В последний путь

Глава 1

Я сидел за последней партой, как всегда. Был погружен в свои мысли, вырисовывая ничего не значащие узоры, как вдруг моей руки дотронулись.

- Игнат, привет. У меня есть к тебе просьба. - раздался неуверенный, тонкий голос. Я взглянул на одноклассницу, она сразу отвела смущенный взгляд.

- Что, за просьба?

- У нас есть фотографии, которые родители хотели бы восстановить. Там наши далекие родственники, которых нет в живых. Я сразу подумала о тебе. Поможешь?

- Помогу, конечно. – я приосанился, кидая на нее деловой взгляд, - но ты же знаешь, что я за бесплатно – не работаю?

- О, конечно. Деньги – не проблема. Я вечером привезу тебе пленку. Она немного покоцанная, но надеюсь, ты справишься.

- Договор. – я хмыкнул, она отошла, набирая чей-то номер, а я принялся дальше витать в своих мыслях.

Вечером, Катя, как и обещалась – привезла пленку и пару купюр в белом конверте, в качестве аванса. Немедля, ни секунды, я отправился в лабораторию, которую для моих нужд – снимают родители.

Зайдя во внутрь, меня встретила мрачная пустота, с одиноко горящим красным светом. В воздухе, кружился запертый запах химикатов, я слегка поежился, от резкой смены обстановки, а потом вдохнул этот запах полной грудью.

Скинув верхнюю одежду, надев перчатки по локоть и фартук, я подошел к красному свету лампы. Выставил пленку на уровне глаз, очертания людей получались не сразу, но было видно крохотные избушки, стоявшие вдоль улиц. На другом - много людей с искаженными лицами, потом пошли парочку лошадей. Усмехнувшись, я принялся настраивать аппараты, для увеличения самих фотографий, надел респиратор и работа закрутилась.

Через примерно час, фотография одиноко свисала с канатика под потолком, высыхая после «душа». Я принялся за другую. Работа кипела, а в голове – штиль. Ровный, спокойный, как бывает в открытом море, когда корабли с парусами не могут сдвинуться с места.

Ближе к утру – у меня были готовы все фотографии. Я ходил, гордо рассматривая их и пытался угадать, что делали люди в моменте.

Мужчина, улыбаясь, обнимал женщину за талию, которая явно была не рада его тактильности, а рядом подросток с каменным лицом.

На следующей фотографии – стойло с лошадями. Одна кобылица брыкалась на дыбах, а в загоне, поджав под себя колени – сидел тот же подросток.

Если до этого, я мечтательно улыбался, то теперь внутри зияло чувство опасности, странности и смятения. Хотелось содрать фотографии с прищепок и больше никогда их не видеть, но я пошел дальше по ряду.

Третья фотография – хилые дома, от каждого забора вырывается на волю ветки яблони. В самом конце улицы – подросток, только его лицо теперь – удивленное.

Четвертая фотография – крупное застолье. Много мужчин и женщин, видно, что они очень дружны и счастливы в моменте. В ушах послышался звон хрустальных бокалов, радостные взвизги, а затем мой взгляд ушел дальше по фото. Все тот же мальчик, только теперь он что-то кричит, громко, отчаянно. Страшась, что не будет услышанным.

Мне стало не хорошо, перед глазами поплыли стены лаборатории, инструменты, фотографии на прищепках. Ноги подкосились, и я упал на пол, больно ударившись обо что-то головой.

Я очнулся, неспеша, не понимая, где нахожусь и с едва уловимым металлическим вкусом во рту. Я осмотрел свое помещение – никого. Кое-как поднявшись, я взглянул на часы - уже вечер. Я пропустил уроки, пропустил встречу с родителями, а те даже не забеспокоились, хотя должны.

Голова немного кружилась, ноги подкашивались, а щеки набирались тошнотой. Я неуверенно подошел к фотографиям, снова стал их рассматривать.

- Что за черт? – выругался я, пробегая глазами по каждой.

Не на одной фотографии, не было того мальчика, которого я видел.

- Вовремя не надел респиратор, теперь страдаю. Господи. Еще этого не хватало. – я невесело усмехнулся и принялся снимать перекрученный фартук.

- Ты меня слышишь? – раздался слишком тихий, хриплый голос.

