В сердце чащи

Глава 1

Ребенок заболел в среду.

К вечеру пятницы температура поднялась до тридцати девяти с хвостиком, и мальчик начал бредить. Сначала это были просто бессвязные, спутанные обрывки фраз. Он говорил о каком-то доме среди деревьев, о золотых глазах и всякое непонятное. Потом начал плакать, тихо, без всхлипов, просто слезы текли по воспаленным щекам, и лицо его, обычно круглое и румяное, заострилось от жара и осунулось. Температура не спадала.

К часу ночи с субботы на воскресенье Анна поняла: ждать утра нельзя.

- Мы едем, - сказала она мужу жёстко, тоном, не допускающим возражений.

Максим стоял у окна, глядя на то, что осталось от дороги. Снег валил третьи сутки, это был тяжелый, мокрый, мартовский липкий снег, который своей тяжестью ломает ветки деревьев. Трассу, судя по обсуждению в соседском чатике, перекрыли еще в четверг, а расчистить обещали только к понедельнику. Единственной альтернативой была старая проселочная дорога через Нилову пустошь, которой не пользовались лет двадцать.

- Там лес, - сказал Максим, не оборачиваясь. - Навигатор не берет. Завязнем, до утра никто не найдет.

- А останемся, он не дотянет до утра.

Это было преувеличением, Анна сама не знала точно. Она не была врачом, просто была матерью, которая видела, как ее семилетнему сыну с каждой минутой становится хуже, и не могла больше сидеть сложа руки. Фельдшер из райцентра, приезжавший в четверг, сказал "вирус гуляет, типично, отлежится". В пятницу назначил антибиотики. В субботу утром, послушал легкие, нахмурился и велел при малейших изменениях мчать сразу в больницу. Изменения наступили к вечеру: дыхание стало свистящим, поверхностным, губы посинели, и начался этот монотонный горячечный бред.

Они собрались быстро. Максим прогрел старенький «Паджеро», Анна укутала Егора в два одеяла и вынесла на руках. Мальчик был легким, почти невесомым, за трое суток он почти ничего не ел, только пил воду маленькими глотками. Сейчас он висел у нее на плече, горячий, как печка, и безостановочно что-то шептал ей в шею.

- Тише, маленький, тише, - она уложила его на заднее сиденье, пристегнула, подоткнула одеяла. - Мы едем к врачу. Все будет хорошо.

Егор открыл глаза. Они блестели в темноте салона неестественно ярко, будто подсвеченные изнутри. Зрачки были расширены во всю радужку.

- Мама, - сказал он очень четко и неожиданно громко. - Он уже знает. Он ждет.

- Кто ждет?

- Лесной царь.

Максим, садившийся за руль, замер. Повернулся, посмотрел на сына, потом на жену. Анна покачала головой: не сейчас, поехали.

Двигатель заурчал. Фары выхватили из темноты белую стену падающего снега. Внедорожник медленно, будто нехотя, выполз со двора и покатил в сторону леса.

Проселок начинался сразу за серой бетонной коробкой старого элеватора. Без окон, вся в трещинах и потеках ржавчины при свете фар она походила на череп. Анна заставила себя отвести взгляд.

Машина продиралась через усиливавшийся снегопад медленно, двадцать, от силы двадцать пять километров в час. Дворники едва справлялись, на стеклах оседала ледяная корка. По сторонам дороги поднимался лес. Он был сначала жидкий, осиновый, потом стал все гуще, темнее, с подлеском из орешника и бузины. Ветви нависали над проселком, смыкались над крышей и изредка неприятно скребли по ней. Возникало чувство, что они едут сквозь бесконечный, сужающийся тоннель, ведущий в самую сердцевину лесной чащи.

Егор на заднем сиденье затих. Анна обернулась, дышит ли. Дышит. Одеяло поднималось и опускалось часто, мелко, как у пойманной птицы.

- Скоро? - спросила она, хотя знала ответ.

- Через лес еще километров двенадцать. Если не застрянем, через полчаса будем на шоссе.

- А дальше?

- До райцентра еще сорок. К трем утра должны быть в больнице.

Анна посмотрела на часы на приборной панели. Половина второго. Она откинулась на подголовник и закрыла глаза. Просто на минуту, чтобы не видеть этого белого мельтешения бесконечного падающего снега за стеклом.

Она не заметила, как задремала.

Разбудил ее голос Егора.

- Папа, ты слышишь?

