Ванюшины рассказы. Чертова баня и другие приключения.

Глава 1. Чертова Баня

Ванюшины рассказы.

История первая: Чертова баня.

Недавно в офисе зашел разговор о детстве, о том, как раньше детьми всем было весело без интернета и телефонов. Я вот слушал, слушал и не вольно, вспоминал свое. Эх, скучно порой бывает офисному планктону в последний час работы. Я человек скромный, вслух конечно, ничего рассказывать не стал, но вам, дорогие мои тараканы, я поведаю один случай из моего детства. Это произошло в начале девяностых, в не простые времена для моих родителей, а для меня — с множественными приключениями. Мне было тогда лет девять-десять, когда кто-то из моих родителей получил путевку для меня в детский летний лагерь от завода. Как говорили мои родители, путевка была бесплатной, что уже, наверное, в наше время кажется фантастичным, а для семьи, в то время, это было спасением, ведь тебя, ребенка, отправляют на целый месяц туда, где будут тебя развлекать и кормить и спать укладывать, а родители могут в это время заняться своими насущными делами. Короче говоря, мои родители весь месяц от меня отдыхали. Я, правда, не сильно горел желанием, попасть в летний лагерь, как остальные ребята, так как был не очень активным ребенком, любил больше с книжкой в руке полежать на кровати, а не бегать во дворе с другими ребятами в поисках приключений.

Но день икс пришел незаметно летним мерзким утренним дождем. Не люблю я дожди, и тогда тоже не любил. Вот вы, наверное, в детстве по лужам во время дождя прыгали, смеялись и приходили домой до нитки мокрые и счастливые, хотя знали, что дома вас ждет расплата за это. Я же во время дождя с визгом убегал под любое укрытие и ждал, ждал и ждал пока не закончиться мерзкий дождь. Но хуже всего был гром и молния во время дождя. Ох, уж сколько они мне детской кровушки попили. Я закрывал глаза и тихо скулил от страха лет так до десяти. Да, мои родные тараканы, я был трусом и не скрываю этого.

Но что же я, совсем потерял нить повествования, я ведь не о дожде хотел вам рассказать. Так вот, в день икс лил мерзкий летний дождь. Шел еще июнь месяц, на улице еще не жара, прохладный ветер и хочется обратно в родную теплую постельку переждать непогоду. Но нет, меня трясут за плечо, говорят, что пора вставать, и я буднично умываюсь, съедаю свой бутерброд с маслом и выхожу из дома вместе родителями в сторону завода. На проходной уже стояли автобусы для детей, которые празднично ждали в свои объятия маленьких новобранцев. Помню, как все дети вокруг смеются, веселятся, все в предвкушении свободы, аж, на целый месяц! И только я, вцепившись в руку матери, не хотел заходить в этот автобус, а отец настойчиво вешал мне на плечи свой потрепанный походный рюкзак:

— Там, Ванька, всего на месяц, — предупредил отец, одевая обратно упавшую с моих хилых плеч лямку от рюкзака, — Приедем с матерью в конце недели, ты смотри, слушайся там старших, чтоб не краснеть за тебя. Понял?

— Агась, — кивнул я головой, а у самого на глазах слезы.

Ну не хотел я в этот лагерь! А тут как назло воспитатели всех в автобус загоняют и меня за руку от матери отняли и повели настойчиво к старенькому такому автобусу, по-моему, это были ЛАЗы. Мне они показались, какими-то чудовищами: и автобусы и воспитатели. И я заплакал, нет, я точнее зарыдал. А рядом со мной сидела такая пухленькая рыжая девчонка, смотрит на меня внимательно-внимательно своими карими глазами и хлопает ресницами, как кукла, а потом как внезапно заржет. Я от неожиданности даже рыдать прекратил и даже забыл помахать на прощание ручкой своим родителям, которые, в общем-то, в это время бежали радостные и вприпрыжку домой, что избавились от меня на целый месяц!

