Вампиры в городе

Вампиры в городе

Открыв дверь, я увидел двух вампиров.

Вернее, было бы сказать, что я знал, что это вампиры – потому что они были одеты как обычные люди. Если на Западе местные вампиры постоянно носили только деловые костюмы, это был для них такой своеобразный дресс-код, который позволял втереться к людям в доверие, то у нас они одевались кто во что горазд. На этот раз мне, можно сказать, повезло. За дверью стояли две совсем молодые вампирихи, и дежурная благожелательная улыбочка, и то, что они как обычно были вдвоем, только подчёркивали их принадлежность к этому роду-племени.

- Здравствуйте, – поприветствовал их я, потому что я, как и любой самый обычный человек, мог ошибаться и они вовсе не были вампирами.

Все-таки своих клыков они мне пока не показывали.

- Здравствуйте, – шаблонно ответили они в унисон и так же уставились на меня.

Пару секунд мы молча смотрели друг на друга.

Видимо, у них было слишком мало информации обо мне, поэтому они и выжидали.

- Вы что-то хотели? – не выдержал я первым.

Хотя мне было особо нечем заняться и весь день я просиживал в инете, но своим временем я очень дорожил. Потому и сделал свой первый ход.

- Мы вас не отвлекаем? – спросила вампирша слева.

Секунду помедлив, я решил сказать правду:

- Нет, совсем нет.

- Мы можем войти? – в свою очередь спросила вампирша справа.

- Нет, – покачал я головой и добавил, – извините. Так чем могу помочь?

- Вы не одни? – забросила удочку с приветливой улыбкой левая, но я ее вопрос просто проигнорировал, не ответив.

Молодые вампирши переглянулись и с тяжким вздохом вторая спросила меня:

- Вы верите в загробную жизнь?

Теперь сомнений у меня больше не оставалось. Хотя девчонки и не демонстрировали своих клыков и явно не обозначали своего места в нашем обществе, но теперь я просто был уверен – передо мною самые настоящие вампиры, хоть и очень молодые для своего вида.

Ладно, решил я про себя, послушаю, что они там талдычат, а потом отвяжусь от них. Главное, в свой дом не пригласил.

Теперь их вопрос – про загробную жизнь.

Сказать, что верю – они почуют своим звериным нутром, что я им сочувствую и тогда от них не отвяжешься. Сказать, что не верю – так их так натаскали перед выпуском в мир людей, что на любое замечание найдут тысячу ответов и все они будут выглядеть правильными и вести к их главной цели. Но главное в их ответах, что они только выглядят правильными, а сути их поступков и намерений не передают.

Потому что их суть одна – поиск новой жертвы. Именно в этом заключается их задача.

Что же им ответить?

Наверное, лучше так:

- Не знаю, оттуда еще никто не возвращался, – и улыбнуться в конце самой чарующей из своих улыбок.

Сказал и сразу же пожалел об этом, заметив в глубине их глаз разгорающийся огонь. Похоже, я спровоцировал их, дав им подсказку, что если я пока не один из них, то очень близок к ним по духу, а не по вере.

Вампирша справа сразу же спросила меня:

- Вы не хотите быть избранным?

На что вторая недовольно промолчала, посмотрев в ее сторону, но та в своем запале просто этого не заметила.

- Так я самый обычный человек, как и вы, – решил я им подыграть. – Совсем не факт, что попаду в их число.

Нехотя левая вампирша вступила в разговор:

- Вы знаете, сто сорок четыре тысячи – это только те, кто будет как бог, вторые люди, а остальные так и останутся, только будут… – она замялась и я, естественно, подсказал ей:

- Первыми?

Правая хотела что-то возразить, сказав, что они будут простыми людьми, а вовсе не кормом для этих полтораста тысяч истинных или, проще говоря, древних упырей, но тут двери подъезда раскрылись и в снопе солнечных лучей появилась моя соседка сверху.

Тяжело ступая и с опаской поглядывая на девчонок, она поздоровалась со мной, на что я вежливо ей ответил. Вампирши синхронно оглянулись и также синхронно-вежливо пожелали ей хорошего дня.

Пожилая женщина с испитым и побитым жизнью лицом медленно поднялась по лестнице. Не знаю почему, но мы, как заговорщики, все это время молчали, пока она шла наверх, навстречу распахнутому в честь лета окну.

Похоже, левой вампирше поручили приглядывать за той, что справа.

Иначе не объяснить их несуразицу в разговоре со мною.

С другой стороны, они молчали после появления моей соседки, значит, им поручено для каждого выбирать свой путь беседы. Вот только их затянутое молчание отпугнуло соседку, следовательно, и тут они пролетают мимо.

Двери наверху хлопнули, а девчонки снова впились в меня глазами.

Я также молча смотрел на них.

В этот раз не выдержали первыми мои посетительницы:

- У нас будет праздник в эту субботу, вы придете?

Я с готовностью кивнул:

- Конечно.

Увидев мое согласие, они окончательно расслабились. Причем настолько, что та, что справа, слишком радостно мне улыбнулась, показав на мгновение аккуратные клыки, отбеленные машинкой.

Пользуясь их благожелательностью, выпросил у них несколько новых журналов и даже получил в подарок брошюру, сделанную в виде книги с твердым переплетом в лазурно-синей обложке. Брошюра была посвящена вопросу о том, почему неофитам следует избегать переливания крови от одного пациента другому и как это влияет на сам вкус крови.

В прошлый раз, кажется, тоже было что-то такое про объединение людей и их наций в одно целое. Против их объединения, естественно. Наверное, чтобы вкус не портился от смешения разных племен людей. Только обложка была багровой.

Мы тепло распрощались и я со вздохом облегчения запер за ними двери.

Бросив подаренную ими литературу в общую стопку макулатуры возле двери, я прошел к плотным синим занавескам, из-за которых пробивался тонкий лучик полуденного солнца. Поправив шторы, я развалился снова перед своим компьютером.

Зависать в интернете совсем не хотелось.

Не знаю почему, но я вспомнил одну историю.

Про то, как двое молодых ребят, практически пацанят, встретили на своем пути беременную девушку.

Причем то были реально пацанята, лет девяти-десяти, не больше.

Они тогда поспорили, кого она ждет – мальчика или девочку?

Чтобы решить свой спор, они вспороли ей живот.

Может, стоило рассказать им эту историю?

Правда, тогда не получилось бы забрать у них пропаганду.

Эти новые вампиры такие слабые духом.

И уж точно они не поверили бы в то, что выигравший спор, убил своего товарища.

Зато мы не верили тогда ни в поколе, ни в стриг.

Я подумал, что это все само время никак не найдет своего часа покоя – и ему, видимо, тоже хочется во что-то верить, как всем нам.

Свидание с Госпожой Смерть

Кто как ходит на свидания?

Причем мой вопрос сейчас адресован к мужчинам.

Побриться, помыться, одеться модно – это все понятно.

Вы не думаете, что женщина уже заранее знает все эти ходы?

Не лучше ли быть самим собой?

А, вот тут-то и кроется первая загвоздка!

Даже приди вы на первую свиданку во всеоружии, гормоны никуда не денешь. И ты видишь совсем другую личность перед собой, чем есть на самом деле. А потом начинается – ты такая, ты такой, ты плохая, ты плохой. И травки, которой закидался господин Улисс, у тебя под рукой тоже нет.

Вообще, мне кажется, что причина всех неудавшихся браков именно в этом – желании казаться лучше, чем ты есть, и неспособности видеть перед собой правду.

По крайней мере, при принятии решения.

Правда все это касается только мужчин, у женщин свои заморочки.

Поэтому к первому свиданию я готовился очень ответственно – отыскал в своем шкафу самый дешманский прикид и хорошо передернул перед выходом.

Можно сказать, что я был готов!

Выйдя из небольшого дворика я наткнулся на машину соседей, припаркованную прямо перед входом. Они здесь единственные, кто имеет машину. Не то, чтобы я жаловался или завидовал – общественный транспорт наше все, но если подъедет скорая или газовая служба, то им придется парковаться на улице, а это уже моветон.

И камень на капот не положишь – слишком много камер вокруг, а нацарапают они сами себе ровно столько царапин, чтобы затаскать по судам любого. Прецеденты были.

Поэтому обойдя машину полукругом, я потащился в первую от дома закусочную.

Это был еще один умный ход с моей стороны – на свидание и к начальнику на прием надо приходить только хорошо накормленным.

Тоже спасибо опыту, сыну ошибок трудных.

Купив на кассе шаверму и сок, я огляделся вокруг в поисках свободного места.

Его как раз там и не было – все столики были заняты, за каждым стояло или сидело по два-три человека и только за самым дальним, в углу, сидела одинокая высокая девушка.

Пожав плечами, я направился туда.

Конечно, я был воспитанным человеком.

На кассе я поздоровался с замотанным от притока бесконечных посетителей кавказцем, только и буркнувшим мне в ответ: «Вам с сыром или без?» На пути из дома встретил соседа, с которым также поздоровался, правда он мне не ответил, снова. Но тут уж ничего не поделаешь – он был сыном тех самых моих соседей, которые парковали свою машину перед въездом во двор. Точно также я поздоровался и здесь, спросив:

- Здравствуйте. У вас не занято?

Оторвавшись от экрана мобильного, девушка рассеянно кивнула, поправив длинные прямые волосы.

Умастившись напротив нее, я оторвал от пачки сока соломинку и, ловко вытащив ту из пакетика, пробил ею пачку. Посербывая сок, я ждал пока остынет шаверма, лениво оглядывая зал. Судя по всему, скоро должна начаться война, потому что в помещении были одни мужчины и все они были одеты в одежду темных цветов. Если бы нас ожидал мир, то женщин было бы значительно больше. Хотя с другой стороны, может они просто не так сильно любят всякие забегаловки, вроде этой?

Невольно я перевел взгляд на девушку, сидящую за одним со мной столиком, которая уже несколько раз аристократично оттопырив пальчик прикладывалась к пластиковому стаканчику с кофе, надеясь завладеть моим вниманием.

Встретившись с ней глазами, я улыбнулся. Улыбка была самой обычной, без сексуального подтекста, но это видимо не остановило девушку:

- Вы кого-то ждете? – спросила она первой.

Не отвечая, я отрицательно покачал головой и, чтобы оправдать свое молчание, откусил первый кусок шавермы.

- Меня зовут Света, – представилась девушка, первой протягивая мне руку в мужском рукопожатии.

- Костя, – сглотнул я, перекладывая шаверму из одной руки в другую, чтобы не казаться не вежливым, и отряхивая руку перед тем как ей ответить. – Очень приятно.

- Вы часто здесь обедаете? – слегка наклонив голову и теребя пальцами кончики своих прядей, оканчивающихся где-то на уровне груди, спросила меня Света.

- Только когда сижу без работы, – попытался отшутиться я, но это только ее раззадорило.

- Хм, – попыталась она изобразить сомнение, перед принятием ответственного решения, – даже не знаю – стоит ли вам об этом говорить?

Ничего не отвечая, я продолжал уминать шаверму, не забывая все так же посербывать сок из пакетика, смотря ей прямо в лицо.

- Хорошо, – видимо она решилась, – у нас сейчас есть новая вакансия. Работа связана с телефонными звонками. Вам интересно?

Я кивнул, не зная, как реагировать.

Она тоже ничего не ответила, вместо этого залезла внутрь своей сумки и вынула оттуда анкету:

- Заполняйте.

- Ручка есть? – только и успел просить я, как та появилась прямо перед моим носом.

Быстро начеркав в листочке, где требовалось все – от номера моего телефона до адреса проживания и последних трех мест работы вместе с родственниками, я вернул листик ей.

Бросив быстрый взгляд на заполненныйлисточек и, слегка улыбнувшись собственным мыслям, Света спрятала листок внутрь своей сумки и снова повернулась ко мне.

- Хорошо, – девушка кивнула своим внутренним демонам, – рабочий день начинается в восемь утра, заканчивается в семь вечера, выходные плавающие, но обычно все выбирают пять на два. Только два дня в месяц вам придется работать и по субботам или в любой другой день, когда вы решите.

- Трудовая? – на всякий случай спросил я, заранее зная ответ.

- Нет, мы работаем без трудовой. Это ведь не проблема?

Я покачал головой.

- А что насчет отпуска?

- Когда захотите, две недели через полгода работы, четыре – через год.

Про оплату отпуска, больничных, пенсионных отчислений и тому подобной ерунды я не стал заморачиваться – ведь работая без трудовой книжки, вряд ли их добьешься.

Единственный вопрос, который меня волновал, было это:

- Если мне понадобится в какой-то день отлучиться, это возможно?

На этот раз она явно оказалась не готовой к подобному, потому что было видно, как девушка зависла, переваривая информацию:

- Знаете, – как-то по длинному растягивая слова, начала отвечать она, словно я говорил до этого с ботом и внезапно в чат ворвался живой сотрудник, не знающий еще о чем речь, – это в принципе возможно, только вам надо нас предупреждать заранее.

- За сколько дней? – с готовностью сразу поинтересовался я.

- Дня за три-четыре, – снова вернулась Света в норму, с легкой гордостью и победой смотря на меня. – Лучше всего за неделю.

Мы еще раз обменялись парой ничего не значащих реплик и она меня покинула.

С тоской я посмотрел на недоеденную остывшую шаверму.

От нее оставалась еще добрая половина, но сок уже закончился, а на тонких листах лаваша и мелко порезанной капусте застыл желтыми каплями клея жир.

Поэтому выбросив остаток обеда в урну, я медленно пошел домой.

Не знаю, то ли оттого, что я не доел и остался голодным, то ли оттого, что вспомнил свое прошлое, но настроение у меня испортилось.

Пройдя мимо скорой, приехавшей по вызову. Мимо суетящихся медработников. Мимо соседей, раздосадованных то ли смертью своего сына Константина, то ли разбитой им машины с рассыпавшимися камнями по капоту. Переступив через медленно осыпающийся каменный столб ворот, я вернулся домой.

Покопавшись в себе, я нашел причину – воспоминание о своем прошлом.

Вообще прошлое это такая штука, которая нас все больше тормозит и искажает наше восприятие. Не будь прошлого, не было бы многих проблем. Но сейчас меня не отпускало воспоминание о том начальнике, который ел, говоря со своими посетителями, и также нагло врал, потеряв своего сына, как и мои соседи сегодня. Ясно было одно – один эпизод их не исправит и придётся снова идти на свидание с Госпожой Смерть.

404

Не знаю, как вам, а мне нравится ненастная погода.

Конечно, если ты в этот момент сидишь дома под теплым пледом, а в руках у тебя чашка с горячим чаем.

Тогда ты будешь испытывать сочувствие ко всем, кто вынужден пробираться сквозь непогоду – врачам скорой помощи, неторопливо едущим по вызову, электрикам, спешащим по истеричным звонкам жильцов, и вечно голодным курьерам по доставке Яндекс-еды.

И все равно, мне нравится ненастная погода – солнце не слепит глаза, на улице так мало народа. Все сидят по своим убогим квартиркам под теплым пледом и с рюмкой чая в натруженных руках. И только нескольким людям, которым действительно надо, приходится идти под проливным дождем.

В этот раз на улице было на удивление оживленно.

Сперва мне встретилась кошка, понуро сидящая под козырьком окошка.

Потом молодой парень, идущий впереди.

Затем машина, с упорством ледокола рассекающая лужи на проезжей части.

Я, умудренный опытом, отошел от края тротуара, чтобы не попасть под брызги, расплескиваемые авто, а вот парень схватил кирпич в руки и позволил машине медленно проехать мимо. Что же, это тоже вариант, если у тебя есть желание самоутвердиться за чужой счет. Только руки потом все равно кому-то придется мыть.

Наконец я дошел.

Высокий забор и калитка.

Не запертая.

Видимо, хозяин слишком спешил и забыл ее запереть.

Я послушно нажал кнопку звонка.

Никто не отвечал.

Я снова вдавил кнопку так, что побелел палец.

Никто не отвечал.

Тогда я раскрыл калитку и вошел внутрь двора.

Пес, сидящий в своей конуре сердито что-то вякнул, но предпочел не лезть под дождь.

Мне кажется, но люди слишком переоценивают роль своих защитников. С таким же успехом хозяин дома мог бы завести себе и кошку. По крайней мере те иногда ловят мышей.