Я замер, снимая петли фартука с шеи, пару раз осмотрелся по сторонам, прислушиваясь. Никого. Пожал плечами и подошел к вешалке, хватая легкую ветровку и вдруг передо мной вспышкой возникло лицо. То самое. С фотографий. Он застыл в немом крике, глаза впалые, темные, а по спине – загробный холод. Рука дрогнула, курточка выпала. Я вдохнул воздух полной грудью, чувствуя, как все тело прирастает к полу.

- Кто здесь? – так же тихо, прошептал я.

- Помоги мне. Я не знаю. Ничего не знаю. Но я не должен быть здесь. Я тут не нужен. Отправь меня домой. – мальчишеский, мертвый голос завыл. В этом вое было столько скорби, столько сожаления, потерянности, что захотелось выть вместе с ним. Он не нападал, я его даже не видел, но остро ощущал его присутствие и мертвецкий холод.

- Кто ты? – на удивление, спокойно вырвалось из моего рта.

- Я не знаю. Помоги мне. Я не знаю. – он взвыл пуще прежнего. Красная лампа на потолке замигала, угрожающе покачиваясь, вода в ванночках забурлила, будто кипящий бульон, мне показалось, что я даже услышал, как в уборной треснуло зеркало.

- Эй. Пацан. Успокойся. Мне жуть как страшно. Ты типа хочешь убить меня? Или чего? Если убить, то я еще не готов. Скоро новая часть «Ведьмака» должна выйти, не хочу умирать, не пройдя ее.

Вместо ожидающего воя, я услышал легкий смешок. Такой будничный, такой неправильный, в данной ситуации.

- Кто такой Ведьмак? – приглушенно, даже удивленно, раздалось где-то с боку.

- Игра такая, на плойку. Там белобрысый мужик бегает, всяких нечистей мочит. – я фыркнул, немного расслабляясь.

- С каких пор, на плойках стали играть? – в его голосе, было искреннее, детское удивление.

- С 1994 года, чувак. – я засмеялся, когда не получил ответа. – Ладно, забей.

- Какой сейчас год? – в его голосе просквозили нотки серьезности, которая бывает только у взрослых.

- 2026. Судя по всему, ты не из нашего времени? – я стал осматривать помещение, в попытках уловить его тень.

- Я не знаю. Ничего не знаю. – его голос снова перекатился в истерику.

- Ладно. Не бурчи. Сейчас разберемся. – я пару раз выдохнул и подошел к фотографиям.

Внимательно стал их изучать, насколько это возможно. На тех четырех фотографиях, не было подростка. Я пошел дальше по ряду, слегка прищурившись.

Пятая фотография – слишком грустная, давящая атмосфера. Женщина вжимает в лицо платок, а мужчина держит ее за плечо, в попытках утешить. Ничего.

Шестая фотография – Закрытый гроб, вокруг люди. А у изголовья гроба, стоит скрюченная женщина, держа две большие рамки. Я взял лупу, подошел ближе к фотографии и стал разглядывать что же пряталось в рамках.

В одной – мужчина. Взрослый, ухоженный, немного кучерявый, а улыбка широкая. На уголке рамки – черная лента.

Вторую было сложнее разглядеть, но смысл был тот же.

- На этой фотографии, чьи-то похороны. – я выдохнул строго, будто ставил кому-то диагноз.

- Я на ней вижу - несчастных людей. Они пережили ужасное горе. – его голос звучал как-то отстраненно, будто пытаясь что-то вспомнить.

Я пошел дальше. Седьмая фотография – какое-то поле, пару ребятишек скачет, а у огромного стога сена сидит парень. Он не смотрит на ту ребятню, на его лице была вся скорбь мира.

- Вот, я тебя и нашел. – я кивнул на фотографию. – ты видишь?

- Да. – фотография дернулась, словно от порыва ветра, а эмоция мальчика на фотографии – изменилась. Он морщился, будто впервые попробовал лимон, поза стала более расслабленной.

- Ты, че это? В фотку вселился что ли? – мой голос отчего-то до сих пор не дрожал, хотя внутри все колотилось от жути.

- Я дома. Это мой дом. Мое сено. Но я не знаю, кто все эти дети. – тихо раздалось, где-то перед лицом.

- Покажись. Устал в пустоту говорить. – я выдохнул, опираясь на край стола.

- Напугаешься. – с легкой игривостью произнес голос.

- Даю зуб – что нет. – я гордо хмыкнул, но тело напряглось. Превратилось в натянутую струну.