Ехали мы с рыжей девчонкой, до лагеря молча, она больше не смеялась, а я больше уже не плакал. Смотрели оба заворожено в окно, где мимо нас мелькали прохожие, город, лес, поля, снова лес, река и снова лес и так бесконечно. Я вскоре утомился и заснул, а проснулся от того, что меня трясут за плечо. Открываю глаза, вижу, стоит воспитательница:

— Вставай, соня, приехали. На выход!

Ну, я послушный был мальчик, встал, накинул с трудом на плечи рюкзак и поплелся к выходу из автобуса. Нас всех детей собрали на площадке, построили в шеренгу и стали распределять по группам. Меня быстро определили, уже не помню, были ли у нас названия у групп, но я послушно встал, куда велели и так же послушно побрел за всеми к одноэтажному кирпичному зданию. Это был спальный корпус, где кроме спален, душевых и туалета была комната отдыха, где стоял старенький телевизор. Как вы уже поняли, лагерь был очень даже хорош. Нас быстро расфасовали по комнатам по четыре-пять человек и я, как сейчас помню, попал в комнату номер три, вместе с отпетым хулиганом, белобрысым очкариком и конопатым веселым парнем. О да, нашу комнату не любили и тихо ненавидели, к счастью или несчастью, не из-за меня.

В первую ночь я не мог уснуть, крутился, скрипел на кровати, под шиканье ребят, я замирал и снова начинал вертеться в поисках удобной позы для сна. Конечно же, я так и не уснул. Утром нас подняли рано, на площадке перед корпусом сделали все вместе зарядку, потом отправили нас умываться и потом всех дружно повели в столовую. Уммм…столовая…как много в этом слове счастья, сладости, котлетно-пюрейных воспоминаний и особенно любимейшая творожная запеканка. Это было единственное место, куда я ходил с большим удовольствием, первое из двух, второе — это была библиотека.

Да, нас много развлекали, были соревнования, выступления, концерты и даже танцы обещали раз в неделю, но мне все это было не нужно. Я стойко держался, отбегая последний метр и передавая на полусогнутых ногах эстафету любому, до кого дотянулась дрожащая рука. Из последних сил пытался залезть по канату до красной ленты от колокольчика, закрепленным на самом вверху каким-то детоненавистником, иначе это нельзя объяснить, а я, каждый раз сдирая с ладоней кожу, так и не разу не долез до ленты, ну и …с ней. Я очень, правда, очень старался напрячь свои мозги при разгадывании загадок и вопросов при викторине от сопернических команд. Но, как только была возможность улизнуть от этих мероприятий, я кошкой бросался в кусты и через заросли крапивы и кустарника, я бежал в любимую свою библиотеку.

В тот день у нас проходила эстафета. Я стойко пробежал свои метры, передал палку и быстро-быстро скрылся сначала за спину нашего очкарика из комнаты три, а потом шмыгнул в кусты и бросился в сторону библиотеки. Вот только в этот раз, выбегая и кустов и бросаясь в другие, я внезапно врезался лбом в парня старше меня, который тут же некрасиво выругался, потому что из-за меня выронил недокуренную сигарету. Я от неожиданности, как статуя, застыл на месте, а на меня уже перли не только тот матерящий парень, но и его двое друзей и одна рыжая конопатая девчушка. Смотрят на меня, и как хищники скалятся, а меня страх накрывает: драться то я не умею!

— Простите… извините… — лепетал, пятясь, как рак, назад.

А они меня окружили уже, не выйти мне уже из этого кольца, дрожу весь от страха.

— Ну что, малец, попал ты по полной, — произнесла рыжая девчонка.

— Я никому ничего не расскажу, — все еще лепетал я, — Я вообще ничего не видел, мне в библиотеку вообще надо.

Тут все четверо дружно заржали, а я еще больше задрожал.

— Ну как мы можем тебе поверить? — спросил один из пацанов.

— Даю честное слово, никому ничего не скажу, — очень самоуверенно ответил я.

Снова ржание, а я прям чувствую, как на моих глазах слезы наворачиваются.

— Слово только пацан дать может, а ты, шмакадявка, не пацан, — серьезно сообщила мне рыжая девчонка и тыкнула в меня своим тонким длинным пальцем.

