В объятиях призрака

Часть первая. В объятиях призрака. Глубина

Ему до отвращения не хотелось начинать жизнь с чистого листа. Но это происходило будто помимо его воли, само собой. Он сидел в парке и пил пиво. Просто тупо сидел и пил из бутылки, а вокруг была сказочная красота апрельского приморского городка.

Он подумал, что хотел бы остаться тут, в этом маленьком парке возле двухэтажного белого Дома культуры. Здесь не было ни одного человека, только теплый ветер, запах хвои, и свежая легкая горечь распустившихся тюльпанов. Сидеть тут до самой ночи… А потом пойти вон в тот двухэтажный дом – типичная «сталинка», но эта чуть потрескавшаяся старая штукатурка, виноград и розы, оплетающие стены наводили на мысли о Шекспире. На этом балконе легко было представить Джульетту, и она стояла бы здесь в самый глухой час, когда уже погасли все огни в окнах, и лишь светлячки вились бы вокруг нее как звезды.

Он отхлебнул еще.

Вместо этого придется идти в отель – в безликий дорогой номер, а завтра выходить на работу. Откуда взять силы?

Он вспомнил старый-старый фильм. Измученная балерина, репетиция идет уже не первый час. Наставники, жалея, дают ей передохнуть. А после – получается еще хуже. И тогда они говорят ей:

— В танце отдохнешь…

И ведь находит балерина в себе что-то, что позволяет ей — и ритм, и нужные черты сценического образа.

«В танце отдохнешь», — так говорил он себе, когда покупал в этом городке фирму. За этим было желание – уехать подальше, чтобы ничто не напоминало. Нужно будет думать и о своем доме – не век же в гостинице жить…

Он бросил опустевшую бутылку в урну – стекло звякнуло о железо, но не разбилось.

Теперь Олег сидел, закрыв глаза, подставив лицо солнцу – бесцельно, бездумно. Вот чего он хотел меньше всего – так это думать.

…Это случилось восемь месяцев назад. Они с Оксаной договорились ехать в Питер вместе. Они часто так куда-нибудь срывались. Это называлось – протестировать. Это был их бизнес – автодома. Аренда, продажа…Время от времени они брали одну из «яхт на колесах» и уезжали куда-нибудь, чтобы проверить машину в деле. Бывало, что и за Полярный круг гоняли, и на Дальний Восток. Тогда было больше сил, и романтики в душе.

А тут они нацелились на Карелию. Но за две недели до поездки Олег слег – с ветрянкой. В тридцать четыре года, ага. Бог знает, как он избежал этой хвори в детстве, но тут заболел — от пацана во дворе, разукрашенного зеленкой как индеец.

Через несколько дней Олег случайно коснулся шеи, нащупал волдыри. Он не чесался, не мучился – только температура зашкаливала и в зеркало на себя хотелось смотреть через вуаль, будто он – какая-нибудь дама из девятнадцатого века.

Оксана настроилась на поездку и не могла скрыть раздражения. Понимала, что Олег не виноват, и все равно злилась. Потом смягчилась настолько быстро, что он понял – она что-то задумала.

— Котик, я поеду одна…

— Ты не поедешь одна, — сказал он спокойно, — Я тебя не отпущу. Если тебе приспичило отдохнуть, бери билет на самолет и бронируй номер в гостинице. Но не в одиночку - на этой колымаге, по нашим дорогам.

Оксана и тут уступила. И даже сделала как в вальсе – и раз-два-три – третий шаг навстречу. Решила не замахиваться на Карелию, а поехать к шапочной подруге, бывшей однокласснице, которая работала на турбазе под Питером.

— Одиннадцать дней, - поклялась Оксана, — Вместе с дорогой – две недели. И я вернусь.

Она не вернулась. Исчезла, не доехала до этого клятого Рощино. Испарилась. У Олега было чувство, что ее и не искали толком. В полиции ему намекнули – а не решила ли ваша девушка бросить вас, молодой человек? Вы ей просто, знаете ли, надоели…

Олег нанял частного детектива. Всё, что тому удалось узнать ценою долгих стараний – Оксана приехала в Питер уже затемно, поезд опоздал. И решила не добираться в этот поздний час до базы отдыха. Иди-от-ка, вместо того, чтобы снять хотя бы койку в хостеле – повелась на настойчивые предложения одной из теток, что стоят вдоль платформы:

— Квартира на ночь!

— Комната на сутки…

А утром Оксана ушла из этой комнаты, куда глаза глядят, оставив свои вещи. Даже сумочку, в которой лежал кошелек, карточки, немного налички, и футляр с украшением, которого Олег не помнил. Потом у него всплыло в памяти название– фероньерка.

Странный желтый камень, в центре которого свет сужался как зрачок — держался на цепочке. Цепочка обвивалась вокруг головы, а камень лежал на лбу. Эту побрякушку Оксана купила где-то на Востоке. В Китае? А может, в Египте.

Сыщик пожал плечами, передав Олегу вещи и забирая гонорар:

— Больше ничем не смогу вам помочь. Дальше все следы обрываются.

Все эти месяцы Олег жил, не веря в произошедшее, не слишком ясно соображая. Ночами он почти не спал, а днем чугунную голову впору было поддерживать руками.

— Рви когти, — сказала ему Марго, старшая, не знай-сколько-раз – многоюродная сестра, — Поезжай туда, где ты еще не был, и считай, что прошлого у тебя нет.

И вот — приехал. Олег сам не знал, почему выбрал именно этот городок. Что вообще за привычка такая у людей – лечиться морем? Нет, не привычка – что-то сродни инстинкту. Как птицы безошибочно знают, что им надо– на юг. Так и люди. Когда на душу надвигается зима, чтобы не заледенеть, чтобы выжить – добраться, доползти, припасть головой к этой первородной колыбели, чтобы волна трепала волосы и пела: «Ш-ш-ш-ш».

Еще когда он подъезжал – после бесконечных степей его встретила полоса гор — невысоких, теснящихся, покрытых ярким зеленым бархатом далекого леса — дорога закружилась серпантином, и появилось чувство, что горная гряда отделила его — от прошлого, от прежней жизни. А впереди ждало море – не знающее забот, живущее своей жизнью, беспечное и исцеляющее.

— Э-э-эй, — услышал Олег.

Голос был нежный, почти вкрадчивый. Олег не заметил, как подошла девушка. Когда он открыл глаза, она стояла перед ним, поставив ножку на край скамьи, опершись локтем на колено, и опустив подбородок на открытую ладонь. Девушка улыбалась. У нее были жгучие черные глаза, выбеленные волосы до плеч, и челка почти до бровей. Красивое лицо. Но эти яркие краски – глаза, ресницы, брови – говорили о том, что она, скорее всего, нерусских кровей. Армянка, может. Тут много армян.

— Что-то рано вы к нам приехали, — продолжала девушка, по-прежнему улыбаясь ему так, словно он единственный в этом мире, — Купаться еще нельзя, холодно. Может быть, вы приехали ко мне?

Олег бездарно пропустил этот комплимент – он же намек – мимо ушей.

— А почему вы решили, что я приезжий? — спросил он.

Девушка слегка присвистнула, как будто он задал ей вопрос элементарный, вроде того – день сейчас или ночь.

— Хотите сказать, городок этот так мал — что вы знаете всех в лицо?

— И не только людей. Я тут могу с каждой собакой поздороваться. Но мне удивительно, что вы забрались в этот район. Обычно народ, который к нам приезжает – это или командировочные, они обычно селятся в гостиницах вдоль трассы, или курортники – эти выбирают поближе к морю. Они и не видят ничего, кроме набережной и прилегающих улиц. И экскурсионные автобусы туда за ними приезжают. А это местечко, оно, так сказать, только для своих.

Олег хотел сказать, что тоже уже почти свой. Но что-то удержало его.

— Я живу в гостинице у моря, — сказал он, — В «Флибустьере».

Она вскинула соболиные брови – видно, немногие из ее знакомых могли позволить себе там остановиться. Впрочем, сейчас, когда сезон еще не начался — цены были божеские.

— Меня зовут Юля, — сказала девушка, стоя все так же, не меняя позу – и глаза ее жгучие были совсем рядом.

Это певучее имя ей подходило.

— Хотите, я покажу вам город таким, каким вы его не увидите? Я тут родилась, и тут выросла – я облазила тут все горы, все крыши домов, босиком прошлась по здешней реке…

Олег видел, что она принимает его за туриста, которого через несколько дней в поселке уже не будет. Значит, девушка не рассчитывает на долгий роман. Сам он, впрочем, и короткого не хотел.

— Ты похож на кастрированного кота, — без обиняков говорила ему Марго,— И что, оставшаяся жизнь пройдет у тебя под знаком Призрака Оксаны?

Почему он вспомнил про кота? Потому что Юлька напомнила ему кошку. Которую – гони не гони, она продолжит тереться о ноги, виться между ними, мурлыкая и игнорируя то, что тебе не до нее.

— Хорошо, — сказал он, — Покажи…

С ней просто невозможно было говорить «на вы». Она заулыбалась еще пуще, и протянула ему тонкую руку, делая вид, что способна поднять его со скамейки. И весь дальнейший путь она просто не способна была идти рядом с ним – забегала вперед, пританцовывала, и руки ее не знали покоя – то она взмахивала ими, как крыльями, то указывала на что-то, то касалась плеча Олега, будто ласкала его.

…Действительно, таким город он бы без нее не увидел. Юлька провела его и по местному Арбата, где первые этажи были сплошь – стеклянные витрины магазинов, и по маленькому крытому рынку – почему-то в этот день там было почти пусто, торговали только сыром – самодельным, зато с травами и орехами. Потом Юлька сворачивала в какие-то переулки, чтобы показать ему дворы – она знала, в которых из них сейчас особенно пышно цветут цветы. Даже на одуванчики указала, ткнула пальцем:

— Гляди, какие они, как звезды на на траве – завиваются в спирали…Будто золотые галактики. На зеленом небе.

Она тоже перешла «на ты».

Они забрались на склон горы – и Олег подумал, что именно тут была бы лучшая смотровая площадка. Городок лежал внизу, и видно его было – от края до края. И не только городок.

— Смотри, — говорила Юлька, — Если приедешь к нам еще, уже по теплу, упаси Боже, не ходи на общий пляж, особенно туда, где впадает в море река. Ф-фу… Хочешь отдохнуть здоровым – не ходи. Вон – по той дорожке идешь себе и идешь, огибаешь мыс, и будет тебе такой дикий пляж, что закачаешься. Там сначала отмель, а дальше… Вода прозрачная-прозрачная, и подводные скалы… На них можно сидеть, на них можно стоять. И с берега покажется, что ты святой – ходишь по морю…

Потом они сидели в чебуречной, которая тоже была «только для своих» - в каком-то подвальчике. Всего четыре столика умещалось тут. И огромного роста чернобородый хозяин принес им чебуреки, вкуснее которых Олег не пробовал в жизни. Юлька обмакивала поджаристые края в острый соус, улыбалась гордо – знай наших! Больше всего, Олег был благодарен за то, что она ни о чем не расспрашивает его.

Спросила только:

— Ну как?

И это относилось к чебурекам.

Когда они вышли из подвальчика, солнце стояло уже низко, и Олег знал, что закат тут будет быстрым, молниеносным. Только что было еще светло, и вот – уже ночь.

— А теперь, — сказала Юлька, — Я бы хотела взглянуть, как выглядит «Флибустьер». Я там никогда не была.

…Она не надеялась, что утром ей удастся уйти так, как этого хотелось – еще до того, как ее новый знакомый проснется. Но все получилось. Был шестой час утра, а Олег спал крепко, как мертвый.

Юльке казалось, что он устал – страшной какой-то усталостью, смертельной, запредельной, той, что не дает уснуть. И только после этой ночи, проведенной с нею, его, наконец, отпустило.

Юлька нечасто позволяла себе такой праздник души и тела. Она действительно родилась в этом городе и прожила тут двадцать с лишним лет, «варилась в собственном соку».

Давно уже стало тесно здесь ее беспокойной натуре, но уехать она пока не могла – на то были свои причины. Время от времени у нее случались «курортные романы», но вчера она вовсе не была настроена ни на что такое. Обычно к Юльке клеилась – одинокие курортники так просто напропалую. Если не в настроении – только успевай отбиваться и шлепать по рукам.

Но этот красивый парень ничего от нее не хотел. Он просто сидел, откинув голову на руки, и подставив лицо солнцу. Даже не смотрел на нее. Почему же ее повело к нему как магнитом?

И странно – еще несколько часов назад она не думала, что сможет его «отогреть». Да, он шутил и приветливо говорил с нею, но где-то в глубине души – был замерзший как ледышка. Юлька уж не надеялась, что он и в гостиницу ее позовет. Разве что она приклеится к нему намертво, сделает вид, что не замечает отказа.

Юлька перевела дыхание, когда — будто заболтавшись — вошла вместе с Олегом в роскошный вестибюль отеля. Они поднялись по лестнице. Он отпер номер…

Юлька знала, что его занесло в их городишко (который лучше назвать поселком) – ненадолго. Пара дней, от силы – неделя, и Олег исчезнет. И черт знает что, она сама от себя такого не ожидала, но все, что накопилось у нее в душе за эту долгую зиму, все одиночество, всю тоску по чему-то яркому, прекрасному… всю жажду любви, которой она еще собственно и не знала толком – все досталось ему в эту ночь. Ей хотелось, чтобы под этим теплым душем – ее рук, ее губ, прикосновений – он оттаял хоть немного. Давно ей не хотелось ничего с такой силой. И давно ей самой не было так хорошо – пронзительно хорошо, до слез.

Лучшей наградой ей было то, что он уснул. И вот теперь она собиралась выскользнуть из номера на цыпочках, чтобы не разбудить его. И чтобы никогда – никогда он не сказал ей этих слов: «Ну что ж, прощай»…Он не должен был расстаться с ней вот так, по доброй воле. Лучше уж по-английски.

…Она знала, что на улице в этот час слишком холодно для ее тоненького как чулок платьица. Но делать было нечего.

Она шла к двери на цыпочках, держа в руке туфельки на каблучках-шпильках. И вдруг увидела приоткрытый сейф.

Позже Юлька не смогла бы объяснить, что заставило ее заглянуть в глубину сейфа. Она не была воровкой, хотя к вещам и деньгам относилась легко. Могла забыть, что брала у кого-то в займы, или наоборот — давала кому-то в долг. Одалживала у подружек вещи, или что-то из косметики, бижутерии. Бывало, что и без спроса. Но никогда ей не пришла бы в голову мысль кого-то обокрасть.

Она увидела аккуратно сложенные пачки денег. Валюта, вроде бы – доллары. Так сложилась жизнь, что иностранные деньги Юлька в руках еще не держала. С математикой же у нее вообще был полный ш-вах. Мать даже не надеялась, что дочка сдаст выпускные экзамены.

— Хуже то, что тебя будут обсчитывать в магазинах, ты не сможешь расплатиться за коммуналку…Тебе ж без разницы – пять умножить на пять или пять плюс пять — ты всё одно двадцать пять насчитаешь. – вздыхала она.

Юлька искренне хлопала ресницами.

— Но в телефоне же есть калькулятор….

Экзамен по математике Юлька сдала против всяких правил. Ей нужно было получить хотя бы минимум баллов, одолеть «базу». А директору школы намекнули: если кто-то из его учеников завалит ЕГЭ, школу возглавит другой человек. В экзаменационной комиссии нашлись те, кто симпатизировал Анатолию Юрьевичу – молодому, обаятельному, из хорошей семьи.

И Юльке каким-то чудом умудрились подсказать, так что она заработала баллов — на «тройку».

И сейчас, хоть режьте ее на месте, не смогла бы она сказать, сколько вон та зелененькая бумажка будет в пересчете на рубли. А если две бумажки?

И без всякой задней мысли Юлька решила воспользоваться случаем. Осторожно вытянула купюру, полюбовалась на нее, даже на свет посмотрела (а интересно, водяные знаки там есть?) и сунула банкноту в сумочку – больше на память, чем из расчета.

А потом Юлька заметила еще кое-что интересное. Коричневый кожаный футляр. Из него высовывался край какого-то украшения. В этом Юлька разбиралась лучше, и навскидку определила, что вещица дешевенькая – вряд ли стоит даже пару тысяч, рублей, конечно.

Металл, из которого сделана цепочка – даже на серебро не тянет, а камушек – соколиный глаз, что ли…или тигровый… Что-то в этом роде. За эту фи-гню уже точно никто не будет в претензии. Юлька даже сомневалась, что вещь принадлежала Олегу. Может, побрякушка уже лежала в сейфе, кем-то забытая, когда он перекладывал туда деньги.

Не трогая футляра, Юлька осторожно подцепила кончиком длинного ноготка цепочку, и украшение тоже перекочевало в ее сумочку. В качестве «памятки» о встрече - оно годилось даже лучше, чем доллар.

…Выйти из гостиницы удалось без всякого труда.

Утро было чудесное – солнечное. Воздух еще чистый и прохладный. Юлька шагала по набережной широким танцующим шагом. Она почти не спала ночью, но это всё была ерунда, она знала, что сегодня ей будет сопутствовать чувство полета: расправь руки – и лети.

На набережной никого почти не было, только Наташа готовилась уже открывать киоск, раскладывала товар. Никто из ее соседей-торговцев еще не пришел.

Юлька не стеснялась Наташу, впрочем, сейчас она бы никого не стеснялась. Она закружилась, переступая, постукивая каблучками по каменным плиткам – закружилась грациозно, как в вальсе. Наташа засмеялась – и окликнула ее:

— Откуда идешь?

Но Юлька – обычно открытая душа — на этот раз лишь головой покачала – мол, не скажу, чтобы не завидовала. И неожиданно для себя предложила.

— Давай, я у тебя что-нибудь куплю. Я сегодня счастливая, у тебя торговля хорошо идти будет.

У Наташи, как у большинства других торговцев, был настоящий мини-маркет. Тут можно было купить все – начиная от никому не нужных «магнитиков», и до кремов от солнечных ожогов, пользовавшихся громадным спросом. Шляпы и платки, мыло ручной работы и специи в ярких баночках, сувениры и украшения из ракушек, отдельно раковины всех размеров, подушечки и саше с душистыми травами.

Юлька, падкая на духи и вообще все яркие цветочные запахи, облюбовала маленький пробник, аромат которого показался ей каким-то неземным.

— Вроде жасмин…а может, и ладан. И еще какая-то горьковатая нота…Будто райский сад, куда только после смерти и попадешь…

Юлька вытащила из сумочки зеленую бумажку.

— Я вот таким вот расплачусь, ладно? Все равно мне его, у нас, деть некуда. Возьмешь?

А вот чего не заметила Юлька, пряча склянку с маслом, это того, что неплотно застегнула замочек. И когда забежала домой – надо же было переодеться перед работой – сколько ни перетряхивала она сумочку, но так и не смогла найти побрякушку. Выходит, на память об Олеге, и об этой ночи у нее не осталось ничего, совсем ничего.

*

Соня жила у самого моря. Ветхий домик стоял так близко к воде, что бабушка каждую весну говорила:

— Вот увидишь, еще несколько лет, и нам придется отсюда переселяться. Рано или поздно вода подмоет берег – сначала рухнет наш сад. А потом и дом.

Сад было не особенно жалко – всего-то и росло в нем, что яблони в высокой траве. Бабушка уже ходила с палочкой, ей трудно было заниматься землей, а Соню она не принуждала («Проснется если тяга, тогда сама…»)

Когда наступал сезон, яблоки в две недели осыпались дождем. И тогда бабушка пекла пироги, и варила варенье. И ставила яблочный сидр на всю зиму, а запах во всех комнатах стоял такой, о каком говорят – хоть ножом режь.

В детстве Соня думала, что не будет ничего страшного, если сад переселится на дно моря и достанется какой-нибудь Русалочке. Ведь у дочерей Морского Царя из сказки Андерсена были же свои сады?

Вот уж чего Соня не боялась – так это моря. Когда-то ее, крохотную, двухлетнюю, родители привезли сюда и отдали бабушке.

— У нее одна пневмония за другой. Врачи говорят: «Такие дети долго не живут» Разве что морской воздух спасет ….

Может, Соня действительно была так плоха. А может, ее родители искали какой-то «спасательный круг» для бабушки, только что потерявшей мужа. Бабушке снова нужно было отыскать для себя смысл жизни, и беспомощная внучка подходила для этой роли как нельзя лучше.

Анастасия Николаевна, сначала повинуясь чувству долга, а потом всей душой привязавшись к девочке, исполняла свои обязанности сверхдобросовестно.

Тут был и сон на свежем воздухе, и солнечные ванны, и обливания морской водой. А плавать Соня научилась будто сама собой. Хотела обняться с морем, а получилось – поплыть.

Анастасия Николаевна придерживалась строгих правил: дети купаются только на мелководье, и только под присмотром взрослых. А именно – без бабушки Соне запрещалось даже по краю воды ходить. И несколько лет правила эти строго соблюдались. Но потом появился Митя и все полетело в тартарары.

Митя был практически их соседом – жил в том же районе, только на несколько улиц дальше от берега. Познакомились они с Соней, когда ей было восемь, а ему двенадцать лет.

