В порядке бреда

Глава 1

– Лавиния умерла, и я умру.

«Какой в этом году май дождливый», – Костя смотрит на мансардное окно, по которому бегут кривые мокрые дорожки.

– Лавиния умерла, а Мэттью женился на другой.

«Начинается», – Костя со вздохом прикручивает микрофон и зачем-то проверяет, включена ли запись. Она включена всегда, днем и ночью. Лида – худая, растрепанная, с ввалившимися глазами – сидит на краю дивана и раскачивается, слепо глядя вперед. Костя смотрит на Лиду через одностороннее зеркало и отслеживает по камерам, где сиделка. Та, услышав ключевую фразу, откладывает в сторону вышивку, идет к Лиде и встает в дверях.

– Лавиния умерла…

Как же Костя ненавидит эту Лидину присказку. Ну ничего, еще несколько минут, и начнется главное. Лида утыкается лицом в ладони и принимается рыдать. Но почти тут же успокаивается и вскакивает. Начинает нервно ходить из угла в угол.

Костя откидывается в кресле и делает звук громче. Прикрывает глаза, пытается сквозь шум Лидиных шагов расслышать успокаивающий стук капель по стеклу. Лида останавливается, замирает. Сейчас, вот-вот… Поехали.

Подмосковные Люберцы, улица Южная. Они выросли в одном подъезде, все трое – Костя, Илья и Лида. «Хорошая девочка Лида на улице Южной живет». Костя в шутку говорил, что знал это стихотворение еще до того, как научился говорить. Одногодки, дружившие еще с детского сада. Верная тройка. Их часто звали мушкетерами.

После школы Костя и Илья поступили во ВГИК, Костя на сценариста, Илья на продюсера. Лида в педагогический. Лида и правда была хорошей девушкой. Самой лучшей для Кости. Их союз являлся делом решенным еще со старших классов, свадьбу откладывали до окончания учебы. В свободное время так и продолжали тусоваться втроем. Илья, высокий красавец-блондин, снискал славу главного на курсе сердцееда и ловеласа. Вокруг него, постоянно меняясь, вились девчонки. Костя прикалывался, что Илье придется жениться первым. По залету. Илья ржал в ответ. Частенько к ним присоединялся странный парень из потока Ильи. Фил, англичанин. Настоящий. За каким чертом он приехал в Россию учиться, никто так и не понял. Невнятным рассказам про любовь к Достоевскому и Чехову не верили. Фил говорил по-русски плохо, с чудовищным акцентом. Хвостом ходил за взявшим над ним шефство Ильей, смотрел в рот. У Кости даже пару раз мелькали нехорошие мысли, но ведь девчонки же… Илья менял пассий как перчатки, и Костя выдохнул. Он ничего против нетрадиционности не имел, но все же… Лучший друг вроде как, самый близкий. Люберцы, опять-таки, сами понимаете, не обычный район.

Палящее лето две тысячи десятого, четвертый курс, им по двадцать три. Костя, подзаработав денег, увез Лиду из задыхающейся Москвы к морю. Там тоже жарко, но хотя бы возможно дышать. Оба до этого никогда не были на югах. Анапа, битком набитый пляж. Счастье, молодость, радужные планы. У Кости до сих пор перед глазами стояла картинка того момента, яркая, четкая, как застывший кадр – он набрал в кулак песка и незаметно сыпал лежавшей на полотенце Лиде на загорелое бедро. Щекотал так. Лида, прячущая лицо под панамой, лениво отмахивалась, думала – муха. Костя еле сдерживал смех. «Ловись рыбка, большая и маленькая», – над ухом картаво прокричала девочка лет пяти, размахивая кривой палкой словно удочкой. И Лида вскочила. Затряслась и замахала руками. Страшно закричала, распугивая окружающих. Сошла с ума в одно мгновение.

Как Костя вез ее домой – это отдельная история. Самый сезон, билетов нет и не предвидится. Но даже с билетами Лиду отказывались сажать в поезд – она вела себя совершенно неадекватно, люди шарахались. Но добрались кое-как. Потом врачи, врачи, опять врачи, больница. Психиатрическая.

