Варенька

Пролог

Царила звёздная ночь, тишину которой нарушали лишь заливистые трели соловья. Призрачный свет полной луны нежно обрамлял массивы разлапистых елей. Цепляясь за коряги, ветви кустарников и пучки сочных папоротников над землёй плыли лёгкие клочья тумана. Остывающий после дневного зноя лес наполняли ароматы хвои и диких трав. И казалось, ничего не способно нарушить такое умиротворение, словно сама природа наложила на себя заклятие спокойствия, но, как это часто бывает, в волшебство июньской ночи вмешался человек.

А точнее — два человека.

Они оставили автомобиль на тропе и теперь пробирались среди деревьев, неся нечто объёмное, завёрнутое в плотное цветастое обмотанное скотчем покрывало. Голову обоих венчали обручи с включёнными светодиодными фонариками, рассеянные лучи которых вырывали из полумрака торчащие из земли корни, заросший мхом валежник. Хвойный настил пружинил под двумя парами ног, из глоток вырывалось хриплое дыхание. Тот, что шёл позади, был похож на угрюмого хорька, он постоянно ныл, что не подписывался на такое, что хозяин совсем берега попутал, заставляя выполнять всякую хрень.

— Мы ему что, рабы? — плаксиво вопрошал он. — Слышь, Степан? Надо было отказаться. Его сынок гадит, а мы прибираемся. Нам с тобой это ещё аукнется, к гадалке не ходи. Всякое мы творили, но это уже слишком.

— Заткнись и неси, — хмуро отозвался крупный точно медведь Степан. — Он платит, мы делаем. Или хочешь, чтобы и тебя в болоте утопили, Кислый?

Кислый этого явно не хотел, а потому продолжал переставлять ноги, кряхтя от тяжести ноши.

Обогнули небольшой овраг, пересекли густо поросшую кипреем и золотарником небольшую поляну. Филин заухал, заставив обоих мужчин вздрогнуть.

— Я на такое не подписывался, — снова заскулил Кислый.

И уже не переставал скулить, пока не добрались до болота. Здесь ночь не была столь спокойной, как в лесу. Квакали лягушки, гудела мошкара. Какая-то птица непрерывно и пронзительно пела и эти звуки больше походили на скрипучий смех.

— Фух, — выдохнул Степан, бросив свёрток на землю. Скривившись, вытер пот со лба рукавом толстовки. — Ладно, не будем времени терять.

В отличие от своего напарника, он за всю дорогу ни разу не пожаловался, но ему определённо не терпелось скорей закончить это дело.

Как-то нервно они скатили свёрток по пологому берегу в болотную жижу. Кислый подтолкнул его мысом сапога и тот с влажным чавканьем плавно скрылся под покровом ряски.

— Ну вот и всё, — скорбно подвёл итог Степан. Он приподнял было руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но поморщился и передумал, словно рассудив, что не достоин озарять свою тёмную душу подобными жестами.

— Может, что сказать надо? — нерешительно предложил Кислый. — Молитву какую прочесть, а?

— В Бога уверовал? — в голосе Степана сквозило раздражение. Он кивнул на поднимающиеся из болотной топи пузыри. — Не поздновато ли?

— Да вроде бы никогда не поздно. Не знаю, как ты, а я завтра утром в церковь рвану, свечку за неё поставлю. Жалко девку. Хоть и глупая была, но зла никому не делала. Тошно, что мы её вот так… — Кислый горестно вздохнул, решив не договаривать фразу.

Степан покосился на напарника.

— На наших руках её крови нет. Это главное, — он вдруг насторожился, обведя взглядом болото. — Ты слышишь? Тихо как-то стало.

Кислый попятился, моргая так быстро, словно в оба его глаза попали соринки.

— Что-то… что-то не так, — промямлил он.