Пять минут, ничего не происходило. Ни звука, ни движения, я уже было разочаровался и опять стал думать, что надышался всяким. Но затем раздался шлепок, будто кто-то в пустом зале хлопнул в ладоши. Я обернулся и едва не завизжал. Он стоял передо мной, рот в устрашающей улыбке, руки скрючены в разные стороны, а глаза – темные, не ясные.

- Бу! – прошипел он, оголяя гнилые зубы.

- Ну и жуть, приятель. – пытаясь сохранить мужество, произнес я. Хотя от страха, чуть не обделался.

- А ты – смелый. – он довольно хмыкнул.

- Короче, дело к ночи. Нам нужно выяснить, кто ты, откуда и зачем явился. – я переводил дыхание, пока шестеренки в голове запоздало прокручивались.

Я стоял перед воротами школы, с толстой папкой, в которых покоились фотографии, обжигая мои руки. Меня всего трясло, а на плечах будто была тяжесть всего мира. Я высматривал Катю, а призрак рядом с искренней заинтересованностью – в точности копировал мои движения головой, мою осанку, мою расхлябанную позу.

- Катюх, привет. Я все сделал. Но у меня есть пара вопросов. – воровато оглядевшись, я потянул ее за угол, пока она не опомнилась.

- Что случилось? – она выглядела слегка напуганной, от моих действий.

- Это, кто? – я не стерпев, сунул ей фотографию с подростком. Она стояла, щурясь на фотографию, а в глазах зияла пустота. Та самая, когда человек находиться в своих мыслях, не обращая внимания на других.

- Я не знаю. – твердо сказала она, вырывая из папки другие фото. В ее руках оказалась фотография с гробом и женщиной, несшую две рамки. – Это жена дедушкиного брата. Но он умер. – Катя непринужденно пожала плечами.

- А ты не знаешь, эта жена и тот мальчик – могут как-то быть связаны? – с надеждой в голосе спросил я.

- Вполне вероятно. – тихо сказала она, изучая остальные фото. – Я спрошу у родителей. А тебе зачем? – ее взгляд прояснился, подозрительно упираясь в мое лицо.

- Если скажу … боюсь – ты мне, не поверишь.

- Да брось ты. Я слушаю. – она встала в позу, от которой не отвертеться и я выложил все как на духу, встречая осуждающие взгляды подростка-призрака.

Она молчала пять минут, в школе уже прозвенел звонок, оповещая о начале урока, а она молчала.

- Скажи, хоть что-то. – теряя терпение, про ныл я.

- Мне кажется… ты чем-то надышался. – я получил ее снисходительный взгляд, - Но я спрошу у родителей. Вечером позвоню.

Мы разминулись, я пошел домой, а она на уроки. В моем теле билась слабость, ужасная, жгучая, хотелось просто упасть камнем и не двигаться несколько дней.

Вечером поступил звонок, я торопливо ответил, внимая каждому слову. Весь день, призрак крутился вокруг меня, расспрашивая про наш мир. Про телефоны, про телевизоры, которые весели на стене, про иномарки и видеоигры.

- Слушаю. – устало бросил я.

- В общем, на той фотографии, где гроб – похороны дедушки Игоря и его сына - Миши. Они сгорели в пожаре. Отец сказал, что вся деревня была на похоронах и несколько месяцев находилась в трауре. А тот подросток с фото – его сын. Мы не знаем, жива ли его жена, связь была утеряна, несколько лет назад.

- Я понял. Родителей попрошу помочь, нужно найти ее. – мы еще немного поговорили о повседневных темах, она скинула мне домашку, и я уснул беспокойным сном.

На утро я проснулся максимально выжатым. Тело было ватным, голова чугунная. Я полчаса лежал, глядя в потолок, собираясь с мыслями. Родители о чем-то громко разговаривали за стеной.

- Мы сегодня узнаем обо мне? - призрак уставился на меня с детским нетерпением.

- Возможно. А возможно- придется подождать. – голос прошелся утренним хрипом. Дверь в мою комнату без предупреждения открылась.

- Проснулся? – мама обеспокоенно оглядела комнату.

- Доброе. Мам, можешь помочь? – лежа, я состряпал максимально милое лицо.

- В чем проблема? – она присела на край кровати, совсем не обращая внимание, на рядом сидящего Мишу.

- Мне нужно найти женщину. У одноклассницы родители, потеряли родственницу, найти не могут. Может у тебя получится? – я состроил ангельские глаза.