Костя от внезапно нахлынувшего горя стал курить, и много. Часами сидел в больничных коридорах – его пускали только в редкие часы, когда сознание Лиды прояснялось. Она еще узнавала Костю, но сразу начинала плакать, а потом кричать. Как тогда, на море. Но эти моменты просветления становились все реже и короче, и уже через месяц Лида превратилась в абсолютно невменяемую пациентку. Врачи разводили руками, признавая поражение, и уже уверено говорили о необратимости процесса.

Илья, поначалу не отходивший от Кости ни на шаг, появлялся все реже. Костя чувствовал, что остался совсем один.

Раз он зашел домой к Лидиной маме – нужно было разрешение родственников на продление госпитализации, а Костя официально родственником не являлся. Лидина мамаша, и с детства-то не сильно участвующая в жизни дочери, сейчас окончательно забила на нее, в больнице появилась всего раз.

– Ну что, бросишь ее теперь? – Маленькая худая женщина дрожащей рукой подвинула по столу бутылку водки к себе, будто Костя собирался ее отнять. – Кому она теперь нужна, такая-то. – И подняла на Костю черные ввалившиеся глаза.

– Не брошу, – Костя нервно дернул углом рта.

Он не знал, что ему делать, но оставлять Лиду в ужасных условиях психушки – а он насмотрелся за последнее время, да, – не собирался. К тому же под воздействием нейролептиков и транквилизаторов Лида уверенно превращалась в овощ. Подписав бумажку у матери, Костя поднялся на этаж выше и позвонил в дверь Ильи.

Тот открыл не сразу. Всклоченный, какой-то помятый, в одних джинсах на босу ногу.

– Как ты не вовремя, Костян, – сказал он и захлопнул дверь перед носом ошарашенного друга.

Костя успел разглядеть в прихожей ярко-оранжевые, почти клоунские башмаки. Которые мог носить только один-единственный человек на свете. Фил.

Илья не объявлялся две недели, не звонил, не заходил. За это время Костя придумал перевезти Лиду на дачу, если так можно было назвать маленький щитовой домик под Егорьевском, доставшийся ему от деда, на самом краю садового товарищества. До холодов там можно было прокантоваться, если топить маленькую печку. Да и любители грядок к осени уже разъехались, так что Лидины крики никого не потревожат.

Костя перевелся на заочный и судорожно искал подработку на дому. Денег на сиделку не было, уезжать в Москву сам он не мог – не с кем оставить ставшую полностью недееспособной Лиду.

– Только попробуй что-то сказать, – без предисловий сказал позвонивший Илья, – врежу. – И приехал на дачу.

Походил по заросшему участку, посмотрел на лежавшую навзничь на кровати подругу, выпил предложенного Костей чая. От водки отказался. Спросил:

– Что она бормочет?

– Бред всякий, – нахмурился Костя. – Я и сам толком не понимаю. Вроде про людей каких-то, но имена не наши. Они что-то делают в ее голове. Как будто смотрит только ей видимое кино.

– А ты запиши, – как бы между прочим предложил Илья.

– Что? – не понял Костя. – Что записать?

– Да вот это ее бормотание. Попробуй найти логику, выстрой историю. Ну, как терапия, развлечение. Так, в порядке бреда. Ты же сценарист или кто? Должен уметь брать истории из воздуха.

– Это ты бредишь, – рассердился Костя. – Зачем мне тратить время на глупости? Мне работу нужно искать.

– А кто сказал, что это не работа? Может, если у тебя получится, мне удастся пристроить сценарий какой-нибудь компании. Сейчас же дофига сериалов снимается.

Костя только раздраженно фыркнул на это – продюсер-недоучка. Илья уехал, ничего не сказав про Фила, а Костя не нашел слов, чтобы спросить.

Через несколько дней он, сидя у Лидиной кровати, вспомнил совет друга. С переездом загород состояние Лиды стабилизировалось, спасибо доктору, который за отдельную плату выписал нормальные лекарства. Обычно Лида вела себя спокойно и мало двигалась. Целыми днями лежала в кровати и не причиняла Косте особого беспокойства. Ее нужно было только вовремя кормить, переодевать и мыть. Она тихо бормотала себе под нос что-то непонятное и изредка жестикулировала. Легкие движения ее ладоней напоминали Косте крылья бабочки, а от вида худых запястий у него вставал комок в горле.