Тишина была абсолютной. Больше не квакали лягушки, тучи мошкары застыли в свете луны, умолкла крикливая ночная птица. Мир замер. Болото походило на объёмный фотоснимок. Под гнётом этого беззвучия двое мужчин как-то скукожились, в вытаращенных глазах плескался страх. А потом пространство содрогнулось от мощного басовитого рёва, в котором воедино слились боль и ярость. Казалось, само болото получило глубокую рану и, обретя пасть, извергало эти звуки. Зачавкала трясина, выдавливая на поверхность жирные маслянистые пузыри, затрещал корявый сухостой, померкло лунное сияние. Над топью пронеслась воздушная волна, она врезалась в Степана и Кислого, сбив их с ног и окатив тёплым влажным смрадом. Где-то со скрипучим стоном рухнуло дерево, послышались звуки, словно сотни чудовищных младенцев одновременно пробудились и теперь громко, хрипло вопили «уа-уа», призывая своих столь же монструозных матерей.

Степан и Кислый лежали в оцепенении, лишь рты открывались и закрывались как у выброшенных на берег рыбин. Снова из болотных далей донёсся рёв, но он плавно перешёл в протяжный, переполненный неземной тоской стон. Нечто тёмное, громадное заслонило луну, ещё одно мёртвое дерево заскрипело, затрещало и обрушилось трухлявой грудой в заросли камышей.

Первым пришёл в себя Степан.

— Бежим! — просипел он, после чего развернулся на грязном осклизлом берегу, пополз, затем нашёл в себе силы подняться. — Бежим, твою мать!

Он припустил так, словно за ним гнались все демоны ада. Следом помчался Кислый, издавая тонкий скулёж при каждом выдохе. Они ломились через лес, не разбирая дороги. Спотыкались, падали, продирались через кустарники. Им было плевать на ссадины, на ушибы — лишь бы подальше убраться от болота, от того, кто ревел и стонал, от тех кто вопил и чавкал.

Подальше от всего этого ужаса.

А болото не утихало. В том месте, где утонул свёрток, вздулся гигантский пузырь, но он не лопнул, а словно бы схлопнулся, издав басовитый гул и разогнав в разные стороны ряску. Теперь топь забурлила мелкими пузырями, на поверхность всплыла мёртвая девушка лет семнадцати — лицо бурое от гематом, разбитые синюшные губы. На ней была какая-то рванина — то, что осталось от сарафана. Вместе с девушкой на поверхность поднялись ошмётки покрывала, которое в глубине словно бы кто-то когтями разодрал, освободив труп от этих тесных пут.

Детские голоса умолкли. Больше ничего не ревело, не стонало. Подлунный мир окутал какой-то неестественный траурный покой. Девушка поднялась над мутной трясиной, её словно бы невидимые руки бережно приподняли. Тёмная вода стекала с неё тягучими струями, будто это и не вода была вовсе, а нечто густое, подобное мёду. Лёгкий ветерок зашумел в камышах, десятки светляков закружились над мёртвым телом, тускло озаряя зеленоватым светом лицо, шею, волосы.

Девушка покачнулась в воздухе, точно в колыбели, и поплыла над болотными хлябями, удаляясь всё дальше и дальше от берега. Она скользила в лунных лучах, а за ней летели мерцающие стайки светляков. Смутные тени ворочались среди гнилых пней и мшистых кочек, тут и там появлялись парные жёлтые точки, словно неведомые существа раскрывали глаза и провожали взглядами покойницу.

«А-ах, — раздавались протяжные и тонкие, будто бы девичьи стоны. — А-ах…» Ветерок подхватывал эти звуки, поднимал к звёздным небесам. А девушка всё плыла с распростёртыми в стороны руками и безвольно откинутой головой, уносимая вдаль какой-то запредельной, тайной силой. Мимо затянутых лёгкой туманной дымкой островков с корявыми деревцами, мимо заводей, в которых тихое подводное течение меланхолично колыхало осоку, мимо поросших погаными грибами и белёсым лишайником буреломов, мимо чавкающих чёрных прорв. Луна вздымалась всё выше, пока не достигла своего зенита, щедро расплёскивая неверный свет.