- Имя, фамилия, год рождения. – ее глаза уже стали сканировать меня.

- Дело в том, что я не знаю. Зовут Лида. Скорее всего фамилия – Овербухова, как у Катьки. Но тут я могу ошибаться.

- Они пытаются найти свою родственницу, зная только имя? – мать сразу сузила глаза в подозрении.

- Ну-у… да. Дело в том, что давно, ее муж и ребенок – сгорели в пожаре. Родители Катьки, не знали ее лично, да и отец ее был мелким в то время, поэтому они не знают, куда та уехала. Вдруг замуж вышла, фамилию поменяла. Они не знают. – голос был уверенным, даже я верил в свою ложь, но не моя мать.

- Не знаю, что ты скрываешь, но я попробую что-то найти. – она выдохнула, а глаза уже горели от поисков.

Я сидел в парке, рядом плескалась мелкая речка, которая скоро, должна покрыться льдом. С боку сидел Миша, задумчиво глядя на рябь воды. Он будто что-то вспоминал, но упрямо не хотел вселять в себя надежду.

- Миха, чет идет в голову? – бросил я, глядя на него со всей внимательностью.

- Да. Но я не уверен, что это правда. – он приуныл, голос отдался загробным миром и его тело пошло рябью.

- Рассказывай. Все равно не знаем, когда мама хоть что-то сообщит. – я пожал плечами, готовый выслушивать.

- Я куда-то шел. Улыбчивые люди, махали мне со своих огородов. А в карманах штанов, я что-то сжимал. Мне это надо было, кому-то передать. А потом мужчина остановил меня, стал ругаться и силком затащил куда-то. А дальше пустота. Дальше твое лицо, твой голос и тот жуткий запах. – он уставился в одну точку, голос был тихим, но жутким. Будто доносился из самой могилы.

- Дождемся тогда, что скажет мама. А пока, пойдем. Уточек покормим. – невзначай бросил я, вставая.

Вечером, я лежал, играл в плойку, а Миша с первобытным трепетом и интересом наблюдал за игрой. Я пробовал отдать ему джойстик, но он проходил мимо него, от чего тот покрывался легкой рябью.

- В бок стреляй! Он сзади, сзади подкрадывается! – он кричал, сбивая.

- Да тихо ты, вижу я. – я рявкнул, отскакивая от врага, нанося следующему комбинацию из нескольких ударов.

- С кем разговариваешь? – спросил серьезный женский голос. Я даже не слышал, как она зашла.

- Да, я так… сам с собой. – я неловко улыбнулся, глядя на Миху, который ехидно заржал.

- В общем, Лида. Удалось немного накопать, с теми то данными, которые ты дал. Пробивала, через Катьку твою. – она с намеком на меня посмотрела.

- Ма-а-ам, она не в моем вкусе. – раздраженно бросил я, закатывая глаза, а мать лишь рассмеялась.

- Так вот, пришлось поднять всю ее подноготную. Оказывается, о том пожаре, писали в газете. Я, покопалась и нашла. – она протянула мне маленький листок бумаги, где был написан адрес, ФИО и дата рождения.

Я облегченно вздохнул, положил рядом записку, Миша навис над ней и в глазах горела пустота и боль, боковым зрением я следил за ним, сожаления стояли где-то у горла, но я не проронил ни слова. Мне было жалко его, очень. Я много раз ставил себя на его место и даже в половину не могу представить – что он пережил и как сейчас себя чувствует.

Когда мы с ним одни – он веселый, пытается смеяться, узнавать что-то новое, рассказывает какие-то фрагменты жизни, которые вспыхивали в его голове, как салюты. Рвано, с шумом, но без запоминания.

А стоило мне отвлечься от него, он сразу затихал, замирал, умирал по новой. Его глаза горели мертвой усталостью, пару раз, он всплакнул, так горестно, что внутри все сжалось.

На следующий день, мы поехали по указанному адресу. Нас встретила деревня, так похожа на ту, с фотографий. Но совсем другая. Мы искали нужный адрес, петляя кругами между улиц.

- Мы проходим тут, уже третий раз. – устало выдохнул я, смотря на мертвое дерево, которое не дружелюбно раскидывало обожженные ветви.

- Может мы изначально, свернули не туда?

- Я шел по картам.

- А надо было идти, куда я говорил. Мы заблудились. Из-за тебя.