Митя спалил Соню «на горячем». Она выпускала рыбу. Бабушка объясняла внучке, что рыбаки уходят в море не просто так. Анастасия Николаевна подбирала понятные слова. Семьям рыбаков не обойтись без улова. Его или съедят или продадут, и на вырученные деньги будут жить.

Ну ладно, с этими большими рыбинами, что мужчины привозили в лодках, всё понятно, хотя их тоже жалко. Но вот эта мелочь, которая плещется в ведерках – ей же еще жить и жить. И что там, простите, есть или продавать?

И Соня подкрадывалась неслышно, на цыпочках, за спинами рыбаков, выхватывала из ведерка мелкую рыбешку – одну или несколько, как повезет – и неслась прочь, чтобы выпустить ее в море.

Чаще всего это удавалось сделать незаметно. Если рыбаки и замечали, то ругались, как правило, беззлобно. Все равно эту мелюзгу они по большей части отдавали кошкам, что дежурили поблизости в ожидании и надежде.

Но один раз Соня заметила, что за ней наблюдает смуглый мальчик, что загорал на камнях рядом с пирсом. Он сидел, обхватив колени, подставив дочерна прокаленную спину солнцу и внимательно смотрел на нее.

Соня метнула на него взгляд гневный и одновременно испуганный – она равно боялась, что он окликнет рыбаков и укажет на воровку, и в то же время не хотела унижаться перед ним, делать умоляющий знак, чтобы он этого не делал.

Но мальчик лишь смотрел на нее – и только. А потом другой пацан, у которого Соня утащила рыбешку, заметил это, взъярился, п погнался за ней. Он мог бы и не догнать ее — Соня бегала быстро, неслась как ветер. Но тут дорогу пацану заступил тот, черноволосый мальчик. И Соня издали смотрела на их разборку. Вот один схватил другого за рубашку, вот они гневно говорят что-то друг другу, вот белобрысый парень ослабляет хватку, и возвращается на пирс, где осталась его удочка…

Соня приблизилась к мальчику, вступившемуся за нее – осторожно и нехотя. Надо было поблагодарить, но она боялась услышать что-нибудь грубое. Например, что она ведет себя как ду-ра.

Но он сказал только:

— Рано или поздно тебя побьют.

Соня дернула плечом. Что ж делать, такова плата, и она на нее подписывается. А потом она заметила, что на камнях рядом с мальчиком лежала зеленая резиновая маска со стеклом. Соня давно о такой мечтала, но бабушке даже заикаться не стоило. Анастасия Николаевна не умела нырять. А кто проследит за ребенком под водой?

— Ты с ней плаваешь? — спросила она едва ли не с благоговением, — А можно мне….посмотреть.

По версии бабушки – Соня сейчас играла на детской площадке, той самой, где качели и алюминиевая ракета – в парке, в одном шаге от дома. Бабушка варила варенье и отпустила внучку под честное слово.

Но сейчас девочка забыла обо всем. Нагретую солнцем и вместе с тем еще мокрую маску она надевала с таким чувством, будто ей протянули корону. Соня даже заходить в море далеко не стала – дно здесь понижалось круто, и ей хватило нескольких шагов от берега, чтобы стало – по грудь.

Она опустила лицо в воду.

И пропала.

Исчезли звуки – море будто ладони к ушам приложило, делая знак: слушай только меня. Исчезло небо, люди, все… Был голубой, чуть туманный мир, гладкие камни на дне – такие яркие и крупные… Все точно во сне.

….Кто-то рывком поднял голову Сони. Мальчик смотрел на нее с искренней тревогой.

— Ты утонула, что ли? Вторая минута пошла, а ты – лицом в воду…

— Я и не заметила.

Когда мальчик убедился, что с ней все в порядке, тон его стал недоуменным:

— Да на что тут смотреть-то… Вода и камни. Тут же пляж. Ни водорослей, ничего, даже рыбы не заплывают, медузы только если… Вот на диком пляже…

— Ты мне его покажешь? — спросила Соня, глядя на мальчика, как на божество.

Да так оно и было. Мальчика звали Митей, и на все последующие годы детства и юности Сони, он стал для нее не только непререкаемым авторитетом, но и тем, кому она едва ли не поклонялась.

Позже бабушка познакомилась с Митей и сделала вывод, что ему можно доверять. Воспитанный мальчик, из хорошей семьи – родители интеллигентные люди. Митя старше Сони, голова не плечах есть…Бабушка лишь самой себе могла признаться, какое испытала облегчение – есть с кем отпустить девочку погулять, не нужно теперь сопровождать ее всюду.

Знала бы Анастасия Николаевна, что эта парочка ее безбожно обманывает! Нет, Митя и Соня гуляли и по городу, выучив его до последнего камушка, до того, что – глаза им завяжи – они пришли бы туда, куда им нужно, безошибочно, не споткнувшись. Они катались на аттракционах, и просиживали по два сеанса подряд в открытых кинотеатрах. Но все же главной страстью их было море, и скоро не было бы такого подводного уголка у берега, который бы они не изучили.

Начиная с ранней весны и до поздней осени, каждую свободную минуту они проводили, если не на самом берегу и не в воде, то где-то поблизости. Как другие девчонки скрывают от близких запах табака, когда начинают курить, так и Соне приходилось нюхать свои вещи, и поспешно бросать их в стирку, так как тянуло от них этим непередаваемым запахом моря – йода, рыбы, водорослей – а нечего бросать шмотки, где придется, если вам приспичило именно тут нырять.

Потом Митя окончил школу и уехал учиться далеко, на север, в Питер. Соня же в старших классах подрабатывала тем, что сопровождала туристов на «подводных экскурсиях» — показывала начинающим дайверам, где лучше нырять, чтобы увидеть что-то красивое или хотя бы необычное. Если не затопленный корабль, то живописные подводные скалы или пещеры.

Летом Митя приезжал – такой незнакомый и такой родной – высокий, раздавшийся в плечах, в черной куртке с заклепками. С новой татуировкой дракона – от запястья до плеча. И первая же их встреча заканчивалась тем, что они бежали к морю, чтобы заново встретиться – уже на глубине.

Зимой, конечно, купаться было нельзя. Да и к той поре, когда Соня возвращались из школы, светлого времени оставалось всего-ничего. Вот-вот должно было начать темнеть.

Но и зимою жить было можно, особенно, когда сделаешь уроки и уляжешься на ковер возле камина – самую большую комнату в доме Анастасия Николаевна не позволяла называть «залом», она так и именовалась «большая комната».

Соня читала. Бабушка сумела привить ей любовь к книгам. А если приходил Митя – он утраивался рядом, то есть, плюхался на ковер – и они немедленно начинали строить планы. На следующее лето центр дайвинга, где подрабатывала Соня, хотел открыть новую подводную экскурсию – к тому месту, где в восьмидесятые годы затонул корабль. Ребятам это было давно известно, и Митя отнесся к плану скептически.

— Фиг-ня, — сказал он, — Во-первых, это довольно далеко от берега, значит, придется всех этих лопоухих туда на катере везти. Во-вторых, сорок метров. Ну и сколько они у тебя там пробудут? Восемь минут? Десять? Сколько среди них будет подготовленных? Кто будет готов идти на такую глубину? А поплавать над корабликом, посмотреть на него сверху не получится. Всегда найдется кто-то, кому нужно нырнуть, руками потрогать, что-то на память приволочь. Тебе это надо – нести за таких кр-етинов ответственность?

Соня пожала плечами. Ее саму глубина в сорок метров не пугала, она уходила и на большую. Но друг был, конечно, прав. И ладно бы еще туристов сопровождал сам Митька – он мог любого поставить на место – и словами. А если надо – то и взяв за грудки. Соню же туристы часто воспринимали, как бесплатное приложение к навигатору. Спасибо тебе, девочка, привезла на место, а дальше мы сами разберемся, что к чему.

— Я в Испании нырял, я в Турции нырял, я Египте нырял, — зло передразнил Митя, — И чего я, в нашем Черном море не нырну, что ли?

И добавил:

— Как ты их потом вытаскивать будешь?

Соня еще не дала согласие тем, кто предложил ей поработать в этом проекте. Единственный аргумент «за» был тот, что плату предлагали уж очень заманчивую.

Митя перевернулся на спину, лежал, положив руки за голову, рассматривал посверкивающие подвески хрустальной люстры.

— Мой тебе совет – никаких пещер, никаких глубоководных погружений. Вон, катерок на отмели лежит, да еще музей подводных скульптур – и хватит с твоих туристов за глаза. Пусть ош-иваются по барам и пьют. Это – да, это – по теме.

Тут Митя не мог рассуждать спокойно, потому что в прошлом году, в Италии, в подводной пещере погиб его троюродный брат. Дайвер-любитель, в одиночку сунувшийся туда, куда соваться не следовало. Акваланг зацепился, освободиться самостоятельно парень не сумел. Единственный сын у матери был, между прочим…

Анастасия Николаевна сидела в кресле и вязала. Ребята забывали о ее присутствии, потому что бабушке и в голову не приходило включить телевизор, или начать болтать просто потому, что иначе – скучно. Анастасия Николаевна обычно думала о чем-то своем, только чуть слышно позвякивали спицы. Но в этот раз она прислушалась к разговору молодых людей.

— Я знаю это место, — сказала она, — Там иногда не просто не вытащишь, там и не найдешь человека.

Два лица поднялись к ней. Ребята смотрели на старую женщину с откровенным удивлением. Никогда прежде она не вмешивалась в их «морские темы».

— Подводные течения? — предположил Митя, — Тела уносит?

И добавил, обращаясь, к Соне:

— Твои парни из центра окончательно рехну-лись, выискивая «интересненькое». Пусть сами туда плавают… Хоть с туристами, хоть без. И ныряют хоть с камнем на шее.

Бабушка опустила вязание на колени.

— Я даже не знаю, Митя, в течениях ли там дело. Ведь я еще помню времена, когда тот корабль, о котором вы говорите, спокойно плавал по морю, и не было никакого интереса дайверам в том районе нырять. Обычное морское дно. И все же желающие находились, и кое-кого из них самих потом не нашли. Причина в миражах…

— В чем? — Соне показалось, что она ослышалась. Миражи – это про пустыню, море-то тут причем…

— Время от времени, очень правда, редко – один раз в двадцать-тридцать лет, а то и еще реже, люди видели над этим местом что-то вроде миража, — пояснила бабушка, не обращая внимания на скептическое выражение лиц молодежи.

Анастасия Николаевна поднялась, хотя ей и через комнату перейти было уже трудно.

— Бабушка, что тебе подать?

Она сделала знак рукой – мол, все в порядке, я сама. Добралась до старинной этажерки из потемневшего дерева, и в стопке журналов отыскала тот самый. А когда вернулась в кресло, открыла журнал на месте, где у нее, оказывается, и закладка лежала.

"Из ночного моря поднялся город, - читала она с выражением, — Он светился различными цветами, словно ночная радуга, опустившаяся на землю. Возносились многоцветные стены и башни, словно россыпь драгоценных камней была брошена со звездного неба на землю. Но даже отсюда было видно, что от многих дворцов остались одни руины. И все это окружал некий сложный клубок эмоции, будто время иных миров царило здесь. Нам казалось, что мы слышим странный пульсирующий звук - тихую погребальную песню, несущуюся над волнами и над этим волшебным городом.

Он был то мягким и нежным, то становился яростным и вызывал боль. Звук нарастал, делался невыносимым, а затем замирал. Но даже тогда ощущение скрытого ужаса не пропадало. И в сиянии города, всё, что было лишь легендами для нашего мира, становилось реальным, рождая страх и некую древнюю ненависть.

Этот город пропал так же внезапно, как и появился. Но у нас с этой ночи начались неприятности..."

Вот с той поры туда и влечет ныряльщиков. Все думают, что может быть, там что-то было…когда-то. Действительно, древний город, своего рода Атлантида, и на дне можно найти его следы. Но там, скорее, Бермудский треугольник…Если хотите, я потом расскажу вам продолжение этой истории. Не сейчас, попозже. Вы сначала это переварите. Я вижу, что вы мне не верите….

Соня смотрела на Митю, на выражение его лица, на котором явно читался скептицизм, но парень был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать что-то язвительное пожилому человеку.

— Честное слово, детка, — сказала Анастасия Николаевна, — Ты сейчас – моя главная и единственная радость, но мне было бы легче на душе, если бы родители в свое время забрали тебя. Когда тебе исполнилось лет семь, и ты перестала болеть. Но ты же в курсе, Митя, как у нас все получилось…К той поре отец и мать Сони развелись, потом делили квартиру, была неустроенная личная жизнь. Дальше отец женился, потом моя дочь снова вышла замуж, родились дети. И теперь уже ясно, что Соня останется со мной. Но это море…Я уже точно знаю, когда я умру – во время ваших очередных погружений.

Соня кинулась возражать, но сама себя поймала на том, что теперь решение отказаться от погружений к кораблю – не казалось ей таким уж окончательным.

*

До девяти часов утра – времени, когда открывался офис – Юлька успела.

Принять душ и вымыть голову. Подружки говорили, что этим выбеленным цветом она погубила волосы, теперь они мертвые. Но Юлька ничего не могла с собой поделать - это были ее, именно ее – цвет и прическа, с другой головой она не могла себя вообразить. И теперь мыть длинные, жесткие точно у куклы пряди приходилось долго – с разными масками и лечебными составами.

Еще Юлька успела выпить литр кофе. Она могла позволить себе пить его сколько хочется – хоть с сахаром и сливками, хоть с пирожными. Тонкая в кости, она оставалась худенькой, почти бесплотной, что бы ни ела. А сейчас кофе ей был необходим. Хоть адреналин еще и переполнял ее, но ко второй половине дня это спадет, а работать с чугунной головой будет трудно.

Основная работа Юльки была – на телефоне, уба-лтывать клиентов. Но когда клиенты приходили в офис, их тоже часто получали ей – особенно если речь шла о мужчинах. Изящная, красивая блондинка, которая – от недалекого ума – готова, кажется, к самым рискованным приключениям – заставляла даже самых почтенных из них, почувствовать себя мачо. И вот уже очередной дядька лет шестидесяти готов был не только арендовать машину или автодом, но и приглашал Юльку провести с ним отпуск.

В самом начале, когда она только пришла сюда, ей пробовали поручить и работу с бумагами, как и прочим сотрудникам, но быстро убедились в ее полной неспособности к этому. Юлька не только считать не умела, над ее ошибками коллеги ржали украдкой аки кони. Написать «Египет» черед «б», а не через «г» - это было еще самое невинное. Но клиентов она притягивала как магнитом, поэтому и не волновалась, что ей рано или поздно укажут на дверь.

…И вот она уже сидела на своем месте, поворачивалась то туда, то сюда на вертящемся офисном стуле. На ней было черное мини-платьице «чуть ниже стри-нгов» и бархотка с крестиком на шее.

— Это ты так понимаешь «строгий деловой стиль»? — спросила Галя, проходя мимо с папками, — Гляди-ка, черный надела… Перед новым начальством хочешь предстать в лучшем виде?

Юлька захлопала ресницами. Она не понимала, что тут плохого, и что она сделала не так. Во всем мире черный считается строгим цветом. А нарядов длиннее этого у нее собственно и не было. Крестик, вот опять же, в тему…

Вместе с тем Юлька чувствовала, что то самое чувство полета, сопутствовавшее ей с раннего утра, постепенно покидает ее. Хорошее настроение сменяется плохим.

Она сломала ноготь. И думала еще об одной чашке кофе, хотя сердце уже билось где-то в горле. Но тут оно сделало скачок и остановилось. Потому что в офис вошел Олег.

Юлька сразу решила, что он пришел за ней. Как он ее нашел? Мог ли он и вправду в нее влюбиться, и совершить ради этого хотя бы такой подвиг – отыскать ее в незнакомом городе? Она-то в него влюбилась почти с головой. Но до этого момента прекрасно понимала, что безнадежно всё. Что для таким как он- такие как она – это девушка «на один отпуск» или «на одну командировку».

И вот теперь он здесь.

Выглядел он так, словно и не было этой почти бессонной ночи. Свежая голубая футболка, джинсы…выбрит… «Наши девчонки будут пи-сать кип-ятком», - подумала Юлька мрачно. И наверняка какая-нибудь из них начнет клеить Олега прямо здесь.

Юлька смотрела на Олега неотрывно, а он будто не чувствовал ее взгляда – говорил с Галей «первой после Бога». Галей, которая была заместителем и правой рукой прежнего хозяина фирмы.

Галя повернулась к коллегам, сказала, трогая дужку громоздких очков.

— Представляю вам нашего нового начальника. Олег Викторович…Думаю, сегодня-завтра он с каждым из вас познакомится лично, поэтому представлять вас не буду. Пока занимайтесь той работой, которая у вас есть, а потом поговорим о новой концепции….

Олег чуть сморщился – его раздражали такие слова. И тут он заметил Юльку, которая даже чуть приподнялась, так ей хотелось поймать его взгляд. Но странное выражение приняло его лицо – брови сдвинулись, он смотрел на нее вроде бы с тревогой.

Может, не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что у него завязался спонтанный роман с одной из подчиненных. А может – Юльке это впервые пришло в голову – он…обвинит ее в воровстве? Неужели он пересчитывал с утра деньги, и заметил отсутствие той несчастной зеленой бумажке? В конце концов, она потратила на него вчера весь день…не считая ночи. Неужели он такой жмот? Кстати, сколько она у него все-таки свистнула? В пересчете на отечественные рубли?

Юлька не могла сосредоточиться на делах. Ей нужно было позвонить как минимум полудюжине клиентов, а она то брала телефон, то клала его на место, пока Наташа, сидевшая за соседним столом, не спросила ее удивленно:

— Да что с тобой сегодня?

Олег вместе с Галей сидел у себя в кабинете, и она вводила его в курс дела. Девчонки по этому поводу хихикали, хотя уж заподозрить Галю во флирте с руководством – мама дорогая, придумали бы что-нибудь поостроумнее!

Наконец, оба вышли, и вот тут-то Олег направился прямо к Юльке. Она уже откровенно нервничала. А он, видимо, прикидывал – поговорить с ней прямо здесь или лучше наедине. Решение он принял быстро.

— Пойдем ко мне в кабинет, — сказал он.

Юлька поплелась за ним покорной овечкой, и, хотя комнату эту знала, как свои пять пальцев, не решилась даже сесть на стул, а замерла у двери. Она всей шкуркой своей чувствовала, что речь пойдет не о том, кто в кого влюблен, ох, не о том.

— Юля, ты взяла фероньерку?

— Чего? — она распахнула глаза.

— Ну ту… штучку… на железной цепочке. С камнем. Верни ее, пожалуйста.

Щеки Юльки загорелись — ее таки уличили в воровстве. Будь побрякушка при ней, она немедленно выложила бы ее на стол и постаралась бы отшутиться. Но что она могла сделать сейчас?

— А что я? Почему я? — лепетала она.

— Я знаю, что это ты. Юля, ее надо вернуть.

— А что… она дорога тебе как память? Или.. ты ее сам украл? — Юлька даже фыркнуть попыталась.

— Это очень опасная вещь. Я даже не могу объяснить тебе – настолько. Поверь мне на слово.

Если бы Олег знал, что Юлька окажется одной из его будущих подчиненных, то не допустил бы этой случайной связи. Всю вину за то, что произошло, он брал на себя. Это ему захотелось погреться пусть даже у такого маленького костра человеческого тепла. Это он счел Юльку пустоголовым мотыльком, который беспечно полетит дальше, когда они расстанутся.

И вот она сидела здесь, эта девочка, хлопала ресницами, такими тяжелыми от слоев туши, что казалось – они сейчас обвалятся. К тому же ресницы были уже мокрыми. И как ей было все объяснить, причем так, чтобы не напугать, и при этом она его послушалась?

Когда Оксану перестали искать уже все – остались лишь выцветшие, изорванные объявления на столбах и строчки где-то в отчетах – Олег пошел к экстрасенсам, ясновидящим – всем тем, кого он обычно считал шушерой, что наживается на страдании людей. Друзья видели, что он не совсем в себе, и, в конце концов, один из них принес телефон той самой тетки.

— Говорят, она не совсем безнадежна, — пояснил он, — То есть, не окончательная аферистка. Кое-кому реально помогла.

И Олег пошел. Оказывается, экстрасенсы тоже ведут прием «для своих». По рекомендации эта самая Надежда приняла его не в «магическом кабинете», куда к ней стекались клиенты, и где были свечи разных цветов, и хрустальные шары, и благовония, и черные карты, и прочая ерунда.

Тетка позвала его к себе домой. Это оказалась самая обычная квартира, и сама она была самая что ни на есть обыкновенная. Грузная, не накрашенная, в халате. Даже открыла ему не сразу – только что помыла голову и замывала мокрые волосы красным махровым полотенцем, укладывала его в импровизированный тюрбан.

Надежда провела его в комнату, они сели в кресла друг напротив друга, между ними был лишь низкий журнальный столик.

— Расскажите мне то, что вы знаете, - попросила экстрасенс.

Кивала, слушая его рассказ. А потом попросила дать ей фотографию Оксаны и что-нибудь из ее вещей.

Олег был готов к этому, и достал из бумажника снимок – один из последних, где Оксана смеялась, и в помине не было никакой тревоги, никакого отчаяния. И платочек – легкий как лепесток, сине-голубой, который она любила носить на шее, он принес. И вот это самое украшение, которое было с ней почти до конца.