«А-ах, — продолжало стонать пространство. — А-ах…»

Средь чёрной воды показалась чуть подтопленная гать, ведущая к большому острову, на котором десяток мёртвых елей щетинились острыми сучьями. В центре острова высился холм состоящий из веток, высохших болотных трав, сопревших шкур и костей животных. Верхушка кургана была чуть приплюснутой, на это ложе плавно опустилась мёртвая девушка. Рядом с её головой белел кабаний череп с обломанным клыком, возле ног лежали мятые вороньи гнёзда вперемежку с потемневшей от времени скорлупой и свалявшимися перьями.

И снова что-то большое, не имеющее чётких очертаний, поднялось над топями, затмив луну. Множество тёмных сгустков окружили остров, затем вытянулись став похожими на невероятно высоких людей в плащах и с головными уборами, из которых торчали оленьи рога. Ночь наполнилась монотонным гулом. Внутри кургана что-то захрустело, затрещало, среди веток, костей и шкур замерцали фосфоресцирующие огоньки.

Тело девушки начало медленно погружаться вглубь холма, словно жёсткий настил вдруг размяк до состояния зыбуна. Гул стал громче, от этого звука вибрировал воздух. Обломки ветвей, трава и останки животных всей своей массой поглощали покойницу, будто чудовищная пасть втягивала её в утробу запределья. Исчезли руки, ноги, грудь, шея. Лицо несколько мгновений белело над поверхность, точно посмертная маска обрамлённая причудливым орнаментом, а потом и оно кануло в неизвестность. Над курганом взвились тысячи крошечных огоньков. Закручиваясь в спирали, они взмыли над чёрными скелетами елей и растворились в воздухе, погаснув все разом.

Холм будто бы дышал. Он то вздымался, издавая хруст и чавканье, то опадал. Поднялся ветер — резко, словно сломав некий барьер и яростно ворвавшись в летнюю ночь. Его потоки носились над болотом, тревожа рябью заводи и пригибая травы. Необычный ветер, зловонный, удушливый. Он заставлял всю живность прятаться под кочки, забиваться в норы и дупла. Он завывал, точно голодный дикий зверь, рыскающий в поисках добычи.

Сделав очередной трескучий «вздох», курган выдавил на поверхность тело девушки, словно изрыгнул его из своего чрева. Рогатые тени отступили от острова, рассеялись. Гул прекратился. И лишь ветер продолжал шуметь, будто презирая и отрицая спокойствие.

Девушка вздрогнула, дёрнулись уголки губ. На её лице больше не было ни следа насилия — кожа чистая, бледная, почти прозрачная. Волосы блестели. Неизменным остался лишь разорванный в нескольких местах грязный сарафан. То тёмное и огромное, что заслоняло луну, отстранилось. Остров с мёртвыми деревьями и курганом озарил холодный свет. Будто бы ощутив это сияние, девушка села на ложе из ветвей и костей. А ещё через какое-то время распахнула веки, окинула сумрачным взглядом пространство. У неё были не человеческие глаза, они словно впитали в себя тьму самых глубоких омутов, секреты древних урочищ.

В глазах девушки таилась потусторонняя сила.

Где-то в лесу, за пределами болота, снова пел соловей. Ночная птаха заливалась трелями. Ей не было никакого дела ни до той фантасмагории, что творилась на далёком островке, ни до явившейся в подлунный мир нежити. Для соловья это была самая обычная ночь.