— Я не шмакадявка, я пацан, — вдруг, неожиданно для себя, ответил я ей.

Снова ржание, а я стою как стойкий оловянный солдатик и жду, что будет дальше.

— Пацан, говоришь? — спросил тот, в которого я врезался, — А слабо в полночь придти к чертовой бане и просидеть в ней до самого утра? А, пацан?

Я задумался:

— А где она?

— А во-о-он там, за вторым корпусом тропинка будет, идешь по ней, сворачиваешь налево и вот тебе и чертова баня, — он показывал, куда-то рукой вдаль и даже как-то смешно напомнил дедушку Ленина.

— Приду.

— Точно? Слово пацана?

— Даю слово.

— Ну, смотри, пацан, мы тебя запомнили.

Обратно к себе в корпус я шел с поникшей головой. Что это за чертова баня, я не знал, а у ребят спросить, почему-то боялся. Уже ближе к отбою, я все-таки набрался смелости и спросил, знают ли они что-нибудь про чертову баню. Наш отпетый хулиган сразу же загорелся желанием просветить меня в этом вопросе, так как его родители уже третий год отправляют его в этот лагерь, и он многое уже знает, о многом может поведать таким сопливым, как я. Он сел поудобнее на своей кровати, размяв руки и шею, и начал свой рассказ:

— Лет так десять назад тут воспитатель был, Филиппыч звали его. Влюбился, говорят, болван, в воспиталку. Он её и на танец приглашали и на прогулки под луной, а она в никакую, не хочет с ним гулять, и все тут. Одним словом, безответная любовь. А тут к воспиталке еще и муж приехал и на глазах у всех ути-пути устроили, а Филиппыч увидел, убежал в баню да и повесился там на кожаном шнурке. Вот так. Но это еще не конец. Через год одна из воспиталок решила в баньку сходить, в ту самую. Ей-то говорят, мол, там человек повесился, никто больше не топит эту баню. А она только посмеялась над ними и ушла. Ждут час, ждут два, три, а её нет. Ну, пошли за ней, угорела видимо. Стучат в дверь бани, никто не открывает и не отвечает. Дверь вышибают, заходят, баааа…лежит мертвая посреди бани, глаза из орбит выпучены, рот в крике застыл, а руки кверху подняты и скрючены. Ну, увели её оттуда, баню закрыли. А через год сторож пришел новый, решил тоже в баньку сходить. Ему рассказывают, что там случилось, а он материт всех, не верит им. Ну и ушел. Ждут его, час, два, три… слышат, истошные крики раздаются с улицы. Выбегают, а там по тропинке голый сторож бежит и кричит во весь голос. Ну, поймали его и к фельдшеру, а там уж он ей и рассказал. Говорил, что все хорошо сначала было, баньку он заранее затопил, пришел туда, разделся, лег на полог, лежит нежиться, даже придремывать стал. Ну, тут и началось. В него резко ковш с холодной водой полетел и прямо в лоб, и не успел он очухаться, как его с полога кто-то стащил и давай вениками его мутузить, а потом как выльет ему на спину все ведро холодной воды. Так и это был не конец. После ведро с горячей водой прям под ноги разлилось, а сторожу подняться только удалось, как его снова вениками- вениками. Сторож в это время то кричал, да кто ж его услышал бы, рядом только лес и речка. Вот вроде бы хлестать его чуть перестали, он и ползком в предбанник, а оттуда, быстрее, в чем мать родила в лагерь бежать. Вот после этого уже точно никто там не мылся и ребятам туда ходить запрещено.

Я от этого жуткого рассказа поймал озноб, и, натянув тонкое одеяло до самой макушки, стал думать, как быть, как отказаться от глупой затеи. Но так ничего толком и не придумав, я пролежал практически до полуночи и решил, раз дал слово, даже если это стоит моей маленькой не очень храброй жизни, я его выполню.

Я решительно откинул одеяло в сторону, быстро оделся, и под одобрительные взгляды товарищей комнаты номер три, я открыл окно и выпрыгнул на мокрый, после дождя, асфальт. Немного ободрав коленки, я посмотрел по сторонам, нет ли любопытных глаз, и рванул в сторону второго корпуса, стараясь не попадаться под свет фонарей.