Надежда долго смотрела на снимок – то касалась его пальцами, то просто держала над фотографией ладонь. Потом то же самое проделала с платком. Машинально, не глядя, потянулась к цепочке – и отдернула руку. Будто перед ней паук, или змея – или чего там еще априори до потери пульса боятся женщины.

— Уберите это! — велела Надежда.

Она сдерживала страх, но он звучал в ее голосе. И Олег тогда тоже испугался.

— А что? Это как-то связано…, — начал он.

— Нет-нет, эта вещица не уби-ла вашу подруга…но это ужасная вещь… слишком сильная. Уберите ее из моего дома…Ладно, хорошо, сидите… Я вам сейчас скажу, то, что я вижу…А потом вы сразу уйдете, и ее унесете.

Экстрасенс говорила взволнованно, протягивала вперед руки с растопыренными пальцами. Точно защищалась. Олег спрятал украшение обратно, нагрудный карман. Но еще несколько минут потребовалось женщине, чтобы овладеть собой.

Она стала рассказывать про Оксану, но всё банальное – о том, что не видит девушку мертвой, что та, возможно, потеряла память и прочее, прочее. Надо не отчаиваться, надо искать. Олег не был экстрасенсом, но он чувствовал – до какой же степени женщине хочется, чтобы он ушел и унес с собой то, что сейчас лежало у него на груди.

И только тогда он заинтересовался самой фероньеркой. В одну из бессонных ночей он неожиданно вспомнил, где Оксана купила ее – это было в Греции, в маленькой лавочке, куда они случайно зашли. Оксане хотелось серьги, Олег же убеждал ее не покупать золото у кого попало, практически у уличных торговцев. Надо найти хороший магазин, где, во всяком случае, все изделия из драгоценного металла, без подделок…..

Но ей глянулись серьги с бирюзой, которые торговец отдавал за малую плату, а ведь еще можно было поторговаться. И Олег не стал возражать, а когда сделка свершилась, старик, загорелый настолько, что его кожа казалась черной, достал словно из ниоткуда – эту самую цепочку с камнем и вложил Оксане в ладонь, сжал ее пальцы.

— Это ваша вещь. Берите, берите… Подарок, — говорил он.

…Олег сидел в библиотеках, обращался к ювелирам, к специалистам по антиквартиату – но никто не мог сказать о фероньерке ничего, что объяснило бы страх ясновидящей.

И лишь случай свел его с историком, специалистом по Средневековью. Этому седому человеку с орлиным носом, хватило одного взгляда, брошенного на золотистый камень, напоминающий глаз хищника.

— Жутковатым украшением вы обзавелись, — сказал он.

Олег готов был вцепиться в этого мужчину.

— Да расскажите же! — Олег двигал фероньерку по столу, поближе к ученому, — Что это такое? Мне все говорят – ничего особенного, и лишь одна женщина напугалась этого камня до такой степени, что у нее затряслись руки.

— Надеюсь, никому в вашей семье не придет в голову носить эту вещицу, — ученый, тем не менее, не побоялся коснуться цепочки, пропустил ее между пальцев. — У этих камней, и у этого вида украшений – своя мрачная история. Если надеть фероньерку с этим камнем, так, чтобы он лежал на лбу – да еще при натуральном, природном свете – солнечном или лунном – вас впечатлит эффект. Он будет подобен действию сильнейшего нар-котика, того, что дарует состояние блаженства. Такие украшения могли давать – как милость тем – кто приговорен к смертной казни, даже самой страшной, вроде сожжения на костре.

— Вместо общего наркоза? — попытался пошутить Олег.

Но ученый не принял его лёгкого тона.

— Жертвоприношения, сожжение… что угодно… надев это не себя, человек находился будто в ином мире, он не чувствовал боли. Случалось, толпа, собравшаяся посмотреть на казнь, считала, что ее обманули, потому что жертва не издавала ни звука. И палачу приходилось разгребать багром пылающие дрова, и показывать человеческие ост-ан-ки, чтобы люди поверили. При этом ни камню, ни цепочке ничего не делалось – они легко переносили огонь.

Узнику получить такое украшение перед смертью – было большой милостью.

Но если этот камень женщина надевала просто так… Я говорю женщина, потому что – какому же мужчине придет на ум нацепить на себя женскую побрякушку? Так вот…особа эта впадала в состояние транса – особенно, если на камень падал свет – солнца …или луны… Не знаю уж, что за прекрасные миры она там видела, райские кущи, что ли… Как вы понимаете, надежных свидетельств тут быть не может – уж о каких экспериментах говорить! Но, - голос ученого изменился, будто за насмешкой скрывалась тревога, — Когда неосторожная дама возвращалась в реальный мир, ей тут было, простите, тошно. После того, что она видала, лицезреть нашу действительность она уже не могла. Слишком уж разительный контраст. Оставалось только наложить на себя руки. Есть воспоминания о таких случаях…

— Что же, и моя Оксана могла?...

Олег не договорил. Ученый пожал плечами.

— Только не говорите тем, кто занимался ее розыском, — посоветовал он, — И вас примут за сумасшедшего, и меня – заодно с вами. А подругу свою…Ну, не следует так уж, наверное, полагаться, на старинные свидетельства. Давно я не слышал о таких камнях, не всплывало ничего подобного. Я уж полагал - их и не осталось вовсе. Спрятаны, или уничтожены… А вот поди ж ты.

— Что же мне теперь с ним сделать? — Олег поднял камешек за цепочку и покачивал его, — Он же не должен больше принести кому-то вред…

Но ученый уже отвлекся, уже обдумывал что-то иное.

— Если его никто не будет носить, то никакого вреда он не причинит. Положите его куда-нибудь в укромное место, в сейф, что ли… А выбрасывать не советую. Лучше при случае продайте знатокам…коллекционерам. Хорошие деньги получите, если найдете того, кто в этом разбирается. Ба-а-альшая редкость у вас сохранилась.

С тех пор вестей от Оксаны так и не было, камень хранился в футляре, а когда Олег приехал в этот маленький городок, он не нашел ничего лучше, чем положить его в сейф.

И вот как все это было объяснить Юльке?

— Послушай, — мягко сказал он, — Я не собираюсь ни поднимать шум, ни – Боже упаси – как-то тебя наказывать. Но, пожалуйста, верни мне это украшение. Иначе может случиться беда…

— Да не знаю я!

Наконец, слезы брызнули. Чувствовалось, что Юльке хочется сорваться на крик, на визг даже – но его непременно услышали бы из-за двери.

— Потеряла я его… Сама не знаю, зачем взяла. Ну ерунда же, ну скажи, что это дешевка…Взяла! На память просто. А теперь – не знаю, где… В сумочке эта дрянь лежала, где выпала – да х…

— Ты пробовала искать?- он говорил нарочито спокойным тоном, чтобы и она успокоилась.

— Да по дороге я потеряла! — ей было уже все равно, услышат ее или нет, — Наверное, уже сто раз кто-то поднял! Скажи, сколько она стоила, эта дрянь, я тебе отдам…

Олег махнул рукой.

— Иди, — сказал он.

Юлька поняла это по-своему.

— Ты меня увольняешь? — она часто моргала, и тушь растекалась все больше.

— Иди работай, Юля… Больше ни ты, ни я ничего сделать не можем. Никто тебя не тронет, иди…

Олег отошел к окну, и смотрел в него. Он стоял спиной к Юльке, но она все равно понимала, что он смертельно устал.

*

Это был тот уголок пляжа, который Соня не любила больше всего. Здесь река разделяла берег надвое. В море уходил длинный пирс, по правую руку была небольшая гавань, где стояли яхты, дальше начинались частные пляжи баз отдыха. Слева же – тянулся общественный городской, и вот тут-то, возле реки и было самое бойкое его местечко.

Платные шезлонги и зонтики, вышка спасателей, чуть выше – набережная, где всегда музыка, и шум, и выкрики торговцев, и эти несчастные расписные попугаи, которых фотограф приковывает к жердочке металлической цепочкой….

Загорелые ребята-спасатели уже не раз предлагали Соне присоединиться к ним, но она шарахалась, как черт от ладана.

— А чего так? — недоумевал Артем, — В следующем году школу окончишь, восемнадцать лет…зачем тебе куда-то уезжать. Если что, ты ныряешь лучше всех нас, пока мы лодку заведем, да пока до места доберемся, ты уже вытащишь уто-пленника… Как тогда, помнишь?

Вот из-за этого «тогда» Соня и не согласилась бы на такой вариант ни за что. Это случилось дальше отсюда, ближе к горам. Двое совсем молоденьких парашютистов – парень и девушка… Их отнесло ветром, запутались в стропах, стали тонуть… Как та девочка кричала… И довольно далеко от берега. Соня тогда бежала к морю – как была – в сарафане, шлепки сбросила только. Не потерять глазами место, где девочка ушла под воду, не потерять, успеть…

Девчонку эту она тогда вытащила на берег. А парня…когда спасатели нашли его – было уже поздно. Какая там слава… Соня держалась только пока была вся эта суета на берегу. Отвечала на вопросы, еще что-то этой девочке говорила успокаивающее.

А потом ведь не домой пошла, а к Митьке – слава Богу, он тогда приехал на каникулы. И он возился с ней до поздней ночи, как с маленькой – и чаем отпаивал, и обнимал, и плакала она у него на плече. Он же и бабушке позвонил, и в третьей часу пошел ее провожать.

— Почему у меня такое чувство, что я человека уби-ла? — в сотый раз спрашивала у него Соня, и ее трясло крупной дрожью.

И он в сотый раз ей отвечал:

— Ты не убила, ты спасла…

— Но я выбрала… Ее выбрала, а не его…У меня же не было права делать какой-то выбор… Кто я такая? А он – единственный сын был у матери.

— Девушка тонула ближе к берегу, шансов спасти ее было больше. Твой мозг как компьютер все за тебя просчитал. Поплыла бы туда, где он – скорее всего, они бы оба погибли…

…Да, это место возле мыса видно было и отсюда. Соня до сих пор избегала на него смотреть. Но ей нужно было в дайвинг центр, она собиралась сказать, что подумала – и все-таки согласна сопровождать туристов к тому самому затонувшему кораблю. Только, конечно, сначала надо побывать на месте и посмотреть на все самой.

А пока Соня увидела девочку лет пяти, которая плакала, стоя у края воды, и мама ее утешала. Рановато приехали для туристов.

Соня хотела пройти мимо. Но девочка плакала так горько, что остановилась Соня почти против своей воли.

— Что случилось?

— Кукла у нее утонула! — в сердцах сказала мать, — Говорила, не подходить к морю… Так нет, решила украдкой выкупать свою игрушку. Теперь вот найти не может. Я тоже не полезу искать – вода ледяная…

— Игрушки же вроде не тонут. — Соня была удивлена, — Легкие они….

— Да это ручная работа…недавно тут купили. У мастерицы. Вон, не успела еще наиграться, и рыдает, — чувствовалось, что мать тоже расстроена, и только внешне старается скрыть это за раздражением, — А у меня почки больные, я в такую воду не сунусь…

— Покажи, где ты ее потеряла…

— Девушка, не надо! — теперь мать испугалась, — Еще вы заболеете, мы будем виноваты. Пропади она пропадом, та кукла…

— Не-е-ет! — раздался вой.

Снять сарафан было делом одной секунды. Холодной воды Соня не боялась. На глубине она почти всегда такая – когда пройдешь термоклин, место, где верхние слои нагреваются солнцем. А о «сухаре» - гидрокостюме, в котором под водой остаешься сухим, пока и мечтать не приходилось – цена не та. Спасала закалка, выработанная с детства.

Соня не ежилась, входя в море, не «привыкала», как это делают многие. Несколько быстрых шагов – и она нырнула. Мелководье (пляж все-таки, дети тут купаются) довольно быстро сменилось глубиной. На песчаном дней чуть подрагивала сетка – рисунок, создаваемый солнечными лучами.

А еще это был День медуз – точно снежных хлопьев между небом и землей – их сегодня тут было множество. Соню они не раздражали. В конце концов – это было их море, это она была у них в гостях.

…Куклу она увидела почти сразу. Фарфоровая красавица лежала где-то на пяти метрах. Шляпка, фиолетовое платьице «под старину», протянутые ручки – точно кукла просила о помощи…

Соня нырнула. Малышка, выходит, даже не раздела свою подружку, решила купать ее в полном наряде. Вокруг одной из ручек куклы была обвита какая-то цепочка.

…Мать удерживала девочку за руку, а та – то подпрыгивала от нетерпения и волнения, то прижимала ладошки к груди. Соня подняла куклу над головой и поплыла к берегу.

— Ах, какое же вам спасибо великое…- девочка, схватив свою любимицу, поблагодарить забыла, но мать была щедра за двоих, — Но вы же… Давайте я хоть сколько-то заплачу…

Соня только отмахнулась.

— Мама! — девочка распутала и сняла цепочку, и теперь держала в руках странное украшение.

— Это не наше, — сказала мать, — Может быть – вы потеряли? Ваше?

Соня покачала головой. Все трое разглядывали безделушку – камень темно-золотистого света, внутри которого сиял вертикальный луч, напоминающий зрачок. А цепочка была уже почерневшей от времени.

— Может, река вынесла, — сказала Соня, — Тут она как раз впадает в море, иногда течение что-то приносит…

Она умолчала о том, что несколько лет назад река подмыла старое сельское кладбище, о котором все давным-давно уже забыли. И отдыхающие были немало напуганы, найдя как-то раз на берегу – череп…

— Возьмите хоть это себе, — мать протягивала украшение Соне, — Ну, пожалуйста. Это не наше, точно. И вряд ли вы найдете хозяина. А вещица, может быть, старинная. Вон, какой черный металл.

— Дай, — сказала девочка матери.

И, забрав у нее украшение, потянулась, чтобы надеть цепочку на шею Соне. Девушка покорно нагнулась. Солнце уже начинало нагревать ее мокрую спину, но камешек, который лег на грудь, был холодным… таким холодным…

— Это тебе, — сказала девочка, — Ты носи, тебе идет…

Соня внутренне умилилась, как эта маленькая плюгав-ка, от горшка два вершка, уже рассуждает чисто по-женски. Ей самой никогда такой не стать, хоть целый век проживи. Так и будет бегать – сарафан на голое тело, туфли на босу ногу.

До дайвинг-клуба оставалось всего-ничего – перейти подвесной мост через реку — и дальше, мимо базы отдыха.

Девочка, сама хорошенькая, как кукла, с такими же длинными локонами, все оглядывалась на Соню, когда мать уводила ее. Их встреча осталась бы мимолетной, Соня бы даже не узнала, как зовут малышку, если бы мать не окликнула ее:

— Настя, ну идем же… Сначала позавтракаем, потом я куплю тебе мороженое.

Так в памяти осталось имя – Настя. Соня шла по мосту, он пружинил, покачивался под ногами – туристов манила сюда рыба, полно было мелкой рыбешки внизу, в реке. Дети любили ее кормить. А рыбы должно быть, считали этот мост – местом, где с неба падает манна небесная. Но многие боялись, что мост ненадежен – повизгивали, держались за поручни. Хотя был он тут всегда, сколько Соня себя помнила, и ни разу с ним ничего не случилось.

Однако мысли девушки были заняты не тем. Встреча с маленькой Настей пробудила в ней ту подсознательную тревогу, которую она не могла бы сформулировать, и в которой не решилась бы себе признаться.

Соня боялась, что Митя однажды не вернется. Учиться ему оставалось всего-ничего, и променять потом Питер на их маленький городок… Да и что ему делать тут с его профессией? Океанологи работают по всему миру – но это какие-то морские суда, научно-исследовательские институты, станции, и тому подобное. Здесь ничего подобного нет.

Соню и так уже удивляло то, что Митька мотается домой по нескольку раз в год. Вот и сейчас приехал – вроде как на майские праздники. Говорил, что отец просил помочь – что-то он там строить надумал, говорил, что соскучился по морю…Не по ней же он соскучился на самом деле.

Соня один раз была в Питере. Бабушка отпускала ее в прошлом году на новогодние каникулы. Под честное Митино слово, что он с нее глаз не спустит. Хотя, если выбирать, что опаснее – ходить по незнакомому городу, или нырнуть метров на шестьдесят… Наивная бабушка!

Но Соня и вправду чувствовала себя, как на другой планете. Митя поселил ее у одной из своих однокурсниц, заходил за нею рано, и с утра до позднего вечера – они бродили, бродили, бродили… и упивались этим городом, который Митя вместе с ней словно заново открывал для себя.

Но в бездонном белом метро, на этих бесконечных эскалаторах – сколько было девушек, которым она не то, что на подметки – в пыль под ногами не годилась. Эскалатор плыл медленно, Соня рассматривала свежие личики, чудеса макияжа, одежду, которая наверняка стоила больше, чем она могла себе вообразить – и мрачнела. Митя был уже из этой жизни, из этого мира. Он очень вырос, Соня была ему теперь ниже плеча. Эти темные вьющиеся волосы, это обаяние, эта небрежность, эта цепочка на руке…

И хотя все сердце ее оставалось с Митей, облегчение испытала она, когда он посадил ее в поезд, и молодая женщина, которая возвращалась в тот же город, что и Соня, заговорила с ней о родных местах.

Может быть, она и Митя – тоже становятся двумя мирами, которые соприкасаются, но не пересекаются? Термоклин… И больше он не приедет – ни на каникулы, ни вообще. У него будет своя судьба.

….Дайв-клубов в городке было несколько. Но лишь «Морская звезда» стала для Сони чем-то вроде второго дома. Не зря Игорь, которому этот клуб принадлежал, любил повторять:

— Дело-то семейное…

Это действительно стало делом их семьи, и работали тут все – сам Игорь, его жена Лена, и двое их детей. Мальчишки, совсем еще маленькие, старшему и десяти лет еще не исполнилось, тем не менее были полезны – хоть чайник поставить, хоть фотографии, сделанные под водой, перегнать на флешку. Скоро начнется «горячий сезон», но и сейчас Соне тут все обрадовались.

Небольшой щитовой домик на самом берегу, ярко расписанный – на голубом фоне плавали медузы и осьминоги почему-то красного цвета. Обычно Соня сразу проходила в тот дальний закуток, что гордо именовался «кабинетом». И сейчас, пока мальчишки готовили чай, Лена и Игорь взахлеб рассказывали ей о своей задумке.

— Конечно, это вам не девятнадцатый век, а середина двадцатого, но может, даже и лучше – кораблик сохранился очень хорошо. И вокруг такие живописные пейзажи, скалы подводные… Даже жутковатое впечатление производят, готичные такие…

— Там кто-то погиб? — осторожно спросила Соня, — На этом корабле?

— Рыбаки, — Игорь слегка нахмурился, — Несколько человек. Тела не нашли… Да теперь-то не осталось уже ничего…Вот сейчас первая группа приедет. Там запросы очень большие, есть профессиональные фотографы…Им надо товар лицом, это ж как реклама нам будет…

— А опыт у них хоть какой есть? Погружались раньше?

— У некоторых и сертификаты есть. Ну мы сначала пробное сделаем, посмотрим с Леной, как и что, потом уже ты подключишься. Конечно, сопровождать будем все трое. Трос – от нашего катера до корабля, спускаться будут по тросу…

— Течение там?

— До двенадцати метров, глубже -тихо…

— А рядом там, у берега, в основании мыса – пещеры, куда мы с Митькой ныряли…, — почему-то Соня сказала это печально.

— Ты только туристам-то про пещеры не говори, — попросил Игорь, — Они загорятся, а подготовки за плечами для таких погружений – считай, никакой. И хуже нет, чем в таких местах их контролировать. Чтобы никто не зацепился ни за что… А Митя в городе сейчас? Что-то мне показалось, что я его видел…

Соня кивнула утвердительно.

— Что ж он с тобой не пришел?

— Отец припахал его строить гараж. Но Митька много интересного рассказывал, когда приехал. Представляете, он даже в штольнях затопленных побывал за это время. Там целая группа собралась, но он прошел дальше всех. Говорит, совершенно фантастическое ощущение, когда плывешь по этим узким ходам, и свет фонаря падает на эти рельсы, остатки крепей, вагонетки.. Как будто фантастический фильм.

Соня говорила, а самой ей вспоминалась фраза Мити, и брошенный им на нее острый взгляд: «Даже не проси, тебя я туда не возьму».

*

Только к вечеру освобождается Митя, и наконец бабушка может блаженствовать – все дома, возле нее. Дети сидят на ковре, у камина – который горит не для тепла, а исключительно для уюта. И даже кошка вернулась из загула, и теперь старается вернуть былую красоту – сосредоточенно вылизывает пушистую белую шубку.

— Будешь блевать шерстью, — мрачно предсказывает ей Соня.

Хорошее настроение еще не вернулось к девушке, а может – и не вернется. Мите через четыре дня уезжать. Клятый гараж, из-за которого у него остается так мало времени.

— Бабушка, расскажи про город, — просит Соня, — Ну, про тот город, который появляется как мираж. Ты тогда начала, да не закончила… Обещала только.

Анастасия Николаевна опускает руки с вязаньем и несколько мгновений молчит, мысленно переносясь.