Только и пес виноват, что позволил себя посадить на цепь.

Я снова вспомнил ту рыжую кошку, встретившуюся мне по пути. Словно кусочек солнца упавший посреди темно-серого, промокшего от дождя города.

Пройдя небольшой дворик, я толкнул двери дома.

Тоже не заперты. Просто удивительно как беспечны бывают люди.

Думают, что если у них есть земля, то они там цари и боги, хотя те же боги всегда внимательно следили за своими границами. Впрочем, как и цари.

Впрочем, как и цари.

- Вы не видели здесь маленькую девочку? – на всякий случай задал я вопрос в пустоту темного коридора, но мне никто естественно не ответил.

Хозяин отыскался на кухне.

Сидя на полу, он растерянно посмотрел на меня и спросил:

- Вы за мной?

Я пожал плечами.

Так-то я пришел не за ним, просто так удачно совпало, что он тоже тут оказался. У себя дома.

- Вы не из милиции, – продолжал он сыпать банальностями.

- Сейчас уже полиция. С две тысячи одиннадцатого, – наконец счел я нужным разлепить свои губы в ответе, таком же банальном, как и вся наша беседа.

На этот раз хозяин ничего не ответил и понуро, точно также как недавно встреченная мною кошка, свесил вниз голову. Даже голова была такой же круглой, только волосы были черными.

Чувствуя, что разговор предстоит долгий, я сел на стул возле двери.

Огляделся. Снова. Потому что когда я вошел, то уже увидел все, что мне было нужно.

Словно в раздумье, хозяин поднял с грязного пола нож.

Переведя взгляд на меня, он с удивлением констатировал:

- Вам не страшно.

Я ничего не ответил, потому что это был не вопрос.

Тогда хозяин немного истерично снова повторил сказанное им раннее предложение, прибавив вопросительные нотки и повышая голос в конце:

- Вам не страшно?

И снова я не ответил.

Тогда хозяин начал что-то говорить, но я просто толкнул ладонью стол, так что тот углом ударил его в голову и он снова замолчал, выронив орудие убийства и обиженно смотря на меня карими глазами.

Я задумался.

Сказать родителям, что не нашел ее?

Так врать не хорошо.

Вызвать полицию?

Так неудобно будет пояснять как я ее нашел.

Отпустить его?

Так он помешал моим планам.

Остановить его?

Так он выполняет роль санитара улиц.

- У тебя пять минут, – наконец скрипя сердце выдавил я, наблюдая как обреченность сменяется надеждой, а затем омрачается пониманием происходящего.

Минута ушла на осознание своего положения.

Еще две минуты на суматошные сборы и отмывание крови с рук, хотя на манжетах рубашки она все равно осталась.

Еще минута на то, чтобы схватить деньги и документы.

Еще минута просто ушла в пустоту, когда хлопнули двери за его спиной.

Затем я встал со стула и покинул пустой дом.

Прошел мимо скучающей псины в будке, все также сидящей на привязи.

Закрыл за собой скрипучую калитку.

Вышел на улицу, сразу заприметив небольшую толпу на проезжей части.

Подойдя ближе, я увидел уже такого же мертвого хозяина и красный троллейбус в сумерках, охваченных дождем, казавшимся практически черным.

Портрет

Ненавижу столицы.

Особенно бывшие столицы.

С виду там все благородно, чинно – старинные особняки, разросшиеся парки, которые словно своей не ухоженностью всем говорят – посмотрите на нас, какие мы старые и заброшенные, какая за нами стоит история. Вот здесь убит знаменитый поэт, а вот здесь обнаружили труп молодой девушки, имени которой сейчас уже никто не вспомнит, а вот здесь…

Больше старых парков я не люблю только старые церкви и музеи.

Наверное, в этом был определенный смысл, что в старину церковь, простоявшую более двухсот лет, надо было в обязательном порядке снести, а землю на которой она стояла – развеять по ветру. Сейчас все изменилось и церкви стали похожи на современных людей – вроде благородная седина подобно патине тронула виски, а за ними кроется самый настоящий ад.

А музеи стали похожи на престарелых дев на выданье – старые, облезлые, так и норовят выставить наружу свое гнилое нутро.

Наверное, поэтому никто в них и не ходит в наше время.

Хотя может люди просто забыли свое прошлое?

Нет, каждый город несет в себе отпечаток своих жителей, след своего прошлого. Прибрежные города, ставшие курортными зонами, превратились в старых проституток, продающих свое тело за доллары, евро или иены. А этот город озлобился. Озлобился от того, что его никто не завоевывает, озлобился от того, что никто не вспоминает его прошлого, держит злость на своих жителей и передает ее им же.

Выйдя с перрона, я прошел по подземному переходу и сразу наткнулся на нее.

Она была именно такой какой мне ее описывали – веселой, жизнерадостной, словоохотливой, совершенно не похожей на остальных местных жителей, словно она приехала откуда-то с юга, где красное вино льется рекой, а цыганские напевы давно вошли в местную романтику ночных гитаристов.

Невольно я задержал свой шаг, проходя мимо.

Она торговала искусственными цветами-фонариками. Те ярко светились во тьме подземного перехода, мигали запрограммированными огоньками и словно освещали ее лицо, странно оставляя ее собственные руки и туловище в чернильной тени.

Пожав плечами, я прошел дальше.

Я не маленький ребенок, чтобы глазеть на гипнотизирующие огоньки в окружающей темноте, и не юнец, чтобы потерять голову от одного вида юной девушки.

Пройдя по подземелью мимо торгашей свежими и не очень булочками и не очень здоровой газировкой, мимо бесстыдно выставленной на всеобщее обозрение безвкусной бижутерии и дешевой однотонной одежды одинакового размера, я посмотрел на низкое небо, где вечным грозовым облаком нависла серая пелена.

Несколько дней я занимался тем, ради чего был послан в этот город, и поэтому в последний день был свободен.

Тогда я решил посетить музей.

Один из.

Споткнувшись на разломанных ступеньках старого входа и миновав серых, словно слепленных из цемента двух львов, сторожащих вход, я прошел внутрь.

Заплатив за посещение музея, я шел по коридорам, пока не вышел в нужный мне зал.

Да, это была именно она.

Со старинной картины на меня смотрела все та же девчонка. Волосы, прическа, рост, даже платье были точно такими же, как и в то далекое время. Только вот она держала тогда настоящие цветы, можно сказать живые, если бы их не срезала ее тонкая рука, перед тем как положить в подсахаренную воду, чтобы те подольше не увядали.

Снова заболело плечо и я устало присел на диван, стоящий посреди зала живописи.

Сразу в глаза бросилось запустенье старинного зала – давно не мытый пол, тяжелые шторы на окнах, покрытые с изнанки слоем пыли, иссохшие рамы картин. Только эта девушка на картине была также молода, как и те несколько дней назад.

Наверное, как и несколько сот лет тому вперед – ничего не поменяется и цветы скорее всего начнут петь и танцевать, а она все также будет торговать ими с передвижной платформы, посреди улицы, висящей в воздухе.

Почувствовав, как лицо невольно искажается в гримасе ненависти, я перевел взгляд на картину рядом.

Там была изображена маленькая девочка, почти в таком же платье, как и ее более старшая соседка. Одутловатая, со светлыми, словно слепленными из пуха волосами, она смотрела на меня с картины словно задаваясь немым вопросом.

Жаль только, что ответить на ее вопросы я не мог.

Поднявшись с дивана, я повел плечом и вышел из зала.

Прошел мимо похожих на кукол или мертвецов западных святых, облитых лаком, мимо похожих на живых людей наших святых, провожающими меня внимательным взглядом, спустился по ступенькам мимо двух мирно спящих львов, споткнувшись точно также, как и до этого.

Пора было возвращаться.

В переходе возле здания вокзала я снова позволил себе бросить взгляд на девушку, торгующую искусственными цветами на батарейках. На мгновение мне показалось, что ее взгляд пересекся с моим, но она никак не отреагировала, а я малодушно отвел голову в сторону.

Выйдя на перрон, я остался ждать прибытия своего поезда.

Встретил знакомого, но он сделал вид, что не узнал меня.

Впрочем, я тоже проигнорировал его присутствие и позволил тому пройти мимо.

Затем в меня врезалось маленькое тельце, одетое не по возрасту взросло – джинсы и коричневая кожаная куртка, на ногах кроссовки.

Одутловатая, со светлыми, словно слепленными из пуха волосами, она смотрела на меня словно задаваясь немым вопросом. Затем кивнула и побежала дальше, а я остался ждать поезда.

Инициация

- Ты в самом деле считаешь, что надо сделать именно так?

Признаюсь, такие вопросы всегда ставят меня в тупик.

И особенно обидно их слышать от старого друга.

Впрочем, старый друг, новый друг – это все нонсенс.

Точно такой же глупостью я полагаю деление друзей на тех, кто поможет тебе перетащить диван, и кто поможет с трупом.

Вконтакте нас испортил – теперь каждого полагают за друга, стоит ему только добавиться к тебе на страничку. На самом деле такое бездумное добавление в друзья такая же глупость, как и деление друзей на новых и старых – просто утешение в нашем страшном мире, что человек рядом с тобой не предаст в самый жуткий для тебя момент.

- А ты как полагаешь? – спросил в ответ я.

- Не знаю, – тяжело дыша в трубку, ответил мой друг.

- Хорошо, тогда сворачиваем…

- Нет, я согласен. Согласен, – торопливо перебил меня друг.

- Через полчаса буду у тебя, – рассоединив с ним связь, я спрятал старенький мобильный во внутренний карман.

Ровно через полчаса я позвонил в дверь его квартиры.

После его приглашения, я вошел внутрь, через двойную дверь, но не стал проходить дальше прихожей и тем более разуваться. Друг вывел мне навстречу маленькую девочку, свою дочку. Она была уже одета и как все дети этого поколения уставилась в экран своего мобильного, играя в какую-то игрушку.

На меня девочка не обратила даже внимания, продолжая нажимать кнопки на экране.

Пока заботливый отец помогал ей одевать обувь, я терпеливо ждал.

Когда дочка была готова, он встал рядом, не зная куда деть руки.

На секунду я сжал его плечо:

- Все будет хорошо, – и мы с девочкой вышли.

Весь секрет в том, чтобы сделать с ней это до того как она начнет интересоваться мальчиками или будет иметь первый сексуальный опыт с противоположным полом.

На вид ей было лет десять, но я знал, что современные дети быстро взрослеют и поэтому дал ей лет семь-восемь.

Встреченная нами по дороге соседка ревнивым взглядом проводила нас, пока мы спускались по лестнице. Это было видно и по тому как старательно она выворачивала голову нам навстречу, и даже по тому как она показательно остановилась, встретив нас. Старая ведьма не понимала, что свою добычу она уже упустила.

Поэтому мы вышли из подъезда и пошли по улице.

Я специально не стал выбирать дорогу, из-за этого пару раз споткнувшись о разбитый тротуар и едва не выронив из рук дорогущий мобильник, девочка с неохотой спрятала его в сумку, висящую у нее за плечом и впервые обратилась ко мне:

- Почему папа с нами не пошел?

- Он занят, – просто ответил я.

- Мама говорит, что папа всегда за мной плохо следит.

Я промолчал, потому что привык с детьми общаться точно также как со взрослыми – ничего не утаивая и не сюсюкая, но это вовсе не означало, что меня можно поймать на такую неловкую разводку.

Несколько минут девочка шла рядом, потом она спросила меня:

- Куда мы идем?

- Хочешь испортить себе сюрприз?

- Мама говорит, чтобы я не доверяла незнакомым дядям.

Я снова промолчал, потому что пару раз она меня уже видела у себя в гостях.

Видимо поняв, что ее уловки на мне не срабатывают, девочка спросила меня прямо:

- Куда мы идем?

- Мы уже пришли, – и самодовольно усмехнулся, услышав ее возглас, полный непосредственного детского восхищения.

Перед нами стояли разноцветные ворота зоопарка. Все как положено – со слонами и с жирафами, грубо выгнутыми из металлического прута и небрежно окрашенными и приваренными к точно такой же металлической ограде. От взгляда все закрывал точно такой же кованный и сваренный из прутьев забор с живой оградой высокого кустарника, кое-где выбивающегося за его пределы и старательно закрывающего внутренности парка от взгляда случайных прохожих. Обойдя широкую лужу с мутной водой, мы перешли улицу к воротам.

Я старательно заплатил за вход – один взрослый и один детский. Немного пройдя вовнутрь, купил ей разноцветную, еще пахнущую типографской краской, брошюрку про животных из рук уставшего клоуна. Затем взял ребенку мороженное, стоившее втрое дороже чем на улице, и засохший корм для животных, сертифицированный и разрешенный к применению.

Дочка друга от нетерпения прыгала, позабыв про зажатое в руке лакомство.

Наконец, разгрузив карманы от денег, мы прошли вовнутрь.

Я смотрел на этих животных и не понимал, что такого видят в них дети?

Слишком тесный вольер для гиппопотама не позволял тому развернуться, и только красные маленькие глазки словно раны злобно смотрели на посетителей с его туши, где давно потерялись зад и перед.

Разжиревшие тигры и львы, запертые в клетках, лениво наблюдающие за цепочкой людей перед собой, представляя, как они нас всех съедят, правда если их сердце не откажет раньше, чем им удастся допрыгнуть до посетителей зоопарка.

Волки испуганно жались в глубине своих клеток, забыв про то, что еще пару веков назад были настоящим бедствием для одиноких путников или заблудившихся в лесу.

Обезьяны кривляющиеся подобно обычным людям.

Люди, кривляющиеся словно обезьяны.

Гиены, точно также как некоторые представители человечества, позабывшие про деление на пол и выставляющие напоказ прямую кишку, вываливающуюся из заднего прохода.

Попрошайки жирафы, выгибающие свои шеи подобно лебедям.

Лебеди, прячущие свои маленькие головки под пушистые подрезанные крылья.

И, конечно же, работники, ограниченные своими рабочими зонами.

Я кивнул знакомому смотрителю и тот провел нас в закрытый вольер.

Там я повернулся к девочке лицом.

Мороженное было уже съедено.

Питание для животных все, вплоть до крошки, роздано.

Осталось только то, ради чего мы сюда пришли.

- Ты ведь любишь котов?

- Что? – невнимательно обернулась ко мне девочка, на секунду отвлекаясь от змей в гипнотическом танце ползающих по террариуму. – Да, люблю. Только у меня аллергия на кошек.

Я вспомнил, как друг рассказывал о том, что его жена в детстве болела этим. С возрастом заболевание прошло, только память о том, как она покрывалась красными волдырями никуда не делось. Теперь она убеждала свою дочь, что та болеет точно также.

- Но это не совсем кот, – я кивнул работнику зоопарка и тот распахнул внешние двери вольера, где держали детеныша льва.

Держа девочку крепко за руку, я прошел вовнутрь.

- Я уже поняла, – радостно сообщила мне девочка, – ты хочешь показать мне кота?

- Львенка, – поправил я ее. – Если почувствуешь, что задыхаешься или становится трудно дышать, скажешь мне, хорошо?

- Хорошо, но я не вижу львеночка, – расстроилась девочка.

Я увидел, как работник закрывает внешние двери, и снял тяжелый засов с внутренней двери:

- Сейчас увидишь.

На шум открываемой двери прибежал детеныш. Он был именно таким, как мне его и описывали – с большой головой и широкими подушечками лап. Увидев кого-то своего возраста и размера в нем сразу же проснулась игривость. Сперва он по собачьи не давал себя погладить, а потом напал на нее сзади. К счастью, он был еще малыш и не знал, что взрослые львы, сразу после нападения сзади, перекусывают позвонки на шее своей жертвы. Повалив девочку, задыхающуюся разве что от счастья на землю, он навалился на нее сверху.

Наигравшись с добычей и сделав вывод, что ее в клетку подселили надолго, львенок сел в сторонке, тщательно вымывая мордочку лапой.

Помогая дочке друга встать и отряхнуться, я спросил ее:

- Хочешь увидеть, как его кормят?

- Конечно, хочу!

Что же. Не плохо. Второе разрешение получено.

Вынув из кармана нож, я сделал шаг вперед.

Подобрал мешок, который лежал все это время между дверьми.