Ощущения были странными, ведь я впервые нарушал режим и не спал ночью, и был один на улице без взрослых! Еще больше пугала угукующая сова, которая в ночи сидела низко на ветке и светила своими глазами-фонарями прямо в мою сторону. Видимо её очень удивила такая большая мышь-переросток, что она не отрывалась от меня, пока я не скрылся за вторым корпусом.

Ну вот, теперь впереди чернел только лес и уходящая туда тропинка, заросшая по краям травой и крапивой. Я встал, посмотрел, потоптался на месте, никак не решаясь сделать шаг. Даже уступил два шага назад и в душе плюнув на все, собирался вернуться обратно, как, позади послышались шаги, и свет фонаря заплясал по детской площадке и по скошенной траве.

— Кто опять тут шляется! — послышался строгий голос сторожа, — Уши оторву, поганцы!

Я от испуга быстро рванул на тропинку и быстро скрылся за поворотом, забыв свой недавний страх. Идя быстрым шагом, я, не озираясь по сторонам, дошел в полной темноте до развилки. Оглянувшись теперь несколько раз, я задрожал от охватившего меня озноба, но все-таки свернул налево и уже медленно стал приближаться к темному силуэту заброшенной бани.

Рядом снова угукнула сова и я от неожиданности подпрыгнул на месте, потом собравшись с духом, я стал медленно пробираться по тропинке к своей цели. И вот, вот она — Чертова баня. Я посмотрел на неё, она была небольшой, старенькой с замшелой крышей, приоткрытой рассохшейся дверью в предбанник, а на коньке крыши кем-то заботливо поставленный, белел лошадиный череп.

Сглотнув громко слюну, потерев ладошки друг от друга, я сделал три раза вдох и выдох, как учил меня отец при стрессовых ситуациях и подошел еще ближе к бане. Ну, вот и все, теперь только руку протянуть и вот она дверь. Я стоял и не решался, мялся на одном месте, тер потные ладошки о карманы шорт, смотрел, не мигая на дверь, и не решался.

« Пацан, говоришь? А слабо в полночь придти к чертовой бане и просидеть в ней до самого утра? А, пацан?»: вспоминал я слова того парня. Что ж, деваться уже было некуда и, сделав шаг вперед, я дернул за ручку дверь, чтобы открыть её пошире. Она страшно заскрипела, что даже ушам стало больно, по коже пробежался холодок, но, все же открыв её, я сделал шаг в темноту, а потом и второй и оказался в темном сыром предбаннике. Пока мои глаза привыкали, мои уши старались уловить любой подозрительный звук, а вокруг лес и речка рядом и шума было предостаточно. Меня всего заколотило от страха, но мне-то еще надо в саму баню войти, а это еще страшнее. Не во время мой мозг стал рисовать картину повешенного Филиппыча и вот мне уже кажется, что открою я дверь, а там он, висит и смотрит на меня с открытыми глазами и издает страшный вопль. Брррр… жуть. Меня всего передернуло, сердце колотиться бешено, но я все же тянусь до ручки двери от бани и тяну её на себя. Она на удивление открылась легко и без скрипа, и, открыв её настежь, я стал всматриваться в темноту, высматривая, ну хотя бы повешенного Филиппыча. Весь дрожу, громко дышу, что слышно, наверное, во втором корпусе, но делаю шаг в темноту и оказываюсь в бане. И тут случается то, чего я предвидеть никак не мог — дверь за мной с грохотом захлопнулась! Я подпрыгнул от испуга чуть не до потолка, а потом кинулся на полог, забрался на него ближе к печке, сижу как мышь, смотрю, не отрываясь на дверь, и жду неизвестно чего. Просидел я так прилично, но часов у меня с собой тогда не было, поэтому, родные мои тараканы, уж простите меня, точное время не скажу.