— Бывает так, — начинает она, наконец, осторожно, — Что человек живет будто не свою жизнь, находится не на своем месте…Вот настолько он лишний среди других, душа его мучается. Такие люди в тот город и попадают. Собираются там потерянные души. Хорошо им друг с другом, отдыхают они, а только остаться там навсегда не могут.

— Почему? — свел брови Митя.

— Потому что другим нужно место. И когда сходятся звезды – попадешь ты оттуда прямиком туда, где и должен был быть. Туда, где тебя ждут. Может, в иной век, в иное время – но ты окажешься там, где должен был родиться изначально. Судьба исправит свою ошибку. А в город придут новые… Чтобы отдохнуть душою, насладиться его красотой – а потом занять то единственное место – в мировой мозаике, в мировом порядке, которое им и положено. Чтобы сложился рисунок мирозданья.

Соня представила. Если бы она оказалась там – то, наверное, этот призрачный город-мираж не вернул бы ее к людям. Она превратилась бы в русалку (если они на самом деле существуют, какая-то часть ее допускала это) и уплыла бы куда-то – даже не в море, а в океан, наверное. А если не в русалку, то хотя бы в какую-то большую красивую рыбу… Хотя, если бабушка сляжет совсем – а это могло произойти уже скоро – то, наверное, место Сони и будет тут, возле ее кровати. Кто же еще станет ухаживать…

— Ты что, плачешь?! — Митя, оказывается, заметил.

Соня хотела улыбнуться, сказать ему что-то типа – «просто я размечталась», но горло перехватило, и она не смогла. Завтра, пока Митя будет в своем гараже, они с Игорем спустятся к кораблю, пометят это место буйком. А еще через день приедут гости.

*

Юлька в первую минуту даже не сообразила: действительно ли она это видит или ей померещилось. Она шла на работу, а навстречу ей – девушка. Невысокая, светленькая, в легкой юбке и маечке. А на шее у нее… Да-да, почему-то на шее Юлька увидела фероньерку, и золотой ее глаз светился на солнце.

Девушка быстрым шагом миновала Юльку, сбежала по ступенькам на пирс, там ее ждал катер.

Юлька от неожиданности и окликнуть ее не успела. Только потом закричала:

— Стой!

И прежде чем лома-нуться вслед за незнакомкой по лестнице, по крутым ее ступенькам, Юлька сорвала с ног «лодочки» на каблуках. И, забыв их прямо на плитах набережной, бросилась вслед.

Но не успела все равно

Нет, этот корабль не напоминал «Титаник». В нем не было величия павшего гиганта. Просто небольшое судно, скорее всего, действительно рыбацкое. Первый десяток метров течение действительно было знатным, потом море стало ледяным и тихим. Видимость нынче была не очень, метров около пяти. И контуры корабля из сине-зеленой дымки выплыли неожиданно. Столь же неожиданно Соня ощутила опору под ногами – она коснулась палубы.

Предложение Мити – «поплавать сверху» и оттуда все рассмотреть, сегодня бы явно не прокатило. Но возможно бывают и такие дни, когда – чтобы все увидеть – не нужно погружаться до самого дна.

Соня отмечала для себя то, что важно, о чем надо предупредить. Еще наверху сказать, чтобы никто не вздумал отбиться от группы, не стал забираться внутрь. Даже ради эффектных кадров. Ей самой доводилось бывать внутри затонувших кораблей, и она знала, какую следует проявлять осторожность – буквально в каждом движении. И не следует пускаться в такую авантюру в одиночку.

Она погладила обшивку корабля. Гораздо охотнее Соня показывала бы туристам какие-нибудь роскошные подводные пейзажи, чем эти немые жертвы трагедий. Даже если бы под водой можно было говорить, здесь хотелось молчать, как возле могилы. Она помнила, что погибших так и не нашли. Кто они были? Почему кораблю и людям не удалось спастись? Надеялись ли рыбаки до самого конца вырвать у судьбы шанс?

Соня знаками объяснила Игорю, что еще не хочет подниматься – подплывет к скалам, посмотрит на них вблизи. Бабушка говорила, что тут что-то вроде Бермудского треугольника. Но откуда ей знать – она же даже не ныряла никогда. А скалы вокруг действительно были хороши какой-то мрачной завораживающей красой. Больше всего они напомнили Соне каменных идолов на острове Пасхи – в свое время она долго рассматривала их фотографии. Соня представила, как выглядела бы эта подводная долина, если бы скалы отбрасывали длинные тени. Трудно было замерзнуть сильнее в этой толще ледяной воды, но тут ей показалось, то само сердце у нее превратилось в ледышку.

*

Юлька ворвалась в кабинет к Олегу. Если прежнее начальство всегда «задерживалось», то Олег приходил в офис раньше всех, как шутили девчонки – даже раньше уборщицы.

— Я ее видела!

Видно было, что девушка взволнована настолько, что даже забыла о привычном кокетстве.

— Кого? — и тут Олег понял, — Её?!

— Фероньерку. И девушку. Ее носит девушка, только не на лбу, а на шее – вроде как кулон. Наверное, поэтому до сих пор все благополучно… Знаешь, мне сейчас кажется, что эта дря-нь у меня выпала из сумочки, когда я речку по мостику переходила. И, наверное, где-нибудь в районе пляжа ее на берег вынесло. А эта девушка подобрала.

— Но ты же должна была поговорить с ней…объяснить…забрать…

Юлька видела, как взволнован Олег, и была почти в отчаянье.

— Я за ней бежала. Но она пронеслась мимо меня, буквально… А потом села в катер с другими вместе – и они уехали.

Олег сел на край стола, в метре от девушки:

— Юлька! Но ты же всех тут знаешь… Неужели ты ее раньше никогда не видела? Приезжая, что ли…

Юлька пожала плечами, не поднимая головы.

— Хорошо, — допытывался он, — Какой был катер? Любые приметы. Буквы, цифры, что-то еще… Надписи.

С цифрами была совсем беда. Юлька опустила голову еще ниже.

— Беленький. Он был белого цвета.

— Иди туда, где пирс и причалы, — сказал Олег, поднимаясь, голос его звучал устало, — Я тебя отпускаю на весь день. Жди их, карауль. Может быть, ты ее еще встретишь.

*

Туристы приехали утром, и Лена с Игорем возились с ними целый день. Помогали расселиться в гостинице – всегда находились те, кому не нравились предложенные номера. Показывали городок, рассказывали, где тут можно поесть-попить и потус-ить ночью. А самое главное – первое погружение, когда сразу выясняется – кто есть кто. Кто новичок, хоть и бахвалится, кто действительно в теме, а самое главное – есть ли такие, за которыми нужен глаз да глаз. Которым море по колено, они «везде» ныряли, все знают, и инструктора считают кем-то вроде простого приложения к катеру.

Игорь позвонил Соне уже поздним вечером:

— Кажется, народ ничего. Горластый, шумный, но без особого апломба. Завтра решили ехать к полудню.

— Так поздно?

Обычно Игорь увозил туристов утром. Но это летом, когда жара. А сейчас…

— Пусть вода прогреется хоть чутка. В общем, подходи, думаю, всё нормально будет. Мы тут, как вернемся, еще посидим с ребятами.

— А сколько их всего?

— Двенадцать человек. Снаряжение почти у всех свое, под водой держатся прилично. Так что сюрпризов я не жду.

*

В этот день Соня сидела в саду у Мити, и смотрела как друг вместе с отцом заканчивают строить гараж. Она сидела прямо на траве, в тенечке, под старым деревом. Летом тут будет лежать ковер из абрикосов. Мелких и не особенно сладких. Но никто не собирается срубить старое дерево. Это реликвия. Его посадила еще Митина бабушка.

Соня смотрела на Митю, но он не чувствовал ее взгляд – там кирпичи, там цемент, там отец в мыле – потому что сын через несколько дней уезжает и побольше, побольше бы успеть.

Соня чувствовала себя так, будто держит в ладонях большой драгоценный камень. Из тех, кому нет цены – потому что он чистой воды, потому что не находили такие еще никогда.

Она протягивает этот камень Мите и говорит:

— На.

А он спрашивает:

— Зачем мне? Я же не стану его носить, и я не ювелир. И вообще – это такая ответственность – хранить подобную драгоценность. Ты уж держи ее у себя, береги сама…

И что делать дальше? Размахнуться – и в воду, как та бабушка на «Титанике»? Потому что этот камень в ее глазах достоин только одного человека.

Или разделить драгоценность на крошки, чтобы досталась многим? Чтобы любви ее хватало и на бабушку, и на какую-нибудь встречную девочку, и на бездомную собаку…

— Завтра я постараюсь освободиться пораньше, — сказал Митя, провожая ее. — Сходим куда-нибудь.

*

Олег был уверен в том, что Оксана не знала о том, что за украшение попало ей в руки. И считала его дешевой поделкой, пусть и старинной – приложением к понравившимся серьгам.

Теперь он рисовал для себя картину. Она впервые надела фероньерку перед зеркалом, а потом уже сама не понимала, что делает, находясь под властью чего-то неизвестного, подобного нар-котику. Машинально сняла с себя камень с цепочкой. Ушла, не ведая куда, и наверняка попала в беду. Тут уж воображению было, где разгуляться. Утонула, заблудилась, попала в руки опасных людей.

А может быть – Олег каменел от этой мысли – она была больна, смертельно больна, и решила не признаваться в этом ему. Тогда, выходит, и она открыла тайну фероньерки. Уехала, чтобы не умирать у него на глазах, как кошка, которая перед концом уходит из дома. И старинную вещицу увезла с собой, надеясь, что та поможет ей уйти без страданий… Но почему Оксана тогда оставила ее на этой случайной квартире, где провела последнюю ночь?

Никак не складывался паззл. Олег расспрашивал всех, с кем Оксана могла говорить на эту тему – ее подруг, врачей в городской поликлинике, звонил в частные медицинские центры – вдруг она обследовалась где-то «на стороне».

Никто не мог ничего сказать ему. Оксана как в воду канула. И у него все меньше оставалось надежды – нет, не найти ее живой, а хоть что-то узнать о ее дальнейшей судьбе.

Когда Юлька пришла к нему с покаянным видом – она до вечера просидела на набережной, но так и не увидела снова «беленький катер», он уже думал только об одном – чтобы фероньерка не принесла беду той, неизвестной девушке, в чьи руки она теперь перешла.

*

Группа действительно подобралась неплохая. Одни мужчины, с дорогими фотокамерами – специальными, для съемок под водой, со снаряжением – более, чем достойным. И главное, все вели себя прилично, никто не строил из себя суперменов. Этого Соня не любила больше всего – лихачества. И с горами, и с морем нужно всегда быть «на вы».

Нет, парни сидели, негромко говорили меж собой о предыдущих поездках. Кто-то недавно вернулся из Таиланда, обсуждали тамошний дайвинг.

Соня думала – какими они поднимутся из глубины? Будет ли у них чувство, что они прикоснулись к подводной могиле? Или они станут спорить, что это за корабль, и с каком году затонул? Делиться – кто какую рыбу увидел, и стоит ли приезжать сюда на рыбалку.

Тяга к глубине стала в каком-то роде сутью девушки – тех, кто умел отдаться впечатлению, погрузиться в него, тех, кого оно уносило подобно течению – Соня считала родными душами. Те же, кто «скользил по поверхности», над корабельной могилой думая о вкусной жареной рыбе, на ее взгляд – обкрадывали сами себя . Никогда они не смогут в полной мере оценить прелесть жизни – всю остроту ощущений, всё их богатство.

…Они были уже практически на месте, когда один из туристов – высокий, с седыми кудрями, сказал Соне:

— Девушка, а вот эту вещичку вы неправильно носите. Ее полагается надевать иначе. Если я не ошибаюсь…Я видел в Италии, на картинах. Если позволите…

Соня пожала плечами и, расстегнув цепочку на шее, передала ее седовласому. Он осторожно надел украшение ей на голову, поправил камень на лбу и отступил.

— Очень стильно смотритесь… Позвольте, я пару снимков сделаю на память. Вы же наш подводный гид, если не ошибаюсь? Я вам тоже фото пришлю.

— Я вам не фотомодель, - проворчала Соня чуть слышно.

Но у борта встала. Седовласый поправлял ее – плечи вот так…руку сюда… Солнце выбралось из-за туч, лучи упали на лицо Сони, на овальный камень, вызолотили его до самого дна.

… Город поднялся из моря. Он был настолько близко, настолько рядом, что – если бы не вода – до него можно было дойти за несколько минут. И он был совершенно таким, каким описывала его бабушка.

На границах его — огромные черные квадратные башни, соединенные белой стеной. Внутри всё спланировано в виде колец. По осям — две широкие центральные улицы. Одна параллельно берегу, другая - под углом к первой, строго в направлении север-юг. Они сходятся на большой площади, наводящей на мысль о замершем озере. Возле площади — «зона дворцов», в стиле юго-восточной Азии. На северо-востоке раскинулись великолепные сады, простирающиеся до стен. Густым покровом они укрывают прозрачные шестигранные башни. На западе — минареты.

Над всеми строениями возносится грандиозный минарет. Весь город имеет цвет сухой глины, в окраске домов, улиц преобладают светло-коричневые тона. И было неизвестно, есть ли в этом городе жители. Но что-то подсказывает, что он давно и безнадежно пуст". Дивно прекрасен – и необитаем. Но он ждет, он ждет…И если он погрузится в морские волны – это будет уже навсегда.

Чувство, которое испытала Соня, было сильнее ее самой, бороться с ним не было никакой возможности. Чуть дрожали ее руки, когда она сбрасывала с себя футболку, шорты… Потянулась за ластами…И – неожиданно для всех – сорвалась в воду. Ушла в глубину без акваланга, даже без маски.

Окаменело лицо Игоря, который все это видел. Лена прижимала руку ко рту. Седовласый смотрел растерянно:

— Разве все так и было задумано? — спросил он, — Я представлял себе погружение как-то иначе…

*

— Кажется, я вспомнила, — сказала Юлька, — Я знаю, с кем я видела эту девушку. Вау, там такой классный парень…Прямо на внешность – кинозвезда, хоть сейчас запускай на конкурс красоты. Типа супермачо. Он вроде сейчас учиться уехал, или, может, закончил уже… Мне кажется, я его встречала в городе на днях. А живет он…живет он…

Олег затаил дыхание, боясь спугнуть Юлькину память, что напоминала бабочку, порхающую с цветка на цветок.

— Кажется, недалеко от Дома культуры, — выдала, наконец, Юлька, — Я это… могу пойти поискать.

— Нет уж, вместе пойдем. Чтобы ты опять чего-нибудь не упустила.

Девушки в офисе провожали из взглядами – внимательными, чуть насмешливыми, в которых читалось: «Клюнуть на такую дур-у…Ну надо же».

А в тот момент, когда они стучались в калитку, Мите звонил Игорь. Он был в полном смятении.

— Мы ее не нашли, понимаешь? Там метров пятьдесят, где она ушла. Я…Лена… оба ныряли… Никого больше в воду не пустили. Но мы-то с аквалангами – и ничего. Море, дно, рыбы…. А она даже без маски…С ума она вдруг сошла что ли…

Мите казалось – у него из сжатой руки сейчас посыплются осколки телефона.

— Давай координаты…где вы сейчас?

Игорь со страхом смотрел на приближающуюся моторную лодку, в которой сидели двое мужчин. Ему и так было плохо – попробуй нырять и нырять на такую глубину. Но хуже всего то, что он не сомневался – Соню уже не найдут живой. И встретиться сейчас с Митей – это всё равно, что посмотреть в глаза самому близкому Соне человек.

Он был виноват лишь в том, что взял девушку в принципе. Все остальное сделала она сама. Но никогда еще у него так не болело сердце.

Один-единственный вопрос бросил ему Митя:

— Здесь?

Игорь кивнул. Лена стояла рядом с мужем, может быть, думала, что Митя будет его бить. Туристы о чем-то взволнованно переговаривались за спиной.

— Увози людей. Вызывай спасателей. Не до ваших развлечений сейчас тут.

— Здесь течение, — Игорь сказал почти против воли, хотя Митя это, конечно, знал и так.

И опустил голову под страшным Митиным взглядом.

— Но мы можем помочь, — начал было седовласый, выступая вперед.

— Брысь отсюда! — Митя уже надевал акваланг.

На катере торопливо стали готовиться к отплытию. И только тогда Олег подал голос:

— Я тоже могу помочь…искать…

— Ага. А потом мы будем искать вас. Сидеть в лодке и ждать.

И, не тратя больше ни одной секунды Митя – спиной вперед – вывалился за борт, только мелькнули красные ласты – мелькнули и пропали в глубине.

Затарахтел мотором и ушел катер.

Олег остался один. Лодка чуть покачивалась на волнах. Предчувствия у Олега были самые мрачные. Глубина отпускает человеку лишь несколько минут жизни, а уж сколько времени прошло! И об этом месте Митя успел рассказать ему по дороге кое-что. Когда тут тонули люди – тел не находили. Но самое главное – фероньерка. Ни в одном описанной случае – когда появлялась она – дело не заканчивалось ничем хорошим.

Олег сидел, опустив взгляд на сцепленные руки. А когда, наконец, поднял голову – онемел.

Город был перед ним. Возникший из ниоткуда, как миражи в пустыне, но при этом достоверный настолько, что можно было разглядеть каждую трещину на стенах, оставленную временем. И эта музыка – печальная, и вместе с тем такая тихая, что ее можно было принять за шум ветра. И шпили на башнях, отливающие то голубым, то розовым – точь-в-точь закатное небо.

Олег знал откуда-то, что город пуст, почти совсем пуст, но где-то там, по его улицам ходит Оксана. Потому что, если там ее нет – то ее нет нигде, а этого быть не может. Души не исчезают.

— Оксана…

Он позвал ее, но не возвысил голос, как будто она находилась рядом. И она ответила ему:

— Я…

Теперь ему не надо было спрашивать, чтобы понять, что произошло с ней. Он угадал. Болезнь. Неизлечимая болезнь, от которой не было спасенья. Тогда в Питере, в почту ей упала письмо от профессора, которому она верила, который давал ей год…очень нелегкий год. И да, Оксана знала тайну фероньерки. Древнее украшение спасало от боли, от тяжелых мыслей, оно могло облегчить тот переход, который был неизбежен.

Оксана не хотела, чтобы ее нашли. И ее никогда не найдут.

И тогда Олег взмолился:

— Выведи оттуда ту девочку… Не дай ей потерять рассудок…

Он стоял на коленях, в этой маленькой лодке, покачивающейся на волнах, и всё, что грядет, было таким же зыбким.

*

«Уеду, — думала Юлька, — Соберу шмотки и уеду отсюда к чертовой бабушке».

До этой поры ей не хватало какого-то решительного толчка. Она знала, что живет в этом маленьком городке какую-то не свою жизнь, жизнь-компромисс, все время ждет чего-то лучшего, настоящего… Но оно не приходило, и не приходило…

Ее считали пустоголовым мотыльком на работе. Девчонки посмеивались над ней. И, хотя она была красивее их, хотя из кожи вон лезла, чтобы выглядеть не хуже, никто отчего-то не считал ее серьезной соперницей.

Мужчины видели в ней легкую добычу. Причем все. И прежнее начальство, и те, кто приезжал на курорт, чтобы развлечься. И, уезжая после короткого отдыха, никогда больше не позвонил Юльке, не написал ей смс-ку.

И теперь, проводив Олега и Митю, она не способна была даже встревожиться за эту чужую девушку, которой не знала. Она думала только о себе. Вернулась домой, прошла в маленькую свою комнату – только постель тут и помещалась, да крохотный письменный столик.

И долго сидела в тишине, вспоминала. Вспоминала себя прежнюю. Смотрела на книжные полки, где еще стояли учебники, и лежали потускневшие, поцарапанные пластмассовые линейки и треугольники.

Когда-то, вот в такой весенний день, мама пришла домой с букетом желтых нарциссов и протянула их Юльке.

— Это тебе.

— С чего вдруг?

— Мальчик какой-то передал. Я его не знаю. Встретил меня у подъезда, отдал цветы, попросил: «Передайте, пожалуйста, Юле».

…Юлька вынюхала цветы насмерть. Они стояли в вазочке, у нее в комнате, и даже ночью, когда все спали, она просыпалась, садилась на постели – почти призрачная, в белой ночной рубашке – и вновь вдыхала горьковатый аромат, чистый и свежий, как сама молодость – аромат, столько ей обещавший….

Юлька так и не узнала, кто передал ей цветы. А может, мама придумала всю эту историю – и просто купила их.

Тогда всё было впереди, и верилось, что все будет так же несомненно, как приходит утро.

А теперь…

Олег, единственный, кто за последние годы затронул ее сердце, не останется с ней. Для него она тоже была - лишь минутой, пусть счастливой, но минутой.

Но одно Юлька знала точно- жить как прежде она больше не сможет. Здесь- нет. Надо уезжать.

В глубинах шкафа лежал большой рюкзак. Давно лежал, с той еще поры, когда Юлька ходила с ним в походы вместе с одноклассниками. Сейчас Юлка вытащила его, и стала укладывать в вещмешок шмотки, которые никак с ним не вязались – кружевные лифчики, невесомые блузочки. Вся одежда была у нее такой вот легкомысленной, другой не имелось.

Вечером Юлька ждала маму с работы. Не моталась где-то как обычно. Приготовила ужин, заварила чай и сидела в кухне, время от времени посматривая в окно.