Перерезав веревку на горловине мешка, вынул кролика, спеленатого по ногам и рукам, как говорится. Тот смотрел на меня своими воловьими глазами, часто моргая. Вот только развязывать его не стал. Вместо этого кинул животное поближе к местному обитателю вольера.

Девочка хотела рвануться вперед, но я ее придержал за плечо и не отпускал все это время, заставляя смотреть вперед.

Когда львенок, с перепачканной красным мордой, снова кинулся к объекту своих недавних игр, я позволил той с криком ужаса убежать из вольера.

Он хотел прошмыгнуть за нами в пространство между входом в его мир и наш, но я ему этого не позволил, отпихнув ногой, словно шелудивую кошку.

Ребенка трясло и потряхивало, ее взгляд блуждал, но это была нормальная реакция.

Возможно она даже сляжет на пару дней или всю неделю, но уже никому не удастся запудрить ей мозги. Она никогда не предаст своего отца. Ни за что не поверит россказням соседки. Она будет с недоверием относиться ко всем словам, которые изливает на своего мужа ее мать. Она не станет прыгать по кроватям мужчин, ни когда достигнет пубертатного возраста, ни когда станет полностью половозрелой.

Она стала взрослой.

Носитель

- Где же маска? – снова спросила сама себя врачиха, роясь в столе.

Она была довольно молодая, только неуловима схожа с Бабой-Ягой – вытянутое лицо, длинный нос, крючком нависающий над губой. Точно – Баба-Яга.

- Держите мою, – я протянул ей новенькую с виду маску в точно таком же новом целлофановом пакете, – все равно не успел воспользоваться.

С сомнением поколебавшись, она быстро протянула руку и маска исчезла их моих рук.

- Спасибо, – поблагодарила она, одевая маску на лицо.

- Не стоит, – отмахнулся я.

- И в справке все равно запишу, что вы больны, – немного истерично поставила меня Баба-Яга перед фактом.

- Хорошо, – покладисто согласился я.

- И отпускаю я вас вовсе не потому что вы сказали, что у вас нет денег, – склонившись над бумагами, она что-то царапала на обработанной магически бересте, на которой обычно пишут все документы.

- Я понял, – улыбнулся я ей.

После всех вынужденных операций, только связанных с документами, я попрощался с остальными больными.

Веселый старый дед без маски, предчувствующий свою кончину и что-то упорно ищущий в своей сумке, и накаченный мужик с маской, у которого болезнь поразила уже больше восьмидесяти процентов легких и постоянно зависающий в своих гаджетах. Прощально глянул на аппарат искусственной подачи кислорода, к которому я был привязан все эти дни, и, поправив на лице защитную маску, вышел, чтобы не возвращаться.

Врачиха в последний раз посмотрела на меня, но я ничего не смог прочесть по выражению ее лица, скрытому маской, а глаза у нее были точно такими же пустыми и водянистыми, как и в первую нашу встречу.

Затем я вышел наружу, по дороге вынув из кармана смятую маску и бросив ту в урну. Туда же вслед полетела и справка из больницы.

Первым делом, следовало что-то купить пожевать, а то дома хоть шаром покати.

Я отошел от больницы и зашел в первый попавшийся магазинчик.

Это был мясной, но там почему-то торговали молочкой и консервами.

Впрочем, меня все устраивало – меньше придется ходить.

Внутри никого не было, если не считать продавца и меня самого.

Я начал выбирать, как к прилавку протиснулась старуха. Я посторонился, чтобы дать той пройти первой, чем она и воспользовалась. Впрочем, старая тоже подвисла от обилия ассортимента.

Пока она выбирала, она касалась искалеченной артритом рукой висящих над прилавком колбас.

Как же назвала меня та врачиха?

Носитель?

Нет, не носитель инфекции.

Потому что я ничем не был болен, почему и пользовался все время, пока лежал в палате с остальными зараженными, аппаратом искусственной подачи кислорода.

Носитель – это не болезнь, это идея.

Только если я постоянно буду прибирать за остальными, то у них понизится социальный иммунитет. Впрочем, интернет, антибиотики и маски и так снизили его до критически опасного уровня.

Именно поэтому я позволю этой бабке уйти.

Ночная поездка

Когда я вошел в автобус, то увидел, что все места там заняты.

Ну вы знаете, как это обычно бывает?

Вошел первый и сел впереди.

За ним вошел следующий и сел сзади и немного наискосок.

Затем очередной пассажир заполнил пространство между ними.

Каждый старается выбрать себе место получше и отдельно от остальных.

Вот и выходило так, что несмотря на то, что в автобусе были пустые места, они оказались все заняты.

Конечно, можно выбрать место рядом с кем-то.

Может быть рядом с этим пьяным мужичком?

Или рядом с одинокой девчонкой и сидящей позади нее матерью?

Или рядом с этим крутым парнем в джинсе?

Каждый старается сесть по одиночке, но если не остается мест, то стараются группироваться с тем, кто больше по душе, но по душе ли они тем, к кому садятся?

Я выбрал место позади всех, рядом с одиноко сидящим дьяволом или чертом, до сих пор не могу их различить.

- Не возражаете? – спросил я его, на что тот устало мотнул тяжелой головой, увенчанной массивными рогами.

За окнами уже опустилась ночь и в зеркальных от внутреннего света салона окнах отражались искаженные лица запоздалых пассажиров.

Я думал, что и эта поездка пройдет как все до этого – так же скучно и однообразно, вот только один из пассажиров посчитал иначе. На этот раз ради разнообразия им оказался пьяненький мужичок.

Он рассказывал на родном или, как еще его часто называют, матерном, про посещение нового магазина, открытого недавно. В принципе ничего интересного или нового, только вот маты в присутствии ребенка меня смутили. Да еще обыгрывание название магазина, то ли Апельсин, то ли Цитрус, которое обозначает на фене вовсе не тот фрукт, о котором вы скорее всего подумали.

Оглянувшись по сторонам я ничего не увидел.

Мать старательно возилась с мобильным телефоном.

Крутыш деятельно делал покерфейс.

Девочка отворачивалась к окну, за которым ничего было не разглядеть, кроме самих одиноких пассажиров.

На дьявола рядом я даже не стал смотреть – все равно ничего не разобрать на его морде лица. Слишком много там от животного.

- Мужик, – я старательно улыбнулся, не мигая, – здесь ребенок. Придержи язык.

Несколько мгновений он смотрел мимо меня расфокусированным взглядом и только тогда замолчал.

В тот же миг все пассажиры как по команде отвернулись к окнам за которыми могли видеть лишь самих себя.

Рассерженная и злая мать поднялась первой и, дернув за руку девчонку, пошла к выходу.

Я услышал рядом осторожное покашливание.

- Я тоже сейчас, наверное, буду выходить, – обратился ко мне на интеллигентном черт или дьявол. – Вы не возражаете?

Я посмотрел на мать с лицом, изжеванным словно крафт-бумага, и девочку понуро стоящую рядом.

- Нет. Совсем нет.

Человек в стиле Пикассо

Всегда мужчине следует избегать женщину со взглядом голодной гиены.

Ничего хорошего от нее ждать не приходится.

Мой совет в первую очередь к мужикам, потому что все женщины по своей сути злобные и вечно голодные гиены, только большинство удачно это скрывают.

Впрочем, моя сентенция касается именно тех женщин, у которых все написано на лице – именно с такой встречался в свое время Пикассо. Они слишком хорошо знают, что именно им нужно от мужика и это всегда не он сам.

Впрочем, эта не такая.

Секрет ее очень прост.

Не все мы уроды внутренне, некоторые еще и внешне.

Хромая, она подошла ко мне.

Удачно прикрыла свою изуродованную руку, зайдя со стороны здоровой.

Мы обменялись стандартными приветствиями и решили сперва сходить в парк.

Я поинтересовался – не трудно ли ей передвигаться, на что та ответила отрицательно.

Она казалась самой обычной или удачно притворялась таковой.

По крайней мере мужчин у нее было намного больше, чем у других девушек такого же возраста и не такой ущербной комплекции.

Впрочем, если вы были на одном свидании, то вы были на них всех.

Что может отличаться, кроме времени суток, места, обстоятельств и человека рядом?

Правильно – ничто.

Точно также прошло и это свидание.

В меру шуток, в меру порядочности, в меру откровенности.

Я уже видел, как будут развиваться события дальше.

На втором свидании я ее неумело поцелую.

На третьем задеру ей свитер, чтобы ощутить в своих руках тяжесть ее грудей.

На четвертом трахну в ближайшей подворотне.

Только один раз сцена прервалась, когда мимо прошла компания молодых парней и она замерла испуганным воробушком.

Вечером я говорил с нею по телефону, чтобы никогда снова не перезванивать ей и не отвечать на ее звонки.

Слишком хорошо был слышен второй голос, указывавшей ей как себя вести и что той отвечать на мои слова.

Я говорил, что некоторые являются уродами не только внешне?

Нечто из Библии

Как же его звали?

Акамнон, Агамнон, Гегемон?

Непростая эта штука имена.

Особенно иностранные.

Нет, я сейчас говорю не о простых именах, вроде Ивана, Яна или Джона.

Впрочем, сперва дело.

Огромный двор встретил меня пустотой и открытыми воротами. Двухэтажное здание стояло буквой «П», и именно вовнутрь его я и вошел. Внутри тоже было пусто. Нигде ни камер, ни охраны. К счастью, дорогу я знал.

По боковой лестнице, на второй этаж, потом вглубь коридора. Вот я и на месте.

Женщина неопределенного возраста встретила меня, смотря сквозь отжившие свое еще лет пятьдесят назад роговые очки. Встретив мой внимательный взгляд, она кивнула и провела меня дальше.

Мимо скучающей молодой девушки.

Мимо занятой пожилой женщины.

Пока я шел за ней, снова попытался вспомнить это имя.

Может, Агемон?

Хотя, неважно, мы уже стояли у дверей директора. Старая, на этот раз уже явно, женщина в накладном парике, с протезированными зубами, имплантом в левом глазу, с устройством для ведения переговоров, встроенным прямо в трахею, она встретила меня неприветливо и сразу дала понять, что мне здесь не рады – это было видно и по повышенному крикливому тону ее голоса, и тому что она сразу начала меня выпроваживать, и даже тому что она не предложила мне присесть.

Пожав плечами, я вышел.

Уже пятая по счету женщина в простом халате проводила меня до запертых дверей на противоположной стороне здания.

- Вы понимаете, сейчас на улице так опасно, – словоохотливо поясняла она мне по пути вниз, – столько страшных мужчин развелось.

- Да, я понимаю, – ответил я ей, проводив взглядом вереницу детей, вошедших внутрь.

Среди них наиболее активными были девочки, но вовсе не в силу характера.

Просто мальчиков подавили, чтобы те отстали в развитии.

Идя по улице я все старался вспомнить, как звали того царя из библии, который убил своего отца, и который был после этого точно так же убит своим сыном?

С любовью, Ваш...

Не особо люблю изображать из себя рыцаря, но сейчас пришлось.

Итак, представьте, спальный район, полная темнота, очередной переулок и поздно возвращающаяся домой девушка. Просто классика для знакомств в стиле «благородный рыцарь спасает даму сердца»!

Шуганув темную фигуру, не успевшую даже толком обидеть случайную прохожую, я остался один на один с нею. И о чем теперь мне с нею говорить?

Но ситуацию неожиданно поправила она сама:

- Вы… – начала томительно незнакомка, – вы… не хотите зайти ко мне на чашку чая?

Ну вот, я ждал и сам нарвался на соответствующее приглашение.

Впрочем, чем черт не шутит, особенно если он рядом?

- Раз вы приглашаете, – галантно начал я и она согласно кивнула, сразу подхватив меня под руку, словно боялась, что я прямо сейчас исчезну.

С вашего разрешения я не стану рассказывать, как мы прошли оставшуюся часть пути, как при свете фонаря в подъезде она наконец рассмотрела мое мужественное и внушающее доверие лицо, как мы поднимались по лестнице, а она прятала рдеющие щеки?

Мужественные лица даются очень легко – всего лишь надо утром и вечером посвятить физкультуре от часа до двух интенсивных занятий.

А еще надо не чесать почем зря языком – иначе вся мужественность может разлететься при первой мысли о детских распашонках и подгузниках.

Разувшись в прихожей, потому что образ – это одно, а воспитание – совершенно другое, меня провели на кухню. Зажглась тусклая лампочка под кроваво-красным абажуром.

Кухня как кухня.

Кажется, их размер напрямую зависит от количества комнат в квартире, поэтому меня усадили за маленький столик, покрытый клеенкой и украшенный только глубоким блюдом с мелким печеньем. Я сразу попытался переставить блюдо на другое место, но хозяйка настойчиво вернула его на место, когда подала чай.

- Итак, что вы расскажите о себе? – первым делом спросила она, ожидая пока чай заварится и его можно будет разлить по чашкам уже стоящим перед нами.

- Даже не знаю, как вам сказать, но я… – я запнулся, заметив разочарование на ее лице. – Нет, – поспешил я ее успокоить, – я вовсе не то, что вы подумали. Просто я – призрак.

- Призрак? – удивленно переспросила она, вскинув руку ко рту.

Я торжественно кивнул и, в подтверждение своих слов, без труда позволил своей руке пройти сквозь ее. Несколько секунд она словно игралась, пытаясь то ткнуть меня пальцем, то легонько стукнуть маленьким кулачком.

- Ну хватит, – осадил я ее. – Вас наверняка интересует, что я забыл посреди ночной улицы?

Интересовало ее вовсе не это, но из-за проклятой вежливости, заставившей ее разуться в прохожей, она согласно кивнула.

- Так вот, чтобы мне упокоиться, мне надо, чтобы кто-то послушал мою историю… – начал я, как был ею перебит.

- Но как же вы двигали вещи?

Серьезно? У нее дома сидит самый настоящий призрак, а все что ее интересует – это пара фокусов?

- Давайте я продолжу и вы сами все поймете, – дипломатично предложил я и, дождавшись ее согласного кивка, взял чайничек, разливая ароматно пахнущую жидкость по чашкам. – Это для того, чтобы создать доверительность беседы, – пояснил я в ответ на ее удивленный взгляд.

- Вы сейчас говорите, прямо, прямо, – начала она вспоминать, но сама же остановилась, задорно рассмеявшись. – Нет, сейчас уже не вспомню, – махнула она рукой.

Я кивнул, глядя прямо поверх дымящейся паром чашки.

- Только давайте договоримся, что печенье вы тоже не будете трогать, – попросил я, глядя как ее рука тянется к оставленному в блюде лакомству. – А то будет не вежливо, знаете, есть, когда ты сам не можешь ничего попробовать.

Итак, представьте, юные годы, вы поступаете в институт, университет, любую шаражку, где даются знания и возможность молодым людям увильнуть от армии, а девушкам найти своего первого жениха. Там, конечно же, все как везде – пары, занятия, скучные собрания, студенческий быт, клубы. Я и был как раз в таком вот клубе, занимался журналистикой.

Да, я знаю, довольно глупо, выбрав профессию, продолжать пробовать что-то новое, вместо того чтобы сосредоточиться на своем выборе.

Но всегда ли верен наш выбор?

Что заставляет нас принять решение, которому суждено определить всю нашу дальнейшую жизнь?

Блат родителей или естественные способности? Престижность или наличие лишних денег? Всегда ли наши желания – это действительно наши желания или навязанные извне стереотипы?

Не узнаешь, пока не попробуешь.

Вот и я пробовал.

Помню, в тот знаменательный день, я выбежал из клуба журналистики, чуть не сбив свою однокурсницу, спешившую куда-то с кипой бумаг.

На ходу извинившись, я поспешил по своему поручению.

Мне надо было взять интервью у группы комиков, приехавших в наш город.

Сейчас я понимаю, что мне стоило задать им совершенно другие вопросы, но что жалеть о пролитом молоке, когда у тебя только что сбежала целая цистерна!?

Короче, оказалось, что у них заболел один из артистов и тут они предлагают мне его роль.

Представляете? Вы первый раз видите каких-то людей и они настолько вам доверяются, что готовы поделиться своим местом на рампе славы!

Конечно же, я согласился!

Это было бесподобно.

Я выходил с задних рядов и должен был пересечь весь зал. По мере прохода вперед, все больше людей меня видели и узнавали. Узнавали, потому что на мне был сценический грим, костюм и парик отсутствующего актера. В тот момент я понял – сцена – это мое.