Глава 1

Если честно, я давно мечтаю свалить из этой деревни. Хотя, «мечтаю» — это, пожалуй, громко сказано. Скорее — планирую. Да, места здесь, конечно, красивые — смешанный лес, извилистая речушка, большой пруд с кувшинками и зарослями камышей. А осенью тут вообще будто в сказке. Хоть садись и картину пиши. Калиново. Малая родина. Вот только есть у меня такая фигня, как амбиции. Даже не знаю, когда они появились, наверное, после того, как я из армии вернулся. А может и до этого были, просто дремали. Но не суть. Главное, что с некоторых пор эти самые амбиции покоя не дают. Мысли всякие бунтарские в голову лезут, сердце требует перемен.

Ну а действительно, какое будущее меня здесь ждёт? Женюсь — да хотя бы на той же Маринке. Детишки пойдут. Котика заведём. На работе повысят. Будем всей семьёй ездить в отпуск в Турцию или ещё куда-нибудь, где всегда жарко. Скукотища! Меня всё это до чёртиков пугает. Кроме котика. Против котиков я ничего не имею. Иной раз такая тоска берёт, что выть хочется. А я ведь не нытик какой. Просто мне уже двадцать семь, а в жизни моей ничего яркого не было. Каждый день — как чёртов День Сурка. Что-то, конечно, меняется, но так, по мелочам. А душа жаждет такого, чтобы — ух! И я верю, что это «ух!» меня где-то дожидается.

Одна беда — всё никак не решаюсь свалить из Калиново. Будто крепкие якоря держат. Зарплата хорошая, батя, Маринка, друзья, уважительное ко мне отношение. Этих якорей много. Тяжело делать вид, что их не существует и послать всё и всех нахрен. Но рано или поздно, разумеется, пошлю. Сяду однажды утром на свой байк, выкачу из деревни на шоссе, врублю на полную катушку в наушниках песню «Я свободен!» и рвану навстречу рассветному солнцу, раскинув руки, как тот чувак из «Сынов анархии». Только он восторженно мчался к своей погибели, а я — в светлое будущее. Кайф! Из всех моих фантазий, эта — самая любимая.

Но до поры приходится довольствоваться скучной действительностью.

Сегодня — суббота. Погода — отличная. Девять утра, а уже жарко. Немного дурной после сна я вышел из дома во двор, зевнул, потянулся. Меня ждал очередной неинтересный день. Впрочем, вечером в деревне намечалась грандиозная гулянка, все будут отмечать десятилетие открытия нашего рыбозавода. Круглая дата. Хоть какое-то развлечение. А пока в голове маячило расписание того, что я сделаю в ближайшие часы. Для начала сбегаю на пруд, чуток поплаваю, потом мы с батей позавтракаем на веранде, болтая о всяких пустяках, затем займусь мелкой работёнкой по дому. После обеда в город сгоняю.

Я вышел со двора, собираясь претворить в жизнь первый пункт расписания, но наткнулся на Лёньку Старикова. Помятый, с всклокоченными волосами, он тут же продемонстрировал мне эмалированную кастрюлю. И в этом тоже не было ничего нового, на прошлой неделе он пытался втюхать мне утюг. Возле его ног вился кот по имени Мультик — дружбан, неизменный спутник. Они даже похожи были друг на друга: оба рыжие, выглядевшие так, словно их всю ночь пинали.

— Гош, глянь какая, — по обыкновению не поздоровавшись, Лёнька постучал костяшками пальцев по дну кастрюльки. — Крепкая. Всего за триста рублей отдам.

Разумеется деньги ему нужны были на опохмелку. Но он был не типичный пьянчужка, от него никогда не услышишь нытья вроде: «Сил нет, трубы горят». И бабки он не клянчил, не унижался. Что-то загнать — это пожалуйста, а просить — нет. Вот такой принципиальный.

Мультик мяукнул, глядя мне прямо в глаза. Умел этот котяра так жалостливо мяукать, что сердце кровью обливалось. И что ему требовалось — непонятно. Уж точно не жратву выцыганивал. Морда у него круглая, сытая, все соседи его подкармливали, включая меня. Оставалось только предполагать, что своим «мяу» он подключился к торгу, пытаясь подсобить хозяину.