Но временами Лиду накрывали приступы. Тогда она металась по дому, выкрикивая все то же, но гораздо громче. Истошно вопила, пыталась спрятаться, забиться в укромные места. Костя тогда запирал дверь домика изнутри и вжимался в старое кресло, которое он затащил в самый дальний угол.

Ему казалось, что он тоже сходит с ума на пару с Лидой. В висках болезненно стучало, непонятные имена, всякие леди, графы, вдовствующие баронессы буквально превращали мозг в желе. И он все-таки решил перенести их на бумагу, чтобы освободить голову.

Как ни странно, бред Лиды имел под собой некий смысл. Когда Костя выписал все имена и разобрался, кто кому кем приходится, его даже обуял некий азарт. Он уже жадно вслушивался в лепет подруги. Герои жили насыщенной жизнью: влюблялись, женились, строили интриги, уходили на войну. На Первую мировую, кстати. Кое-что Костя додумал сам. Он задвинул в сторону заказ на сценарий новогодний передачи на каком-то заштатном канале, а ведь с трудом выбил себе эту халтуру. Он с головой погрузился в более интересную работу.

Через две недели Костя положил перед Ильей пухлую распечатку.

– Что-то из жизни английской провинции начала двадцатого века. Ну, ты вроде просил записать то, что Лида говорит. В порядке бреда, – пояснил он в ответ на вопросительное молчание и изогнутую бровь. – Только нашим это не пристроить.

Илья кивнул и сунул распечатку в ящик домашнего письменного стола. Он был занят – на носу последняя сессия и работа над дипломом. Костя забежал к себе за сменными вещами и вернулся в Егорьевск. Он не еще не знал, что с этого дня их жизнь, всех троих, круто изменится.

Вытащил их не кто иной, как Фил. Невысокий, конопатый, смешной Фил. Он оказался сыном крутого босса на ВВС, о чем по-партизански умолчал. Вскоре Илья нарисовался у калитки Кости, шлепнул на стол толстенную пачку долларов и торжественно объявил:

– Берут. Фил сказал – еще. И как можно больше. Нужны все идеи, даже самые дурацкие. И еще сказал – будет нашим агентом.

***

Через год продюсерское агентство «Лидстар» выкупило технический этаж, а проще говоря – чердак, старого купеческого здания в тихом переулке старой Москвы. Сколько денег заплатил Илья префекту и мэру, Костя даже боялся предположить, но по индивидуальному проекту крышу особняка переделали в мансардный этаж. Такие фокусы богатых домовладельцев уже давно запретил Комитет по архитектуре и историческому облику города, но у Ильи вышло.

Теперь в распоряжении Кости и Лиды было более двухсот квадратных метров площади. К ним вел отдельный вход с лифтом. Помещение разбили на две части. В одной устроили комфортабельную квартиру-студию для Кости, в другой – более аскетичную, для Лиды. В стену вмонтировали одностороннее зеркало, чтобы Костя всегда мог наблюдать за Лидой. Кроме того, он нанял высококвалифицированных сиделок, которые постоянно менялись. Ради информационной безопасности Костя предпочитал заключать с ними кратковременные контракты. Он не хотел, чтобы ползли слухи.

Еще Костя нашел дорогого, но очень толкового врача, который приезжал на дом каждый месяц. Пару раз в год Лиду помещали в стационар на полное обследование, которое неизменно показывало, что, несмотря на съехавшую крышу, она полностью здорова. Но Костя все равно волновался – Лида стала похожа на свою высохшую мать-алкоголичку. Очень похудела, хотя ее кормили по часам и специально разработанной схеме. Как будто безумие выжигало хорошую девочку Лиду изнутри.

Костя, кстати, скачал потом тот сериал, с которого началось их финансовое процветание. Ничего так, смотреть можно, хотя непонятно, конечно, как он умудрился попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Какое-то там аббатство, хотя в записях Кости о нем и слова не было. И снимало сериал не ВВС. Продали сценарий, наверное.

Костя не знал, видела ли Лида свое внутреннее кино постоянно или только в те моменты, в которые она начинала рассказывать об этом кино вслух. Это ее своеобразное «включение» – как про себя называл этот процесс Костя – предварялось неизменной фразой про Лавинию, которая умерла. Лавиния являлась персонажем той, самой первой истории. Персонажем проходящим, не имеющим большого влияния на общий сюжет. Сериальная Лавиния действительно умерла от тифа, а Мэттью женился на главной героине. Аминь.