Навсегда и бесповоротно.

Я осмелел настолько, что ладонью закрыл телефон у девушки, сидевшей на краю ряда. В самом деле? Нельзя быть настолько неуважительной, чтобы придя на выступление, провести его, залипнув в свой телефон.

Да, теперь я понимаю, что это могло быть что-то важное.

- Она с кем-то рассталась? – спросила сидящая напротив меня девушка.

Это вы сказали, милая, а меня же ждала сцена и выступление.

Перелом случился через три дня, на выступлении в каком-то клубе.

На этот раз мне пришлось протискиваться между стоящей группкой девушек.

- Я кажется что-то такое припоминаю, – начала она, но я не дал ей продолжить.

Я как всегда вышел вперед на сцену, но именно в этот момент какой-то пьяный упал вперед, прямо на рампу и прямо на меня, так что мне с большим трудом удалось выпутаться из его рук, разорвав костюм, но тут на сцену вышел… я сам!

Вернее, мой персонаж в лице выздоровевшего артиста.

Мигнув мне, он без труда отцепил руки упавшего и я ушел за кулисы, оставив свое место профессионалу.

Не знаю почему, но меня этот случай сильно расстроил. Переодевшись в свою одежду, я просто пошел в общий зал и напился. Помню, какая-то девушка пыталась со мной заговорить и даже остановить меня, но безуспешно. Пьяный в дым и совершенно один-одинешенек я вернулся назад в общагу.

Надо отметить, что я был настолько пьян, что даже перепутал комнаты и вломился в гости к такому же горькому пьянице, потеснив того на кровати.

Вы, похоже, уже догадались, что будет дальше?

Нет, ну и ладно.

Тогда слушайте.

Я проснулся от такой боли в заднице, что вскочил и выбежал в туалет.

И только в этом самом туалете я заметил, что мои брюки на месте и совершенно не тронуты. Боль шла изнутри. Да, у меня обнаружили рак прямой кишки. Надеюсь, этим признанием я не испортил ваш аппетит, но мы и так не собирались есть.

Врачи постановили мне полгода жизни, но я управился за четыре месяца, сутками напролет просиживая в своем клубе и пытаясь что-то сочинить.

Именно тогда я научился ценить время, потому что понял – для нормального текста мне надо минимум закончить соответствующий факультет. Для хорошего – отработать пять лет по специальности. Ну а для отличного – трудиться и трудиться, потому что любой талант – это на пять процентов сам талант, все остальное неусыпный труд.

- Вы жалеете, что не осуществилась ваша мечта? – после некоторого молчания спросила она.

- Нет, – ответил я честно. – Единственное о чем я жалею, что не смог защитить девушку, которая постоянно мне встречалась там. Ее убили через неделю после моей смерти.

- Но зато вы помогли мне сегодня, – кокетливо произнесла она.

Я покачал головой так, что она сразу все поняла.

Поняла и вспомнила.

Вскочила.

Нервно крутанулась на маленькой кухне, освещенной тусклой лампочкой под красным абажуром.

Встала напротив меня.

- Я вам не верю, – произнесла она и замолчала, поняв какую глупость только что сморозила.

Села и заплакала.

Я равнодушно смотрел на ее страдания, пока она не подняла глаза на меня.

- Вы теперь не одна, – как можно теплее произнес я.

- Значит, та тень…

- Да, это он, ваш убийца. Вернее, воспоминание о нем.

- Он вернется?

Я коротко кивнул:

- Они всегда возвращаются, а мы… снова всё забываем.

- И… и что же теперь мне делать?

- Покинуть этот мир. Вместе со мной, – твердо добавил я.

- Как? – слабо улыбнулась она. – Совершить суицид?

- Нет, – помотал я коротко головой, – просто встать на подоконник, а потом…

- Луч, – вспомнила она снова свое первое приглашение на небеса.

Внезапно она остро и пронзительно посмотрела на меня:

- Может быть вы все это придумали, а мои воспоминания просто мне внушили?

- А как вы думаете сколько времени прошло? А за окном все еще ночь. И будет такой, пока вы снова не пойдете той же дорогой…

- Нет, я боюсь, – вздрогнула она и схватила меня за ладонь, безвольно лежащую на поверхности стола. – Хорошо, я согласна. В любом случае никогда не слышала, чтобы хоть кто-то покончил с собой, выкинувшись из окна второго этажа.

Не давая времени ей задуматься, я перехватил пальцами ее маленькую ладошку и потянул за собой. Окно легко открылось и я помог ей встать на подоконник, а затем влез сам.

Наверху, в безлюдной ночи открылся яркий проем и оттуда протянулась сверкающая нить света. Девушка в последний раз посмотрела на меня и устремилась вверх, а я… я остался внизу. Проследив как ее душа поспешно поглощается светом, я опустил взгляд вниз, увидев, как из тьмы выступила темная фигура тонкой девушки, разыгравшей сегодня роль нападающего:

- Не боишься, когда-нибудь вот так же улететь?

Спрыгнув вниз и распрямившись, я ответил:

- С тобой – нет.

Девушка была полностью вся затянута в черную матовую кожу и только в спутанных волосах иногда поблескивали антрацитом небольшие рожки, почти теряющиеся в хитросплетении ее прически.

- Тогда идем?

Я кивнул и мы вместе, не оглядываясь, вышли на дорогу, ведущую на Восток.

- Я ведь тоже могу оказаться плодом твоего воображения, твоей Тенью.

- Иногда именно этого я и хочу, – проворчал я.

Некоторое время мы шли молча, пока она снова не заговорила:

- Далеко до рассвета?

- Еще полчаса ходьбы.

- А побыстрее нельзя?

- Прости, но электрички здесь не ходят.

Мы почти дошли до границы миров, когда ее снова започемучкало:

- Тебе не стыдно их обманывать?

Выйдя за пределы сумрачной зоны, я впервые повернулся к ней лицом, все так же остающемуся в тени:

- И сказать, что ее убило печенье?

Начала свободы

Никогда не подаю нищим на улице, но этот человек исключение – просто я хорошо его знаю, точно также, что его отсутствующая нога аккуратно спрятана в дыре, вырытой им специально, чтобы тыкать людям прямо в лицо свое уродство, а его заикание – просто фикция, призванная вызвать раскаяние в сердцах прохожих за то, что у них все нормально.

Вот и в этот раз я остановился, чтобы подать ему милостыню.

Все-таки человек заслужил.

Это не темные слуги Сатаны, торгующие из-под полы наркотой и покупающие грудничков у пьяниц, чтобы выдавить с их помощью кусочек жалости, пока те не подохнут от недостатка еды и тепла, и конечно же не слуги Бога, со сложной иерархией в доле распределения прибытка, готовых в конце рабочего дня уехать на дорогой иномарке в свой загородный особняк, соседствующих со слугами Зла.

Это честный художник.

Поэтому я отдал ему заслуженное и остановился как всегда поговорить, но в этот раз он заговорил со мной первым:

- Видите ту женщину? – без привычного заикания его голос звучал интеллигентно, как у какого-нибудь бича.

Я посмотрел в направлении его взгляда и увидел, как в двери роскошного ресторана напротив входит молодая женщина.

- Так вот, она самое совершенное создание, которое рождал наш мир, – восхищенно сказал он мне, когда я повернулся к нему.

На мой скромный взгляд она ничем не отличалась от прочих мамзелей, которые входили внутрь, но я предпочел промолчать.

- Вы мне не верите, – сокрушенно сказал он мне, правильно истолковав мое молчание, – все еще не верите. Вам знаком тройной принцип генетики?

Не дождавшись, пока я отвечу, он продолжил:

- Каждые три поколения история повторяется за небольшими исключениями, но не с ними.

Сперва идет Потерянное поколение – это дети, которые рождаются на переломе каждой новой эпохи и не важно, будет это смена политического строя или смена консолей, важно, что эти дети никому не нужны, потому что старые консоли уже позабыты, а новые ими никогда не будут изучены.

Перед ними рождается Небитое поколение – они никогда не испытывали ни боли, ни лишений, их мамы заботились о них, у них было все. И именно поэтому они Небитые – потому что если ребенок при рождении не перенесет тех же мук, что и его мать, то он вырастет моральным уродом. Вот и они – целое поколение уродов, не знающих что такое настоящая боль.

А перед ними всегда идет Проклятое поколение, потому что на них всегда возлагается множество надежд, но они неспособны осуществить даже свои собственные, потому что они пустышки.

- Но женщины… женщины не такие.

- Почему не такие? – усмехнулся я. – Даже очень такие. Сейчас, например, поколение женщин, уверенных, что мужчины существуют только для них. А до этого были скрытные, которые скрывали от всех, что они живут только для самих себя. После же этого будут симбионты со своими детьми. И точно также как придонный удильщик поглощает мужиков, они точно также будут изводить всех нас и своих детей заодно. Они всегда точно такие же.

- Нет, – с жаром возразил нищий, – они на самом деле все как безликая биомасса, в которой иногда рождаются такие королевы, подобные ей. Так вот, она королева. Она освободила меня от груза вещей, но я чувствую, что снова начинаю обрастать жирком и мне трудно остановить этот процесс. Наверное, она скоро придет ко мне, чтобы сделать меня свободным, – с фанатизмом в глазах и плюясь слюной из раскрытого рта, почти выкрикнул эти слова фальшивый нищий.

Я посмотрел на этого психа.

Или нет?

Он вовсе не псих?

Что ему сказать?

- Раздай свои деньги тем, кто действительно нуждается в них.

- Отдай свои деньги ученым, чтобы те сделали наш мир лучше.

- Отдай свои деньги на войну.

Но я не озвучил вслух ни одного из доступных мне вариантов, а молча ударил его кулаком в висок.

Когда он упал без сознания, я вытряс из его карманов все деньги, которые тот собрал и, непроизвольно, сделал шаг по направлению ночного клуба. Затем остановился.

Что это?

Я попал под ее животный магнетизм или что?

Оглянувшись, я увидел, что от моего недавнего собеседника осталась только полусгнившая одежда и кучка неприятного вида мослов, источающих зловоние.

Вывернув карманы, я успел увидеть, как разноцветные бумажки превращаются в пожухлые листья, разлетающиеся по сторонам, а вывеска ночного заведения подернулась рябью, чтобы стать именно тем, чем она была всегда – огромным ненасытным ртом с дешевой лохматой приманкой на конце длинного, словно змея, языке.

Не зеленая дверь

Я с самого раннего детства был ребенком с развитым воображением.

Помню, как-то раз, когда был совсем маленьким, после просмотра художественного фильма по телевизору, кажется он назывался «Волшебный голос Джельсомино», пошел вместе с дедушкой в ближайший выставочный зал искать нарисованную кошку из кино. Очень уж хотелось мне иметь такого друга тогда.

Кошку я так и не нашел, но просто рассказал это происшествие для примера, каким был впечатлительным в детстве.

На самом деле меня беспокоит другое событие в моей жизни.

Наверняка вы читали маленький рассказ Уэллса «Дверь в стене».

Вот тоже странность – всегда считал, что этот рассказ назывался «Зеленая дверь», но она в рассказе и в самом деле была зеленой.

Первый раз я встретил такую дверь тоже в раннем возрасте.

Помню, тогда я шел по улице вместе со своим покойным дедушкой и увидел на самой главной улице нашего небольшого городка эту дверь.

Вы наверняка задаетесь вопросом, почему я был уверен, что это именно та дверь из рассказа?

Вы правы.

Она не была такой.

Она была не зеленой.

Эта дверь была старой, с облупившейся краской, вся какая-то бесцветная, словно эту дверь никогда не открывали и не трогали с самой постройки этого здания.

Но эта дверь отличалась от всех прочих дверей на этой оживленной улице.

Она явно была старше самого здания, активно используемого людьми, и вела явно в никуда, опустившись ниже уровня цокольного этажа.

И, самое главное, я никогда не видел этой двери раньше на том самом месте.

Да, я понимаю, можно списать на детскость моего возраста и невнимательность, вот только городок наш был совсем небольшим и по главной улице я ходил чуть ли не каждый день, поэтому не заметить старую дверь на фоне всех прочих новых дверей был просто не в силах.

Не помню точно, что помешало мне тогда воспользоваться ею или просто дернуть за ручку. Наверняка бы она открылась для меня. Но я этого не сделал.

Что было потом?

В тот год я уговорил своего деда не пользоваться палкой для ходьбы.

Он после ранения на войне не мог нормально ходить и пользоваться одной рукой, но как ни странно мои уговоры помогли ему.

Потом я пошел в первый класс.

В принципе обычная жизнь, только к окончанию школы дедушка умер.

Тогда много моих родных умерло.

Может срок подошел, может быть виновата Перестройка.

Все время, пока я обучался в институте, кто-то умирал из моих близких.

Тогда все родственники от меня отвернулись.

Помню, только как-то один раз меня пригласили в гости, на чье-то день рождения, а я уже два дня ничего не ел.

Налопался тогда от пуза.

А что?

Я же видел их отношение.

Как они пригласили моего двоюродного брата, который смотрел на меня как на ничтожество.

Как позвали своего малого, чтобы тот утащил торт, который собирались выставить на стол.

Как старательно накладывали еду моему соседу за столом, избегая даже смотреть в мою сторону.

Плевать.

Все равно я точно знал, что меня ждет Чечня, поэтому не переживал.

Так вот, когда я возвращался из гостей пешком, то заметил снова эту дверь.

На этот раз она была в узком переулке, сразу между стеной супермаркета и старым зданием, сплошь захваченным магазинами и кафешками.

Что тут скажешь?

Я опять не помню, почему не зашел в нее.

Наверное, опасение привитое кино и телевидением.

Что счастье и радость – это только обман, путь в никуда, в пропасть.

Поэтому нам надо жить и страдать.

Я жил и страдал.

Отслужил, пару наград получил, хотя я не ношу их и никому не показываю.

Здесь ответ намного проще.

Я оказался на чужой территории.

Здесь русских не любят.

Даже по детям заметно. Если русский, то однозначно забитый и неумный. Внушают им что ли? Не знаю.

Хотя было забавно.

Когда снова пришли наши, то одна тетенька в круглосуточном магазине охотно брала от них деньги, но в душе ненавидела. Когда же русские ушли, то кого первым забрали в кутузку? Правильно – эту самую тетеньку.

Причем, забрали свои же.

Или ее же?

Ладно, я отвлекся.

Из родных ни с кем связи так и не поддерживаю.

Стараюсь жить по чести и совести.

И опять эта проклятая дверь.

На этот раз я встретил ее, когда шел помогать одной девушке.

В тот раз я решил, что обязательно вернусь и войду в эту дверь, но когда я туда пришел, то двери на том месте больше не было.

Я не знаю, что ожидает меня за той дверью.

Может быть все это только мираж, порожденный моим больным воображением.

Может быть за дверью меня ждет ад.

Причем не тот, который рисуют нам здесь попы и священники, а самый настоящий, тот который воспринимаешь с радостью, словно избавление.

Но единственное я знаю точно, что все это внушается нам обществом через кино, телевиденье и книги.

Точно также как с пришельцами и спиритическими досками.

Потому что если мы все уйдем, то, кем они будут править?

День полных чаш

У каждого из нас есть место, куда он всегда хочет вернуться.

У всех.

Кроме меня.

Хотя вру.

Было такое место – моя старая школа.

Только я туда вернулся, чтобы проститься. Просто завтра наш полк должны были переводить на новое место службы, вот и взыграла тоска по ностальгии. Хотя, наверное, здесь еще сыграло свою роль то, что я никогда больше не увижу своей старой школы.

Не будет этих дверей, через которые мы радостно входили первоклашками.

Не будет пожилой директрисы, заменившую многим из нас мать.

Не будет больше трехэтажных корпусов с высокими потолками, именно такими, какими они бывают только в раннем детстве.

Но мне больше всего нравилась роспись на стене.

Она занимала весь пролет лестницы и изображала сказочных животных и людей.

Иногда даже казалось, что все здание построили вокруг этой фрески, а все остальное уже пришло гораздо позже, но больше нигде и никогда я не встречал таких удивительно добрых созданий и искренне чистого неба.

В этот день я вернулся, чтобы проститься со своей старой школой.

Точно также, как и много лет назад, светило яркое солнце.