Впрочем, ничего покупать я не собирался. Зря эти ребята старались. Нет, к людам, которые хотят опохмелиться я отношусь с пониманием и даже с некоторым сочувствием, и жмотом никогда не был, но сейчас мне деньги самому нужны. Коплю. Хочу сделать крутой апгрейд мотоцикла, чтобы на байкерском фестивале, куда через месяц собираюсь поехать, не выглядеть как полный лох. Байк для меня — святое.

Лёнька снова постучал по кастрюле.

— Ну что скажешь, Гош? Отличная кастрюлька. В ней можно суп варить, компот, кисель. А если не хочешь варить, её можно как горшок приспособить, герань там какую-нибудь посадить, кактус…

Я усмехнулся.

— Тебе, Лёнь, надо было в маркетологи пойти.

Он непонимающе захлопал глазами.

— Куда пойти?

Я уже собирался указать направление, но меня отвлёк истошный женский крик, который доносился с окраины деревни:

— Убили! Доченьку мою убили! Нет больше Вареньки моей, нет её больше!..

По улице шла тётя Зина и уже один этот факт был чем-то из ряда вон. Она лет пять со своего двора не выходила, выбиралась разве что на открытую террасу и сидела там в громадном, укреплённом железными скобами кресле, которое специально для неё смастерили местные умельцы. И вот теперь она ковыляла по пыльной улице — зрелище то ещё. Тётя Зина была ну очень жирной. Ноги как у слона. Она их переставляла, опираясь на костыли, и каждый шаг, несомненно, давался ей с огромным трудом.

— Доченьку мою убили! Вареньку мою убили!..

Я сказал, что она кричала? Нет, это больше походило на рёв раненой медведицы. У меня аж мурашки по коже побежали. Я, конечно, жаждал чего-то нового, необычного, но это был явный перебор. Тётя Зина остановилась, переводя дыхание, затем двинулась дальше. Её подбородок тонул в жировых складках, лицо покрывали пунцовые пятна, глаза лихорадочно блестели. Серое, определённо самодельное платье, в которое можно было бы поместить крупный шифоньер, в некоторых местах потемнело от пота.

— Вот дела-а, — протянул Лёнька, позабыв про свою кастрюльку. Мультик разделил его удивление коротким «мяу».

— Вареньку мою убили! — продолжала реветь Тётя Зина, явно вкладывая в этот рёв все свои силы.

Варенька. Ей в марте восемнадцать исполнилось. Милая девушка, но не от мира сего, кое с какими отклонениями. Некоторые тактично называли её мечтательницей, а те, кто по злее — чокнутой. Всё рассказывала, что когда-нибудь выйдет замуж за Болотного принца, мол, виделась с ним много раз, хотя и не могла его лица описать. И дескать этот самый принц научил её ходить по болоту, по самым топям, и не тонуть. А ещё она любила всякую ерунду рассматривать. Бывало, уставится на обычную корягу и смотрит так восхищённо, словно ничего чудеснее в жизни не видела. Или на цветок, на облака. Мне кажется, в любом населённом пункте существуют такие вот безобидные блаженные. И разница между ними лишь в степени ненормальности — в хорошем смысле слова. Как по мне, они будто дар свыше. Что-то вроде лакмусовой бумажки для тестирования на человечность. Если кто-то на них поглядывает с отвращением, с презрением, то этот человек полный утырок. А кто с добротой — то такому доверять можно. А уж если какой-нибудь мудила на них руку поднимает…

Нет, что-то мне не верилось, что Вареньку убили. Сомневался, что мог найтись такой мудила, кто поднял на неё руку. Я склонялся к версии, что скорее тётя Зина умом тронулась. Если убили, то почему она полицию не вызвала, а ковыляет вместо этого по деревне и голосит? И где, спрашивается, труп?

Из домов выходили люди. Все охали, ахали. Две соседки подбежали к тёте Зине, принялись вопросы задавать, но та на них внимания не обращала, продолжала реветь и грузно переставлять ноги-колонны.

