В пламени обиды

Глава 1

Проделав огромный путь по заснеженной чаще, стая выбилась из сил. Целый день — никакой дичи и одна провальная охота, с которой из шести волков вернулось только три.

Вожак огляделся вокруг. Ни следов, и ни единого звука. Только пронизывающая вьюга. Но что-то вдруг попалось ему на глаза: нечто, укутанное в мех, лежало и не шевелилось. То оказалась человеческая девочка. Совсем малышка, в сибирской шубе поверх необычного для здешних мест узорчатого халата, холодная настолько, что даже снежинки на её голой ладони не таяли.

Зверь подкрался ближе, поджав уши, обошёл её и застыл. Обычно стая не приближалась к людям, но голод так силён… Он созвал всех к себе, но подойти вплотную не решался. Происходило что-то необычное — из-под ресниц её пробивался тусклый свет.

Вдруг девочка испустила громкий вздох, вся стая дёрнулась. Вожак ощетинился, зарычал, но она лежала неподвижно. Когда, приблизившись, пастью он навис над девочкой и до лица её дошло тёплое дыхание, светящиеся голубым глаза вдруг открылись, и прежде, чем волки впустили бы в неё свои клыки, она исчезла среди крон деревьев.

Заозиравшись, вожак нашёл взгляд девочки, она балансировала на одной из веток. Зрачки узких глаз напоминали лёд. Сразу стало ясно — не человек. Как минимум, не принадлежавший этому месту.

Стая отступила и ушла прочь. Девочка, прыгая с ветки на ветку, спустилась на опушке.

— Папа? — позвала она.

Несмотря на силу, всё в ней будто окоченело. Руки не сгибались и висели вдоль тела, ладони скрыли длинные рукава халата, украшенные узорами пионов.

Потерянно блуждая, за опушкой она наткнулась на реку, и не сразу поняла, что ступила на лёд, пока не увидела под ногами прорубь. Рядом лежала чья-то забытая шапка.

Девочка присела на колени и склонилась над водой. Из её недр поднималось тепло и грело лицо. Всматриваясь в дно, она наткнулась на своё отражение, плечи её затряслись в тихом рыдании. Она укуталась в шарф и спрятала лицо под капюшоном.

Два огонька зажглись на дне. И вдруг по ногам девочки наверх поползло тепло. Одним прыжком она снова оказалась на берегу. Снег подтаял, где она стояла, оставив голый лёд. Там же находилась странная прозрачная сущность, раскрывшая руки, приглашая в объятия.

Нечто равное, не из мира живых, смотрело на неё. И вдруг пошло навстречу. Девочка запрыгнула на дерево, и тогда оно воспарило над землёй. Ветка за веткой, она бегала от сущности, пока на очередном прыжке вдруг не встала лицом к лицу с теми самыми огоньками, что были в проруби. То оказались глазки существа, что сейчас сидело перед ней, напоминающего маленький костерок, размером с кулачок.

— Мы родственники? — спросило оно.

Девочка не ответила.

— Откуда ты?

— Поднебесная…

Слова давались ей тяжело. Язык, как и всё остальное, окоченел.

— Ух ты! Дочка купца? А зовут как?

— Цзянши.

— Это твоё имя?

— Нет.

— М?

— Так нас зовут.

— А меня Шуликун зовут! У вас цзянши тоже означает что-то обидное?

Цзянши молчала, смотря в его глаза и, когда поняла, что угрозы нет, спрыгнула вниз и пошла дальше.

— Папа?..

Прозрачная аура вдруг снова возникла перед ней. На этот раз Цзянши не сопротивлялась. Та заключила её в свои объятия. И вдруг стало очень тепло.

— П-па-па…

Глаза стали слипаться.

— Чш-ш! Велес идёт, — прошептал Шуликун.

— Он живой?

— Да.

— Если живой, то мне не страшен.

— Тише ты! Если разозлить его, то охота будет плохая! А он и так не в духе…

Цзянши разлепила веки, и зрачки её тут же вспыхнули холодным огнём. Впереди ковылял раненый исхудавший шатун.

— Почему он жив? — дрожащим от ярости голосом спросила она.

— Ну, — замялся Шуликун, — его ранил кто-то, а я был рядом и прижёг раны.

— Он виноват, он!.. Почему он, а не я?!

Медведь встретился с Цзянши глазами, его морда отразилась в выступивших слезах.

Лицо Шуликуна озарилось в понимании и тут же приняло скорбный вид. Найти слов он не успел, из-под длинных рукавов Цзянши выступили острые когти. Только почуяв неладное, шатун бросился бежать. Рывком Цзянши перескочила несколько сугробов и бросилась за ним.

Слова Шуликуна позади глушил свист ветра в ушах. Она снова запрыгнула на деревья и по ним скоро должна была нагнать медведя. Несколько прыжков, Цзянши приземлилась прямо перед ним.

Затравленно рыча, медведь пятился от неё. Цзянши, оказавшись перед целью, будто и не знала, что теперь делать, только бессильно скрежетала зубами и сжимала кулаки, оставляя на руке отметины собственных когтей. Она замахнулась, но лишь прорезала воздух. Затем ударила ещё раз, и ещё. И все разы промахивалась. И под конец, подобравшись к стоящему на двух лапах медведю ближе некуда, кулаком она ударила его в грудь. Маленькая ручка не нанесла вреда зверю, удар вышел слабый, даже не в треть всей силы. Тот застыл.

Цзянши беспомощно обернулась к Шуликуну, губы её дрожали, вот-вот расплачется. Шуликун, стоящий всё это время с разинутым ртом и, казалось, светящийся ярче, чем раньше, пришёл в себя, спорхнул ей на плечо.