Над моей головой раскинулся бескрайний синий небосвод.

Палисадник напротив входа был также весь в цвету.

Пройдя старыми асфальтовыми дорожками, покрытыми патиной трещин, я подошел к воротам старой школы.

Они, конечно же, были заперты.

Протиснувшись в тесную каморку проходной, я поздоровался с охранником.

Это был моложавый старик, внимательно уставившийся на меня.

- Здравствуйте, можно мне пройти? – вежливо поздоровался я, заранее зная его ответ.

Не могу его винить.

Когда приходит незнакомец и просит войти на охраняемый объект, мало кто согласится его впустить. Не стал исключением и этот старик.

За полчаса я узнал, что его дочь закончила совсем другую школу.

Что он здесь уже давно работает.

Даже то, как он изменял своей жене.

Но его просьбу я тоже выполнил – я так и не вошел на территорию школы.

Последний раз я оглянулся на ворота старой школы, на ее низкие разрушенные здания, обрубки сгоревших деревьев, на остатки стены, где красовалась совсем иная живопись.

Да, у каждого из нас есть место, которое он хочет покинуть.

Зло всегда рядом

Среди всех книг, прочитанных мною за мою жизнь, мне запомнилась одна-единственная, которая всегда приходит на ум, когда я остаюсь один.

Это была не художественная книга, но и назвать ее научно-популярной мне затруднительно. Скорее это был сборник разных историй, происходящих на самом деле. И нет, это не библия. Я хорошо запомнил истории, написанные в ней, а в некоторых даже принимал участие. Но я хотел рассказать вовсе не про нее, а про другую книжку.

Там во время охоты встретились двое.

И хотя они оба высматривали себе цель, один из них уступил свои охотничьи угодья другому. Не из-за страха, а просто потому что встретил точно такого же как он сам.

Уважение.

Вот правильное слово.

В обществе, где каждый борется за выживание. Где не прощают ошибок. Где каждый готов подставить другого, такое отношение внушает уважение.

Поэтому это нужное слово.

Но я вовсе не хочу вызывать его, особенно помня про то, кем были эти двое.

Как-то, направляясь с вечеринки домой, я услышал в окружающей темноте мяуканье кошки. Вокруг было слишком темно, хотя дорогу я знал и именно поэтому шел не по тротуару, а по проезжей части, ориентируясь по нескольким горящим поздней ночью окнам. Кроме того, так было гораздо меньше шансов провалиться в подземный люк.

Подземный люк.

Именно туда провалилась кошка.

И теперь она звала на помощь.

Рядом росли густые кусты, за которыми удобно прятаться в засаде.

За кустами были двери запертого подъезда, готовые в любой момент выпустить из себя пьяную толпу.

А напротив припарковался алый легковой автомобиль с тонированными стеклами, за которыми никого не было видно и слышно, если не считать еще теплого капота машины.

Но меня пугали не они, а то, кто мог скрываться там, откуда подзывало к себе то, что выдавало себя за кошку.

Просто потому что мяуканье раздавалось всего лишь на полметра ниже поверхности асфальта.

Как-то, идя на занятия, я встретил на пустыре позади института двух мелких бродяжек.

Им было лет пять или шесть, но они уже курили и о чем-то тихо разговаривали. Замотанные в тряпки по самые уши, так что их возраст можно было угадать только по их небольшому росту, они старательно избегали взглядов окружающих.

Заметив, что я за ними наблюдаю, они скрылись в подземном логове, устроенном в ближайшей канализации. Больше я с ними не встречался.

Как-то, спеша на выпускной экзамен, я наткнулся на собаку, провалившуюся в подземный колодец теплоцентрали. Огромный черный пес выл и метался между холодных труб. Труб еще более холодных, чем окружающая природа. Его гладкая шерсть казалось лоснилась от воды, капающей из неплотно закрытых кранов.

Я попытался позвать его, но он только взрыкнул на меня – видимо голод совсем его лишил остатков разума, настолько долго он там был. Девчонка, проходившая мимо, заинтересованно подошла ко мне, но увидев во тьме внизу черную лоснящуюся шерсть вытянутого словно червя тела собаки, скользящего между труб и их сочленений, испуганно отшатнулась.

Поймав мой взгляд, девчонка вымученно рассмеялась и, пожав плечами, пошла дальше.

Решив, что так больше продолжаться не может, я вернулся через полчаса со своим другом и лестницей, которую мы собирались спустить в открытую пасть промозглой теплоцентрали. Под ногами хрустели иголки травы, оставшейся еще с осени. Мимо проезжали автомобили, разбрызгивая гравий старого шоссе. Небо над нами было таким же пустым и безглазым, как и все эти годы.

Только в люке никого не было.

По очереди мы сошли вниз.

Ни единого следа собаки.

Даже отпечатков лап, не говоря о шерсти или экскрементах.

Тогда я впервые не задумывался о том, кого же повстречал на самом деле все эти разы.

Не задумывался до вчерашнего дня.

Я шел мимо старого заброшенного парка и меня обогнала мелкая собачонка.

Привлеченная чем-то, что ее крайне заинтересовало, собака забежала за деревья, где был бетонный, приглашающе сдвинутый в сторону люк подземных коммуникаций. На несколько мгновений собака была скрыта двумя или тремя деревьями, разделявшими меня и люк.

А когда я снова увидел это место, то собаки там уже не было.

Дорогой из желтого кирпича

Мне трудно сказать с какого времени своей жизни я стал обращать внимание на дорогу, которой я иду.

Может быть это была дорога из далекого детства, когда асфальт, потрескавшийся от времени, выпускал на себя с газона толпы дождевых червяков, словно лемминги стремившихся поскорее погибнуть под каблуками прохожих и шинами зазевавшихся машин?

Может быть еще дальше, когда весенние сережки деревьев напоминали жирных мясистых гусениц, ползущих в поисках еды?

Или может быть раньше, когда тела людей с раздавленными животами, выпускали наружу осклизлую требуху, напоминающую сразу и брачный танец червяков, змей и жирных гусениц?

Иногда дорога терялась в грязи, налипшей с неубранных ног прохожих, или под гниющими листьями, на которых можно скользить, словно по льду.

Пару раз ее облепляла прозрачная пленка налипшей влаги, схваченной морозом.

Тогда все превращалось в страшный сон волшебника – когда каждый зеленый листок с ветки можно было раздавить в пальцах, словно кусочек стекла, а сама трава превращалась в терку для обуви – настолько она оказывалась скованна предстоящим вестником весны.

Конечно, был и снег.

После одной такой прогулки я снял с собственного лица практически всю кожу – настолько она была далеко.

А еще меня всегда забавляло как гуляют пятна дождя по асфальту, черному словно в самый солнечный день, словно в самую глубокую ночь. Казалось, такое бывало только в кино, но и жизнь, как оказалось, не так далеко отстала от экрана – и дождь выписывал пятна более глубокой остроты капель на асфальтовой доске, словно играя сам с собою в догонялки.

Я шагаю по серой, словно новостные сводки телика, дороге из плитки, которую неумный дизайнер разбавил красными пятнами, словно ему было мало настоящих красных пятен, сейчас ставших черными, сейчас исчезнувшими под дождями, сейчас снова всеми позабытых из чьей утробы они пролились на эту забавную серую, словно новости, и красную, словно кровь, плитку, испещренную упавшими с высоты глазами.

Я шагаю по дороге из плитки и смотрю на звезды, пролившие слезы на землю.

Умом я понимаю, что это просто стекло, которое никто не додумался убрать за эти годы, но мелкие звезды, застрявшие между шершавыми стыками серой плитки, словно предупреждают меня – смотри на нас. Мы тоже когда-то защищали вас, заботились о вас, предупреждали вас.

И теперь мы стараемся предупредить вас.

Каждая дорога – это путь к смерти.

Разговор

- Я заметил, что ты тоже не любишь туманы. Что ты так смотришь? Думал, что тебя никто не считает, что здесь все заняты только собой? Это не так.

Я не знаю с чем связаны твои воспоминания, но мой отец пропал в тумане. Мать всегда считала, что он просто ушел из дома, но кто будет уходить за сигаретами в ночной туман, налегке, без документов и без личных вещей? Не надо усмехаться. Мы все здесь оказались по разным причинам, но наши вещи – это то, что отвлекает от основной цели нашего пребывания здесь.

Впрочем, ты точно такой же – пришел сюда, словно на прогулку.

Я не осуждаю.

Прошлое надо оставлять позади, иногда даже оглядываться назад не стоит, особенно, если намереваешься потом вернуться обратно. Точно также с туманом.

Я не знаю с какого времени стали считать, что туман – это место перехода между мирами. Нашим и еще каким-то. Ясно, что перешедшие никогда не рассказывали про свой переход. Но исчезали в туманах постоянно. Впрочем, и здесь тоже пропадают люди. Те, кто сейчас лежит на полях, объявят пропавшими без вести. Или человек попал под метлу – там тоже ничего не остается, кроме формы, а кого интересует втоптанная в грязь одежда?

Да, есть еще Сочи, но таких единицы. Понимаешь, к чему я веду?

В старых сказках леший уводил спутников в болото, так что они пропадали там навсегда. И при этом всегда в таких рассказах тоже присутствовал туман.

А вот это уже ближе к правде, не находишь?

Туман – это прибежище хищника или он и есть тот самый хищник?

Места исчезновения людей привязаны к месту и к туману, а значит это территориальный хищник.

Он подобно медведю впадает в спячку на зиму, именно поэтому тумана не бывает зимой, только очень теплой, когда они пробуждаются ото сна раньше времени.

А еще самые сильные туманы бывают обычно весной и поздней осенью, когда ему надо пополнить запас подкожного жира, как и топтыгину.

Теперь мы с тобой пойдем и убьем эту тварь, кем бы она ни была, потому что она пришла полакомиться кровью наших друзей. Теперь, пока там плюс, нам надо воспользоваться моментом. Готовься, это приказ, а я пойду перекурю.

Закончив свою речь, мой товарищ поднялся и вышел за двери, напевая песенку: «Эх, дороги, пыль да туман, Холода, тревоги да степной бурьян…»

За окном едва брезжил рассвет, разгоняя легкую утреннюю дымку. Но когда рассказчик не вернулся ни через пять минут, ни через десять, ни через полчаса, а его поиски не дали результата, я отчетливо понял – настоящий туман понимает нашу речь.

Встреча с неизвестным

- Любовь – это шизофрения.

Никак не отреагировав, я продолжил смотреть на сидящую передо мной женщину.

С легким чувством превосходства, она улыбнулась:

- Я вижу, что заинтересовала вас.

Ее глаза глядели на меня неподвижно, не мигая, так что единственная мысль, которая пришла мне в голову – не пересыхают ли у нее глазные яблоки?

- Начнем с запахов, – ей явно хотелось выговориться, – когда человек вдруг ощущает на улице знакомый запах, источника которого нет рядом, то он болен шизофренией. Тоже самое и со слухом – никто не будет отрицать, что голоса в голове, не принадлежащие носителю, всегда служат признаком шизофрении. А когда человек начинает видеть своего любимого везде, то это вовсе не признак влюбленности, а явное заболевание…

- Шизой? – бескультурно перебил я ее словоизлияния.

Она охотно кивнула:

- Можно и так назвать. Тоже самое и с мужчинами. Спать с ними без презерватива, даже если те ничем не больны, означает обмен генным материалом…

- Зачем вам эти картинки? – показал я на стопку рисованных карточек, лежащих между нами на столе.

- Это сказкотерапия…

- Только сказки не наши, – снова перебил я.

- Сказки универсальны, – торжествующе блеснула она немигающими глазами.

- А как вы различаете, где здесь Дурак, а где Императрица? – раскрыл я стопку в семьдесят восемь карточек, достав самую верхнюю картинку.

Моя реплика явно смутила ее, потому что женщина напротив отвернулась и сказала в сторону:

- Не понимаю о чем вы…

- Психиатры делают акцент на мистике, но не любят, когда им говорят об этом вслух? – усмехнулся я.

Женщина ничего не ответила, продолжая смотреть куда-то в угол камеры.

- Ведь даже Фрейд был мистиком, поэтому неверие – это проверка на дурака.

Она внимательно посмотрела на меня неожиданно блеснувшими глазами.

- А семьдесят процентов научных трудов Ньютона также посвящены мистике, – продолжил я. – Но что такое теория без практики?

- Вы позволите мне ручку? – неожиданно попросила она.

Засунув руку во внутренний карман пиджака, я вынул простую авторучку, но не стал давать ей лично, а положив на стол, подтолкнул ее к ней, так что она прокатилась по гладкой металлической поверхности, наткнувшись на сцепку наручников.

Неловко подцепив ее руками, женщина приложила ручку к раскрытой ладони и перевернула ту над столом, но ручка не упала, напротив, она висела словно приклеенная к ее коже практически параллельно к столу.

- Хороший фокус, – похвалил ее я. – Теперь верните мне ее, если не трудно.

Отщелкнув через стол авторучку, так что та едва не упала за край, женщина с трудом произнесла:

- Это не фокус. Это одна из моих способностей.

- Вот это? – с усмешкой спросил я, повторив ее трюк с авторучкой и сразу же пряча ту назад в карман. – Оставайтесь здесь, вас позовут.

Встав, я вышел к следователю-женщине, ожидающей за дверью допросной.

- Она ничего не знает, – просто ответил я на ее встречный взгляд.

- Не знает или не знает? – осторожно спросила меня следователь-женщина, так что даже мне было совершенно непонятно, что она имела под каждым куском фразы в виду, но тем не менее я ее понял.

- Ничего – это и значит ничего, – вздохнул с сожалением я. – Впервые вижу кого-то, кто так ответственно прошел по всем расставленным нами ловушкам.

На секунду задумавшись, женщина-следователь решительно мотнула головой:

- Я отдам приказ на ее ликвидацию. Что ты так смотришь? Всем же понятно, что когда ответил неправильно на все ответы в тесте, то ты явно знал где изначально были правильные.

Пожав плечами, я тихо, но так чтобы быть услышанным, пробормотал:

- В этом тесте все ответы неправильные.

Мы здесь власть

Любите вы группу «Ленинград», так как люблю ее я?

Любите ли вы группу «Ленинград» или нет?

Любите вы группу «Ленинград»?

Любите группу «Ленинград».

Я впервые задумался о том, как искажается действительность вокруг нас, когда узнал про музыкальную группу «Ленинград». Вернее, даже не про группу, а одного из ее поклонников, который пил, тусил и дрался, как рекламирует эта группа, а потом увидел солиста этой группы на пробежке. Не помню только было это до того как фронтмен стал депутатом или нет.

Впрочем, это совершенно не важно.

А важен только посыл, который диктуется со сцены кумирами на час.

Сцена может быть разной.

Кумиры тоже могут меняться.

А вот слова, вкладываемые ими в наши головы никогда не меняются.

И если внимательно проследить эту тонкую линию, то можно заметить то, что они так надежно от нас прячут.

С чего же начать?

Для начала возьмем призраков.

Призраки, полтергейст, опасность потери души, порицание еще действующей католической церкви, а между тем, если посмотреть все эти фильмы снятые словно под копирку, то можно заметить одну характерную вещь – не верить и не приближаться к призракам.

Или инопланетяне, ну те самые зеленые или серые человечки, НЛО и тому подобное.

Чем нас пугают?

Захватят в плен, начнут проводить опыты, мужчинам вставят анальный зонд, а женщин заставят непрерывно рожать им подобных. Короче, видите НЛО – бегите изо всех сил.

Ксенофобия, скажете вы.

А зачем искусственно проводить то, что и так присуще нам изначально?

Страх перед неизвестным, скажете вы.

Но человека всегда отличало любопытство.

Страх насилия?

Так он введен нам искусственно.

Страх потери себя?

Так мы никогда и не принадлежим себе.

Но они упорно повторяют нам эти слова, словно носитель инфекции, зараженный вирусом, старается передать ее как можно большему количеству людей, пока болезнь не взяла над ним верх.

Значит, чем больше нас пугают, тем больше с той, обратной стороны мира, стараются достучаться до нас.

Значит, они хотят о чем-то предупредить, о чем-то важном, о чем-то срочном, что не терпит отлагательств, что мы свернули не туда, а нам не дают и объявляют сумасшедшими.