И мама, когда открыла дверь, сразу поняла – что-то случилось.

— Не бойся, — сказала Юлька, поняв все по выражению ее лица, — Я не беременна, меня не подставили на деньги и не выгнали с работы. Я всего лишь уезжаю.

Мама опустилась на стул:

— Но куда? Но почему? И так сразу… Нет, ты что-то скрываешь…

— Я поеду к тете Лиле, — в голосе Юльки были незнакомые матери печальные взрослые нотки, — Помнишь, она давно меня звала. Сегодня я ей позвонила. Она говорит – да, конечно… Она же совсем одна, ей будет со мной веселее. И вы с отцом можете быть спокойны. Она за мной приглядит. Правда, приглядит.

— В Москву, значит…

— Все дороги ведут…

И Юлька сама не помнила, откуда в ее памяти всплыла эта фраза. Третий Рим, почему бы и нет.

*

Эта была самая страшная авантюра в жизни Мити. Наскоро оглядывая дно, он чувствовал, что искать нужно не здесь. Разум говорил – надо дожидаться спасателей, нырять вместе с ними. Но время, когда Соню можно было найти живой – было безнадежно упущено.

И он поплыл – прочь от затонувшего корабля, от моторки, где ждал его человек, рассказавший всю эту безумную историю. Поплыл к мысу, источенному пещерами и подземными ходами, где они с Соней не раз уже бывали.

Верхние, «сухие» пещеры давно уже были обжиты туристами. Сюда даже приводили группы, чтобы сделать эффектные фотографии. Подводные мало кого интересовали – мелкие, поросшие ракушками, ничего особенного в них не было. Митя и Соня облюбовали одну – узкий полностью затопленный ход вел в нее. Но внутри был воздух – можно выбраться из воды, и устроиться на выступе – некоем подобии каменной скамьи. Сюда даже свет проникал – через трещину в скале.

Если Сони там нет – останется одно: вместе с водолазами искать ее тело.

…Но она была там. Сидела, поджав колени к груди, смотрела перед собой. Бедная, невинная овечка, да и только. Мите казалось – взгляни он сейчас в зеркало - увидит себя седым.

На него она посмотрела без всякого удивления. Точно знала, что он найдет ее тут – и придется выдержать еще и этот разговор. А ему надо было знать – насколько пострадал ее рассудок.

— Я не вернусь, — сказала она.

Он тяжело дышал, когда устраивался напротив нее на каменном выступе.

— Я никому не нужна. Только бабушке.

— А разве этого мало? — но она ждала от него не такого ответа, и он это знал, — Сонька, даже если тебе тут тошно, потерпи еще чуть-чуть… Я получу назначение. Ты окончишь школу, я получу назначение, на исследовательскую станцию, куда-нибудь на край земли, или вообще не остров. Заберу тебя с собой…Приедешь, будешь там ходить по камням и собирать крабов….

— Не надо делать из меня Русалочку, — ее голос был совсем тихим.

— Кого?

— Ну или младшую сестренку. Я же знаю, мне писала… твоя Марина… Про нашу с тобой детскую дружбу и все такое…Ты возьмешь меня на станцию третьей? Я принц, женюсь на принцессе, а ты, Русалочка, будешь радовать нас своими танцами.

Митя молчал.

— Ты ведь…настоящий… Ты ведь ее-то сейчас не предашь…передо мной, не станешь говорить, что Марина все выдумала?

Только плеск волн, только крик чаек где-то вдали.

— Где эта дрянь? — спросил он наконец.

Соня не поняла, и он пальцами изобразил украшение у нее не лбу.

— А-а-а… Ты об этом… Осталось где-то в море…

— Пусть там и остается, — сказал он с облегчением, — Сонь….если можешь, скажи… что тебе померещилось?…Ну, перед тем, как прыгнуть?

Она подбирала слова.

— Наверное, ничего прекраснее я и не видела никогда…Бабушка говорила правду. Вернее, эта древняя легенда – правда…Он действительно поднимается из воды, и встает перед тобой, и невозможно не пойти к нему. Потому что его видишь только ты, он словно пришел за тобой.

Город, он хоть и совершенно пустой, но в нем какая-то немыслимая, неземная гармония. Дома, я таких и на картинах о Средневековье не встречала. Представляешь, там на улицах розовые цветы… Похожи на наши ландыши, только они хрустальные, прозрачные… И тихо звенят. Там так красиво, что хотелось плакать. Я не могу тебе этого описать. Будто всю жизнь душа у тебя была сжата в кулак, а там ее отпустило. Такое умиротворение, утешение… Но в море плакать не получается, оно смывает слезы.

Соня не говорила Мите главного – того, что она уже ощущала в себе сама, но чему боялась верить. Город исцелил ее.

Она сама не могла понять, что это было час назад. Когда она одним движением перебросила тело через борт, сама не понимая, что делает. Что потом? Плыла ли она под водой или бродила по древним улицам. Реальность, время – всё перестало существовать.

Перед нею было лишь совершенство, которого прежде она не могла себе вообразить.

Любой человек, даже Митя — лишь частичка этой красоты. Нельзя жить ради одного человека. Но понимая, что ты сама – фрагмент дивной мозаики, Божьего замысла – невозможно отнять себя у жизни.

Соня не чувствовала больше, что внутри нее – одна кровоточащая рана. Одна боль. Рана зажила. Печаль осталась – да, но такая светлая, такая чистая…

Соня протянула руку и погладила Митю по мокрым волосам. Ей было его жаль, потому что никогда, никогда ему не будет дано увидеть этого. Ей дано больше.

— Надо возвращаться — сказал он.

— Надо, — согласилась она, — На берег выберемся, на мыс?

— Нет, там, в лодке нас ждет один человек. Надо туда

…Они плыли рядом, не торопясь, слаженными движениями, скользили по воде, и может быть, напоминали кому-то издали – двух дельфинов? Морская вода не казалась им теперь холодной…И все расстояния были смешными.

Сами же они видели моторку, покачивающуюся на волнах, и далекую белую фигуру, которая стояла в странной позе, точно молилась.

Олег помог им перебраться через борт.

— А где?..., — начал он, и Соня сразу поняла, о чем идет речь.

— Она там, — и указала куда-то в глубину.

Олег кивнул. Будто фероньерка и обрела свое место. Стала ключом, отпирающим ворота Города.

— Вряд ли ее там кто-то найдет, — бросил Митя, садясь за руль, — Черт, меня трясет до сих пор!

Он передернул плечами.

— Надеюсь, твоей бабушке никто ничего не успел сказать. А эта дрянь пусть остается рыбам. Никто ее оттуда не вытащит.

— Если только судьба не решит иначе…

Это сказал Олег.

Глаза Сони и Олега встретились. И тогда она поняла.

— Вы тоже его видели? — спросила она шепотом, но в страшном волнении.

Он кивнул. Шум моторки заглушал их слова, они сами себя не слышали, но каким-то образом различали слова друг друга.

— И эту башню видели, которая до самого неба?

— Да…

— И улицы, вымощенные булыжником?

— И эти дома, где все те, кто ушел, о ком мы тоскуем…И за кого мы теперь можем быть спокойны и радостны даже.

Они продолжали смотреть друг на друга. У них была теперь общая тайна, которая связала их навсегда.

А Митя вел лодку к причалу – уводя ее от морских глубин — к земле, к людям.

В объятиях призрака

В храме заканчивалась вечерняя служба. Людей было очень мало, храм казался пустым. И еще он был полутемным. Шёл май, солнце садилось поздно. И считалось, что дневного света еще хватит. Но его не хватало – окна были небольшими, выходили на север. Во двор, где росли высокие старые липы. Поэтому лица людей, собравшихся на службу, освещали в основном – огоньки свечей. Несколько старух сидело на скамьях – привилегия, дарованная возрастом. Еще человек пять замерло в разных местах храма. Люди стояли неподвижно, как каменные фигуры, слушая священника.

В уголке, отгороженном четырехугольной колонной, возле большой иконы Богородицы стояла женщина. Здесь она была старожилом, не «прохожанкой», как о многих язвительно говорил священник, а прихожанкой. Худенькая, невысокая. Длинная юбка, на голове – кружевная накидка-капор. Женщина смотрела на свечу, которую поставила к иконе – та уже почти догорела.

Под стеклом иконы поблескивали серебряные и золотые украшения, нанизанные на суровую веревочку. Кольца и прочее жертвовали люди, надеясь или благодаря. Однажды храм ограбили, стекло разбили, подношения унесли. Но скоро появились новые.

Мать Натальи тоже приносила сюда кольцо. Оно было в числе тех, украденных.

Наталье исполнилось тридцать шесть лет, но выглядела она, может быть и старше. Сухая кожа с желтоватым оттенком, гладкая прическа, и о косметике Наталья часто забывала. Всё это не молодило ее, но больше всего указывало на возраст выражение глаз – всегда печальное и озабоченное.

Со смертью матери Наталья лишилась единственного настоящего друга. Мама знала, что воспитала дочку, приспособленную к чему угодно – к труду, к чтению книг, к рукоделию, но не к современной жизни. И мама мучилась чувством вины – у Натальи и подружек-то настоящих не было. Мир книг, героев кинофильмов, образов – она предпочитала миру настоящему. Там – все так красиво, стройно, ясно. Здесь – всё перемешано и ничего не понятно. Девчонки – бывшие одноклассницы, то влюбляются по гроб жизни, а через пару лет разводятся, то трезво и даже цинично говорят, что замуж нужно выйти хоть на кого – более-менее порядочного и перспективного. Пойти на компромисс, а потом – поскольку тоска по любви неистребима – уже будучи замужней женщиной, дождаться того, в кого влюбишься опять-таки по гроб жизни.

Наталья смотрела на знакомых девчонок как на инопланетянок – так ей это все было чуждо. Но замуж ее мама все-таки выпихнула, как говорится – пинком под пятую точку.

Мама болела долго – восемь лет. Страшный диагноз, операция, затишье на пару лет, потом рецидив, опять операция (тогда она и отнесла в храм кольцо), лечение, которое хоть и продлило жизнь, но измучило, изменило до неузнаваемости. А под конец даже врачи удивлялись тому, что женщина все еще живет, теплится.

Но мама знала, ради чего она жила. Она хотела найти Наташе мужа, чтобы не оставлять дочку одну на свете. Мама, которая уже не могла выйти из дома, обзванивала знакомых – близких и дальних, выступая в совершенно чуждой для себя роли свахи. Но в критические минуты мама собиралась и умела быть жесткой.

Знакомые размышляли, говорили осторожно, стараясь не обнадеживать. Наталье в ту пору было уже под тридцать, и слишком серьезная она – под стать своей работе, в архиве какого-то НИИ. Классическая старая дева, непросто найти кого-то, кто бы на такую клюнул.

В итоге нашелся вариант, который поначалу казался совершенно безумным. Георгий хоть и был старше Наташи, но совершенно из другого теста. Холостяк, но потому, что женщины чересчур уж на него вешались, а он еще не нагулялся. Ростом под два метра, черноволосый красавец, балагур, привыкший потакать своему «хочу». В больнице, где он работал, от него равно млели и пациентки (любого возраста) и медсестры (тоже любого).

На день рождения маминой подруги – она тоже была врачом и теперь отмечала юбилей – мать отправила Наташу под благовидным предлогом: «Надо же передать подарок и поздравить, иначе Ксения Александровна обидится».

А предупрежденная Ксения Александровна устроила так, чтобы посадить Наталью и Георгия напротив друг друга. Девушка хоть и не знала о замысле, но сразу подумала, что ей нужно знать свое место, и что этот красавец, похожий на цыгана, ей не пара. Таких любят рисовать на обложках любовных романах, воплощая женскую мечту об идеальном мачо. И брутальные красавцы кочуют с одной обложки на другую. Нет, это не для нее.

По какой же прихоти судьбы молчаливая девушка с темной косой заинтересовала Георгий – Бог весть. Он все еще не утратил способность терять голову, хотя в последнее время это происходило с ним все реже и реже. Но на Наташу он «запал», как говорят молодые. И позже еще несколько лет с восхищением говорил:

— Ну, где и кто еще такую найдет? Чистый девятнадцатый век.

В церковь Наталья пристрастилась ходить, когда заболела мама. Она надеялась ее вымолить. Не удалось, но мать, дивясь тому, что дочь стала религиозной, решила воспользоваться этим:

— Дай мне слово, что ты останешься с мужем, что бы ни случилось. Запомни, что одна ты – пропадешь. Ты выросла совершенно беззащитной, тебя любой может обмануть. А у Георгия твоего есть совесть, несмотря на все его недостатки.

Ей хотелось стоять возле маминой постели на коленях. Мама и говорила уже как будто – с небес.

— Он себя любит, балует. Наверняка, и другие женщины будут в его жизни. Его в какие-то рамки не всунешь, он слишком большой для семьи, если можно так выразиться. Но он, конечно, будет острожен, чтобы ты об этом не узнала. А тебя он не бросит, он тебя любит. Роди ребенка, и живите дружно. А на всякие мелочи глаза закрывай. Обещаешь?

В этот момент Наталья пообещала бы маме что угодно. Она только кивнула, боясь расплакаться. А мама слабо пожала ей руку, утешая напоследок.

— Не реви…Это все правильно. Когда первыми уходят родители – это закон природы. Лишь бы не наоборот. Хорошо, что у тебя теперь есть еще один родной человек. И помни, что ты мне обещала.

Мама как в воду глядела. Год спустя Наталья родила дочку, Василису. Муж хотел сына и, словно себя утешая, звал дочь Васькой. И в то же время, когда Наталья была прикована к колыбели, в его жизни опять стали случаться романы. Пожалуй, даже чаще чем раньше. Один сменял другой. Георгий как бы показывал этим, что ни одну из женщин, появившихся в его жизни, он не воспринимает всерьез. Но и жить без любовных приключений он не мог – такое существование показалось бы ему слишком пресным.

В одном мама ошиблась. Не так уж старался Георгий скрыть все эти любовные истории. – Наталья все равно узнавала о них от знакомых. Те словно удовольствие доставляло передавать – с кем и когда они видели ее мужа. Особенно больно было, когда они старались еще и оправдать его:

— Ну, ты-то не красавица, чтобы он весь век возле тебя вертелся. Такой яркий мужчина…Конечно, ему хочется найти кого-то по себе.

Говорили – и с интересом смотрели на Наталью: как она отреагирует, что сделает? Может, хотя бы тарелки начнет бить? Устроит Георгию сцену ревности? Пригрозит, что уйдет, и дочь заберет? На такие скандалы общие знакомые слетелись бы как мухи на мед.

— Пусть гуляет, он же домой все равно возвращается, — тихо говорила она, не поднимая глаз, не отвлекаясь от домашней работы.

— Ну ты даешь, — поражались подруги, — Думаешь, перебесится? А если до старости лет козлом скакать будет? Так и станешь ему все прощать?

Наталья пожимала худенькими плечами. О маме, о том, что она ей обещала, Наталья при знакомых не упоминала. Это было слишком сокровенное. Пусть даже мама была не права, но она высказала свою последнюю волю, и Наталья должна была ее исполнить.

Так и жила она, словно в полусне. С головой ушла в домашние дела, и в свою работу. Утром встать раньше всех, приготовить завтрак, отвести Ваську в садик. Потом долгая дорога – с двумя пересадками – до своего института, рутина будней, обед, разогретый на плитке – в закутке, отгороженном шкафом, у них была «кухня». Забрать Ваську – хорошо, если придет из садика здоровая, без соплей. Но вот какое-то новое задание дадут обязательно. Воспитательница у них была большая выдумщица, дети (вернее родители) все время были обязаны что-то сделать дома. То смастерить поделку, то приготовить костюм для праздника, то выучить стихи.

Георгий почти всегда возвращался поздно, говорил, что его задержали в больнице. Наталья ждала его с ужином, наливала в тарелку грибной суп. Жизнь представлялась для нее бесконечной чередой дел, дорогой, состоящей из одних кочек. Дорога вела к цели – вырастить Ваську, поставить ее на ноги. И никто не объяснил Наталье, что цели могут меняться, а жизнь – это и есть сам путь, и надо радоваться ему, пусть даже прыгаешь с кочки на кочку.

А Георгий смотрел на жену - на ее темные волосы, сухую желтизну лица, и находил ее такой же пресной, как этот суп, что стоял перед ним в тарелке. Ее безответность начинала его раздражать. Оказывается и 19-ый век может приесться.

*

Глафира сидела перед зеркалом донельзя расстроенная. Она снимала эту квартирку, чтобы принимать клиентов. Кто-то обращался к ней как к гадалке, кто-то считал ее ясновидящей, которой не требуются ни карты, ни хрустальный шар, она и без них знает будущее. А кто-то приходит и требовал в лоб: «Мне приворот (или отворот, или порча, или тому подобная ерунда).

Глафира не была «потомственной», как значилось на ярких плакатиках, расклеенных на остановках и на стенах домой. Мало того, она даже не была Глафирой. Настоящее имя ее было – Галина, и все ее знакомство с колдовством шло от старухи, которая жила в их деревне, и которая действительно кое-что могла. Была неплохой травницей, владела гипнозом и порой удивительно точно предсказывала будущее. Галка, когда ее привозили на лето к бабушке, слушала старушку, открыв рот.

А потом выяснилось, что она и сама не без таланта. Началось все с вещих снов, которые ей периодически снились. Позже она научилась различать – обычный сон она увидела, или что-то пророческое. Обычно вещим снам сопутствовал странный запах – благоухание, непохожее ни на одни земные духи. И еще Галя поняла, что если она сильно-сильно пожелает кому-то счастья или наоборот – зла, то это непременно сбудется.

Потом она жила обычную жизнь, и даже не думала, что эти ее таланты, похожие на цветы, пробившиеся среди сорняков, сослужат ей какую-то службу. Работала она поварихой, как-то раз крепко простудилась, когда жарила рабочим рыбу, а потом вышла на холод. Долго лежала в больнице, а потом поняла, что к прежнему вернуться не может – на кухне начинала теперь задыхаться, и сил не хватало справляться с обычной работой.

Тогда и надоумила ее подружка – стать одной из тех, имя кому – легион, какой-нибудь «Ясновидящей Анной» или «Глафирой Волжской», снять кабинет и принимать разных дурочек, готовых платить за то, чтобы из избавили от порчи или венца безбрачия, обнадежили, что пропавший муж бродит где-то по просторам великой и необъятной, посудили хорошего жениха.

Галя придумала псевдоним и сняла квартирку. Она работала уже шестой год, и воздух в маленький комнатах пропитался ароматом благовоний, чучело совы на шкафу покрылось пылью, а хрустальный шар пришлось заказать новый, потому что прежний разбился.

Поскольку была Глафира не абсолютной самозванкой, а действительно обладала некими талантами, посетители текли рекой. И она действительно старалась помочь им в меру своих сил, а если и приходилось привирать, то всегда в пользу клиента. Некая психотерапия. И мать, отчаявшаяся найти сына, уходила от Глафиры с надеждой в душе. Пусть та надежда как огонек на ветру, но все же.

— Не вижу я его смерти, — говорила Глафира, разложив карты, — Затерялся где-то, но жив. Такое бывает. Знаешь, на сколько лет, бывает, пропадают люди, а потом находятся. Ты не отчаивайся, ты – верь.

Когда к Глафире пришла Юля и попросила сделать приворот на мужчину, который ей нравится, гадалка навострила уши. Такие просьбы она не любила. Тут обычно было два варианта. Или просительница влюбилась безнадежно, страшно, это своего рода одержимость. Глафира связалась с такой один раз – дала ей заговор, велела читать утром и вечером. Женщина бормотала его чуть ли не круглосуточно, чтобы подействовал быстрее и вернее. Закончила она сумасшедшим домом.

Второй вариант – любимый был женат. Разбивать чужую семью – зло. Глафира была уверена, что за это прилетит бумеранг от судьбы не только просительнице, но и ей, гадалке.

И вот когда перед ней сидела Юля – хорошенькая, изящная, с личиком японки, одетая со вкусом и дорого, Глафира поняла, что речь пойдет не о том, чтобы мужик в нее влюбился (в таких и так влюбляются), а о том, чтобы отбить от законной жены.

Глафира попыталась перевести разговор, рискуя своим гонораром.

— Да зачем тебе чужой, как говорится «бэ-у». Такая красавица, найдешь себе ровесника, свободного, на руках тебя носить будешь.

И тогда красавица нежным голоском перечислила все прегрешения Глафиры, все за что ее можно было привлечь к ответственности. И имя ее настоящее Юля знала, и всю биографию, включая мелкие махинации с налогами и ту самую историю с сумасшедшей, которая до сих пор сидела в отдельной палате за железной решеткой.

— Ничего себе ты подготовилась! — Глафира была поражена.

— Предвидела, что вы можете мне отказать, — улыбка у Юли была чарующей. Говорили, что вы такая… совестливая. Так что, договоримся? Я забываю подробности вашего прошлого, а вы делаете то, что мне нужно.

Юля деловито пояснила: мужчина, на которого она положила глаз, женат. Но вряд ли он оставит жену и дочку по доброй воле. Уж слишком не приспособлена к жизни, безответна и беззащитна его супруга, не решится он ее бросить, совесть загрызет. Так что нужно ему помочь, подтолкнуть, приворот устроит.