По телу прокалилась ледяная дрожь, глаза уже выражали ярость и гнев. Если бы, он сейчас был жив – давно бы получил от меня по шапке. Каким же он занудой был при жизни?

- Парень, ты с кем тут ругаешься? – совсем рядом раздался старческий, немощный голос.

- Простите, бабушка. Я ищу некую леди. Овербухову Лидию Анатольевну. Знаете ее? – я с надеждой посмотрел в ее осунувшееся лицо, она уставилась на меня, не моргая.

- Это, я. Что тебе нужно, юнец? – она пожевала губы, в движениях сквозила неуверенность и старческая слабость.

Я протянул ее телефон с фото ее сына, которое мне любезно отправила Катька. Она уставилась на него затуманенным взглядом, в глазах появилась скорбь, боль, всемирная тоска и едва скрываемые слезы.

- Это, ваш сын, да? – сочувственно произнес я, все так же держа перед ней телефон.

- Пройдем в дом. – она встала, довольно шустро, для ее истощенного тела.

Дом встретил не самыми приятными запахами. Пахло плесенью, сыростью и черной смородиной, если пройти дальше по коридору – будет пахнуть не убранным биотуалетом.

- Откуда у тебя, фото моего сына? – строго произнесла она.

Через пять минут, она уже знала всю мою историю от корки до корки. Меня что-то заставляло дрожать перед ней, чуть не начал рассказывать всю жизнь, начиная от младенчества. После вываленной на нее информации, я жадно отпил воды, из заляпанной, мутной кружки, которую очевидно – не мыли несколько лет.

- Он сейчас тут? – с меланхолией спросила она, прикусывая подушечку пальца.

- Да. Дрожит весь, как осиновый лист. – я хмыкнул, смотря в темные глаза Миши.

- Сын. Ты до сих пор мой сын. Всегда, им останешься. – она говорила в пустоту, не спрашивая, где он стоит, куда говорить, как его почувствовать, она просто говорила с материнской болью в сердце и невыплаканными слезами. – Я знаю, почему ты не упокоился. Я могла сделать это давно, сама, но я не смогла. Если бы в тот день, твой отец не перебрал – ничего не было бы. Он видел, как ты уходил, он пытался догнать тебя. А я была в поле. Пришла, а дом уже сгорел дотла. Ваши тела спрятаны под тлеющими угольками. Я должна была, давно отпустить тебя, но не могу, сыночек. Не могу. Я корю себя. Слишком сильно. Я виновата, что дала ему напиться, я виновата, что не уследила. Прости, пожалуйста, прости дурную. – она горько зарыдала, не сдерживаясь. Она выпускала многолетний траур на волю, а я не мешал, не прерывал. Просто дал женщине, выплакать все, что у нее томилось глубоко в душе.

Миша выл, мертвенно, отчего тело прошибало током, он выл, громче чем она. С болью, с тоской, с неким облегчением. Он машинально накрыл ее руки, а она вздрогнула, едва слышно всхлипывая, а затем зарыдала еще громче.

- Мишенька!!! Мишутка! Прости мать, я угробила собственного сына! – она потянулась морщинистой рукой по воздуху, а ладонь встретилась с могильным холодом. Она очертила в воздухе его лицо, не касаясь пальцами.

- Мам, ты видишь меня? Слышишь? – его темные глаза, загорелись надеждой.

- Да, сыночек! Да! Прости меня. Пожалуйста. Как ты ушел, я место себе не находила. Я умирала внутри каждый день, проживая без тебя. Я делала все – чтобы уйти к тебе, но Бог берег. До сих пор мучаюсь в этом неумелом, разваливающемся теле. Я так хочу последовать за тобой, но сверху кто-то оберегает, не дает. Возможно, ради этого момента. – она приложила в воздухе руку к его щеке и огладила. – Мишутка, как ты там? Тебе не больно?

- Все хорошо мам, просто … пустота. В том мире – пустота. Черная, холодная, не интересная. Не торопись за мной, потому что – я сам не там. Я не могу уйти, будто меня тут что-то держит. – Миха приуныл, пытаясь ощутить материнское тепло.

- Я знаю, что тебя держит тут, милый. – она обреченно взглянула на него. Он замер. – Лизка. Чертовка. Все из-за нее. – она бросила это с досадой, с ревностью и пониманием.