«Включение» происходило систематически – раз в месяц Костя выдавал полноценные сценарии. На них в крупных кинокомпаниях по всему миру стояла очередь. Филу в самом начале стоило намекнуть, что у него появился доступ к станку, печатающему деньги, или к курочке, несущей золотые яйца – аналогия понятна, как его завалили предложениями. Скорее всего, все было не так просто. Но Илья нарисовал именно такую картину, а вдаваться в мутные подробности Косте не хотелось.

Кроме внятных речей, которые Костя, включив на максимум интуицию и эмпатию, мог трансформировать в логичный сюжет, Лида частенько несла полный бред. Но Фил просил записывать и его. Он называл это «линиями», а Костя – идеями. Многие кинокомпании нуждались не в новых оригинальных героях, а в развитии уже раскрученных. И для этого им нужны были «линии». Как продюсеры и сценаристы ломали головы и встраивали своих героев в данные Костей вводные, его не интересовало. Но первый год он жадно смотрел все новинки киноиндустрии и радовался как ребенок, когда удавалось уловить знакомую тему. Много идеей ушло в Дисней, Пиксар и Дримворкс. Костя любил мультики и теперь считал продолжение Мадагаскара и Кунг-фу Панды своим личным достижением. Ну и Лиды, естественно. И Ильи. И даже Фила, бог с ним.

Когда к Филу обратились из Марвел, Илья с Костей перетащили в комнату Лидии огромную плазму и сутками напролет крутили все фильмы линейки Марвел. Но Лида будто не слышала и никак не реагировала на мелькающие на экране картинки. Пришлось студии довольствоваться «линиями».

Больше всего перепало ВВС, словно Лида шла навстречу ожиданиям Фила. Почему-то она в значительных количествах выдавала исторические жизненные сюжеты, из которых после получались отличные костюмированные сериалы. А лучше британского киномонстра их еще никто не научился ставить.

В самом начале, только после переезда в новую жизнь, еду для Лидии, и Кости, сиделки готовили прямо в квартире, на специально оборудованной кухне. Но однажды Лида, схватив стоящую на плите кастрюлю, выплеснула кипяток на сиделку.

– Скорую! Константин Валерьевич, вызывайте скорую, – закричала от боли женщина в установленную на потолке камеру. – Врача вызывайте, доктора.

– Доктор! – Лида наклонила голову набок, глядя на мучения сиделки. – Доктор? Доктор кто.

И Костя, спровадив пострадавшую в больницу и наобещав хорошей денежной компенсации за ожог, одной рукой принялся вызванивать новую сиделку из агентства, а другой набирать Илью. Фил как раз недавно жаловался, что руководство ВВС меняет продюсера культового британского сериала и жаждет новых идей. Костя потом посмотрел одним глазом на этого Одиннадцатого доктора. Редкая фигня получилась, на его взгляд. А кухню после этого случая демонтировали, а еду стали заказывать в хорошем ресторане.

Агентство Ильи «Лидстар» существовало скорее для галочки, никакими прибыльными проектами не занималось. Ну не получалось у Кости адаптировать Лидиных графьев к российским реалиям. Но все-таки иногда он подкидывал Илье какой-нибудь особо тупой сюжетец. Тот снимал провальный сериал, который осмеивали и зрители, и критики, и все на долгое время оставляли Илью в покое.

Костя почти безвылазно сидел в своей мансарде. Переслушивал записи, переписывал, думал. Редко выбирался на улицу просто погулять, бесцельно пошариться по центру. Ему хватало небольшого балкончика, куда он выходил на частые перекуры. Раз в полгода Илья пытался спровадить друга в отпуск.

– Поезжай куда-нибудь, – уговаривал он Костю. – Сколько можно торчать в четырех стенах. Развейся. Тебе это необходимо.

«Чтобы тоже не рехнуться», – мысленно продолжал фразу Костя.

– Да ну, не хочу, – отмахивался он.

– На море съезди, в теплые страны.

Костю передергивало. Моря ему хватило раз и навсегда.

– В Европу, – упорствовал Илья, – в Индию, на Северный полюс, к папуасам. Да хоть на пирамиды египетские посмотри.

Костя качал головой. Он не хотел. Правда не хотел. Иррационально боялся оставлять Лиду одну, хотя необходимость в его присутствии давно уже отпала.