— Нам интересно друг с другом, — улыбалась Юля, — Он – по природе своей – охотник, я – хищница. Мы идеально подходим друг к другу. А эта его Наталья – подранок, что ее жалеть.

Глафира старалась не делать зла осознанно. Не потому, что была настолько уж добра, но на опыте убедилась – прилетит бумерангом. Зло – вещь такая. ..

Может быть сразу получишь ответку (так чаще всего и происходило), или уж там…за "поворотом" (под которым подразумевались - смерть и тот свет). В жизнь после смерти, в нематериальный Тонкий мир, Глафира верила – иначе откуда было взяться, ее вещим снам?

Поэтому, «приворожив» чужого мужа к наглой девке «по всем правилам», Глафира не могла найти себе места. Съедало чувство вины.

Глафира догадывалась, что нужно сделать, но какое-то время пыталась избежать этого.

Легко прийти к людям, которые тебя любят. Но встретиться с той, кого обрекла на горе и одиночество, посмотреть ей в глаза – для этого нужно было мужество. И Глафира собирала его в себе по крохам. Веником сметала в кучку.

Но она понимала, что время не ждет, что уже скоро Наталья узнает все и так. Поэтому надо было торопиться.

Глафира навела справки. Узнала, где живет семья Георгия, и в какое время его жена возвращается с работы. Пошла и села возле подъезда на лавочке. Она была убеждена, что это лучшее место. Здесь, на людях, Наталья не испугается чужой тетки, будет вести себя «в рамочках». В то же время она, Глафира, хоть и наскоро, но успеет сказать все, что хотела.

Глафире пришлось прождать около часа. Наконец она увидела женщину, которая вела за руку маленькую девочку. Эти двое почему-то напомнили Глафире беженцев или странников. Гадалка тряхнула головой, понимая, что опять перед ней мелькнул призрак будущего.

Наталье с дочкой только предстояло уйти из дома. А ей они уже мерещились с рюкзаками за спиной.

Глафира вздохнула и встала им навстречу . Заступила Наталье дорогу.

— Простите, мне нужно с вами поговорить….

— Что такое?

Взгляд женщины сразу стал испуганным. Глафира была уверена, что Наталья не могла чего-то натворить – слишком уж тиха, неуверенна в себе. Но Наталья сходу перепугалась, что в чем-то проштрафилась. Похоже, она воспринимала мир как врага, и всегда готовилась к худшему. Придумывала себе беды.

— Прощения я у вас попросить хочу, — сказала Глафира.

— За что?!

Страх в глазах не исчез. Теперь Наталья думала, что перед ней – городская сумасшедшая? Они друг друга первый раз видят, но эта странная тетка хочет, чтобы ее за что-то простили.

У Натальи была плохая память на лица. Чтобы точно узнать человека, ей нужно было увидеть его на том же месте и в той же одежде, что и в прошлый раз. Но сейчас она исподволь рассматривала женщину и пыталась припомнить – может быть, они все-таки встречались раньше?

Женщина была похожа на псевдоцыганку. Одета ярко, с вызовом, словно хочет, чтобы непременно на нее обратили внимание. Но вещи смотрятся дешево. То ли фигура нехороша, то ли женщина просто не умеет носить шмотки. На голове целый тюрбан намотан – пайетки отблескивают на солнце. Выбиваются наружу пережженные пряди белокурых волос. Ресницы густо накрашены черным, а глаза белесые, водянистые…

— Так что случилось? — пыталась понять Наталья.

— Ваш муж скоро от вас уйдет.

Глафира внимательно смотрела Наталье в лицо, пыталась понять, как та отреагирует. Взбесится? Пошлет ее подальше? Станет расспрашивать? Но реакция была неожиданной. Молодая женщина лишь плотнее сжала губы. Пришлось каяться дальше.

— И это моих рук дело. Есть такой заговор, которого не перебить…

Только сейчас Глафира заметила на шее у Натальи цепочку, взгляд скользнул ниже – к серебряному крестику. Она хотела спросить – «православная, что ли?» Но Наталья опередила ее.

— Извините, но я не верю во все эти заговоры и прочее, — мягко сказала она, — Это все, что вы мне хотели сообщить?

Девочке было уже скучно. Она переминалась с ноги на ногу, поглядывала на мать. Ей хотелось домой, где ее ждали вкусный обед и целый ящик игрушек.

— Сейчас, — пообещала дочери Наталья.

— Выслушайте, что я вам скажу, — теперь Глафира торопилась, — Мне велели, и я не смогла отказаться… Не сегодня-завтра муж скажет вам, что он хочет развестись. Но это не потому что вы такая плохая, а потому что на него «сделано».

Наталья посмотрела гадалке в глаза:

— Я действительно для него «плохая», и уже давно. Ничего нового вы мне не сказали.

— Он из дома вас прогонит! — это было последнее, чем Глафира надеялась «достучаться» до этой дурочки.

Наталье показалось: странная женщина ждет, когда же она достанет кошелек. Вот-вот эта тетка начнет причитать как любят это делать цыганки: «Бедная ты, моя бедная. Один раз оступилась, не туда шагнула. Не будет тебе счастья от черных сил. Сейчас все расскажу. Не пожалей бумажечку….»

Но женщина сказала:

— Запишите мой телефон.

— Зачем? — не поняла Наталья.

— Если все сбудется как я скажу, и вы увидите, что я вас не обманула….Я хочу хоть немного искупить свою вину… Помочь. Дело в том, что у меня есть брат…

Вот тут уже Наталья только устало рукой махнула – этого еще не хватало, ее хотят свести с каким-то братом…. Как-то неосознанно для себя она сжала Васькину руку (будто верила, что цыгане и вправду воруют детей) и пошла к подъезду.

Женщина опередила ее.

— Вот тут я запишу свой номер…

Она уже стола возле входа, там, где была доска объявлений. И на одном из листочков черным фломастером стала писать цифры.

Наталья прошла мимо. Хлопнула дверь. Теперь можно быть спокойной, что тетка не последует тотчас за ними – у нее же нет ключа от домофона. Но у Натальи почему-то колотилось сердце.

Дома она постаралась вести себя как обычно. Отправила Ваську мыть руки и переодеваться, поставила греть обед….

...При такой работе Георгию даже не нужно было оправдываться, когда он задерживался. Когда-то он говорил: «У меня срочная операция» или «Привезли тяжелого больного» или «Я дежурю за такого-то».

Теперь это все было в прошлом. Подразумевалось – если муж опоздал, значит, на то была серьезная причина. Никто никого ни о чем не спрашивал.

…На этот раз муж пришел рано – не было еще и десяти вечера. Наталья только что уложила дочку, погасила свет во всей квартире. И сидела на кухне, ждала, когда закипит чайник. Георгий открыл дверь так тихо, что она его не услышала. И он еще несколько мгновений стоял за ее спиной. Кухню освещал мягкий свет бра. Крышка на чайнике чуть подпрыгивала, но Наталья не спешила погасить огонь. Она оперлась головой на руку. Вся поза ее выдавала глубокую усталость, точно не он, а она простояла весь день за операционным столом.

Услышав, наконец, его движение, она тяжело встала, и, не глядя на мужа, поставила на огонь сковородку. Налила масло, переложила на сковороду из кастрюльки картофельное пюре, из другой кастрюльки – куриную котлету, прикрыла крышкой.

— Я не хочу есть, — сказал Георгий, — Недавно мы перекусывали на работе.

Так же равнодушно она погасила огонь. Спросила:

— Чаю?

— Давай.

Она налила и себе. Они сидели рядом. Наталья грела ладони о чашку, хотя в доме было очень тепло. Георгию хотелось взяться за телефон (все-таки интернет – это наркотик,) но что-то его останавливало.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — вдруг спросила Наталья.

— О чем?

Наталья посмотрела ему в глаза – очень внимательно, с тою пытливостью, точно они были двумя бойцами, прошедшими длинный и трудный путь, и ничего не получилось бы у них скрыть друг от друга.

— Мне кажется… Я почти уверена… В твоей жизни что-то случилось, и ты просто не находишь об этом заговорить..

Ее слова были такими неожиданными, и так верно попали в «болевую точку», что он вздрогнул. Повисло молчание. Наконец он сказал:

— Случилась беда.

Она ждала, что скажет он дальше.

— Я влюбился. И ничего не могу с собой поделать.

Тут-то и вывалить бы ей – и про гадалку, и про то, что не любовь это вовсе – его околдовали, что надо бороться, и морок спадет. А если муж не поверит, то хоть истерику закатить. Никогда у нее не было больше прав на полноценную истерику со слезами и даже с битьем тарелок. Выплеснуть бы все, что внутри накопилось.

Почему же она чувствовала внутри что-то сродни надежде? Надежда на освобождение. От данного когда-то слова.

— Я думаю, нам с Васькой хорошо бы на время уехать. Хотя бы на дачу…

— Уехать? Нет, ну зачем….Куда это вы уедете? — Георгий сразу принялся протестовать, возвысил голос, говорил с подчеркнутой твердостью, убеждая и ее, и себя, что об этом и речи идти не может.

Сам понимал – это уже ни в какие ворота не лезло бы, если бы он выставил жену с маленькой дочкой за дверь, чтобы привезти другую, молодую, красивую…

— Я возьму отпуск, — Наталья говорила мягко – точно рассуждала вслух, беседовала сама с собой, — Начальница обрадуется. У меня по графику – август, в августе многие хотят отдохнуть, а сейчас не очень-то популярный месяц. Дача на полуострове… Природа… Ваське там нравится… все, что нужно для жизни – есть. Будем вдвоем возиться с грядками.

И добавила:

— Нам обоим – и тебе, и мне – нужно сейчас прийти в себя. Подумать. К чему-то прийти. Легче это сделать порознь.

Наталья догадывалась, что раздумывать о будущем в тишине и одиночестве Георгий не будет ни дня. Но говорила именно так. Облегчала его совесть.

— Вам будет холодно, — он уже сдавался, — Ночи холодные пока.

— Там в каждой комнате есть обогреватель. Отвезешь нас – проверишь, все ли работает исправно.

— И ты даже не хочешь спросить….

Несказанное «кто она» повисло в воздухе. Георгий не понимал, как Наталья может не интересоваться соперницей. А она лишь пожала плечами с прежним своим глубоко-усталым видом.

— Я пойду спать, — сказала она.

…Две чашки так и остались на столе. Прежде Наталья не ложилась – пока не уберет за собой. Но теперь это была уже вроде и не ее кухня.

*

Они уехали через два дня. На скользкую тему больше не говорили. Георгий грузил вещи в машину, играл роль заботливого мужа и отца – чтобы его «девочки» ничего не забыли.

— Ну если что – позвоните. Я привезу.

Хотя ясно было без слов – Наталью удаляют из дома, она освобождает место для той, другой…

Васька была в восторге. Она и не надеялась на нежданные каникулы. Дача представлялась ей «заповедником чудес». Девочка прыгала возле машины, тормошила отца, что-то весело рассказывала ему.

Наталья на мгновение задержалась возле доски объявлений. Там, где кто-то предлагал ремонт стиральных машинок – черным фломастером поперек листочка был написан номер. Наталья сорвала объявление и спрятала его в карман.

…Убедившись, что на даче все в порядке – никто за зиму не вскрыл замки и не выбил окна, обогреватели работают, вода есть, Георгий сразу засобирался домой. Наталья не пошла проводить его до калитки. Георгий обернулся и издали увидел ее фигурку на ступеньках крыльца. Она смотрела ему вслед, обхватив себя за локти. Точно поддерживала так, чтобы устоять на ногах.

Для Васьки и вправду дачный мир был полон чудес. Она верила, что в старой ванне до краев полной воды (она согревалась там солнцем для полива огурцов) в темной глубине живет русалка. И если бросать ей обычные камушки – русалка превратит их в драгоценные.

В зарослях цветущей сирени у Васьки был «дом» с несколькими «комнатами», здесь она могла играть часами. Летом, когда на соседние дачи приезжали семьи с детьми, сюда к ней приходили играть девчонки.

Устроила Васька и свое собственное «кладбище домашних животных». Притащила из сарая кем-то когда-то купленный письменный прибор, тяжелый, мраморный и поставила его над могилой золотой рыбки – как надгробную плиту.

И ничего не нужно было Ваське – по крайней мере пока – только бегать по этим дорожкам вприпрыжку, нюхать огромные гроздья сирени, напоминающие фиолетовое мороженое на палочке, спасать тонущих в садовой ванне пчел и ос, делать наскоро кукол из листков и лепестков и воображать себе то, что совершенно недоступно уму взрослого.

Наталья же до самого вечера сидела на ступеньках дачи, смотрела на играющую дочь и думала – как пойдет жизнь дальше. Справится ли она? Как объяснит Ваське то, что произошло? Хватит ли у нее сил – поставить дочку на ноги? Она и раньше боялась, что судьба как-то подкосит ее – например, тяжелой болезнью…В глазах всех – Георгий был завидным отцом. Но Наталья знала, что на самом деле опереться дочка может только на нее – такую неприспособленную к жизни, слабую, и в то же время – надежную.

— Я справлюсь, — пообещала Наталья то ли себе, то ли покойной маме.

Она решила на другой же день позвонить этой галадке…или колдунье… как там ее называть. Может быть той известно и то, что будет дальше?

Дача действительно находилась на полуострове. Когда-то он был скрыт под водой. Потом построили ГЭС, выше по реке получилось водохранилище, а ниже - поднялся этот самый полуостров, с одной стороны примыкающий к земляной плотине. Теперь здесь считалось престижным иметь дачу – какой вид, Господа!…

Но вот пойти было вроде бы и некуда. Летом еще так-сяк. Приезжают семьи с детьми, твоему ребенку всегда найдется компания. Забежит соседка, позовет в гости. Идешь по тихой дачной улочке и понимаешь – каждый развлекается как может. Отсюда несется вкусный запах жареного мяса, там – кто-то на гитаре играет, здесь – горячая пора на грядках, а тут взлетает над забором полосатый мяч.

Но пока вокруг тишина. Никто из соседей еще не переехал на все лето, только на выходные наезжают дачники. И даже маленький магазинчик у входа в СНТ (летом там можно купить продукты) – еще не открылся. Об этом Наталья не подумала. Придется ходить далеко, подниматься в гору. Там трасса, там остановка. Ездить в город, тащить назад тяжелые сумки. Можно было попросить о помощи Георгия, но очень не хотелось снова открывать ему дверь в свою жизнь.

Наталья взяла дочь и пошла на берег. Купаться рано, но Васька сможет поиграть у воды, построить замок из песка. Василиса приняла идею с восторгом, и тут же нашла развлечений для себя больше, чем представляла мать. Кормить чаек, бегать по кромке воды, размахивая руками и смеясь, подражать птицам. Построить песчаную крепость и окружить ее рвом, заполненный водой, искать необычные камушки и ракушки, пускать в дальнее плаванье кораблики, наскоро построенные из листьев и щепок…

Наталья сидела, грелась под солнышком, готовая погрузиться в анабиоз, как больное животное, которое не знает – выкарабкается оно из этой болезни или нет. Но какая-то часть ее все равно не дремала, была настороже, наблюдала за дочкой. Гидростанция рядом, приливы и отливы, хоть и небольшие, сменяют друг друга молниеносно. Можно не успеть отступить, когда ноги захлестнет волна. И тогда она увлечет за собой – Васька такая маленькая, легкая… И прищуренными глазами из-под набухших век Наталья следила за детской фигуркой, что стремительно носилась по берегу.

Но тут к пирсу подошел корабль, «омик», будь он неладен. Летом здесь теснились лодки и катера. Рыбалка, речные прогулки...., Но все-таки вот так, группами, сюда приезжали редко.

Наталья поняла – сейчас будет корпоративный пикник. С шашлыками, песнями и массовиками-затейниками. Они с дочкой явно чужие на этом празднике жизни. Тем более, что гости видно, начали принимать на грудь еще по дороге, и теперь, кое кто, особенно разудалый, прыгал с борта - с визгом - прямо на пирс, не дожидаясь, пока подадут сходни.

Наталья кликнула Ваську, и они пошли домой. В тот же вечер молодая женщина почувствовала, что заболевает. Видимо, пересидела лишнего на свежем волжском ветру. Болезнь подкралась неожиданно, и что делать, если она свалит ее с ног, Наталья еще не придумала.

Ночью она никак не могла заснуть, потому что саднило горло. А утром встала разбитая, с больной головой. Кое-как приготовила завтрак для Васьки, стараясь держаться от дочери на расстоянии, чтобы не заразить. Теперь уже не избежать было звонить – пока еще мужу – просить привезти лекарства – и продукты заодно.

Но сначала Наталья набрала номер Глафиры.

— Вы что, не только мужа отворожили, но еще и порчу на меня навели?

Она даже забыла поздороваться. И голос у нее был сейчас неузнаваемый – хриплый и совсем больной. Но Глафира ее сразу узнала.

— Вы ушли из дома? — спросила она также без предисловий.

И несколько секунд спустя добавила:

— Молчанье – знак согласия. Скажите мне адрес, мы к вам приедем.

— Мы? – и торопливо, давясь кашлем, Наталья продолжала, - Пожалуйста, никаких братьев. Вы прощения просили. Если оно вам нужно…скажите, что будет дальше, и всё… и забудем друг друга.

— Адрес, — повторила гадалка.

— Я на даче вообще…

— Вот даже как…. Ладно. Объясните как к вам проехать. И не бойтесь вы, ради Бога. Хуже, чем было, вам уже не будет.

Наталья уступила. Как-то так получалось, что она всегда уступала, когда у нее чего-то требовали. По-прежнему не желая чужих гостей, страшась визита, она все-таки сказала и название товарищества, и как проехать объяснила.

— Ждите, — сказала гадалка, — Скоро будем.

Пришлось подняться, кое-как привести себя в порядок, застелить постель. А больше всего хотелось лежать калачиком под тяжелым одеялом и не шевелиться.

Наталья прислушивалась к звукам. Шума машины она не услышала. Но явственно стукнула калитка, послышались шаги, голоса. Два – мужской и женский. Значит, эта тетка все-таки приехала с братом.

Наталья не успела открыть гостям. Короткий стук - и тут же дверь распахнулась сама. Глафира не ждала, пока ей откроют, раз было не заперто.

Гадалка была одета так же ярко, как и прошлый раз. Привычка носить шмотки цветов попугая стала ее второй сущностью. И опять волосы были скрыты под блестящим платком.

Человек, идущий за ней – если это был ее брат – ничем не напоминал ее. Невысокого роста, худой, уже не слишком молодой, и костюм на нем самый обычный… Но если сестра напоминала попугая, то в нем было что-то от лошади. Может быть, эта улыбка – широкая и вместе с тем какая-то виноватая. Желтоватые зубы…

Васька спряталась за спинку стула. Она хоть и была «садиковским ребенком» все-таки не слишком жаловала незнакомых людей. Но гость тут же ее заметил – сделал почти неприметное движение, и в руке его будто сам собой расцвел алый цветок.

Гость протянул его девочке. Цветок был не настоящий, бумажный, и все равно – сказка. С этого момента Васька была очарована. И старалась держать от чудесного гостя не дальше, чем на пару шагов – вдруг еще что-нибудь произойдет?

А Наталье захотелось хихикать – потому что вдруг пришел на ум старый анекдот. Бородатый.

Собирается купец в дорогу, и спрашивает:

— Что вам привезти, дочери мои любезные?

Старая называет одно, средняя другое. А младшая прямо так в лоб и выдает:

— Привези мне, батюшка, чудище заморское, для утех сек-су-аль—ных..

— Что ты городишь, дочь моя любимая?!

Только вздохнула младшая:

— Хорошо, батюшка, пойдем длинным путем. Привези мне цветочек аленький.

Валентина я представляла похожим на артиста Валентина Никулина

Когда уже все расселись, гадалка назвала, наконец, и свое имя, потом обернулась к мужчине:

— А это мой брат Валентин. Догадались уже…Нет, он не в цирке, он в Театре юного зрителя работает. Играет, и фокусы показывает. Разные. Хотите….

Больше всего Наталье хотелось, чтобы они поскорее ушли. А потом – лечь. А перед этим налить себе большую чашку горячего сладкого чая. Но ведь зачем-то же эти люди пришли… Ах, да – они хотят помочь. А она сама – спросить.

— Так что там насчет порчи? — уточнила Наталья.

Знатно она сейчас выглядела. Глаза слезятся, нос опух. Сидит, кутается в теплый платок.

— Она - хотела, я – отказалась, — сказала Глафира, — Но не знаю, может, она к кому другому пойдет. Тут уж….

Глафира не развела руками, но это легко можно было себе представить. Повлиять на дальнейшее невозможно. И кто "она" - тоже было понятно без слов.

— И что теперь?

— Может, вы в храм пойдете? — предложила Глафира, — Вы же верующая… Такие как вы, ко мне обычно не приходят. Для них это - грех.

— И это вся ваша помощь?

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — спросил Валентин, обращаясь к девочке.

Он говорил так, словно не было никого кроме них в этой комнате. И он никуда не торопился. Сидел на колченогом стуле как в кресле, закинув ногу на ногу. Он улыбался, но что было по-настоящему красиво в нем – это глаза. Большие, необыкновенно выразительные, «говорящие» Когда глядишь в такие глаза, остального – не замечаешь.

Васька доверчиво приблизилась еще на пару шагов.