Максим не ответил. Он сидел, вцепившись в руль, подавшись вперед, и напряженно вглядывался в дорогу.

- Папа, - терпеливо повторил мальчик. Голос его звучал спокойно, почти буднично. - Он говорит с нами.

- Кто говорит?

- Лесной царь. Он говорит, что ты ему понравился. И что он хочет познакомиться, у него есть подарки…

- Егор, прекрати.

- Он говорит, его дочери прекрасны. Они водят хороводы при лунном свете и поют чудесные песни, от которых засыпают навсегда. И это не страшно, папа. Это как самая лучшая колыбельная в мире…

Максим резко обернулся, машина вильнула, Анна вскрикнула, схватилась за ручку над дверью.

- Следи за дорогой!

Он выровнял руль. Снег за бортом стал гуще, превратился в сплошную белую массу, в которой фары тонули, как в молоке. Видимость упала до нескольких метров.

- Он говорит… - продолжал Егор тем же ровным, чужим голосом, - что ты уже бывал здесь. Давно. Ты тогда был маленький, как я. Ты тоже болел. И ты тоже ехал этой дорогой. И он тогда говорил с тобой, но ты его не послушал…

- Замолчи! - голос Максима сорвался на крик.

Анна смотрела на мужа и не узнавала его. Лицо Максима побелело. На висках выступили крупные капли пота, руки, вцепившиеся в руль, дрожали.

- Максим, что он говорит? Ты здесь был?

- Нет. Не помню. Я не…

- Ты помнишь, - произнес Егор и вдруг улыбнулся.

Семилетние дети не улыбаются так: медленно, со знанием дела, одними уголками губ, чуть прищуренными глазами. Эта улыбка была взрослой. Древней. Она принадлежала кому-то или чему-то, кто пользовался лицом мальчика, как маской.

- Ты помнишь, - повторил он. - Ты звал его тогда. Ты просил забрать тебя, но испугался в последний миг. А теперь ты привез меня, потому что обещал тогда. Потому что это плата за то, чтобы ты тогда ушел.

Максим ударил по тормозам. Машину занесло, развернуло почти поперек дороги. Анну швырнуло на приборную панель, она больно ударилась плечом и вскрикнула.

В наступившей тишине стало слышно, как воет ветер за окнами. И что-то еще.

Голос. Множество голосов звучали снаружи, просачивались сквозь стекла и металл, ввинчивались в уши. Женские голоса, высокие, переливчатые, поющие без слов одну бесконечную ноту, которая то взлетала, то падала, и от этого звука хотелось открыть дверь и выйти в снег. Пойти на зов и не думать ни о чем.

- Не слушай! - Максим схватил жену за плечо, встряхнул. - Это не по-настоящему! Это лес, просто ветер!

- Папа, - позвал Егор с заднего сиденья. - Посмотри на меня.

Они оба обернулись.

Мальчик сидел, откинув одеяла. Его лицо больше не было бледным, оно светилось в буквальном смысле. От кожи исходило слабое голубоватое сияние. Глаза горели золотом, с косыми зрачками, как у козы. А из приоткрытого рта вырывался пар, но не теплый, как от дыхания, а холодный, как из морозильной камеры.

Егор улыбался.

- Он уже здесь, папа. Он стоит за твоей спиной. Смотрит в окно. У него корона из остролиста. И глаза, как два старых, мертвых месяца…

Максим, не помня себя, рванул руль и нажал на газ. Машина, взревев, выровнялась и понеслась вперед, сквозь белую пелену. Ветки барабанили по крыше и стеклам, как костяные пальцы. Что-то тяжелое ударило в бок, по металлу взвизгнула глубокая царапина. Снег слепил, не давал разглядеть дорогу.

- Тише! - кричала Анна. - Мы разобьемся!

Но Максим не слушал. Он гнал машину вслепую, подчиняясь единственному инстинкту - бежать. Прочь из этого леса, подальше от голосов. Прочь от того, что смотрело на него из темноты.

Егор на заднем сиденье смеялся. Это был не детский смех, низкий, горловой, переходящий в кашель и обратно.

Они вырвались из леса внезапно.

Одна секунда, и вокруг снова снежная целина полей. Проселок расширился, фары осветили покосившийся указатель с неразборчивой полузалепленной снегом надписью. Ветра не было, снег падал ровно и спокойно. СТояла глубокая тишина.

Максим остановил машину. Выключил двигатель.