Илья вот ездил. Он вообще жил на широкую ногу, будто за них двоих. Посещал все увеселительные мероприятия, рестораны, поначалу даже играл в казино, но, к счастью, быстро бросил. Тратил свалившиеся на них огромные деньги с каким-то даже отчаянием. Купил дорогущую машину и квартиру в элитной новостройке. Вот только с девушками он завязал. Совсем. Зато регулярно ездил в Англию, возвращаясь оттуда мрачным и подавленным. Костя никак не комментировал. Он понимал, что Илье мало редких встреч, и он давно бы умотал к своему Филу, если бы хотел. Но Илья не уматывал.

***

«Почему дождь все никак не заканчивается?» – Костя опять смотрит на окно. В него видно только серое небо и несколько веток растущего рядом с домом дерева. Вторая половина мая – прекрасное время, сейчас только гулять и гулять. Дышать нежным ароматом юной листвы, еще не посеревшей от пыли. Ходить по городу до ночи, потому что поздний закат и долго светло. Наслаждаться растворенной в густом воздухе надеждой. Любовью. Это ведь случается только весной, пока жизнь, лето и жара не прибили эти чувства к земле.

Костя соображает, что из соседней квартиры не доносится ни звука, хотя Лида давно должна уже была начать «сеанс связи». Костя встряхивается, усаживается в кресле прямо и замирает от неожиданности. Лида вплотную прижалась к стеклу со своей стороны и, не отрываясь, смотрит на Костю. Хотя она никак не может его видеть – в его комнате полумрак, в ее – наоборот светло.

– Я чувствую тебя, – говорит Лида, поймав его взгляд. Микрофоны, встроенные с ее стороны, передают мельчайшие шумы, вплоть до судорожных, напряженных вздохов. – Я знаю, о чем ты думаешь, о чем переживаешь. Я люблю тебя.

Сердце Кости пропускает удар, а спина покрывается мурашками. В какой-то момент он верит, что к нему вернулась его Лида, что она внезапно выздоровела. К глазам подступают слезы, но облегчение моментально исчезает, стоит Лиде продолжить:

– Но мы с тобой не одни такие. Нас несколько. Семья. Кластер. Мы можем чувствовать друг друга. Помогать. Заботиться. Любить. Спасать. Да, некоторых из нас надо спасать, потому что иметь такие способности – это опасно. Плохие люди охотятся на таких, как мы…

Через час Лида отходит от зеркала, усаживается на пол и, мыча на одной ноте незатейливый мотив, принимается качать на руках диванную подушку. Сиделка возвращается к своим делам, Костя выдыхает.

Он посылает Илье запись. Он никогда раньше так не делал, работал над черновыми вариантом сам, пока не получался более-менее толковый результат. Но сейчас Костя растерян и выбит из душевного равновесия. Он не знает, как трактовать сегодняшнее Лидино выступление.

Илья перезванивает через полчаса.

– Я отправлю это Вачовски. Сестрам. Или братьям. Похрен. Их агент давно выпрашивал хоть какую-нибудь задумку. А это, по-моему, отличная линия. Сумасшедшая, как раз в их стиле. Даже не линия, а готовый концепт.

***

Несколько часов спустя Костя пытается вдохнуть нежный аромат юной листвы и насладиться надеждой. Или как он там расписал правильное весеннее времяпрепровождение? Но у него плохо получается. Сложно строить из себя романтика, сидя под уже по-летнему теплым, но все равно проливным дождем. Костя плотнее запахивает кожаную куртку и глубже надвигает тяжелый от влаги капюшон толстовки.

Стеклянное горлышко бутылки больно бьет по зубам, горло обжигает водка. Костя абсолютно не умеет пить. За эти годы так и не научился ценить дорогие напитки. Не понимает всякие там виски, джины и текилы. Он и водку-то терпеть не может. Костя бы никогда не купил ее сам и добровольно. Но сейчас край. Сегодня Лида достала его, пробрала до печенок, заглянула в душу. В сердце. В самую глубину. А Костя был твердо уверен, что построил внутри высокую и надежную крепость из цинизма. Забыл о сострадании.

Он пристраивается на шатающейся железной оградке в каком-то незнакомом дворе и пьет из горла. Хорошо, что дождь и никого нет. По идее, его давно должны были оштрафовать или отвести под белы руки в участок.