— Ты знаешь, что есть на свете такая гора, она называется Ведьмина? А вы? – Валентин перевел взгляд на Наталью.

Та и слышала вроде бы что-то, но не была уверена, и вообще – к чему сейчас об этом?

— На Кавказе? — неуверенно спросила Наталья, ё И чем она знаменита?

— О, это легендарная гора, — Валентин говорил все так же мечтательно, словно не было никого другого рядом – только он и Васька, — Когда-то там жили древние люди. Еще можно найти их следы.

— Следы? - Васька явно представляла их в виде отпечатков ног на камнях.

— Древние обитатели жили в пещере, и на стенах ее рисовали зверей на которых охотились. Потом туда пришли другие люди, которые молились темным силам, приносили им жертвы. И там сохранился этот их каменный жертвенник. Ну а потом…там стали собираться ведьмы.

— Настоящие ведьмы? — не выдержала Васька.

Впервые взрослый человек рассказывал ей что-то подобное всерьез. Воспитательница в садике читала ребятам книгу сказок, но там было понятно, что все – придумано. Всякие там говорящие медведи и зайчики.

— Самые что ни на есть настоящие, — подтвердил Валентин, — На одну единственную ночь в году туда слетались ведьмы со всей земли, и такой ветер поднимался от их метел, что деревья на вершине горы отклонились в сторону, или закрутились узлом, а некоторые и вовсе засохли. Ведьмы жгли костер, и танцевали до рассвета, и радовались тому, что могут вести себя как дети... Хотя не было никого из них младше трехсот лет. Но еще до восхода солнца ведьмы разлетались по домам – они хотели, чтобы место их встречи увидел простые смертные

— А потом? — спросила зачарованная Васька.

Валентин вздохнул:

— А потом люди все-таки пришли. И построили на этой горе метеорологическую станцию, чтобы наблюдать за погодой, и гостиницу для туристов, и понаставили там разные сувенирные киоски.

— Значит, ведьмы больше туда не прилетают?

— Нет. Но там остался Призрак, который их ждет. Он по-прежнему окутывает гору туманом, он так делал всегда – на этой горе вечный туман, и очень редко люди из долины могут увидеть ее вершину. Порой призрак устраивает так, что неосторожный путник надолго пропадает в этом мертвом, засохшем лесу, не может найти дорогу домой. Призрак не уходит с горы – он ждет, когда-нибудь люди уберутся прочь, и ведьмы туда вернутся.

Брокенский призрак узнали?

— И что, его можно увидеть – этого призрака? — с замиранием сердца спросила Васька.

Валентин улыбнулся.

— Иногда он показывается людям. Кажется, что из тумана выходит огромная светящаяся фигура. И вот тогда – если пойти призраку навстречу, не испугаться, если раскинуть руки и обнять его – он поделится с тобой своей силой, которую накопил за долгие века.

Васька судорожно вздохнула. Это был вздох восхищения.

— И такие люди, которые не побоялись - они сами становятся вроде бы волшебниками. Представь, что это сделала ты... С тех пор, кого бы ты ни коснулась, тот станет для тебя прозрачными насквозь. Ты увидишь его душу… А после – злой человек будет наказан, а добрый, но обиженный судьбой, обретет мир и покой, получит то, что ему давно желалось.

Наталья поймала себя на том, что невольно слушает сказку.

— История, да уж, — вздохнула она, — Не сомневаюсь, что наши гицели-туристы, будь это правдой, не только бы обниматься к призраку полезли, они бы стали прыгать в него – как прыгают через огонь, делали бы селфи, и тому подобное. И призрак бы сбежал от этой толпы. Сейчас, когда появился интернет, и мы можем читать о том, что думают и чувствуют другие – все эти комментарии на форумах… Моя вера в людей как-то угасла. Мне порой думается – если бы Христос прочел все эти злые слова, что люди пишут друг другу – Он бы не пошел за них на крест. Но вы не сказали, что мне-то делать теперь?

Ответила не Глафира, ответил Валентин.

— Поезжайте на Кавказ, Наташа. Уезжайте далеко отсюда. Вам надо сменить обстановку, окунуться в другую жизнь.

— Я не поняла – вы меня к призраку, что ли отправляете? Всерьез?

— Уезжайте, — сказала и Глафира, — Валя прав. Там вас никто не достанет, даже если эта ведьма во плоти – Юлька – и надумает что-то против вас сделать. Денег-то муж даст? Если что – я могу одолжить…

Наталья знала – если она скажет, что хочет уехать, подлечить Ваську на минеральных водах — Георгий откликнется с готовностью. Он вообще будет рад сейчас от нее откупиться. Она столько лет ни о чем его не просила…

— Там все для вас решится, — сказал Валентин.

Он слегка улыбался, и была эта улыбка – не от мира сего, словно он и на самом деле был посланцем того самого призрака.

*

Юля точно понимала, что ей нужно. Она была еще очень молода, но настолько бурной была ее жизнь все предшествующие годы, что сейчас ей хотелось закрепиться, встать на якорь. Отдохнуть. Сама она называла это – «упрочить положение».

У Юли был свой салон шугаринга, подаренный ей предыдущим любовником. Как-то они встретились с этим мужчиной снова, посидели в кафе, и он смертельно оскорбил Юлю, спросив:

— А ты все еще работаешь пис—ько---дером?

Он был насмешливым хамом, но она – по сравнению с той порой, когда танцевала у шеста в кабаке – чувствовала себя сейчас настоящей бизнес-леди. У нее были свои подчиненные, и в тот вечер она довела девушек до слез, отыгрываясь на них за пережитое унижение.

Если лет до четырнадцати Юля считала себя принцессой, да еще такой, к которой принцы будут свататься наперебой, а ее избранник станет приносить кофе в постель и исполнять все ее прихоти, то годам к двадцати жизнь уже показала ей, что счастье добывается в борьбе, причем ожесточенной.

За это время случилось многое – позади была школа, которую Юля окончила на тройки. Несколько попыток начать карьеру (выгоняли по разным причинам, там – несколько раз проспала и опоздала на работу, здесь-будучи продавцом-консультантом – соблазнилась и украла телефон), все попытки эти благополучно провалились. Сердце успокоилось в ночном клубе – туда не нужно было приходить рано, и там не требовалось «шарить» в математике или других науках. А умением танцевать на высоченных каблуках, оголяться без стеснения и развлекать посетителей – Юля владела вполне.

Случилось в ее жизни и несколько мужчин, но Юля всегда гордилась тем, что не была безотказной, не соглашалась на что попало, устанавливала планку, ниже которой не опускалась. Только пару раз, в самом начале она испытала что-то вроде влюбленности, но эти ничем хорошим не кончилось. Ни один из этих коротких романов не перерос во что-то серьезное, парни относились к Юле как к очередной девчонке на их пути, наставал момент – и они находили себе другую подружку. С тех пор сердце ее навсегда закрылось, и теперь уже она задавала себе жесткий вопрос – что эта связь может мне дать? И потом принимала решение – стоит ли завязывать отношения с этим человеком.

Теперь все ее любовники были людьми обеспеченными. Но ни один из них не был свободен, и Юля знала, что они не женятся на ней никогда. Поэтому она старалась устроить так, чтобы «прощальный подарок» (а расставания случались неизбежно) был весомым, и отношения сохранились дружеские, чтобы оставалась возможность обратиться за помощью в случае чего.

Подруги знали, что у Юли есть маленький сын. Она, смеясь, называла его «ошибкой молодости», и суеверные девчонки каждый раз пугались: «Нельзя так говорить, не дай Бог, что-то случится с ребенком!» Но Витька воспитывался у Юлиной мамы, и даже близкие подруги начинали забывать, что он существует.

До встречи с Георгием Юля жила одна. Среди ее друзей не нашлось никого, кто расщедрился бы на такую квартиру, как ей хотелось. А «абы что» ей было не нужно. Поэтому до поры до времени она снимала элегантную студию в центре города. Квартира была отделана в черных тонах, может поэтому Юля на нее и клюнула – она любила черный. Ее и в магазинах сразу тянуло к мрачному цвету. И когда дома она выкладывала покупки на стол – он был погребен под этим трауром, а самой Юле почему-то приходило на ум словосочетание «черная месса».

Постельное белье из шелка цвета ночи – Юля проводила по нему рукой, точно ласкала. В ту пору ее другом был хамоватый бизнесмен, который не видел в ее пристрастиях ничего загадочного, рокового, колдовского, Сказал только:

— Ну что… Черные тряпки, бельишко.... Публичный дом как публичный дом. Ты еще зеркало на потолок повесь.

— Большой спец по публичным домам? — Юля прищурилась, она старалась, чтобы голос ее звучал ласково – но, Господи, как же трудно ей было не поссориться с этим человеком! Рядом с ним можно было находиться только со стиснутыми зубами.

— Не-а, — спокойно ответил он, — Чего я там не видел? Бабы везде одинаковы, мне и тут их хватает.

— И что, скажешь, в Амстердаме ты даже не ходил посмотреть на Квартал красных фонарей?

— Не-а, — повторил он, — Я уж лучше в хороший ресторан…

Он действительно был сибаритом, любил поесть и приходя к Юле, приносил дорогую еду – столько, что ей потом на неделю хватало. Благодаря ему, она приобщилась к элитным винам, к тонким блюдам – он водил ее в такие места, о которых она прежде и не мечтала, цены в его любимых ресторанах казались ей заоблачными.

Теперь Юля лишь с усмешкой могла вспоминать свою «нищую юность». Она была еще подростком, когда мать развелась с отцом и вышла замуж за другого. Нынешняя Юля поняла бы ее вполне – отец зарабатывал копейки и смирился с этим, считал, что и семья должна как-то приспособиться к его убогому заработку. Но настал момент, когда матери надоело экономить каждую копейку, и она ушла, и Юльку, конечно, увела с собой.

Новый ее избранник был не то, чтобы подходящим вариантом … нет, зарабатывал он вполне, и в семье появился тот достаток, которого ни мать, ни Юля не знали раньше. Но отчим оказался человеком слишком уж интеллигентным, а это им обеим было совершенно чуждо. Но мать умела притворяться, а Юля – нет.

Впервые они начали путешествовать. Отчим привез их отдохнуть и развлечься в Питер. Он и подумать не мог, что они попытаются уклониться от составленной им «культурной программы», в которую входили музеи, театры, экскурсии. Эрмитаж, конечно, в первую очередь.

Мать лишь коротко вздохнула, и Юля поняла, что она приготовилась безропотно играть роль преданной жены-спутницы. задвинуть шоппинг в дальний угол и восхищаться тем, что восхищает его.

Поэтому Юля предложила сама:

— А давайте лучше вместо Эрмитажа в Макдональдс сходим?

Позже она поняла, что в тот момент отчим поставил на ней крест – понял, что падчерица совсем из другого теста, чем он сам, и изменить ее не удастся. А уж когда она перед отъездом в качестве сувенира попросила купить ей золотой браслет на ногу…

Нет, невозможно было, окончив школу, остаться жить в одном доме с отчимом, терпеть его «закидоны», всю эту любовь к книгам, музыке, искусству.

И Юля поспешила уйти, предпочтя «свободное плавание».

Ей только-только подарили салон шугаринга, когда мать позвонила и сказала, что отчим умер. Конечно, в этом не было ничего удивительного – у них с матерью большая разница в возрасте, да еще отчим все принимал близко к сердцу, всегда был как натянутая струна. Такие долго не заживаются на этом свете.

Юля приехала на похороны. Мать не стала арендовать какой-нибудь «Печальный салон», гроб стол дома. Народу собралось много: отчима – остроумного, интересного, со щедрой душой человека – любили. Были и те, кто не мог сдержать слез, глядя на его восковое лицо.

Мать сидела у гроба, с видом вдовствующей королевы принимала соболезнования. Юля, которую отчим вырастил, которой делал дорогие подарки – вместе со своими друзьями облюбовала дальний уголок комнаты, и там они обсуждали поездки в Таиланд, и что можно было купить в аэропорту, и где лучше обменять валюту. Мать время от времени укоризненно взглядывала в их сторону, когда они забывались, и вспоминали что-нибудь смешное и начинали хихикать.

Больше мать замуж не вышла – и неудивительно, отчим оставил ей столько, что хватит до конца дней. Можно пожить в свое удовольствие. А тут еще и Юля подкинула ей младенца, так что стало совсем уж не до хахалей. Первое время мать еще на что-то надеялась, не хотела привязываться к внуку, считала, что Юля его скоро заберет. Но теперь уже ясно было, что Витька останется у бабушки – в новую Юлину жизнь он не вписывался.

— Что ты думаешь делать дальше? — напрямик спросила мать Юлю, когда мальчику исполнилось три, и они задули свечи на именинном торте, — Когда остепенишься?

— А вот скоро, — расплывчато отвечала дочь, поскольку роман с Георгием у нее в то время только начинался, и было еще не вполне понятно, чем все закончится.

Познакомились они банально – в больнице, куда Юля угодила с аппендицитом. Но как только она начала выздоравливать после операции, как сразу обратила внимание на завхирургией, которого в палатах встречали не просто как врача, а как некое божество. В него верили самые тяжелые больные – казалось, что если есть хоть один шанс, то этот доктор за него уцепится, не даст совершиться непоправимому. А женщины, помимо того, были очарованы и внешностью Георгия, и его харизмой.

Юля вела себя так как привыкла – флирт сочетался в ней с легкой надменностью. Это была компенсация за прошлое, она больше не хотела, чтобы мужчины видели в ней «девицу у шеста», пусть считают королевой – это да, это правильно.

Но как-то они с Георгием разговорились – она вечером стояла в конце коридора, приоткрыв дверь на маленький балкончик, настоящее «ласточкино гнездо», курила. У него недавно закончилась тяжелая операция, и он тоже подошел покурить. Устал он до того, что руки дрожали – и она помогла ему зажечь сигарету.

Юлю удивило, что Георгий заговорил о жене, причем с явной нежностью и чувством вины. Нелегко быть замужем за врачом, который живет своей работой, которого могут вызвать в любое время дня и ночи. Наталья просто подвижница, что выдерживает такую жизнь уже много лет, но вряд ли она счастлива.

Юля при этом подумала, что ее саму «такая жизнь» вполне бы устроила. У Георгия есть чувство ответственности. Завидный муж – врач, которым все восхищаются, красавец, зарабатывает явно достаточно…

Как-то само собой получилось (и ее кокетство было тут вроде бы совсем ни при чем), что он стал выделять ее среди других больных, они сделались вроде бы друзьями.

С аппендицитом в больнице не лежат долго. Когда Юля выписывалась, Георгий дал ей свой телефон, просил не стесняться, звонить если что…Юля сдержано улыбалась – план, который она уже выстроила у себя в голове, заходил гораздо дальше, чем простые звонки.

Оказавшись на свободе, она немедленно разузнала все, что могла о жене Георгия. Выводы были неутешительными. Будь не месте Натальи какая-нибудь яркая экстравагантная особа, сродни самой Юле – можно было бы, не думая, вступить в схватку и победить. На стороне Юли был бы эффект новизны. Но таких вот «серых мышек» годами не бросают из жалости, аргументируя однообразно: «Она бедная, она слабая, без меня пропадет».

Подруга предложила Юле:

— Хочешь, я ей волосы выдеру или в лицо чем-нибудь плесну?

Юля была достаточно умна, чтобы отказаться от криминала, тогда она потеряла бы Георгия навсегда.

— А попробуй приворот, — предложила та же подруга, — Я тут слышала об одной тетке, у которой это классно получается.

…Виновны в этом были потусторонние силы или нет, но когда обряд был произведен, Юля почувствовала, что отношение к ней Георгия начало меняться. Теперь она уже не была для него просто приятным дополнением к жизни – он метался, стараясь найти возможность проводить с ней все больше и больше времени. Это сказывалось даже на его работе – он почти отказался от частной практики, уже не ездил по вечерам к «своим больным», а приезжал к ней.

Юля хотела подстраховаться - не только привязать к себе Георгия, но и сделать что-нибудь такое на его жену, чтобы та навсегда исчезла из их жизни. Но Глафира отказала ей наотрез. Пришлось искать другую «бабку». И, в конце концов, нашлась та, которая взялась исполнить ее просьбу.

*

Каждое утро, проснувшись на рассвете, Олег варил себе кофе в маленькой турке – на одну чашку. Очень крепкий, горький кофе в простой белой кружке. Олег выходил на веранду, садился в складное кресло, и пил кофе, глядя на гору, что нависала над его гостиницей. Именно отсюда начинался подъем на вершину. И хотя гора почти все время скрывалась в тумане, Олегу не составляло усилия представить ее всю. Зеленый лес у подножья, потом – полоса мертвого леса – и обнаженная вершина.

Цивилизация отчасти изуродовала гору – заброшенное блочное здание, бывшая метеорологическая станция – теперь смотрела черными глазницами окон. Рядом высилась телемачта – тоже забытая всеми. Там, на станции когда-то работала Нина. Олегу не нужно было делать усилия, чтобы она как живая предстала перед его глазами. Маленького роста – и метра шестидесяти в ней не было, с короткой «французской» стрижкой, с глазами такими темными, что не видно зрачков…

Нина работала на вершине горы, Олег – внизу, где базировался отряд спасателей. Нина следила за погодой, Олег вместе с ребятами помогал спуститься с гор тем, кто лез наверх, плюнув на все прогнозы.

Здесь было как на войне – редко кто уберегался и сам, хотя ребята в отряде подобрались опытные, закаленные. И все же переломов и разных травм у каждого за душой хватало.

Но вот то, что случилось с Ниной, никто предугадать не мог.

— Просто отказало сердце, — говорили потом Олегу, — Оно у нее всегда было слабым… А тут работа в таких условиях. Может, вышла из тепла на холод, резкий перепад температур…

В тот день был буран. Нину нашли спустя несколько часов, когда тело ее уже занесло снегом. До дверей станции оставалось дойти несколько шагов.

После смерти Нины Олег уволился. Не мог он продолжать спасать людей, когда потерял, не смог спасти самого дорогого человека.

Он продал квартиру, взял огромный – по его меркам – кредит, и выкупил эту маленькую, на десять номеров гостиницу, что стояла наособицу – у самого подножья горы. Прежде она не пользовалась популярностью – ни особого комфорта, ни развлечений вокруг, и до города далеко. Именно поэтому Олег и осилил покупку, иначе хозяин заломил бы такую цену….

Но с тех пор многое переменилось. Метеостанцию закрыли, зато кто-то решил делать бизнес на ведьмах, и теперь в этих местах царил настоящий их культ. На вершину горы два раза в день поднимался ретро-поезд, из трубы которого валил черный дым, а вагоны точно сошли с картинок какого-нибудь туристического журнала. Сувенирные лавки росли как грибы. И везде эти чертовы ведьмы – сшитые из лоскутков или вырезанные из дерева, или отлитые из металла. Фигурки черных котов, воронов, пауков, настойки в бутылках затейливой формы, мешочки с целебными травами. Метлы – маленькие, для детей, и большие, в человеческий рост. Маскарадные костюмы, шляпы с широкими полями, туфли с загнутыми носами…

А уж что творилось тут накануне первого мая, когда те, кого Олег про себя называл сумасшедшими, преимущественно молодежь, съезжались сюда со всей страны, чтобы жечь костры, и праздновать Вальпургиеву ночь…Через пару дней неизменно приезжали трудолюбивые рабочие-мигранты, чтобы убрать склоны горы от всяческого хлама, оставленного туристами.

И, конечно, все гости надеялись увидеть таинственного призрака, легенду здешних мест.

Хозяйство у Олега вела Маруся – пожилая полная женщина. Она неожиданно оказалась «на бобах». Последние годы Маруся работала на севере, поварихой в столовой, готовила вахтовикам. Часто она и оставалась там между сменами, не улетала домой. Потому как дочь ее Аня, вышла замуж и привела мужа в материнскую квартиру. Маруся понимала, что всем вместе в «двушке» будет тесно, и пережидала. На севере у нее был «вагончик со всеми удобствами». А там Анин муж подкопит денег, и молодые обзаведутся собственным жильем. Или хотя бы получится разменяться на два приличных варианта.

Но дочь пустила слезу, заявила, что снова беременна, и самый лучший выход видит в том, что мать оставит квартиру ей. А сама продаст северные акции и присмотрит себе подходящую хату. Зять ей с радостью поможет, у него связи. Марусю долго не удавалось уломать, но в конце концов она сдалась – кроме дочери и внуков в жизни у нее никого не было. Она продала акции, доверилась зятю, а сама улетела на очередную вахту в свой Сургут.

Вернулась и ахнула. Толик купил ей десятиметровую комнату в доме, предназначенном на снос.

— Вам же будет лучше, мама, — убеждал он, — В следующем году дом расселят, получите совершенно новую квартиру…По программе переселения целый микрорайон застраивают.

Маруся видела эти «дома для бедных», крашенные в серо-желтый цвет, без балконов, с тонюсенькими стенами – дыхание соседей слышно. Зимой там было холодно, летом- жарко, а сантехника выходила из строя в первый же месяц.

Маруся потребовала аннулировать сделку. Дочь снова расплакалась, и сказала, что на оставшиеся от продажи акций деньги Толик купил машину.

— У меня будут близнецы. Ну куда мы с тремя детьми и без машины… А тебе скоро однокомнатную квартиру дадут. В новом доме.