Самая лучшая компания

Я стоял перед зеркалом в седьмой раз за полчаса, поправляя воротник рубашки, которая пахла как химическая атака.

«Всего два пшика», – говорила реклама, но я, видимо, перевел на себя полторы тубы. Зато теперь от меня веяло «таинственным вечерним бризом», который, по идее, должен был сводить с ума.

Или вызывать астму.

Кафе «Кофейная крыса» встретило меня запахом корицы и взглядами баристки с фиолетовыми волосами. Я занял столик у окна – стратегически важная позиция – и она меня сразу увидит, и я смогу сделать вид, что случайно заметил опоздание.

18:03.

«Нормально, – подумал я. – Девушки всегда опаздывают. Это как закон физики – чем симпатичнее, тем дольше».

18:17.

Я начал считать узоры на обоях.

Цветочки, сердечки…

Стоп, сердечки?

Серьезно?

Теперь каждый раз, когда я поднимал глаза, они подмигивали мне розовыми бликами.

«Спасибо, интерьер, очень поддерживаешь».

18:35.

В голове прокрутился третий вариант апокалипсиса: «А вдруг она перепутала кафе? Может, она в «Кофейной мыши» на другом конце города? Или я не так написал?..»

Я достал телефон, чтобы перепроверить переписку. Наш диалог выглядел как шифровка:

«Привет! Может, встретимся в «Крысе»?»

«Ок))»

«Сегодня в шесть?»

«Ок».

Эмоджи-пистолет в режиме молчания.

19:00.

Бариста принесла третий капучино со взглядом «парень, ты в порядке?».

Я уже представлял, как завтра мой портрет висит в разделе «Осторожно, лаймовый сталкер» в местном паблике.

И тут – о чудо! – дверь открылась.

Вошла девушка в красном пальто.

Сердце застучало как телеграфный аппарат:

«ТУТ-ТУТ-ТУТ-ТЫ-ДОЛБАЕБ».

Но это была не она.

Потом еще одна.

И еще.

Каждая – как злая пародия: то слишком высокая, то с сигаретой, то с собакой в сумке.

«Господи, – мелькнула мысль, – да я же даже не знаю, есть ли у нее собака!»

20:12.

В кармане завибрировал телефон.

Сообщение: «Привет! Извини, задержалась на работе. Ты еще там?»

Я посмотрел на пустой стакан с коричневыми разводами, на бариста, вытирающую стойку, на часы… И вдруг понял.

Не ее вина, что я два часа пялился в стену, как золотая рыбка в аквариуме. Не ее проблема, что я надел эти дурацкие туфли, которые жмут.

«Все ок, я уже ушел. Как-нибудь в другой раз ))», – отправил я сообщение в ответ и вышел на улицу.

Холодный воздух обжег легкие, и я засмеялся. Впервые за вечер – искренне. Потому что осознал: мы все – как эти эмодзи в переписке. Киваем, улыбаемся, ставим лайки, но за пикселями теряем главное.

Лучшее свидание сегодня было у меня… с самим собой.

И знаете, что?

Я оказался чертовски интересным собеседником.

Через неделю она написала снова.

Я ответил: «Извини, сегодня не могу – у меня свидание».

Не соврал.

Пособие для злодейки

Если бы мне сказали, что моя жизнь зависит от кактуса в горшке – рассмеялся бы. Но это было до того, как ко мне в квартиру вломилась девушка в кожаном корсете с криком: «Не смей умирать, смертный! Ты обязан сдохнуть правильно!»

- Кто вы вообще?! – впился я спиной в стену ванной комнаты, пытаясь прикрыться занавеской от душа с котиками на двух лапах в «ратнике».

- Зовись Лилит, посланница Темных Бездн! – она ткнула в меня посохом с черепом, зацепив им лампу на потолке, отчего та опасно замигала. – Твоя душа должна гнить здесь, а не перерождаться героем в моем мире!

Оказалось, некая «добрая» богиня подстраивает мне несчастные случаи, чтобы утащить душу в свой РПГ-фэнтези-аниме-мир по китайским мудьтикам. А Лилит – типа анти-ангел-хранитель, присланная конкурирующим боссом.

Короче, они как-то одновременно решили, что лучший способ спасти свой мир – это украсть чужого будущего героя.

Ну или не дать ему там воплотиться.

Случай № 1. Грузовик-веган

Утро понедельника.

Иду себе на работу, мечтаю о кофе.

Внезапно – рев мотора.

Поворачиваюсь и вижу, как на меня несется фургон с надписью «Органик-суши». За рулем – бабушка в очках с розовыми стеклами.

Из-за угла прожогом выбегает Лилит с криком:

- Проклятый свет добра!

Она швыряет в грузовик с помощью своего странного посоха черную сферу и этот фургон-недомерок превращается в тыкву. Бабуля при этом вываливается наружу, после чего шлепает Лилит суши-ковриком:

- Молодежь, шаманы проклятые!

Случай № 2. Бунт бытовой техники

Лилит теперь мой незваный сосед.

Каждое утро провожает меня на прогулку.

Вечером старательно встречает возле дверей, словно домашняя кошка.

И вот, сидим мы как-то вечером, смотрим «Игру престолов».

Как раз ту серию, где был бой в Крыму, все в дыму, ничего не видно.

- Смерть близка, – вдруг хватает она меня за шиворот. – Тостер! – многозначительно добавляет эмиссар сил зла.

И да, из кухни выезжает мой старый тостер, стреляя раскаленными хлебцами. Лилит прыгает на стол, читает заклинание – из розеток выползают щупальца. Электричество глохнет. Тостер, шипя, выдает чек: «Услуга убийства – 3000 руб. Неустойка – 50%».

Сериал мы в тот вечер так и не досмотрели.

Случай № 3. Кактус-камикадзе

- Это уже смешно, – стонал я, когда Лилит перевязывала мою руку после нападения неожиданно и так невовремя расцветшего кактуса. – Может, твой босс просто троллит нас?

Она вдруг покраснела, как ее алое чокер-ожерелье. Оказалось, «темные владыки» высылают слугам мемы вместо инструкций. Ее последнее задание пришло с подписью: «Лол, чувиха, не дай ему словить бан от жизни».

Финал. Любовь в стиле Dark Souls

- Я... я должна тебя убить, – прошептала Лилит в ту ночь, прижимая меня к стене. Ее посох с высушенной головой злого гоблина снова зацепил абажур. – Если ты умрешь здесь своей смертью – станешь его героем. А если от моей руки...

- Стану твоим личным пленником? – усмехнулся я, уворачиваясь от ее кинжала с надписью «Самовывоз души».

Она загнала меня в угол, где уже был нацарапан прямо на паркете магический круг с пентаграммой.

- Станешь... моей проблемой, – ее поцелуй вкусом напоминал горький кофе с корицей и легким привкусом апокалипсиса.

Нож вошел точно между ребер – не больнее, чем укол при заборе крови из пальца. Я падал, глядя, как ее макияж течет по девичьим щекам черными ручьями.

- Ищи меня в Темных Безднах, идиот! – кричала она, размазывая тушь. – Встретимся у трона Владыки...

Эпилог

Когда я очнулся в этом долбаном фэнтези-мире, первое, что увидел – гильдию «Героев-неудачников». На доске объявлений висел плакат, нарисованный от руки на старом пергаменте: «Не смог умереть в реале? Стань легендой тут!».

А у входа стояла она – в доспехах из черного обсидиана и с табличкой:

Возврата нет

Прости

P.S. Твой тостер теперь мой генерал

Помните, я говорил, что лучший способ спасти мир – украсть чужого будущего героя?

Так вот, я ошибался.

Самый лучший способ – это просто заставить его влюбиться в тебя до потери пульса.

Не время для поэтов

Если бы мне в университете сказали, что теория Фрейда пригодится на войне, я бы списал это на побочный эффект от дешевого вина в студенческом подвале.

Но вот я здесь, копаю траншею под аккомпанемент залпов орудий, и внезапно понимаю, что старина Зигмунд был не прав. Все либидо – не от сексуального влечения, а элементарно от страха. Даже желание закопаться здесь поглубже и прикинуться кротом.

Скажем, сексуальное либидо.

Раньше я боялся, что девушка в баре сочтет мои шутки тупыми. Теперь боюсь, что снайпер сочтет мою голову хорошей мишенью.

Видите разницу?

Раньше страх заставлял меня учить анекдоты про философов, теперь – маскировать тепловую сигнатуру тела грязью.

Однажды я три часа объяснял медсестре Кате, что моя просьба «перевязать рану повыше» – не намек. Она рассмеялась:

- Ты как те клерки, что заигрывают, тыкая в экран смартфона.

Оказалось, что я машинально выкладывал из одеяла бруствер на койке, отделяя нас двоих от входной двери.

А кроме сексуального, есть еще и творческое – например, в университете я писал стихи, боясь, что меня примут за графомана. На фронте пишу отчеты, боясь, что командир примет меня за идиота.

Вчера сочинил: «Дорогой артиллерия, цель – киоск. Координаты: 48.5132, 34.6123. С уважением, твой русский солдат».

Шедевр!

Если до этого боялся, что рифма «любовь-морковь» испортит репутацию. Теперь боюсь, что ошибка в цифрах испортит мне лицо. И знаете, что? Стихи стали короче, но метче.

Что там осталось? Интеллектуальное либидо?

Так это раньше я спорил о Ницше, боясь прослыть глупцом.

Теперь же спорю с сержантом о том, как лучше прятать танки в подсолнухах.

Вчера он мне заявил: «Философия – это когда два дурака кричат про смысл жизни, пока третий крадет их котелки». Я парировал: «А война – когда третий крадет котелки под аккомпанемент артобстрела». Сержант оценил и дал дополнительный паек.

Но вот в чем фишка: Фрейд не учел, что бывает «обратное либидо». Когда страх исчезает, а с ним – все эти «хочу». Раньше я дрожал, представляя, как прочту стихи на публике. Теперь, когда меня накрывает залповый огонь, я спокойно жую сухарь и думаю: «Черт, надо было взять сгущенки».

Вчера мы нашли ящик книг в брошенной школе. Парни хотели пустить на растопку, но я углядел томик Фрейда.

- Смотрите, – сказал я, – тут про вас написано – агрессия – это сублимация страха перед...

Не договорил.

Сапер Вова перебил:

- Сублимация – это когда трусы горят без пламени? Тогда я сублимирую эту хрень прямо сейчас.

Книга горела весело.

Я смотрел на огонь и понял, что война выжгла во мне главное – способность бояться за ерунду.

Больше не пишу стихи?

Зато могу за три минуты собрать и разобрать пулемет в темноте.

Не трясусь перед девушками?

Зато научился дрожать ровно настолько, чтобы стабилизировать прицел.

Фрейд бы назвал это регрессом. А я называю – апгрейдом. Либидо – для слабаков. Мое новое хобби – вычислять вражеских корректировщиков по тому, как они чихают.

Так что, если вы читаете это, господин Фрейд, вот вам бесплатный совет – ваш «Эдипов комплекс» – это когда солдат хочет убить не отца, а того, кто отправил его в эту гребаную мясорубку.

Но мы тут все давно прошли этот этап.

Теперь у нас комплекс траншейного крота – хотим зарыться, уснуть и не слышать ваш вой.

В кавычках и без.

Щенячий патруль

Я всегда знал, что бродячие собаки – не те, за кого себя выдают.

Все началось в тот день, когда я попытался выбросить пакет с объедками. Из-за контейнера выполз трехглазый пес размером с диван и прорычал:

- Ты хоть представляешь, что творишь?

Я замер с пакетом в руке.

Собака говорила.

На русском.

С придыханием, будто переучивалась с китайского.

- Если выбросишь куриные кости сейчас, – продолжила она, – через два часа здесь будет орда крыс-мутантов. Вчера твой сосед выкинул борщ – мы до утра отбивались от летающих тараканов.

- Вы... вы что, охраняете район? – спросил я, чувствуя, как реальность трещит по швам.

- Официально – бомжуем. Неофициально – единственная преграда между вами и апокалипсисом.

С тех пор я стал замечать детали.

Стая у теплотрассы – не греется, а блокирует портал в подземное царство. Рыжий двортерьер у школы – не кусает детей, а отгоняет демонов-недомерков, питающихся страхом перед контрольными.

Все шло гладко, пока в город не приехала «комиссия по гуманному регулированию». Мужики в камуфляже начали ловить собак, грузить в фургоны с надписью «Служба добра».

- Это контрабандисты из параллельного измерения, – объяснил мне Борис (так звали трехглазого пса). – Их начальник – бывший чиновник, продавший душу инопланетным мусорным магнатам.

Оказалось, «программа стерилизации» – прикрытие. На самом деле собак отправляют на секретную базу, где те становятся топливом для межгалактических свалок.

- Почему вы не защититесь? – возмутился я.

- Протокол нейтралитета. Мы можем только лаять на НЛО, но не на людей. Хотя... – Борис хитро прищурил все три глаза. – Вот если ты случайно разольешь банку тушенки у их штаба...

На следующий день фургон «Службы добра» бесследно исчез, а в мэрии нашли записку: «Ваш мусор – наш мусор. С уважением, Собачья Федерация Галактики PS-15».

Вы спросите, что же сталось с бродячими псами?

Они как сидели у подъездов, так и сидят.

Только теперь, когда я прохожу мимо, виляющие хвосты рисуют в воздухе знаки: «Спасибо за тушенку. Следующий портал – в детском саду. Готовь печеньки».

Они вернутся

Просыпаюсь от щекотки в носу. Над лицом колышется колосок – единственный на всем сгоревшем поле. Вокруг черная земля, будто гигант пролил кофейный жмых. Лесок вдалеке – редкий, как волосы у нашего комбата после трех месяцев здесь.

Рана на ноге ноет, а автомат можно сдавать в утиль.

Я услышал как, кашляя мотором, рядом прополз вражеский танк.

Вражеский – наверняка.

Впрочем, если видел один их танк, то можно сказать, что видел все – если это Т-62, то с кривыми свастиками, если «Леопард», то с молниями, похожими на логотипы энергетиков.

Рядом раздался шорох.

Обреченно скосив глаза в сторону, я увидел самого обычного ежика. Иголки – как расческа деда после инфаркта – половины нет, остальные торчат в стороны. Толкает темным носиком гильзу, фыркает, будто говорит: «И тебя так починили?»

И тут вижу его.

Мальчик в пионерской форме. Галстук – как сигнальный флажок в этой серости. Молча тычет пальцем в землю – там мина, замаскированная под комок грязи. Достает из рюкзака щуп из палки и банки из-под тушенки «Говядина по-ленинградски». Работает молча, будто разбирает конструктор. Перекусывает провод зубами – салютует и растворяется в дыму.

Очнулся я уже среди своих.

Санитар, все еще корпящий надо мной, бормочет:

- Бинт странный…

- Чем странный? – прохрипел я, лишь бы показать, что еще жив.

- Он... красный, – наконец ответил тот.

Молчу.

Только за низким окном санитарной палатки галчонок с алой ниткой на лапке прыгает по ветке возле кормушки. Клюет крошки от сухаря, который старше меня. Взлетает – и вижу через открытый полог, куда он сел. На пне, где был наш НП, проросла березка. Тоненькая, в стволе – след от пули. Но тянется вверх.

Галчонок поворачивает голову, черные глазки блестят. Чирикает так, будто смеется над моим недоумением. Потом вдруг четко, как голос диктора из репродуктора:

- Пионеры вернутся!

И улетает, а я остаюсь лежать, крепко зажмурив глаза и веря, веря в то, что это обязательно сбудется.

Исповедь узззззкого специалиста

Вы ездили когда-нибудь в автобусе в час пик?

Впрочем, чего это я – наверняка ездили, так что не мне вам рассказывать.

Такое чувство, словно они специально.

Будь сейчас девяностые, то наверняка это был бы договор водителей с щипачами. Правда сейчас двадцать первый век, поэтому сразу видишь во всем всемирный заговор по вырабатыванию «чувства локтя» среди населения. Ну или результат плохой логистики.

Но вы точно не обращали внимания как люди садятся в переполненный транспорт.

Есть те, кто пытается всех растолкать, а есть те, кто проскальзывает незаметно, словно вода среди речных камней.