- Лиза. – тихо повторил Миша, - Точно! Лиза, я шел к ней. Я так хотел ей подарить то ожерелье. Я сам его сделал, мам. Я сам, впервые за шестнадцать лет – что-то смастерил. Да и еще и для девушки, которая мне нравится. Где она, матушка, где? – он просиял.

- Отец, поэтому и шел за тобой, поэтому и был в гневе, что ты пошел к этой вертихвостке. Она об тебя ноги терла, а ты псом бегал за ней, будто привороженный был. Ведьма она, самая настоящая ведьма. – ее голос обрел силу, будто она в той девчонке, чувствовала соперницу.

- Мне нужно отдать ей ожерелье, чтоб уйти. Где оно, мам?

Она молча встала, поковыляла в комнату, стала чем-то греметь. Вернулась с полными руками. Записка с адресом дома Лизы, едва сохранившиеся фотографии Миши, они выглядели так, будто сейчас осыпятся от неловкого движения. В другой руке была коробочка, замшевая, грязная, пыль въелась настолько сильно, что никакими средствами не смыть. И пахло от нее – костром. Сквозь столько лет, все равно осталась трагедия, осталась память, осталась скорбь.

Они сколько-то пообщались, а затем Миха стал исчезать для матери. Она больше его не видела, не слышала, но материнское сердце чувствовало – он там. Он смотрит на нее и не винит, не осуждает, даже не ждет.

Мы отправились по адресу. Соседняя деревня, изба покраше, чем у Лиды, огород поопрятнее, а запахи волшебные. Ягоды, свежие овощи, укроп и свежеиспеченный хлеб. Я остановился, поддаваясь соблазну, мне нужно было есть, но как-то стремно.

Мы вступили на крыльцо, постучали пару раз в двери и открыла молодая девушка. Старше меня, русые волосы переливаются на солнце, глаза горят жизнью и внутренней силой.

- Здравствуйте, - я сглотнул, - Здесь живет Елизавета Ивановна?

- Жила. Когда-то. – с лица девушки, сразу спала улыбка. - Она умерла, несколько лет назад. Что вы хотели?

- Мы… Я, я хотел кое-что передать. Кое-что важное. – боковым зрением, я видел, как Миша умирает заново. Как он вспоминает ее, как он снова проживает с ней жизнь, а теперь ее нет… она не дождалась, то, что, должна была получить.

- Понятно. Боюсь, это - невозможно. Я могу тебя отвести на кладбище. На ее могилу.

- Да! То, что нужно. – ответил я слишком резко, чем положено.

Девушка довела нас до могилы, я осмотрел памятник. Фото на нем – одинокое, безжизненное, словно она и не жила вовсе. Я наклонился, поставил рядом фотографию Михи, он вздрогнул.

- Отчего она умерла? – тихо поинтересовался я.

- От рака. – девушка поежилась, обхватывая себя руками. – Это кто? – она указала на фото.

- Кое-кто, важный для нее. Можно, я тут побуду один?

Девушка думала не долго. Кивнула, ушла, всю дорогу оборачиваясь на меня. Когда убедился, что ее тело скрылось за поворотом, я достал из кармана коробочку, открыл и уверенно воткнул в землю, чтобы ровно стояла. Миха дрожал, не так как призраки, а как – человек. Как-будто он сейчас расплачется, горькими слезами. Он упал на колени, прямо на могильную землю. Стал лихорадочно водить рукой по ее фотографии, пытаясь обнять ее, пытаясь защитить. А она, лишь безжизненно и немного осуждающе – смотрела на него.

- Тебе, наверное, пора? – с легкой грустью произнес я.

- Спасибо, друг. Не забывай меня. – он с горечью кивнул мне, все так же сидя на земле. Затем потер ладони и одну положил на ее фотографию, а вторую – на свою.

- Я донес, Лизка. Я сам делал это ожерелье. Всю отцовскую заначку, потратил на материалы. Видать, это моя кара. За воровство. – он тоскливо усмехнулся, - Скучала ли ты по мне, Лизка? Как ты жила все это время? – ему никто не отвечал, лишь его тело рассыпалось на атомы. – Я всегда любил тебя, Лизка. Всегда.

Я ушел, не оглядываясь. Он исчез, наконец-то упокоившись.

Через две недели, скончалась Михина мать. Ее нашли поздно, очень поздно. Тело обглодали насекомые, запах в доме – удушливый, настоявшийся, от которого хотелось отрыгнуться знатно.

А моя жизнь – вернулась в свое русло. Только теперь, с Катькой под боком.