В тишине стало слышно, как пощелкивает остывающий мотор, как часто, испуганно дышит Анна. И как на заднем сиденье возится Егор.

- Сынок? - позвала Анна, не решаясь обернуться. - Ты как?

- Я здесь, мама. Все хорошо. Мы выехали?

Голос был обычным детским. Родным.

Она повернулась. Егор сидел на сиденье, закутанный в одеяла, и смотрел на нее сонными, совершенно нормальными глазами. Никакого свечения, никаких животных зрачков, только первый за трое суток слабый румянец на щеках.

- Тебе лучше? - она потрогала его лоб. Горячий, но не пылающий, как раньше. Температура спадала.

- Пить хочу.

Анна отыскала бутылку с водой, помогла ему напиться. Максим молча смотрел на них из водительского кресла, и лицо его было серым, как дорожная пыль.

- Нам нужно ехать, - сказал он наконец. - До трассы еще километров пять.

Он завел двигатель. Машина тронулась.

Пять километров по открытому полю, под падающим снегом. Медленно, осторожно. Анна держала сына за руку, считала его пульс, ровный, спокойный. Казалось, худшее позади.

Она не знала, что худшее только начиналось.

Дорога снова нырнула в лес. На этот раз в старый, хвойный. Огромные ели стояли по обеим сторонам проселка, их лапы провисали под тяжестью снега почти до земли. Здесь было гораздо темнее, чем в лиственном лесу. Фары выхватывали из мрака только узкий коридор, а все остальное тонуло в черноте.

- Егор, -тихо позвала Анна.

- М-м?

- Что ты там говорил? Про лесного царя.

Мальчик помолчал.

- Это игра, мама. Он предлагает поиграть.

- Во что?

- В жизнь и смерть. Он говорит, у него есть сад с цветами, которые никогда не вянут. И звери, которые не кусаются. И дети, с которыми можно играть вечно. Они водят хороводы и поют очень красивые песни. Он говорит…

- Егор, - голос Анны дрогнул. - Это все неправда. У тебя была температура, ты болел, тебе…

- Мама, - мальчик посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд его был спокойным, взрослым, оценивающим. - Если это неправда, почему он знает про дедушку?

Анна похолодела.

- Про какого дедушку?

- Про твоего папу, который умер, когда тебе было десять. Он говорит, что дедушка сейчас у него и тоже играет в саду. Что он скучает и ждет тебя. Он говорит, ты можешь прийти к нему. Это не больно, просто как уснуть и заново проснуться. Только сон будет очень долгим. Наеврное, самым долгим сном в мире…

- Хватит!

Она зажала уши руками. Но голос сына звучал отчетливо и ясно, будто шел не снаружи, а изнутри ее собственной головы.

- …он говорит, ты плакала каждый вечер целый год и просила, чтобы папа вернулся. Ты обещала что будешь себя хорошо вести, сделаешь что угодно, лишь бы еще раз его увидеть. Он слышал тебя, мама. Лесной царь всегда слышит такие обещания ,и теперь он хочет, чтобы ты их исполнила. Отдай меня, и увидишь папу. Это честный обмен. Справедливый…

- Замолчи! Заткнись, заткнись, заткнись!

Анна кричала, не узнавая собственного голоса. Максим что-то говорил, тряс ее за плечо, но она не слышала. Она видела только глаза сына - золотые, с вертикальными зрачками, горящие в темноте, как два болотных огонька.

И вдруг все кончилось.

Егор моргнул, его лаза стали нормальными. Он посмотрел на мать с искренним недоумением.

- Мам, ты чего плачешь? Я что-то не то сказал?

Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова, потому что поняла, мальчик не помнил, что говорил минуту назад. Он вообще не помнил, о чем шла речь. То, что говорило его устами, не было им.

- Останови,- прошептала она. - Максим, останови машину.

- Мы почти приехали.

- Останови, пожалуйста.

Он подчинился. Заглушил двигатель. В салоне повисла тяжелая, плотная, как ватное одеяло тишина.

- Это не бред,- сказала Анна очень тихо, четко выговаривая каждое слово. - Он говорит вещи, которые не может знать. Про моего отца, про то, как я плакала. Я никому этого не рассказывала. Даже тебе. Никому, понимаешь!

Максим молчал. Она посмотрела на него, и увидела в его глазах то, чего не видела никогда раньше. - ужас пополам с узнаванием.

- Ты знаешь, - прошептала она. - Ты знаешь, о чем я говорю. Ты помнишь.