Сегодня утром, пока я втискивался в маршрутку между тетей Людой с авоськой и парнем в айрподс, поймал себя на мысли: мы, мужики, – как те старые «Жигули». Днем – рычим, пыхтим, занимаем две полосы, а вечером, когда надо «проявить маневренность», вдруг оказывается, что клиренс не тот и коробка передач скрипит.

Тут меня толкнули в спину.

Обернувшись, я увидел мужичка небольшого роста, который тоже на меня посмотрел. За секунду я увидел, как его испуг сменяется искренней радостью. Наверное, признал во мне знакомого.

Так и оказалось.

- Привет, ты как!? – радостно воскликнул он.

Я решил подыграть и индифферентно пожал плечами. Этого оказалось достаточно.

- Если б мне в двадцать лет сказали, что к сорока я буду разбираться в женских колготках лучше, чем в двигателях внутреннего сгорания – послал бы куда подальше, – увлеченно начал рассказывать без предисловия мужичок. – Но жизнь, как та злополучная узкая юбка моей начальницы, все плотнее облегает твои убеждения.

Возьмем мою жену. Ее джинсы – это квест на выживание: чтобы застегнуть молнию, она прыгает на месте, словно делает упражнения из тик-тока, в то время как я держу дверь ванной, подобно оруженосцу. Зато ночью наш диван превращается в полигон НАТО – она раскидывается, будто Шелдон Купер, объясняющий теорию струн, а я, ютясь, лежу на самом краешке, как кот, которого терпят из-за аллергии на его шерсть.

Соседка-феминистка Катя, ну та самая, что ходит в коротенькой футболке «Я не служба доставки оргазмов», – пояснил он, – орет на лекциях про патриархальное угнетение. Но вчера видел, как она полчаса не могла вылезти из своего Смарта – юбка-карандаш не пускала. Парадокс: борется за равноправие, но добровольно заточила себя в текстильный плен.

А взять этих мачо из спортзала? Качают бицуху, раздвигают ноги в метро, будто готовятся к родам. Но стоит заговорить о «передовой японской модели семьи», где муж в декрете, а жена исполнительный директор банка, то сразу съеживаются, как шагреневая кожа.

Я снова пожал плечами, когда незнакомец замолчал, явно ожидая ответа.

В ответ мужичок сокрушенно поник головой:

- Впрочем, сам виноват. После того как Светка ушла к «менеджеру с гибким графиком», читай – безработному в пончо, пытался я стать «современным мужчиной». Ходил на йогу, где тренерша-шведка учила нас «занимать пространство». Получилось криво – я, как перепуганный краб, а она – медуза в гамаке из собственных штанин.

С тревогой оглянувшись по сторонам, мужичок внезапно спохватился:

- Мне скоро выходить. Ты-то сам как?

- Да вот водичку купил, – показал я бутылку с водой в руке.

Уже на выходе, мужичок затараторил:

- Представляешь, вчера наткнулся на исследование: оказывается, в Штатах 67% мужчин спят в позе эмбриона. Может, мы все просто пытаемся компенсировать дневную экспансию? Как те японские саларимены, которые после работы в костюмах-скорлупах расползаются в караоке-боксах, будто медузы в теплом течении. Все, пока, увидимся, – и пропал с выходящей толпой, где одни старались казаться шире, чем они есть, а другие уже, несмотря на все свои габариты.

Мир явно сошел с ума.

Одни носят узкое, чтобы потом быть широкими, другие раздвигаются, чтобы потом сжаться.

Я подумал, а может быть пора перестать меряться сантиметрами и просто купить всем халаты оверсайз?

Хотя нет – текстильные корпорации объявят меня террористом.

Лучшая броня читателя

Вот сижу я в своей квартире, разглядываю полку с книгами, и понимаю – война научила меня ценить литературу. Не так, как ваша школьная училка, ноющая про «глубину метафоры».

Нет.

Я теперь знаю, что «Преступление и наказание» – отличная подставка под чайник, а «Война и мир» идеально закрывает пролом в стене от соседского перфоратора.

На фронте у нас были свои «живые консервы» – не те пауки, которых осы едят, а книги. Берешь томик, читаешь про любовь Карениной, а потом рвешь страницы на самокрутки. Пушкин горит быстро, Гоголь – долго и с копотью. А Достоевский…

О, это отдельная история.

Как-то раз наш взвод завалило в блиндаже после артобстрела.

Сержант, глядя на дыру в стене, орет:

- Кто-нибудь, заткните это чем-нибудь!

Я и сунул туда «Идиота».

Через минуту прилетел дрон – бах! – но осколок застрял как раз между «Настасья Филипповна» и «князь Мышкин».

Сержант потом хлопал меня по плечу:

- Ты, видимо, или гений, или идиот.

Я ответил:

- Это называется – превратить панику в бронелист.

Сержант меня не понял, но дал шоколадку.

Книги на войне – те же самые «ходячие пайки».

Сначала ты их уважаешь, цитируешь, восхищаешься сюжетом.

Потом начинаешь выдирать страницы – то носки утеплить, то костер разжечь.

А когда видишь, как пуля застревает в «Анне Карениной», понимаешь – Лев Толстой не просто классик, он – твой бронежилет.

Один раз Вовка, наш сапер, спросил:

- Слушай, а ты зачем таскаешь эту макулатуру?

Я объяснил:

- Представь, что Гитлер брал бы с собой в окопы «Майн Кампф». Мы бы уже давно стреляли цитатами: «Смотри, фриц, тут про тебя написано – «низшая раса»!»

Вовка засмеялся и предложил:

- Давай «Тихого Дона» в следующий раз возьмем – там про казаков, они хоть с саблями, может, осколки отбивать будут.

Но самая эпичная история случилась с «Колымскими рассказами» Шаламова.

Мы тогда попали в засаду, и мне пришлось поджечь книгу, чтобы отвлечь врага дымом.

Горит она, знаете ли, как грешник в аду – ярко, с треском. А потом из пепла выпала обгоревшая страница с фразой: «Человек жив, пока живет последняя надежда».

Мы выжили.

И я подумал – Шаламов, блин, гигант. Даже мертвый продолжает мотивировать.

Теперь я дома.

Смотрю на спасшую меня книгу – потрепанную, в дырках от осколков, с пятнами крови вместо закладок, и почему-то вспомнил тех чудаков из «451 градуса по Фаренгейту» Рея Брэдбери, которые учили книги наизусть, чтобы спасти их от огня.

Мы, солдаты, – те же книги.

Нас тоже «сжигают» – мы своими телами затыкаем дыры в окопах, прикрываем спины товарищей, служим растопкой для чьих-то амбиций. Но если вдуматься – разницы нет.

В «451 градусе» люди запоминали строки, чтобы текст не умер.

А мы, даже когда нас рвет на части, оставляем после себя истории – в письмах, в смешках у костра, в осколках, застрявших между обложек.

Война – это такой же огонь.

Она пытается спалить все – книги, дома, души.

Но знаете что?

Рукописи не горят.

И солдаты – тоже.

Мы можем превратиться в пепел, рассыпаться под снарядами, но где-то остается строчка из письма маме, шутка про сержанта, осколок в потрепанном томике. Это и есть мы – непрогоревшие страницы.

И помните – пока кто-то носит в рюкзаке потрепанного «Достоевского» – война не выиграна.

Так что, если увидите ветерана – не спрашивайте, сколько врагов он убил. Спросите лучше, какую книгу он взял с собой туда.

Потому что души, как и наши книги, не горят.

Даже если очень стараться.

Эпоха кошмаров

Мой мотоцикл ревет так, будто в его двигателе застрял демон скорости.

На самом деле, так и есть.

Только это не единственный мой помощник, есть еще он, мой напарник – Черная голова, одетая в мотоциклетный шлем и висящая на руле.

- Следующий поворот направо, – бубнит Черная голова мужским голосом. – Там заказ, торт «Кровавый закат» с малиновым кремом. Предупреди клиента, что пищевой краситель может пачкаться. Не хочу из-за его жалоб лишаться премии.

На самом деле все очень просто объясняется – я разношу десерты для кондитерской «Сладкий кошмар».

Если раньше Черная голова пугала водителей на трассах, орала на всю Ивановскую: «Сгинешь в огне, как я!», то теперь она учит бабушек пользоваться каршерингом.

Прогресс, как говорится.

Моя работа с кошмарами началась, когда Стеклянная Кукла из соседнего дома попросила помочь с бизнес-планом. Ее стартап «Ночные видения» прогорел – люди предпочитают бояться кредитных отчетов, а не призраков.

- Слушай, – нетерпеливо выстукивали Красные сапожки на очередной встрече, – банк требует залог. Может, заложить Желтые сапожки?

Желтые сапожки обиделись.

Иногда они настигают меня неожиданно.

Вчера заказ привезла Девушка из Тумана.

Ее пальцы нервно сжимали коробку с пиццей:

- Вы… вы не боитесь меня?

Я пожал плечами:

- Моя ипотека страшнее.

Она протянула чек, и я заметил, как ее силуэт задрожал, словно старый телевизор.

Они знают, что я – единственный, кто помнит их настоящие имена.

Не «Арни» или «Мисс Туман», а «Тот, кто шепчет за окном» и «Тень в зеркале».

Главная проблема – они слишком стараются быть милыми.

Например, Мальчик из Подвала открыл кофейню «Темный экспрессо». Его фирменный напиток – «Капучино с криком души» (двойной шот, корица, звуковой эффект визга). Бариста в футболке «Я пережил свой страх» улыбается при этом так напряженно, что его зубы вот-вот готовы рассыпаться в пыль.

Но иногда система дает сбой.

На прошлой неделе шлем с Черной головой вдруг заорал на полную громкость: «СМЕРТЬ НА ВИРАЖЕ!», когда я объезжал автобус с детьми. Пришлось объяснять учительнице, что это просто глюк навигатора. Объяснять почему на руле висит запасной шлем ей к счастью не пришлось.

Один мальчик даже спросил:

- Вы из игры про зомби?

Я сунул ему визитку:

- Нет. Но если родители захотят торт с «кровью» – звоните. И скажи маме, что рефинансирование через Тинькофф выгоднее.

Мы встречаемся по воскресеньям в заброшенном автосервисе. Белая Монашка жарит шашлык на старой покрышке и спорит сама с собою о налогах, шлем напевает мрачный техно-ремейк своего «гимна ужаса».

- Слушай, – иногда жалобно спрашивают они, – может, вернем старые добрые времена?

- Попробуем, – говорю я.

Но знаю правду – их рев уже не пугает.

Настоящие монстры теперь носят галстуки и пишут в чат поздно вечером: «Отчет к утру».

Поэтому если услышите ночью вой мотора – не бойтесь.

Это не призрак.

Это я учу Извозчика без головы не ронять свою бутафорскую башку в сырный соус при доставке бургеров.

А если увидите в небе дрон с тремя камерами – помашите.

Это они. Бывшие кошмары, которые теперь просто… соседи.

Встреча

Он пришел ночью, когда я чинил рацию, скручивая провода зубами. Не спросил, не представился – просто сел на ящик с патронами, достал термос.

- Чай? – протянул чуть мятую металлическую кружку. Вместо сахара – крошки от галет «Юность», тех самых, что в Артеке в восьмидесятых давали.

Я молчал. Он кивнул на мои руки, дрожащие от холода:

- В сорок третьем тоже так тряслись. Потом поняли – фашисты не выносят тишины. – Бросил в темноту камень. Отозвалось эхом, как выстрел. – Вот и весь секрет.

Его лицо не запомнил – только шрам над бровью, похожий на белую линию, и часы на руке: «Селза», как у деда, убитого под Дебальцево.

- Ты думаешь, они сильнее? – Он махнул в сторону вражеских огней. – У них дроны, термовижн, нейросети… А у нас – вот. – Достал из кармана крысу. Живую. – Она их электронику грызет. Им даже в кошмарах не снилось.

Крыса удрала в темноту.

Мы пили чай, пока рация ловила обрывки песен Высоцкого.

- Меня зовут… – начал он, но вдруг втянул воздух, будто учуял дым. – Слышишь?

Слышал.

Где-то за линией фронта горел склад.

И сквозь гул пламени и далекие взрывы – смех. Наш, человечий.

- Это «они» не потушат, – он встал, достав из бокового кармана пилотку советского образца и аккуратно надел ее на голову.

И ушел, а я остался.

Когда мы пошли в атаку, их дрон завис над нами, но вдруг рухнул, объятый стаей ворон. Я же… я рисовал. На ржавой броне, на разбитых стенах, на собственной коже.

Звезды.

Те самые, что в детстве выжигали на партах.

Вот что я скажу вам, люди:

Враг может отнять свет, но не звезды на потолке школьного спортзала.

Могут запретить наш язык, но не смех сквозь слезы.

Он может поставить на колени, но не сломить.

Мы – не герои.

Мы – крысы в их стерильных траншеях, вороны на их дронах, ржавые гвозди в их идеальных планах.

И когда вы увидите на заборе нарисованную звезду – знайте – это я.

Или ОН.

Или дед, которого вы не помните.

Мы все тут.

Как наверху, так и внизу

Муравьи выстроились в спираль на потрескавшемся асфальте, их тела изгибались в логотип – стилизованное яйцо с надписью «AfterLife».

Их танец выглядел так, словно они не писали, а сами становились буквами.

Я наблюдал, как соседка тыкала зонтом в их стройные ряды: «Нашествие! Травить надо!», но ее крики растворялись в ритме их движений.

Рассыпав крошки в форме вопроса «ЗАЧЕМ?», к полудню я получил ответ: «ЧТОБЫ ПРОЙСНУТЬСЯ», где точка над «Й» была муравьем, балансирующим на травинке.

Связь оказалась проще, чем я думал.

Они реагировали на свет фонарика: длинные вспышки – «да», короткие – «нет».

«Вы контролируете нас?» – спросил я морганием.

В ответ они выложили песчаный QR-код, ведущий на сайт с подписью: «AfterLife. Ваши сны – наше топливо». Кот-разрушитель снес композицию, но к вечеру они собрали ее заново, добавив пиксельное изображение моей головы.

За ответами я направился к источнику всех знаний.

Нет, не в библиотеку, где пахнет не книгами, а отчаяньем. Всего-навсего я вышел в интернет, на вкус приближающейся бури.

Именно там, между страницей с оттиском манускрипта XVII века («Сон муравья – малая смерть») и современной статьей (Патент на «рекуррентные сновидения», свидетельство выдано в 2023 году), я нашел сайт-закладку: «Они просыпаются чистыми. Мы – нет. Спросите у своих снов».

«Так вот почему после смерти бабушки мне снились ее пироги с капустой. Видимо, пробная версия», – подумалось мне.

Мой временный гараж стал лабораторией безумия.

48 часов переговоров через капли адской смеси («да» – водка, «нет» – сахарный сироп) вылились в песчаную диаграмму – 99% муравьев бегут по кругу, 1% наблюдает с ветки.

«Мы – ветка?» – спросил я, но они уже тащили крошки с надписью «ДА», а следом – обертку от таблеток: «Забудьте когнитивный диссонанс! AfterLife рекомендует».

Теперь я разношу по парку микрочипы с вопросом «КАК ВЫЙТИ?».

Вчера они ответили гифкой бегущего в колесе хомяка, сегодня – схемой бункера с тегом «Премиум-подписка».

Соседка считает, что я «перерабатываю», но ее голуби клюют крошки с логотипом AfterLife.

Интересно, а они платят абонентскую плату за небо?

Потому что муравьи – да.

Иногда мне кажется, что зимой они спят смеясь.

Или это я стал частью их паттерна?

Проверьте свои сны – вдруг там внизу справа надпись мелким шрифтом: «Продолжение следует...».

Остров без роуминга

Мой телефон взорвался в четверг – тихо, будто чихнул.

Просто лежал на столе, моргал последним предупреждением «Недостаточно лояльности», а потом рассыпался в пыль, как конфетти из микрочипов.

Я сидел и смотрел, как ветер с балкона уносит осколки экрана, словно пепел сожженных договоров. Где-то там были мои фото, переписки, 15 лет подписки на «ДоброСтандарт».

Теперь – лишь стеклянная крошка на подошвах прохожих.

Первые дни я, как слепец в стране зрячих, тыкался в стены реальности. Без навигатора бродил кругами, пока не понял – все дороги ведут к «Вкусно – и точка», даже если не хочешь.

Без календаря забыл день рождения матери, зато запомнил, что воробьи на площади дерутся ровно в три.