Даже представить не мог, что когда-нибудь увижу её такой. В последнее время я с ней мало общался — так, заходил иногда поздороваться, когда она в кресле на веранде сидела. Но одно могу сказать точно: тётя Зина всегда отличалась острым умом, за что её все и уважали. Иной раз могла выдать такое, что хоть стой, хоть падай. Подобным остротам могла бы позавидовать сама Фаина Раневская. А порой и замысловатой мудростью могла поделиться, при этом не строя из себя переполненную жизненным опытом всезнайку. Хорошая тётка. Нелегко было смотреть на её страдания, а допускать, что она спятила — ещё тяжелее.

Тётя Зина поравнялась с моим двором. За ней шло всё больше народу. Тревожно шептались, озадаченно переговаривались. Кто-то уже успел побывать в её доме и никакого трупа там не обнаружил. Мы с Лёнькой и Мультиком присоединились к процессии. Я увидел, как на крыльцо вышел батя. Он подслеповато окинул взглядом толпу и начал спускать по ступеням.

— Гошка! — окликнул. — Какого хера происходит?

Мой батя не из тех, кто выбирает выражения и ему всегда было пофигу, что своими словечками он может нарушить чью-то тонкую душевную организацию. В ответ я лишь развёл руками. Я ведь действительно понятия не имел, какого хера происходит. А то, что тётя Зина сошла с ума — это всего лишь предположение.

Она остановилась — пунцовая, напряжённая. Создавалось впечатление, что её вот-вот удар хватит. После небольшой паузы набрала в лёгкие воздух и снова заорала:

— Изверги! Вареньку мою убили!

И поплелась дальше. Процессия двинулась следом. Соседки опять начали задавать тёте Зине вопросы, но теперь уже более озабоченно, более настойчиво. В толпе нарастало напряжение. Слышались встревоженные слова: «А где Варенька? Кто-нибудь видел сегодня Вареньку? А вчера вечером?»

Нет, никто не видел.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Варенька постоянно где-то пропадала, то ли в лесу, то ли у родного деда ошивалась, который жил в одиночестве километрах в трёх от Калиново и разводил кроликов. А в выходные так вообще её редко видели в деревне. В отличии от большинства блаженных, она была не в меру самостоятельная и независимая. Я не раз слышал, как кто-нибудь из местных ворчал: «Ей о матери надо заботиться, а она где-то шляется».

Что ж, оставалось надеяться, что и сейчас Варенька где-то шлялась. Возможно, у того де деда сидела и чаёк попивала. А что касается тёти Зины… мне вдруг показалось, что она вышла со двора и теперь продвигалась по деревне не только для того, чтобы громогласно объявить об предполагаемом убийстве дочери. У неё была иная цель.

И я не ошибся.

Дойдя до окраины, она затряслась от гнева, медленно подняла мясистую руку и указала пальцем на двухэтажный дом.

— Здесь! Здесь те, кто убил мою Вареньку!

Все опешили. И я в том числе. Это был дом Бориса Аркадьевича Сомова, главы нашей деревни и по совместительству директора рыбозавода. Между собой мы его называли «Хозяин» и это отнюдь не из-за холопского раболепства, а по причине искреннего уважения. Мощный мужик, предприниматель от Бога. Коли он что-то обещает, то слово своё держит. У кого-то беда случится — мимо не пройдёт, поможет. Все в Калиново ему чем-нибудь да обязаны. Если бы не он, у нас тут до сих пор ни водопровода не было бы, ни Интернета, ни нормальной работы. Детский садик, больничка, клуб — всё это на его деньги содержалось. И то, что сейчас местные детишки отдыхали в оздоровительных летних лагерях на радость родителям — он же и организовал. Каждый год организовывал. Благодаря Борису Аркадьевичу наша скромная деревушка стала зажиточной.