Он не ответил. Но по тому, как дернулся кадык на его шее, как побелели костяшки пальцев на руле, она поняла: да.

- Когда тебе было семь, - сказала она медленно, тщательно подбирая слова, - ты ехал этой дорогой. С кем? С родителями? Ты был болен?

- У меня был жар, - ответил он глухо. - Сильный жар. Мать везла меня в больницу, а отца не было, он ушел из семьи за год до этого. Мы ехали через лес, и я… я его видел. Его и… его дочерей.

- Дочерей?

- Они стояли у дороги ьелые, как снег. С волосами до земли. Они махали мне, звали по имени. И я хотел выйти, уже открыл дверь. Мать ударила меня по лицу, заперла дверь и дала полный газ. Мы выехали. Меня спасли. Я забыл. Или думал, что забыл.

Он замолчал. Снаружи выл ветер, и в этом вое Анне слышались голоса. Те самые - женские, высокие, зовущие без слов.

- Тридцать лет прошло, - сказал Максим. —-Я думал, это просто кошмар. Детский бред. Я не знал, что он… настоящий.

- Он настоящий, - подтвердил Егор с заднего сиденья.

Они оба обернулись.

Мальчик сидел, выпрямившись, откинув одеяла. Глаза его снова горели золотом. Рот растянулся в слишком широкой улыбке, на пол-лица, обнажающей мелкие, частые, неестественно белые зубы.

- Он говорит, - произнес Егор, - что отпустит всех нас, всех троих взамен на одну услугу.

- Какую? - голос Максима был едва слышен.

- Остановитесь вон там. - Мальчик указал пальцем вперед, в темноту. - У старого дуба, на развилке. Выйдите из машины и сосчитайте до ста. А потом поезжайте дальше и никогда не возвращайтесь, никогда не вспоминайте. И он забудет о нас навсегда.

- А если нет? - спросила Анна.

Улыбка Егора стала еще шире. Она уже не помещалась на лице,уголки губ поползли к ушам, кожа натянулась, побелела, готовая лопнуть.

- Тогда он возьмет меня. А потом, когда-нибудь, придет за вами или за вашими внуками. За внуками ваших внуков. Он умеет ждать, у него впереди вечность.

Дуб стоял на развилке.

И был невероятно старым, такие деревья помнят времена, когда по этой земле еще не ходили люди. Он был огромен, его крона терялась в темноте, а ствол в три обхвата покрывала потрескавшаяся, морщинистая кора. Снег не лежал на его ветвях: он таял, не долетая, и земля под дубом была черной, голой, исходящей паром.

Максим остановил машину в десяти метрах от дерева. Фары осветили ствол, и Анна увидела, что в складках и трещинах дубовой коры угадывались десятки лиц. Они были искажены, деформированы, будто вдавлены в деревянную плоть, но все равно узнаваемы. Мужчины. Женщины. Дети.

Один из них, с краю, был очень похож на Максима.

- Не смотри, - сказал он ей. - Выйдем, посчитаем и уедем.

- А Егор?

- Он сказал, мы выйдем, посчитаем, и все закончится.

-Ты веришь этому? Ты веришь тому, что говорит через нашего сына?!

Он не ответил, открыл дверь и вышел в снег.

Холод ударил в лицо, перехватил дыхание. Анна вышла следом. Ноги сразу утонули в снегу почти по колено. Ветер стих, но воздух казался твердым и острым, каждый вдох давался с усилием и царапал горло изнутри.

Егор остался в машине. Он сидел на заднем сиденье и смотрел на них нормальными глазами. Просто мальчик, испуганный, больной ребенок, который не понимал, что происходит.

- Мамочка, - позвал он тоненько, - не уходите. Пожалуйста. Мне страшно.

Это был его настоящий голос. Анна рванулась обратно, но Максим схватил ее за руку.

- Считай.

- Пусти!

- Считай, я сказал!

Она никогда не слышала у него такого голоса. Она начала считать.

- Один. Два. Три. Четыре. Пять…

Ветер вернулся внезапно. Без предупреждения. Он налетел со стороны дуба и был горячий, сухой, пахнущий гнилью и чем-то сладким, приторным, как разлагающаяся плоть. В его порывах звучали голоса, смех, плач, обрывки фраз на незнакомых языках.

- …десять. Одиннадцать. Двенадцать…

Она услышала, как открылась дверь машины и как Егор спрыгнул в снег. Как он пошел не к ним, а в другую сторону, к дубу.