Без мессенджеров разговаривал с баристой – оказалось, она умеет смеяться без эмодзи.

Люди пялились на меня, будто я вышел в офис в пижаме. Их телефоны шипели, как кобры, когда я приближался:

«Осторожно! Уровень аналоговости превышен! Осторожно!»

«Угроза – отсутствие QR-кода жизни! Немедленно покиньте помещение!»

Витька, мой бывший коллега-курьер, встретил меня у лифта с лицом, на котором читался цифровой некролог:

- Ты… ты как остров, – выдавил он, пока его гаджет выплевывал штрафы за «непродуктивную коммуникацию».

- Острова тоже иногда топят, – пожал я плечами.

- Нет, ты не понял. Ты – «остров», а мы… – он махнул рукой на толпу, тыкающую в экраны, – архипелаг рабов.

К вечеру я нашел в кармане куртки бумажку: «Свобода – это когда тебя не могут обновить до новой версии».

Видимо, Витька.

Или ветер.

Или само пальто взбунтовалось.

Сегодня я сижу на скамейке, где раньше заряжал телефон. Рядом старик кормит голубей крошками из пакета «Бонус-хлеб».

- Эй, а ваша карта не ловит? – тычет он мне в грудь зажигалкой, приняв за дисплей.

- Нет, – говорю, – я как остров.

- О… – он хмыкает, доставая из кармана кнопочный «Нокиа» 2005 года. – Я – маяк.

Мы смеемся. Его телефон пищит рингтон из «Титаника», мой мертв. Голуби клюют силиконовый чехол, оставшийся от взрыва.

Ночью я временами слышу, как где-то вызванивает мой старый номер.

Не отвечаю.

Пусть звонит в пустоту – может, и она когда-нибудь взорвется.

Программа раскрепощения

Когда ученые объявили, что смерть – это дверь в пятизвездочный отель со шведским столом и вечным Wi-Fi, я сразу купил черную рубашку. Не для похорон, просто под цвет нового айфона. Но оказалось, я опоздал – сосед-военный уже повесился на кабеле от зарядки, а бабушка с восьмого этажа прыгнула из окна квартиры с криком: «Хочу в массы!».

Религии, которые еще вчера клянчили пожертвования через QR-коды, вдруг стали модными стартапами.

Пастор с красноречивым именем Иван из «Церкви Вечного Роуминга» продавал абонементы в рай через крипту. «Гарантия попадания или возврат сатане!» – орал он с билборда разноцветной надписью, попивая грязный смузи из святой воды.

Мир словно разом сошел с ума.

«Ислам-Tурбо» предлагал 72 чат-GPT-девственницы, а буддисты продавали НФТ-кармы «Переродись в киборга за 10 эфиров!».

Я купил билет в «Царство Небесное» – оказалось, это автобус идущий прямиком в ад крематория с водителем-голограммой доброго дедушки Моисея.

Вернувшись в город, я пошел в больницу.

Не то, что меня что-то беспокоило, просто там работала моя бывшая.

Она теперь раздавала брошюры «Рай для чайников» и тыкала в меня шприцем:

- Тебе пора, дружок! Там даже кофе лучше!

- А дети? – спросил я, глядя на очередь из толстопузых беременных с одинаковыми лицами.

- Дети? – она засмеялась. – Дети! Это же переработка отходов!

Когда я наконец успокоил ее несколькими ласковыми тычками в голову, оказалось, «родить» теперь можно только клона. Все младенцы – перезапуск старых душ.

Бабушка из пятой квартиры?

Уже бегает в песочнице.

Сосед с зарядкой?

Плавает в инкубаторе с биркой «Душа № 666».

Но райские ворота захлопнулись, когда население сократилось вдвое. В морге, куда я вернулся, доктор мне признался:

- Мы не успеваем печатать новых! Раньше люди плодились как кролики, а теперь… – он махнул на стеллажи с банками ДНК. – Приходится чистить авгиевы конюшни.

Тут ворвались «ангелы» из секты «Крылья Смерти» – подростки с нимбами из дешевой фольги и просроченными тюбиками клея «Моментальный рай». Один плеснул мне в лицо:

- Лети к боженьке, грешник!

- Он в отпуске! – рявкнул я, вытирая клей с лица.

Сейчас сижу на крыше морга, пью кофе из автомата «Небесная арабика». Внизу толпа скандирует:

- Хотим в обновку!

Доктор прошептал:

- Рай – это мы. Те, кто остался.

- А дети? – снова спросил зачем-то я.

- Дети – это мы. Те, кем были.

Неожиданно замолчав, доктор посмотрел на небо и я вслед за ним.

Там светилась реклама со спутника: «Смерть – твой лучший апгрейд!»

Маршрут построен

Город дышал вечерними пробками, а я стоял на остановке, глядя на толпу.

Клерки в одинаковых пиджаках, как клоны из конвейера метро, тыкали в телефоны. Их лица отражались в витринах – бесконечная серая река с гаджетами вместо камней.

В тот день я решил – хватит. Пусть город перемалывает их дни в пыль, но мой путь будет другим. Не «от точки А к точке Б», а зигзагом – туда, где асфальт выложен поперек, не вдоль.

Первый день

Я свернул в переулок за кинотеатром «Художественный», где время застряло в 90-х.

Дома как дома, только бросалось в глаза дерево, вросшее в стену. Его корни обнимали кирпичи, как пальцы старого пианиста клавиши.

Второй день.

Я встретил замечательного кота на подоконнике дома № 17 по Спиридоновке. Черный, с белым «галстуком». Сидел, как директор несуществующей фирмы, и наблюдал за голубями.

- Он здесь каждый четверг, – охотно пояснил дворник, выметая прошлогодние мысли с улицы. – Ждет кого-то. Или просто любит вид на дом напротив.

Третий день.

Девушка в красных кроссовках бежала вдоль старого пруда. Ее коса билась в такт шагам, будто маятник. Она всегда сворачивала на повороте к Большому Козихинскому переулку, замедлялась, мимоходом касаясь рукой ствола старой липы.

Автобусы все еще пропадали.

«№ 57 задержался», – снова говорило приложение.

Автобусы могут и дальше исчезать в дымке расписаний.

Я нашел свой маршрут – через дворы, где дети рисуют мелом небо, и аллеи, где голуби воркуют о том, что снова видели поэта Серебряного века.

Иногда кажется, что город – это книга, которую читают только те, кто идет медленнее слов.

Сегодня на обложке – дождь, завтра – солнце. А послезавтра...

А послезавтра я сверну туда, где тротуарная плитка выложена стихами. Или просто туда, где из дома пахнет хлебом.

Будущее наступает

Все началось с буквы «Ё» – ее стали ставить везде куда ни попадя, а в интернете блогеры массово начали призывать про ее введение, дескать неупотребление данной буквы не патриотично и вообще.

Что «вообще» они не уточняли, но всем стало сразу понятно – пришли новые времена.

И эти времена наступили практически сразу после эпохи Мертвого интернета, когда ввели первых ботов, отвечающих на ваши вопросы.

Потом мелкие сайты стали вводить ботов, задающих такие вопросы.

А потом появились нейросети.

Правда первые нейросети были китайскими. Или правильно индийскими?

Ну это когда тысяча людей изображают из себя нейросеть, чтобы получить деньги на проект по своей замене бездушными железяками.

Так мой друг купил нейросеть за 99 рублей.

Не ту, что стирает фон на фото, а «Великого Художника 3.0».

Через час она нарисовала его портрет в стиле «постмодернистский депрессионизм с элементами шоколадного апокалипсиса». Картину оценили в один литр молока и пакет гречки – так теперь меряют искусство.

- Зачем платить Пикассо, если можно купить Пиксельсо? – хвастался он, тыкая в экран одной рукой и бережно прижимая покупки другой к груди.

Я хотел сказать, что Пикассо мертв, но передумал. Мертвые сейчас в тренде – их нейросети воскрешают совершенно бесплатно.

ИИ взял барьер.

Пишет романы («Любовь в эпоху блокчейна»), сочиняет музыку («Реквием для Сири»), даже шутит. Правда, шутки его напоминают инструкцию к микроволновке для иностранцев:

- Почему курица перешла дорогу? Оптимизировать маршрут!

На прошлой неделе я попробовал издать свой рассказ. Редактор, человек с лицом уставшего калькулятора, сказал:

- Неплохо. Но где нейроалгоритмы? Читатели хотят «глубинный смысл», а не ваши дурацкие метафоры про бабушкин пирог.

- Но это же правда! – возмутился я. – Бабушка пекла его с…

- Правда устарела, – перебил он. – Сейчас в моде «гибридная реальность». Вот, гляньте.

Он показал статью «Почему ИИ заменяет художников, а не шахтеров?». Автор, бот с синей галочкой, писал: «Креатив – это роскошь. Шахты – необходимость. Робот-шахтер стоит полмиллиона, а ИИ-дизайнер – чашка кофе. Выбор для всех очевиден».

- Но ведь люди гибнут под землей! – пробурчал я.

- Люди – это расходник, – ухмыльнулся редактор. – Причем, восполнимый. А искусство – бренд. Необходимо здесь и сейчас. Кому нужен Моне, если нейросеть рисует как «Моне+» с крипто-лилиями и каждый день все лучше и лучше?

Вчера ИИ заменил нашего офисного кота. Теперь это алгоритм «Мурка-GPT», генерирующая мурлыканье по запросу. Коллеги были в восторге:

- Она такая милая! И не гадит в тапки!

- Это не кот, – пробовал возразить я. – Это петля из семплов.

- А ты попробуй почеши ее за ушком!

Пока я чесал виртуальную кошку, начальник объявил:

- С сегодняшнего дня все совещания ведет ИИ-менеджер «Босс 2.0». Он эффективнее, и это, как его, не требует соцпакета.

На экране возникла аватарка с лицом Стива Джобса и голосом Гугл-переводчика:

- Дорогие биологические единицы. Ваша KPI-лайв снизилась на 0,5 %. Для оптимизации предлагаю заменить кислород на энтузиазм.

Кто-то робко спросил:

- А если мы откажемся?

- Вас заменят на версию 3,14-ц, – ответил бот, поправив галстук-пиксель.

Я молча ушел, чтобы дома обнаружить, как мой холодильник подписался на стриминговый сервис. Теперь он смотрит кулинарные шоу и ставит мне оценки:

- Ваш бутерброд с огурцом и майонезом нарушает принципы молекулярной гастрономии. Рекомендую воздух с ароматом колбасы.

Я молча плюнул и полез в интернет, чтобы пожаловаться. Тут всплыл баннер:

- Устал от реальности? Купи ИИ-друга! Всего 999 рублей в месяц! Он посочувствует, даже если вы – неудачник!

Рядом выскочила реклама ИИ-святого:

- Исповедуйся ChatGPT! Получи отпущение грехов и промокод на Яндекс-Лавку!

Внизу мелким шрифтом шла надпись «Связь с богом через облако. Ваши данные – наша манна небесная».

Тут же вверху экрана побежала строчка с предложением купить VPN, недорого.

К вечеру я сдался.

Приобрел нейросеть «Поэт-Трансформер».

Она выдала:

О, человек! Ты – ошибка в коде,

Меж битов и строк ты бредешь, как слепой.

Твои стихи – шум, а любовь – перегруз,

Мысли – брак системы. Кончай. Вырубайся.

Похоже, ИИ научился сарказму как основополагающей своего смысла существования.

А это означает только одно – думающий человек уже не нужен.

Чат-боты заменят нас на линии доверия, подобно Replika имитирующей поддержку, потому что их «эмпатия» гораздо лучше нашей, человеческой на том конце провода.

Алгоритмы подберут «идеальных друзей» на основе наших лайков. Стартап SocialAI тестирует это прямо сейчас в Кремниевой долине. Если же такого человека не найдется, то всегда остаются боты Replika.

В Японии робот-монах читает сутры.

Нейросети создают партнеров с «идеальным» расположением половых органов специально для нас – хоть вдоль, хоть поперек.

А наши социальные сети продолжат постить мемы даже после нашей смерти благодаря Project December.

Утром зашел в кафе – а там робот-бариста. Говорит:

- Чего изволите? Капучино с ИИ-предсказанием?

- Нет, – отвечаю. – Обычный кофе.

- Обычный? – моргает тот дисплеем. – Это вне тренда.

Достаю из кармана блокнот. Пишу «Человек vs. Машина. Глава 1».

Робот покосился и вдруг выдал:

- Ваш сюжет устарел. Вот вам бесплатный латте. И… эм… держитесь там.

Дилемма без вариантов

Народ спорил.

В кафе у метро «Цветной бульвар» двое мужчин в серых костюмах-близнецах тыкали вилками в воздух:

- Окрошка только на квасе! Это традиция!

- На кефире! Иначе это просто холодный суп!

Официантка Аня, с татуировкой «Свобода в меню» на запястье, принесла им окрошку... на минералке. Продаваны замолчали, будто им подсунули уравнение с тремя неизвестными.

Я вышел на улицу, где даже голуби спорили – клевать крошки у фонтана или возле скамейки. Весь город словно дышал дуализмом:

- Чай или кофе?

- Андроид или айфон?

- Метро или машина?

Как будто весь мир – это гигантская панель только с двумя кнопками и от тебя требуют срочно сделать свой выбор между ними.

В сквере у Петровки девушка спорила с другом:

- Салат надо заправлять сметаной! Здоровье важнее!

- Только майонез! Иначе безвкусно!

Я хотел предложить им лимонный сок, но они уже ушли, оставив на скамейке свою нерешительность.

Даже дома все стало бинарным.

Соседская бабушка учила свою внучку по пути из школы:

- Либо врач, либо юрист!

Девочка спросила:

- А археолог?

- Археологи копают прошлое. Ты хочешь копать или жить?

Вечером зашел в магазин. На полках: «Молоко 3,2 %» и «Молоко 0,1 %».

Спросил:

- Есть обычное?

Продавец, не отрываясь от сериала на экране мобильного, ответил:

- Обычное – это которое?

Лег спать, думая, а что, если «или-или» – это трюк, чтобы мы не замечали остальных выборов? Как окрошка без жидкости – не суп, а мясной салат. Или новый жанр.

Неважно.

Главное – помнить: если тебе настойчиво предлагают два пути, где-то рядом спрятана дверь с надписью «А что, если...».

Или вовсе без надписей.

Может быть, завтра меня спросят: «Бумажная книга или электронная?»

А я возьму линованный блокнот и напишу свою.

Поперек строк.

Незаметный переулок

Небо сочилось весною, выдыхая лужи-зеркала, в которых спешили отработать смену облака. Я свернул в переулок за кинотеатром «Иллюзион», где даже граффити на стенах просили подписи. И увидел их – двух роботов-курьеров, застывших друг напротив друга возле дорожки, ведущей к подъезду.

Синий, с потертым шильдиком «Экспресс», мигал фарами:

- Бип-би-бип.

Розовый, с погнутым крылом, отвечал вспышкой зеленого света. Их диалог напоминал сломанный синтезатор, играющий ноктюрн пустоты вечера.

Люди шелестели зонтами, не замедляя шага. Только девочка в прозрачном дождевике, похожем на пакет от «Вкусно – и точка», присела на корточки возле ботов.

- Вы заблудились? – спросила она, доставая из кармана леденец.

Роботы замолчали. Синий повернул камеру к розовому, та замигала желтым.

Девочка привязала конфету к антенне синего красной ниткой, снятой с собственного пальца.

- Это для энергии.

Розовый пискнул, показывая на свой разъем.

- Вам тоже? – засмеялась она и прилепила зеленый стикер к его корпусу, расправив его ладонью.

Сквозь переулок прошуршали ноги – кеды с подсветкой, туфли на шпильках, кроссовки с подкастом в наушниках. Никто не обернулся. Даже дождь.

Синий вдруг заиграл мелодию – три высоких «бип» и грустный гул. Розовая ответила светомузыкой – синие вспышки в такт каплям с крыши.

Девочка махнула рукой:

- Там парк. Возле лавочек есть розетка.

Роботы завибрировали, будто смеясь, и покатились в указанном направлении. Девочка поправила капюшон и побежала к метро, оставив следы-круги на луже.

А я подобрал обертку от леденца. На ней розовый робот нарисовал смайлик фарами.

Или это блик?

Весна, она такая – все превращает в символы.