Тряпочные кроссовки давно промокли, тополь над головой хлопает влажными листьями и осыпает Костю желтыми, нелипкими под дождем почками. Поздний майский закат так плотно спрятан за тучами, что темнеет все равно рано.

Звонит телефон. Костя путается в кармане, а когда вытягивает, чуть не роняет его в лужу. Чудом ловит. Это Илья. И, похоже, тоже нетрезвый.

– Я женюсь. Нашел красивую и надежную девку. Ты мой свидетель, – на одном дыхании выпаливает он.

У Кости только один вопрос. «А как же Фил?» Но они так ни разу и не заговорили на эту тему, поэтому Костя озвучивает другой:

– Зачем?

– Что зачем? Я нормальный мужик. И как всякий нормальный – слышишь, нормальный, я сказал! – мужик хочу семью.

– Зачем?

– Что, блин, зачем? Я детей хочу. Крестным будешь?

– Я не крещеный. И в эти игры не играю. Не понимаю только, зачем в них играешь ты?

Оба молчат. Костя чувствует, что Илья понял его невысказанный вопрос. Потом друг, запинаясь, выговаривает:

– Сегодня… Сильно было. Я прям… Забыл? – невпопад спрашивает он.

– Что?

– Ты забыл ту Лиду? Прежнюю. Забыл, конечно.

– Или ты!.. – Костя мгновенно впадает в бешенство и швыряет телефон в ближайшие кусты.

Зажмуривается. Сильно-сильно. Чтобы не заплакать. Конечно же, он не забыл. Он помнит, каждый день, каждый миг, глядя на почти тень, оставшуюся от прежней веселой милой подруги, Костя помнит. Ему двадцать семь, а он почти умер, выгорел. От безысходности, отчаяния. От страха соприкосновения с чем-то непостижимым, пугающим и грязным, но притягательным. Притягательным до такой степени, что как бы Костя не хотел бросить свое нынешнее занятие – а заработанных денег хватит на долгие годы полноценного лечения Лиды, – он бы не смог. И Илья не смог бы. Илья, сука какая, ударил по больному. А ведь и он боится, не сомневается Костя. Так боится, что аж жениться надумал, дурак.

Костя оглядывается вокруг. На улице уже темно, в домах зажигаются окна. Квартиры наполняются уютным домашним светом, люди включают телевизоры. Приникают к экранам и впитывают ту сладкую ложь, что льется на них. Что обещает приключения и загадки, погони и драки, слезы горя и слезы радости. Костя задыхается от ненависти к этим людям так сильно, что хочется выть в голос. Ему кажется, что все человечество – это жадный спрут, который присосался к хорошей девочке Лиде, сломанной, больной, но продолжающей выплескивать из себя эрзац счастья на потеху толпе, мечтающей уйти от скучной реальности. А вот Костя наоборот – так хочет, буквально жаждет этой реальности, чтобы почувствовать себя живым, настоящим. Он подставляет мокрое лицо дождю, ловит капли ртом. Если сейчас какой-нибудь гопник привязался бы и дал ему в морду, Костя, наверно, был счастлив как ребенок.

Он не помнит, как возвращается в ночи домой. Проверяет Лиду. Она тихо спит на своей кровати. У Кости долго не получается заснуть, его мучит головная боль и вертолеты. Под рассвет он все-таки умудряется провалиться в тяжелую похмельную дрему. А когда просыпается, первое, что видит – Лиду, лежащую на полу у самого зеркала. Под ней растеклось красное пятно. Она как-то умудрилась вскрыть себе вены. На стекле кровью написано The Show Must Go On в зеркальном отображении.

После по камерам Костя проверит, что едва он заснет, Лида соскользнет с постели, достанет из-под подушки обломок пластиковой ложки с очень острым краем – его позже милиция признает за орудие самоубийства – и расчетливым движением полоснет себе по предплечьям. Вдоль вен, не поперек. И в темноте с закрытыми глазами будет выводить надпись. Наверно, послание. Наверно, Косте.

***

Костя выбирает страны Евросоюза. Самый дешевый автобусный тур. Его не интересуют какие-то конкретные места, наоборот, лучше все сразу – галопом по Европам. Илья выпихивает его почти насильно. Сам оформляет документы и лично сажает на поезд до Бреста. Напоследок сообщает, что выставил мансандру на продажу.