Сижу, дрожу всем телом как кленовый лист на осеннем ветру, смотрю, не мигая на дверь, и вдруг слышу, шорох какой-то за ней. Даже не знаю, как так сработала моя реакция, но я вдруг бросился к двери, схватил обеими руками ручку и изо всех сил стал тянуть на себя. За дверью слышу отчетливо, какое-то бурчание, кто-то дергает дверь, но видимо не сильно. А мне от страха даже в туалет резко захотелось, да какое там, за дверью, возможно, сам мертвый Филиппыч за мной пришел!

Снова слышу бурчание, я тихо всхлипнул, а дверь снова дергают, да уже сильнее.

— Уходи! Уходи! Я еще маленький, меня нельзя убивать! — кричал я в слезах тому, кто был за дверью.

И в этот момент дверь дергают на себя так капитально, что я вылетаю в предбанник и лбом ударяюсь о большой живот нашего ночного сторожа.

— А-а-а… шалопаи малолетние! Да я вас всех сегодня же к директору отведу! — кричал сторож, схватив меня за шиворот футболки.

Он тряс меня, а я еще и не знал, радоваться мне, что это не призрак Филиппыча или плакать оттого, что все-таки родителям придется за меня краснеть. Сторож долго не думая, повел меня, прям к блоку, где жил директор и другой персонал во время летних смен, к ухоженному двухэтажному кирпичному дому. Я был еще перепуган и не очень соображал, да и поднятый из постели директор, тоже мало что понимал и отпустил меня до утра выспаться.

Утром меня за ручку отвели прямо в кабинет директора, где по стойке смирно стояли четверо уже знакомых мне ребят: трое парней и рыжая девчонка. Директор внимательно посмотрел на меня сквозь широкие линзы очков и спросил:

— Зачем ты туда пошел, да еще один и ночью?

Я немного мялся, посматривал на ребят и никак не мог сообразить, как лучше ответить:

— Ну… я… ну… хотел посмотреть… ну этого… призрака…

— Уверен? — подозрительно спросил меня директор.

— Уверен — ответил я, а сам посматриваю на «великолепную» четверку.

— Ну-ну…, а вот ребята утверждают, что просто хотели тебя слегка напугать. Они уже во всем сознались. Так что скажешь?

— Ну… — я все еще никак не решался ответить, — Я ничего не знаю.

— Точно?

— Точно.

— И претензий к ребятам никаких? А, может, они тебя просто запугали?

— Нет! Нет! Я хотел лишь испытать себя на смелость! — запротестовал я.

— Хм… Удалось?

— Я не знаю… — я опустил виновато голову.

— Хм… Если нет претензий, то все свободны, но если подобное повториться… — он грозно погрозил на всем пальцем, — Вы меня поняли?

Мы дружно закивали головой и вылетели пулей из кабинета. Уже на улице мне на плечо положил свою руку один из ребят:

— А ты молодец, не сдавался. Даже мы Романыча побаиваемся, а ты как его вчера, дверь не открывал! — он засмеялся, — Мы в кустах спокойно от этого сидеть не могли, катались со смеху!

— Да, ты настоящий пацан! — серьезно подтвердила рыжая девчонка и деловито пожала мне руку.

Я не мог поверить в это, что меня хвалят за смелость! Чувствовал себя в тот момент как суперзвезда, которому все жмут руки, хвалят и хотят с ним дружить. А вот вечером пришла расплата, нас не пустили в наказание за содеянное, на танцы. Но, я, конечно, пережил эту утрату, а на следующий день приехали мои родители на специальном автобусе, привозящего и увозящего родителей детей один раз в неделю. О том, что приключилось, им к счастью не сообщили, а когда меня спросили, как мне тут, я ответил:

— Тут, даже очень весело, но все-таки больше сюда я не поеду.

С ребятами я даже неплохо сдружился и мы общались еще года два, а потом они совсем стали подростками и их поглотила бурная жизнь девяностых и все куда-то пропали.

Так вот, родные мои тараканы, я, конечно, это больше никому не расскажу, но вы меня-то понимаете лучше, чем кто-либо, поэтому не обессудьте, это будет не последняя история для вас.