Пожалуй, из всех местных жителей, только мне одному отсюда хотелось свалить, причём по причинам весьма смутным — манили дали, где я мог бы круто самореализоваться. Возможно, я такой же блаженный, как и Варенька.

Ровно десять лет назад Сомов занялся рыбным хозяйством, или по мудрёному — аквакультурой. Многие тогда над ним посмеивались, говорили, что дело не выгорит. Ан нет, выгорело. Небольшая рыбная ферма со временем превратилась в солидный завод с десятками открытых и закрытых резервуаров, где выращивался лосось, сазан, зеркальный карп и даже креветки. Почти все в нашей деревне, включая меня, теперь работали на этом заводе и получали неплохую зарплату.

Кстати, Варенька, несмотря на свою тормознутость, тоже трудилась на предприятии Сомова. Уборщицей. Всего пару часов в день, но получала полную ставку. Вот так у Бориса Аркадьевича и проявлялась забота о своих. И тётю Зину он не оставлял без внимания — доплачивал фельдшеру, чтобы тот постоянно ходил к ней домой, мерил давление, делал уколы инсулина.

И тем поразительнее был факт, что именно на дом Сомова она сейчас указывала пальцем, выдвигая жестокие обвинения. Ну точно, спятила. И так думал не только я, это читалось в лицах всех собравшихся. Пожилые соседки гладили её за плечи, успокаивали, приговаривая так, словно обращались к испуганному ребёнку: «Ну что ты, Зинуля, что ты… никто твою Вареньку пальцем не трогал. Ходит где-то, скоро вернётся…»

Из дома вышел Борис Аркадьевич. С суровым выражением на лице он пересёк двор, отворил резные кованые ворота.

— Что происходит? — спросил он, впрочем, в голосе не было возмущение, только интерес.

Все знали, что для него образцом для подражания являлся знаменитый промышленник Иван Морозов, который в восемнадцатом веке не хило так проявил себя как талантливый предприниматель и меценат. Портреты Морозова висели и в доме Сомова, и в его кабинете на рыбозаводе. Тот был мордастый, с ухоженной с завитками бородой, с пузом, которое наверняка для него было символом достатка, а не лишним жиром. Так вот Борис Аркадьевич, хоть и видел в нём кумира, и своими деяниями старался отчасти повторить его достижения, но походить на Морозова внешне даже не старался. Не было в Сомове всего этого пафосного лоска, присущего дельцам прошлого. Из одежды он предпочитал джинсы, футболки, кепки. По нему и не скажешь, что миллионер. Глянешь на него — обычный дядька. Невысокий, жилистый, с ёжиком пепельных волос. Скромность была не только в его одежде, но и в жилище. Хороший, конечно, дом, но не шикарный. Что это, игра в демократию? Не желание выделяться? Да хрен его знает, если честно, я этого не понимаю. Будь у меня столько денег, как у Бориса Аркадьевича, я бы ого-го какой особняк отгрохал. С бассейном, с японским садом камней, с декоративным прудом, в котором плавали бы золотые рыбки. И плевать я хотел на косые взгляды завистников. Бабки есть — имею права!

Впрочем, что-то меня занесло с фантазиями. Вернусь с небес на землю.

А на земле было всё так же не весело. Сомов повторил:

— Что происходит?

Тётя Зина глядела на него обвинительно, дыша так тяжело, словно ей воздуха не хватало.

— Мою… Вареньку… убили, — она выдавила из себя эти слова, а потом заскрежетала зубами. Казалось, она вот-вот накинется на Бориса Аркадьевича.

По толпе пробежал недовольный ропот. Откуда-то прибежали Кислый и Степан, помощники Сомова. Причём выглядели они не лучше Лёньки, будто всю ночь бухали. И это было странно. Все знали, что хозяин им запрещал пить даже по праздникам.