- Егор, нет! Стой!

- Считай! - рявкнул Максим и сжал ее ладонь до боли. — Не смей останавливаться!

- …двадцать. Двадцать один. Двадцать два…

Мальчик шел к дубу. Он не проваливался в снег, он шел поверх наста легко, почти невесомо. От него снова исходило с голубое, холодное свечение, сначала слабое, но разгорающееся с каждым шагом. И вокруг него, сплетаясь в кольца, кружил водоворотом снег.

- …тридцать. Тридцать один…

В стволе дуба открылась дверь. Анна не заметила, как , только что была кора, и вот уже черный проем, из которого хлещет свет. Не теплый, не холодный никакой свет, не освещающий, а пожирающий видимое. В этом свете двигались тени - высокие, тонкие, с непропорционально длинными руками и ногами.

- …сорок…

Егор остановился у порога и обернулся. Лицо его больше не было лицом мальчика, оно текло, менялось, перебирало черты. Старуха. Мужчина с выбитым глазом. Девочка с косичками. Младенец. Снова Егор. Снова старуха.

-Долг уплачен, - сказало оно бесчисленными голосами.

- …пятьдесят! Пятьдесят один! ПЯТЬДЕСЯТ ДВА!

- Мама! - закричал Егор своим настоящим, полным ужаса голосом. - Мама, я не хочу! Мама, забери меня! МАМА!

И в этом крике было столько животного, невыносимого страха, что Анна, забыв обо всем, о счете, о договоре, о муже, рванулась к сыну. Она бежала, проваливаясь в снег, падала, поднималась. Она протянула руку, почти дотянулась, коснулась пальцами его плеча, почувствовала ткань пижамы, тепло живого тела…

Дверь в дубе захлопнулась.

Егора не стало.

Анна стояла перед старым дубом, и в ее вытянутой руке был зажат клочок фланели - лоскуток от пижамы с рисунком из динозавров. Все, что осталось.

Она не помнила, как они доехали до больницы.

Какие-то обрывки вспылвали в памяти: свет фар, дорожные знаки, желтые окна райцентра, приемный покой. Врачи. Вопросы. Максим что-то объяснял про болезнь, про лес, про то, что мальчик пропал, когда они остановились на обочине. Полиция и Лиза Алерт прочесали лес дважды, ничего не нашли. Ни тела, ни следов. Только старый дуб на развилке, который местные обходили стороной, мол, "гиблое место, там еще до войны дети пропадали".

Анна не плакала и вообще почти не говорила. Она сидела на больничной койке, куда ее уложили с нервным истощением, и смотрела на лоскуток пижамы, который так и не выпустила из руки. Врачи говорили с ней - она не слышала, муж говорил с ней - она не отвечала.

Она ждала.

Потому что знала, он придет.

И он пришел.

На четвертую ночь после исчезновения Егора, в час, когда даже больница затихает, и только лампы дежурного освещения льют мертвенный свет в коридорах, она проснулась от знакомого голоса.

- Мама.

Он звучал из-за окна тз темноты. Из леса, который подступал к самым стенам районной больницы.

Она встала. Подошла к окну, отодвинула штору.

За стеклом, на заснеженном газоне, стоял Егор. Он был одет в ту же пижаму с динозаврами, только теперь на плече не хватало клочка. Лицо его было спокойным, глаза - ясными. Он не выглядел больным или мертвым. Он просто стоял и смотрел на нее.

- Мама,- сказал он беззвучно, одними губами. - Я вернулся. Открой окно.

И она почти открыла.

Но в последний момент, когда она уже почти взялась за раму, что-то кольнуло, не страх, а странная нестыковка. Снег под его ногами… нет, он стоял не на снегу, а будто над ним. И теней было слишком много для одного фонаря

Она отшатнулась. Задернула штору.

И услышала тонкий, переливчатый, многоголосый смех.

Теперь Анна слышит его каждую ночь.

Они вернулись домой. Жизнь продолжается, так говорят все. Но Анна знает правду - Лесной царь не забыл о ней. Он терпелив и умеет ждать. Когда-нибудь она пойдет в лес, когда не сможет больше сопротивляться голосу, зовущему ее из темноты и обещающему еще одну встречу, еще одно прикосновение.

И она знает, когда этот день настанет, она улыбнется. В лесу, в час, когда ветер стихает.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

Нет. Не так.

Ездок запоздалый. Один. Навсегда.