А сейчас я тихонечко отхлебываю остатки кофе из давно немытой чашки, делаю вид, что слушаю очередной треп моих коллег и мило улыбаюсь, понимая, что таких историй, как в моей жизни ни у кого из них нет, и никогда не будет. Еще осталось полчасика и, дорогие мои тараканы, постарайтесь сделать хотя бы рабочий вид, потому что когда вы копошитесь в моей голове, я не могу делать серьезный вид для начальства, все время на лице какая-то глупая улыбка.

Вот, спасибо вам за тишину:

— Сергей Борисович, до свидания, хорошего вам вечера!

И я уже бегу к первому освободившемся лифту, чтобы унестись в далекую даль этого пятничного вечера.

Глава 2 Сорок дней

Ванюшины рассказы.

Сорок дней.

Доброе утро, мои дорогие тараканы. Вы сегодня так весело танцуете в моей голове ламбаду, что даже моя нога дергается под офисным столом в такт. Причина моего хорошего настроения кроется в цифре один. Сегодня первое декабря! Вы, наверное, думаете, что я романтик и люблю первые дни зимы, жду первого снега и непременно всем знакомым и не очень пишу в мессенджерах: «С первым снегом!», но нет. Каждое первое число я жду заветное сообщение, как от пылкой любовницы, нервничая и выпивая третью чашку кофе, посматривая на часы в ожидании её — сообщения о поступлении зарплаты. Самый лучший день, после сообщения о поступлении отпускных!

Но, что же, я опять все о бытовухе, ведь, вам, мои дорогие тараканы, все эти серые будни и так известны. Сегодня первое декабря и в этот день можно вспомнить один забавный или не очень забавный случай из моего детства. О нем я, дорогие мои тараканы, еще не рассказывал.

Пока не поступила зарплата, я заполняю таблички в эксель и допиваю свою третью чашку кофе, а вам, предлагаю послушать мой маленький рассказ.

Это было в тысяча девятисот девяносто шестом году, мне тогда было десять лет. У моей бабушки была родная сестра — баба Оля, и жила она за городом в маленькой деревне. У бабы Оли был всего один внук Костя, которого на все летние каникулы родители отправляли в качестве наказания за его противный характер. Меня тоже иногда отправляли к бабе Оле, правда, не на три месяца, а всего на неделю, но каждый месяц в каникулы. Вообще деревня оживала как раз летом, когда таких как нас с Костей отправляли к бабушкам и дедушкам и с утра до вечера повсюду слышался детский смех и визг.

Не сказать, что я любил общаться с Костей, но очень любил бабы Олины пироги и ватрушки, ради их я готов был потерпеть и общение со странным родственничком. В то лето меня опять отправили на недельную «ссылку», посадили в старенький автобус со старым рюкзачком с вещами за плечами и помахали ручкой на прощание.

До деревни, где жила баба Оля, надо было проехать около получаса, и старенький автобус поворачивал в сторону грунтовой дороги у леса, а дальше ты идешь по дороге пешком, каждый раз оглядываясь на кусты и деревья на предмет медведей и волков. Это вам сейчас смешно, а меня тогда знатно напугали ими, чтобы я быстрее добирался до пункта назначения.

И вот, первый дом слева. Яблоня у забора, где в конце августа висела огромные красно-желтые яблоки; ворота высокие, никогда не крашенные и у калитки лежит большой пес Полкан — смесь овчарки и дворняги. Все казалось уже таким родным, и поэтому я заходил, как к себе домой, не разуваясь, заходил прямо из сеней в избу, громко здороваясь, сразу направлялся к столу около печки, где часто «отдыхали» пироги и ватрушки. Убедившись, что все на месте и меня тут ждали, я крепко обнимался с бабой Олей и жал «как мужик» руку недовольному Косте. Впрочем, он был недовольным всегда, характер у него был такой. В деревне я любил больше дружить с другими приезжими: Элей, Гришей и Антохой.

Быстро подкрепившись с дороги, я раздал «гостинцы с города» и побежал на улицу к своим друзьям. Это был ритуал, который я никогда не менял. Несколько дней вот так подряд я проводил свою «ссылку», почти за руку таща за собой Костю. В деревне у меня появлялась, прям таки, тяга к жизни, которой не было в городе, где я даже не очень умел с кем-либо дружить. А тут… воздух, что ли, был другой. Пахло свободой! Или, как говорила моя мама: " Отравился свежим воздухом».