— Всё хорошо…

Окоченевшее лицо под шарфом ощутило тепло, когда он прижался к её щеке.

— Он причинил нам с папой столько боли. Разве же это честно?

— Нет, — вздохнул понимающе он.

— А рука всё равно не поднимается…

Шуликун, будто искра, дрогнул и опустился на морду Велеса, без желания погладил его по носу. Пряча глаза, он сказал:

— Ты не обязана прощать того, кто причинил тебе боль. Но если найдёшь в себе силы… то боли в нашем мире станет чуточку меньше.

— Я не хочу прощать! Не его! Не за такое!

— Если не хочешь, то никто тебя не заставит. Прощать тяжело...

— Что мне делать?

— Выбирать, что тяжелее: быть в пламени ненависти и обид… или всё отпустить.

— Но как я могу просто отпустить?!

Шуликун потускнел.

Прямо под ногами Цзянши на снегу стали выжигаться следы. Не дождавшись ответа, она зашагала по ним, и вьюга быстро скрыла позади и Шуликуна, и Велеса. Тёплое прозрачное существо, согревая, повисло на ней, и идти стало легче.

Следы привели её на опушку. Спиной к ней, напротив оврага, стояло трое мужчин. Двое с ружьями, местный народ, и один, дрожащий на коленях, под нос причитающий что-то на очень знакомом, родном языке…

Мужчины с ружьями прижимали свои шапки к груди и крестились. Когда Цзянши подобралась поближе, то смогла услышать:

— …на самые Святки. То шуликун, наверное. Сбил с пути.

— Разве же шуликун? Как она разозлила его, чтобы вот так к Велесовой берлоге?

Что-то заёрзало на плече девочки. Шуликун приземлился на неё незаметно, блёклый от печали и холодный, словно вот-вот потухнет. С какой-то детской обидой он смотрел в их сторону.

— Они же не знают, — попыталась успокоить его Цзянши.

— Вот именно, — буркнул Шуликун.

Цзянши расстроенно погладила его пальчиком по макушке, Шуликун с неохотой ответил ей касанием.

— Иди к папе, пока он ещё здесь, — вздохнул он. — А я буду тут, если потребуюсь.

Шуликун упорхнул с её плеча. Цзянши проводила его обеспокоенным взглядом, но отец мог уйти в любую секунду… В спешке она добралась до него, невидимая для остальных, рухнула на колени и обняла его сзади. Улыбнулась горько, услышав точно такие же вопросы, какими задавалась сама. О честности, прощении.

Она обошла отца и села напротив, избегая взглядом того, что было на дне оврага, сняла капюшон и отбросила шарф, открыв покрытое ранами личико. Отец, как почувствовав, уронил шапку и вцепился себе в колени, глядя сквозь неё.

— Папа…

— Бао, —прошептал он и всхлипнул.

Как чувствуя её, он разошёлся в горьких не сдерживаемых слезах.

— Я здесь, пап. Я с тобой.

Девочка обняла отца, устроив голову у него на груди.

— Наш мир прекрасен… пусть у него и не всегда получается быть справедливым.

— Ненавижу, — процедил отец сквозь зубы. — Как же больно.

— Если найти в себе силы на прощение, боли в нас и во всём мире станет меньше. Давай попробуем, пап? Давай попробуем найти силы простить мир?

— Как же больно, — продолжал убиваться он.

— Знаю. Очень больно. И ты бы не хотел, чтобы я была с этой болью вечно? И я не хочу, чтобы ты мучился…

Ранки на её лице стали затягиваться в шрамы.

— Когда-нибудь мир сможет стать честным. И мы должны идти к этому моменту. Я пойду. Ты пойдёшь со мной, папа?

Проплакавшись, отец последний раз шмыгнул носом, поднял голову и обратился куда-то перед собой:

— Я не дам исчезнуть тебе зря, бао.

Шуликун, наблюдавший за ними издалека, вдруг увидел, как рассыпается в маленькие снежинки Цзянши, и уносится ветром. Он подался вперёд, воспылав снова.

— Как?..

Собравшись, все трое мужчин спустились в овраг. Дальше Шуликун смотреть не стал. Уйдя в свои мысли, он полетел назад к своему дому. Никак не выходило выбросить из головы собственные слова: “если найти в себе силы на прощение”... и рассыпавшуюся на миллионы снежинок девочку.

Темнота накрыла лес. Шуликун вернулся к своей проруби, но встав перед ней, нырнуть обратно не решился. Вместо этого, из-под снега он достал лежащую рядом шапку, и залез в неё, поджав коленки. В ней огонёк его вёл себя странно, то угасая, то вновь разгораясь. Он вжался в неё своим маленьким тельцем, как во что-то родное, но в памяти его не переставая пробегали эпизоды минувших дней, как по этому же льду, гонимый звериным рыком и топотом позади, бежал мальчик. И когда топот за спиной стал очень близок, обернулся назад, не заметив под ногами…

Сон не шёл к Шуликуну. События сегодняшнего дня, старая память… всё смешалось, не давая разуму покоя.

На лёд ступала лапа Велеса. Шуликун узнал её сразу. Морда его обнюхала шапку, а затем полезла в прорубь, всматриваясь в глубину.

Шуликун поджал губы. Над шапкой пошёл тёплый пар. Снег под лапами медведя тут же начал таять, а следом и лёд. Ещё немного, пойдут трещины, а там… Шуликун отмахнулся и отозвал тепло. Велес, не найдя ничего в проруби, ушёл целый и невредимый.

— Если смог убедить её, то смогу и себя… И боли в нашем мире станет чуточку меньше.

Смотря на свои руки, он всё ждал, надеялся, что вот-вот вместо пламени увидит безмятежные снежинки. Но этого не случалось. Его собственное пламя ему не давало.