— Зинаида, — Сомов примирительно приподнял руку, — я уверен, что вы…

— Я видела мою Вареньку! — взревела тётя Зина, найдя в себе силы на новую волну ярости. — Она пришла ко мне во сне ночью! Мёртвая! Она стояла вот на этом самом месте, где я стою, и показывала на ваш дом! Избитая, в разорванном платье. Я проснулась и поняла, что нет больше доченьки. Я как мать это почувствовала, во мне… во мне будто что-то оборвалось. Здесь убийцы Вареньки! Здесь!..

Она вдруг захрипела, глаза закатились. Я и ещё двое мужиков подсочили к ней, подхватили, опустили на землю.

— «Скорую» вызывайте! — распорядился Сомов.

Кислый со Степаном суетливо и одновременно достали телефоны.

Пока дожидались «Скорую», возле тёти Зины суетился наш местный фельдшер. Я заметил, как на террасу вышли жена Бориса Аркадьевича, Лариса и его сын Матвей. Лариса выглядела встревоженной, что естественно, а вот Матвей… Он похоже нервничал и глядел на всё происходящее возле двора как-то раздражённо. Ко всему прочему под его правым глазом темнел солидный фингал. Впрочем, в этом как раз не было ничего удивительного. Чуваку двадцать лет, а вёл он себя иной раз как малолетний дебил. Постоянно находил неприятности на свою жопу. То гонки в городе на своей дорогой тачке устроит и в аварию попадёт, то в ночном клубе надебоширит, то ещё где-нибудь накосячит. Борис Аркадьевич постоянно отмазывал сынулю. Матвейка — классический мажор. В отличие от отца, богатством он кичился, со всеми в деревне разговаривал через губу, посматривал с высокомерием. Иногда так и тянуло вломить ему, чтобы всё дерьмо из него вытрясти. Но это опять из области фантазий. Наживать себе врага в виде его отца я, конечно, не собирался.

Не нравилось мне, как Матвейка глядел на толпу. У меня вдруг возникла мысль, что, если кто-то в деревне и мог причинить вред Вареньке, то только этот утырок. И не хорошо как-то стало от этой мысли. Я совершенно не допускал, что тётя Зина увидела вещий сон. Ну не верю я в такое и всё тут. Мёртвая девушка указывала на дом своих убийц? Нет, чушь собачья. А вот в то, что мать может почувствовать на расстоянии, что с её ребёнком случилась беда… да, подобные истории я слышал, они казались мне правдоподобными. Возможно, с девчонкой действительно какая-то беда приключилась.

Приехала «Скорая», забрала в городскую больницу тётю Зину. Но люди не расходились, всё в сотый раз выспрашивали друг у друга, кто в последний раз видел Вареньку, выражали надежду, что её мать оклемается. Что-то между собой обсуждали Сомов, Кислый и Степан. На скамейке курил мой батя, рядом понуро сидел Лёнька, держа на коленях кастрюльку, возле его ног вился Мультик.

Я ещё раз взглянул на Матвейку и понял, что не будет мне покоя, если сейчас же не сгоняю к деду Вареньки. Быть может, она у него или хотя бы он видел её недавно. А если нет… ну не знаю, возможно, придётся лес прочёсывать. Народ у нас не равнодушный, сложа руки сидеть никто не станет. Да и Сомов наверняка использует свои связи в полиции, чтобы та действовать сразу же начала. Разумеется, все надеялись, что девушка просто где-то шляется, но я не сомневался, что червячок сомнений сейчас грыз каждого.

— К Захару смотаюсь, — громко объявил я, чтобы людей успокоить.

И тут же услышал со всех сторон:

— Правильно, Гоша! Правильно! Езжай, Гоша!

Сомов одобрительно кивнул, а Матвейка, скривив рожу, скрылся в доме.

Я метнулся к себе, выкатил из сарая мотоцикл и поехал к деду Вареньки. Никогда не думал, что когда-нибудь буду жалеть, что день выдался не скучным. Но я жалел, причём очень.