Помню, наступила пятница, и это было первое число, и наша баба Оля сообщила, что уходит на всю ночь помогать готовить к поминкам — сорок дней. Мы, конечно, мало тогда понимали, что это и зачем, единственное, что понимали — на всю ночь изба была наша, а значит можно пригласить друзей!

Сейчас, дорогие мои тараканы, вы, конечно, удивлены, что могут делать всю ночь, что такого готовят. Это сейчас можно все заказать в кафе или в ресторане, и голова может об этом не болеть, а тогда все готовили сами! Заранее месили тесто на лапшу, раскатывали, резали и раскладывали на газетках, чтобы просушить, а потом еще кашу в печи сварить, и, причем большой чугунок, а не маленький, тесто на пироги замесить, а утром и сами пироги и хлеб испечь, успеть компот сварить, да еще многое, чего уже забылось. И все это под грустные деревенские песни…

Но не будем отвлекаться, дорогие мои тараканы. Я, конечно, подождал, пока баба Оля скрылась за поворотом, и сразу выбежал на улицу в сторону, где жили мои друзья. Не прошло и получаса, как вся троица была уже у нас дома, по-хозяйски разливая чай и грызла сахар-рафинад. Да, была у нас такая забава, наверное, когда отсутствовали конфеты «дунькина радость».

В избе смех, гвалт и визг, нам весело, всем кроме Кости. Он долго так смотрел на нас серьезно, а потом вдруг произнес:

— А вы слышали, что случилось в прошлый раз на сорок дней?

Мы резко замолчали, повернули к нему в удивлении свои головы и почти разом спросили:

— Что?

Тут Костя встал со стула, прошел к сундуку и сев на него по-хозяйски, держась руками за край, начал свой рассказ:

— А вот что. Это было месяц назад, на сорок дней по деда Степану Силуянову. Помните такого? Он еще с палкой ходил, и нога у него одна была деревянная.

— Ну…?

— Так вот. Бабка моя тогда тоже пошла к Силуяновым помогать готовить, да к одиннадцати вечера уже управились вроде, а основное только к утру надо было. Ну и бабка моя с другими по домам разошлись, чтобы поспать немного. А в доме тогда дочь осталась деда Степана, ну эта, как её… тетя Света. Ну, сидит она одна в избе, за окном ночь, лампадка горит, и свет как назло тогда отключили, только при свечах и сиди. Ну, сидит, вспоминает деда Степана, своего отца, а время уже к полуночи подходит. За окном как назло даже месяц не светил. Сидит, вздыхает и тут слышит за окном шуршание в кустах. Тетя Света прислушалась, но вроде все и успокоилось. И только она села за стол, снова слышит — шуршат кусты! Она к окну, всматривается, прислушивается — никого и ничего! Ну, тетя Света решила, что кошка, наверное, в кустах бродит, и решила прилечь. Только голову на подушку, слышит, снова шуршание в кустах за окном и тихий-тихий стон. У неё мурашки по коже побежали, лежит ни живая, ни мертвая, а за окном снова стон и все громче-громче. Тетя Света тогда встала с постели, подходит осторожно к окну, всматривается — никого! Только отошла, села за стол, а тут снова стон и как забарабанит по всем окнам! Да так сильно барабанят, что стекла ходуном ходят, как будто вот — вот разлетятся во все стороны! Ну, тут тетя Света в крик, мечется по избе, а по окнам все барабанит и барабанит и стонет кто-то вдобавок! Не выдержала, от страха молитвы давай читать, а потом разом как лопнет лампочка над ней, а она-то выключена была, света то не было! Ну, тут тетя Света и выбежала из дому и с криками до нас давай бежать. Прибегает, вся в слезах, волосы белые, рассказывает моей бабке все это. Бабка моя успокаивала её, капли накапала, чай свой успокоительный заварила и говорит, мол, не надо было бояться, это вроде отец её попрощаться приходил, чтобы окончательно на тот свет уйти. Ну, к утру тете Свете получше стало, вместе с моей бабкой обратно к ней ушли. Приходят туда они, значит, а на пороге дома кошка черная лежит незнакомая, только дверь открыли, а она шмыг и в избу. Так и живет там теперь. Вот так.