– Вернешься, обсудим, что дальше. Может, купишь хату в том же доме, что и я.

– Может. Но с одним условием, – удивляется сам себе Костя, – свадьбу отмени.

Ему не нужен еще один мертвый друг. Или почти мертвый.

Соборы ратуши, готика и старина – все мелькает у Кости перед глазами, калейдоскопом перемешивается в голове. Информация, которой щедро снабжают группу гиды, входит в одно его ухо и в ту же минуту выходит в другое. Костя поставил себя в режим перезагрузки.

На очередной площади перед очередным уходящим ввысь собором – Дрезден ли это или Бремен, да и вообще Германия ли? – Костя замечает странное. Такое странное, что даже словно просыпается. Обнаруживает, что жарко и жмут новые ботинки. Но тут же отвлекается на занимательное зрелище.

Нет, Костя, конечно же, в курсе, что в туристических местах полно различных костюмированных персонажей. Живых скульптур и прочих мимов. Но вид этого мужчины настолько отличается от привычного, что Костя останавливается с риском отстать от удаляющейся группы и смотрит во все глаза.

Мужчина высокий, немолодой, с ярко-изумрудными волосами, которые только усиливают необычный голубоватый цвет кожи. Голые босые ноги торчат из коротких красных шорт. Зато верхняя часть туловища теряется в складках широкого черного плаща. Из-под которого мужчина вдруг достает устрашающего вида трубу и взводит курок. Костя, совершенно не разбирающийся в оружие, мысленно называет это гранатометом.

Мужчина задирает ствол, целясь в крышу собора, и стреляет. С грохотом. Костя потрясенно приседает и оглядывается. Но люди вокруг делают вид, что не заметили шума. Может, это представление разыгрывается здесь регулярно и все привыкли?

Но в этот момент сверху валятся обломки каменной горгульи. Один из крупных кусков чуть не попадает Косте по голове, он едва успевает отскочить. Только он открывает рот, чтобы заорать, призвать к порядку, позвать, наконец, полицию, как на мужчину с оружием сверху слетает такая же тварь. Но живая. Костя аж трет глаза, не в силах поверить тому, что видит.

Мужчина отбегает чуть назад, перехватывает свой гранатомет поудобнее и разносит вторую горгулью на каменные ошметки. По-киношному дует на ствол, из которого вьется дымок, подмигивает ошеломленному Косте, разворачивается и уходит.

Костя хватает за руку мимопроходящего герра в солидном костюме. Ему необходимо срочно поделиться увиденным. Информация просто распирает его изнутри, но наружу вылетает лишь жалкое блеяние. Прохожий брезгливо скидывает ладонь Костика и спешно уходит прочь.

Костик смотрит вслед почти скрывшемуся странному мужчине и понимает, что это не просто так мужик, а охотник. И в руках у него вайногакф – Костя четко это знает, – очень мощное оружие против демонов-ренегатов. Которые несколько столетий назад, воспользовавшись слабостью средневековой магической защиты, попали на Землю из системы Данлор. Эти твари прикидывались горгульями, химерами и прочей нечистью, которой в те времена любили украшать здания. Они неподвижно сидят в центре старых городов, только и ждут сигнала к началу атаки. Получив его, они оживут все разом, и тогда людям мало не покажется. Хорошо, что есть старинный род потомственных защитников с планеты Шевр-Импо, которые путешествуют по мирам и уничтожают чудовищ. Это у них семейное дело, между прочим.

Как замечательно, думает Костя, лихорадочно шаря по карманам в поисках телефона, что он приехал в Европу и раскрыл эту древнюю тайну. Надо рассказать Илье, Филу, у них же есть выходы на телевидение. Чтобы весь мир был в курсе про угрозу для человечества. Ужас-то какой, это форменный заговор. Ведь если Костя не увидел бы это своими глазами, он никогда не поверил, что планета в опасности. Надо донести до всех, срочно, немедленно.

Когда на короткое мгновение – а Костик знает о том, что оно короткое, знает так же ясно, что красные шорты охотника окрашены в такой цвет не просто так, – к нему возвращается способность трезво мыслить, он понимает, отчего так отчаянно кричала поначалу Лида. Он падает на колени, и над соборной площадью Бремена или Дрездена разносится его громкий крик.