— Врешь, — сразу заключила Эля.

— Не вру. Не веришь, так сходи к тете Свете, и увидишь, как у неё на голове клок волос поседел, и кошка черная теперь живет.

— Больно надо…

— Вот- вот, а то сразу врешь. Между прочим, это твой родственник умер сорок дней назад. Смотри, Эля, придет ночью и тоже попрощается.

— Тьфу, на тебя…

Какое-то время мы еще сидели молча, переваривая информацию, полученную от Кости, а опускающая темнота за окном, как-то больше навевала страху и меня периодически всего передергивало. Время шло, приближалась полночь, а мы сидели и играли в «дурака», все кроме Кости. Он был не любитель игр в карты, поэтому он сидел и скучал. За окном забарабанил ночной летний дождь, а вы помните, дорогие мои тараканы, я не люблю дождей!

Сижу, меня чуток потряхивает, но я храбро улыбаюсь и шучу.

— Смотрите, через пять минут уже полночь… — со злорадной улыбкой напомнил Костя, сидя все так же на своем сундуке.

Мы заговорчески переглянулись, но продолжили играть, делая вид, что нам все равно. Но тут случилось, то, что случалось всегда, когда начиналась непогода — отключили свет! Слышим, как что-то рядом постукивает. Я втянул шею от страха, смотрю на ребят, а они тоже притихли, потом как закричит Эля:

— Костя, дурак! Хватит стучать по сундуку. Не смешно!

Костя расхохотался, а в это время за окном поднимался ветер. Сидим, вспоминаем, где у бабы Оли лежат свечи, чтобы для света зажечь, осторожно ходим по избе, ищем. В это время слышим, снаружи глухой такой стук, сначала еле различимый, а потом все громче. Мы все замерли на месте, смотрим на Костю:

— Это не я, честное слово, — ответил он на наши подозрительные взгляды и даже поднял кверху руки.

А звуки снаружи все четче и ветер начал завывать в трубу. Мы все разом кинулись к столу, сели рядышком к друг другу. Страшно все-таки! Слушаем, что будет дальше. А дальше звуки только нарастали, и в окно стало, что-то громко стучать " Тук-тук-тук». Мы от страха не выдержали и даже Костя с визгами, бросились в соседнюю комнату, где все впятером бросились под кровать и, прижавшись к друг дружке, дрожали и слушали этот стук в соседней комнате. А там все стучит и стучит, и ветер воет за окном и в трубе. Сколько мы там просидели, я уже не знаю, но на наше счастье пришла баба Оля, вся мокрая и запыхавшаяся, стала нас искать.

— Вы чего там делаете? — наклонившись с зажженной свечой под кровать, удивленно спросила она.

— К нам покойник стучался… , — тихо пролепетал испуганный Костя.

— Какой еще покойник? Вылезайте уже! Ураган это налетел на деревню, сломал у яблони ветку, вот она и стучала в окно. Утром спилить её надо до конца, а то разобьет стекло то.

Мы, конечно, вылезли из-под кровати, виновато прошли за бабой Олей, а она, поставив на стол свечу в граненом стакане, запарила нам свой «фирменный» успокоительный чай, после которого мы вскоре уже сладко спали. Утром, конечно, мы долго смеялись над друг дружкой, особенно над недовольным Костей.

Вот такая вот история из моего детства, мои дорогие тараканы. Ну а сейчас, я слышу заветный звук, открываю сообщение, и на моем лице расплывается довольная улыбка — пришла зарплата.

Как-нибудь я расскажу еще несколько забавных случаев, а сейчас попрошу, мои дорогие тараканы, сосредоточиться, ведь нас ждет увлекательное путешествие по отдаленным полкам моей памяти, чтобы вспомнить, за что нам нужно заплатить в этом месяце.