Пока суд да дело, компания в старой коммуналке подобралась самая что ни на есть «змеиная». И старые жильцы решили объявить временное перемирие, дружно бросившись травить новенькую.

У Маруси случился внутренний надлом. Подняли голову все старые болезни На север летать она уже не могла. И непонятно, как дожила бы она до переселения, если бы не подвернулось место в старой гостинице. Здесь она почувствовала себя нужной. Олег доверил ей вести хозяйство, и ни разу не пожалел. Именно Марусе удалось создавать ту атмосферу, которую гости неизменно оценивали словами: «У вас как дома».

Самые разные люди останавливались у них. Приезжали экстрасенсы, потому что здесь было «место силы», нервные экзальтированные дамы, желавшие пообщаться с ведьмами, авантюристы с горящими глазами – вдруг удастся подстеречь что-нибудь необычное. И даже семейные парочки, которым не было дела до Ведьминой горы, они просто хотели провести отпуск на природе и при этом сэкономить – цены у Олега были невысокие.

Совершенно не в угоду моде Маруся завела черную кошку. Кто-то подбросил котенка, и Маруся его пожалела. Кошка выросла колоритной, длинноносой, страшно наглой (отдыхающие говорили – какая доверчивая!) Терпеливо сносила, когда дети носили ее на руках, а по ночам ловила мышей.

Лишь один раз между Олегом и Марусей вышло что-то вроде размолвки. Когда она без задней мысли посоветовала ему жениться. А он впервые возвысил тон, и велел ей держать подобные мысли при себе.

А в остальном – быт сложился, и Маруся каждый день вывешивала на веревку выстиранные простыни, и все вокруг цвело и благоухало, и дышало бы идиллией – если бы не поднималась над самой гостиницей мрачная гора, неизменно покрытая туманом.

*

У Георгия с Натальей состоялся разговор. Была видимая причина – Наталья хотела повезти дочку на Кавминводы. Требовалось обсудить нюансы и договориться о деньгах.

Георгий приехал. Для Натальи это было очень странное чувство. Вроде бы – ее муж, с которым она прожила столько лет. И в то же время – незнакомый человек. Иные запахи, чьи-то тяжелые, мускусные духи. А уж глаза… Наталья вспомнила – когда она в детстве смотрела мультфильм про мышонка, у того место зрачков отображались куски сыра, так мышонок его вожделел.

Сейчас в глазах у Георгия была другая женщина, видно было, что его мысли полностью заняты ею. Муж загорелся настолько, что Наталье казалось — она тоже видит соперницу.

Прежде Наталья не сомневалась, что для мужа все затмевает медицина, ну а остальные приоритеты – в порядке убывания. «Первым делом, первым делом – самолеты. Ну а девушки? А девушки потом». Сейчас же и медицина, и прочее – оказались задвинуты в дальний угол, а вместо сыра – из каждого глаза смотрела она – юная блондинка…

Георгий и Наталья сидели друг напротив друга на маленькой дачной кухне и говорили так осторожно, стол тщательно подбирали слова, точно шли по минному полю.

— Ты уже присмотрела санаторий? — спрашивал Георгий, — Вам же нужен будет вариант «мать и дитя»….

— Можно снять комнату, — тихо возражала Наталья, — И купить курсовки. Так будет дешевле.

— Я дам вам денег, не беспокойся. И с билетами помогу – у меня один пациент работает в турагентстве. Покупай путевку в санаторий, не глупи. Там все лечение – в разных местах. Грязи – в одном конце города, ванны – в другом, ингаляции в третьем. Замучишься таскаться с ребенком. А в санатории – комплекс.

Они помолчали минуту.

— Ну, что ты решил? — продолжала Наталья.

Георгий ничего не отвечал ей, смотрел на сплетенные пальцы.

— Понимаю. Мы разводимся, да?

— Давай поговорим об этом, когда вы вернетесь. В любом случае я не оставлю Василису без крыши над головой, и денег на девочку буду давать больше, чем присудил бы суд. Я понимаю, что ты боишься остаться…

— Не в том дело. Скажи мне лучше… ты уверен?

— Да, — ответил он сразу.

— Молодые быстро ходят, почти летают, — предупредила Наталья, — Ты уверен, что сможешь за ней угнаться? Что завтра она не променяет тебя на кого-нибудь моложе, богаче – на того, кто ей сможет больше дать?

Она видела, что мужа царапнули ее слова – то, что она так однозначно вычеркнула его из категории «молодых». У него же в душе сейчас птицы пели, он и чувствовал себя на восемнадцать.

— Я тебя только об одном попрошу, — по-прежнему тихо сказала она и даже погладила его руку, — Раз ты уже все для себя решил - не изменяй себе, что бы ни случилось. И если ты потом придешь к выводу, что все это – морок, обман, не пытайся тогда вернуть нас с Васькой. Нельзя сломать жизнь, потом попытаться выправить ее, потом опять сломать…Сейчас мы с тобой оба получаем свободу. И пусть каждый распорядится ею так, как сочтет нужным.

*

Знакомый Георгия не подвел – достал билеты на поезд. Василисе досталось отдельное место. Кроме них, в купе ехала пожилая супружеская чета, и Наталья заметила недовольство на лицах мужа и жены, когда они с Васькой вошли, поздоровались и стали раскладывать вещи.

Васька вела себя вполне прилично – она оценила верхнюю полку, когда поняла, что можно лежать, уткнувшись носом в подушку и при этом разглядывать пейзажи, один из которых сменял другой. Но стоило девочке звонким голоском попросить у матери чаю, как их попутчица поморщилась, а мужчина поднялся, поправил пояс брюк и пошел к проводнице.

— Мы едем лечиться, — через минуту услышала Наталья его голос в коридоре, — У жены серьезный диагноз. А нынешние дети…их совсем не умеют воспитывать. Сейчас начнутся капризы, ни днем, ни ночью не будет никакого покоя. Неужели не найдется никого, кто согласился бы поменяться?

В теории проводница могла бы послать противного мужика подальше – Василиса была тихим ребенком и не шибко кому-то мешала. Но видимо проводнице подсказал опыт: этот тип не успокоится, и если она не организует переезд, он так и будет донимать ее претензиями до самого конца поездки.

У Натальи горели щеки, когда супруги начали складывать вещи, не глядя на нее – точно она вместе с дочкой была какой-то зачумленной. Полегчало на душе лишь тогда, когда вместо неприветливых попутчиков, в купе вошло двое парней. Рома и Алексей были друзьями, вместе отправились покорять Кавказ. Но если насчет крепкого загорелого Алексея вопросов не возникало (этот на любую вершину залезет), то Рома буквально поразил воображение попутчиц. Он устроился на нижней полке – сел, скрестив ноги, и достал из сумки…вышивку. Золотая рыбка плыла меж водорослей, вышитых разноцветным шелком.

— Простите, а кем вы работаете? — не веря себе спросила Наталья.

Оказалось, что Рома водит троллейбус по восемнадцатому маршруту. Просто хобби у него такое – вышивка. Он еще и бисером умеет….

Остаток путешествия прошел очень приятно. Все вчетвером смотрели фильмы по двд-плееру, угощали друг друга взятой в дорогу снедью, а когда Василиса засыпала, ребята переходили не то, что на шепот, а вообще на язык жестов.

И все бы кончилось замечательно, если бы за несколько часов до той станции, где им нужно было сходить, не разыгралась драма. Поезд остановился на десять минут, и Наталья решила купить горячей картошки. Она видела, что на платформе ее продавали женщины – сливочно-желтую, посыпанную укропом, да еще соленый огурец в придачу.

— Сиди тут, — велела она Ваське.

А минуту спустя после того, как мать ушла – девочка увидела: мимо окна прошел дядечка, и на плече у него сидел огромный попугай с красными крыльями. Завороженная дивной птицей, Василиса выбралась из купе и побежала по вагону. Она знала – там, снаружи, и мама ее сейчас, и эта волшебная птаха.

Проводница в этот момент отвлеклась и не увидела, как девочка спрыгнула на перрон. Мужчина с попугаем был теперь шагах в двадцати от Васьки, и она поспешила за ним.

…Когда Наталья, держа пакет с картошкой, вернулась в купе, она увидела, что дочки нет.

— Так она за вами побежала, — пояснил Рома.

Наталья всплеснула руками, и бросилась искать Ваську. То туда, то сюда металась она по платформе. Уже объявили отправление, когда она заметила знакомое светлое платьице. А схватить дочку за руку удалось лишь тогда, когда мимо них проплыл последний вагон.

…Это был сбывшийся кошмар. Оказаться вместе с ребенком в незнакомом месте, когда и вещи, и деньги, и документы, и телефон – все-все уехало вместе с поездом – такого Наталья и в страшном сне не могла себе представить. Что теперь делать? Идти в полицию, просить помощи?

У нее даже не было сил ругать Василису. От отчаяния она просто расплакалась.

Кто-то коснулся ее руки.

— Что у вас случилось?

Вопрос звучал не только мягко, но и требовательно. Будто у человека было право его задать. Наталья еще решала – ответить ли, но Васька уже сказала доверчиво:

— А наш поезд уехал. Он нас не подождал.

— Какой поезд? — уточнил мужчина, и назвал номер рейса, — Этот? Вы до конца ехали?

Вопрос уже явно относился к Наталье, и она, наконец, взяла себя в руки.

— Нет, мы только до….

Она назвала станцию.

— Поехали, — сказал мужчина, — Я на машине. Догоним.

— Так деньги тоже уехали, — пояснила бесхитростная Васька, — Вы же – такси, а за такси надо платить.

— Поехали-поехали, — мужчина торопил их, — Догоним ваш состав, не беспокойтесь.

И вечно настороженная Наталья, которую еще мама приучила бояться всего на свете – черных риэлторов, продажных поли-цейских, сутенеров, прикидывающихся порядочными людьми, торговцев ор-ганами, наконец, — неизвестно почему, но не только дала себя уговорить, но и вместе с дочкой села в машину к этому неизвестному человеку.

— Почему вы нам помогаете? — спросила она, когда они уже выезжали из городка, — Раз вы даже не таксист.

Вместе с Василисой Наталья устроилась на заднем сидении, и теперь мужчина обернулся к ним.

— Бывших спасателей не бывает…

*

«Бабка», которую нашла Юля для того, чтобы раз и навсегда свести счеты с соперницей, деньги ценила и отказываться от заказа не собиралась.

«Бабка» - конечно, одно название. Женщина лет сорока пяти, худенькая, с таким жестким взглядом, что Юля невольно подумала – не бывшая ли зэчка.

— Но о том, что мы с тобой будем делать – ты никому ничего не скажешь — это было первым, что сказала бабка.

— «Мы»? Я думала, вы это возьмете на себя, я только заплачу….

Бабка только усмехнулась.

— А получится? — Юле было страшно, она хотела каких-то гарантий.

— Если все правильно сделать – получится.

— Но вы же не… Не напрямую что-то сделаете? В смысле, вы ведь не хотите ее отравить…или заказать кому-то, как в девяностые?

— Хватит того, что ты мне ее заказала. Не бойся, никто на тебя даже не подумает.

Женщина наклонилась к Юле, смотрела на нее теперь глаза в глаза, а голос был совсем тихим.

— Сделаем так, что она сама на себя руки наложит.

Им удалось приехать на станцию даже раньше, чем туда пришел поезд. Наталья с дочкой встречали его, стоя на перроне. Смущенное лицо проводницы, которая с опозданием узнала, что «растеряла» пассажиров, обеспокоенные Алексей с Ромой, которые с облегчением узнали, что все кончилось хорошо.... Алексей же и помог Наталье вынести вещи. А Олег загрузил их в свою машину.

— Видите, что ни делается – все к лучшему. Вам не нужно будет мыкаться, искать гостиницу…Если вы приехали за тем, чтобы побывать на горе, мой отель для вас – лучший вариант.

Наталья еще помнила, как в детстве с мамой ездила на море – тогда они снимали у хозяек комнату, где не было ничего, кроме кроватей, об удобствах на несколько недель приходилось забыть. Поэтому комната в гостинице – небольшая, но уютная, с ванной комнатой и кондиционером, показалась ей роскошной.

Постояльцев было пока мало, и ничто не могло помешать Марусе заняться маленькой гостьей – она вообще любила детей. Маруся принесла полную миску еще теплых ватрушек с изюмом, потом повела Василису посмотреть на маленький пруд, где плавали черепашки, и Наталья невольно улыбнулась – таким счастливым колокольчиком звенел в саду Васькин голосок.

Они с Олегом стояли на открытой террасе второго этажа. Вид отсюда открывался чудесный. Где-то там, вдали – будто сами по себе, в голубом воздухе – парили вершины Эльбруса. До чего же он все-таки напоминал женскую грудь, хоть бюстгальтер на него надевай!

Но та гора, ради которой и приехала сюда Наталья, даже в этот погожий день, окуталась туманной дымкой. Наверху вроде бы было здание – Наталья прищурилась, всматриваясь.

— Туда уезжают на целый день, — пояснил Олег, — Вон, видите, станция внизу? Туда можно к восьми часам подойти и сесть в поезд. Но многие туристы бывают разочарованы. На вершине не сделаешь хороших фотографий, ходишь там как ёжик в тумане. А для ребенка и совсем ничего интересного нет. Вы, если соберетесь все-таки – поезжайте туда сначала одна, дочку можете спокойно оставить Марусе. И вот еще что: если заблудитесь, помните, что идти надо – или все время вверх, или все время вниз, только тогда доберетесь до людей и все будет в порядке. Потому что находились такие, кто раз за разом обходил гору, блуждая по мертвому лесу, и, в конце концов, приходилось отправляться на поиски таких потеряшек.

Наталья кивнула задумчиво.

— И все же я посоветую вам с этой горы не начинать знакомство с Кавказом. Тут и без нее есть немало интересного…

Олег оказался прав. А может, просто Наталья до последней минуты оттягивала авантюру, которую она задумала. Но целую неделю они с Василисой чудесно проводили время. Бродили по улочкам курортного городка – тут даже запахи были необычные – хвоя, розы и еще что-то неуловимо южное, чего не было у них на родине. Они полюбили городской парк – с его маленьким планетарием, озером, в котором жили лебеди, и добрыми пони, катавшими малышей в расписной тележке. Они пили холодную минеральную воду и ели ароматные чебуреки. Кожа обеих за считанные дни покрылась золотистым загаром.

Наталья будто проснулась. К ней возвращались силы, голова стала ясной. Она не раз слышала, как Олег говорил об этих местах: «Благодатный край». И теперь она была с ним согласна. Но также понимала она, что рано или поздно придется возвращаться, поэтому откладывать то, что она задумала, дальше было нельзя.

Оставалось только выбрать подходящий день. Наталья как-то решилась и спросила Олега про призрака. Тот сказал, что подобное явление действительно существует, он о нем слышал, но вот увидеть не пришлось ни разу, хотя он тут – старожил. Говорили, что призрак выбирает особенно туманный день, чтобы явиться из небытия

*

— Без тебя я этим заниматься не буду, — сказала Юле бабка Варвара,— Значит так, запоминай, придешь ко мне с ночевкой…

— Что, это займет столько времени?

— Ты же сама хотела, чтобы всё подействовало? Так вот, заговор этот читают в самый темный и глухой час, лучше всего от двух до трех ночи…Тебе повезло, у меня есть нужная веревка…

Юля опять посмотрела на женщину с недоумением.

— Абы какую не возьмешь, — пояснила Варвара, — Нужно такую, на которой человек уда-вился, ну или хотя бы пса кто вздернул…

И тут впервые Юле стало страшно. Она не решилась спросить — откуда у Варвары такая веревка. А женщина между тем продолжала:

— Если верующая – перед тем, как прийти, крест с себя снимешь. И вот что еще… Та сила, которую мы позовем – она захочет жить сама по себе…

— Что это значит?

— А то, — строго сказала Варвара, — Что, если ей не удастся вселиться в эту Наталью – она вернется к тебе. Будет твоей жизненной силой питаться… А что ты хотела? Такие вещи не растворяются в воздухе, как весеннее облако.

…Когда Юля вернулась домой, ей было очень-очень не по себе. Вроде бы уже и договорилась, и плату отдала (Юля сама себе не верила, что отдала такую сумму), и в то же время все еще можно было остановить.

Георгий был дома. Прежде. после операций, он нередко возвращался таким усталым, что сил хватало лишь поесть и рухнуть в постель. А там хоть дом гори – ничто не могло бы сдвинуть его с места. Если же у него выдавался свободный день – его деятельная натура не терпела пассивности. Вечно находились то пациенты, которых срочно надо было посмотреть, то свежая статья в медицинском журнале, которую необходимо было прочитать, то ворох бумаг, которые недосуг было заполнить на работе.

Теперь же Георгий сидел в кресле-качалке и смотрел перед собой. Он выглядел постаревшим, а глаза были пустые, стеклянные…

«Нет, нужно доводить дело до конца, — подумала Юля, — То ли это результат приворота, то ли он все еще скучает по своей Наталье, но так не пойдет. Жить с таким мужчиной рядом – все равно, что жить с зомби. Если Наталья исчезнет – ему станет легче. Как говорится – нет человека, нет и проблемы».

С Варварой они договорились провести ритуал тогда, когда Георгий уйдет на ночное дежурство. Юля любила фильмы ужасов, но оказывается, какая это все была ерунда! Когда в одиннадцатом часу вечера она стала собираться к колдунье – ее трясло не по-детски.

В то время, когда все люди уже ложатся спать, Юля, зябко кутаясь в плащик, спешила через двор к дому, где жила Варвара. Никого не было возле подъезда, никто не встретился ей и на лестнице. Варвара отворила на звонок не сразу – у Юли успела мелькнуть мысль, что колдунья ее кинула. Деньги взяла, а страшного ритуала решила избежать.

Но вот Варвара уже стоит на пороге – и не сразу, не с первого мига Юля узнала ее. Голова у женщины повязана черным платком, только лицо белеет. А глаза будто светятся сами по себе.

Варвара сделала знак рукой – заходи мол. В руке у нее была веревка, один конец которой завязан петлей.

Юля глубоко вздохнула и шагнула через порог.

*

День был пасмурный, и Наталья едва не проспала. В комнате долго оставалась тьма, и когда молодая женщина взглянула на часы – поняла, что собираться придется наскоро, а до поезда - едва ли не бежать. С Марусей она уговорилась с вечера, та обещала присмотреть за девочкой, пока мать не вернется.

Олег наверняка стал бы отговаривать ее ехать именно сегодня – если уж внизу холодно и сыро, что же будет на вершине? Но Наталья знала, насколько важно бывает настроиться на тот или иной шаг, и сейчас отступать не собиралась.

Оделась она по-походному. Джинсы, свитер-водолазка и легкая куртка. И как оказалось, не напрасно положила в сумку фляжку с бренди. Хотя маршрут был популярный, в это утро, кроме нее в вагоне сидело всего несколько человек. Чем дальше двигался поезд, тем холоднее становилось. Наталья прильнула к окну. Лес обступал железную дорогу, старые ели едва ли не касались ветками вагонов. Они появлялись из тумана внезапно – точно стражи горы. А потом все чаще стали встречаться засохшие деревья, надломленные ветром. Олег предупреждал, что «мертвый лес» уже близок к вершине.

Поезд остановился у маленькой станции, сложенной из грубого камня. Туристы, ехавшие в вагоне, начали подниматься, и только так Наталья поняла, что это – конечная остановка. Вот и название «Ведьмина гора», написанное на табличке острыми готическими буквами. И указатели – один из них был направлен на дорогу, судя по всему, огибавшую вершину горы, своеобразный терренкур со смотровыми площадками. Другой указывал на музей – это где-то там, впереди. От Олега Наталья знала, что там три зала. В одном – экспозиция, рассказывающая о самой горе, ее геологии, флоре и фауне. В другом – экспонаты, связанные с метеорологической станцией и обсерваторией. Ну а третий зал – посвящен фольклору и собственно ведьмам. И, наконец, последний указатель направлял туристов к камню, вокруг которого, согласно легендам ведьмы и плясали, и водили свои хороводы. Туда и отправились практически все туристы, приехавшие с Натальей в одном поезде.

Он понимала, что ей никак нельзя вместе со всеми, куда бы они ни шли, и отделившись от остальных, она свернула на «кольцевую» дорогу. Еще с десяток шагов — и она осталась одна, все остальные точно растаяли в тумане.

Здесь не было страха, что она заблудится – Наталья знала, что дорога вновь выведет ее к станции. И все же ей было не по себе, как будто она знала – что-то должно произойти. Она остановилась, достала флягу и сделала несколько глотков. В последний раз она пила что-то крепкое еще будучи студенткой.

Наталья потеряла представление о времени, и в какой-то момент сошла с асфальтированной дороги на узкую тропинку, которая уходила влево, и терялась где-то внизу. На вершине горы не росли ни кустарники, ни деревья – только трава, и особенно много было полыни. Наталья убеждала себя, что и тут потеряться невозможно – Олег говорил ей: или все время вниз, или все время вверх – и в конце концов выйдешь к людям. И эта тропа – она же тоже куда-то вела….

…Наталья стояла в узкой ложбине между двух скал – не зная, поворачивать ей обратно или идти дальше. Туман вроде бы стал редеть. И вдруг впереди она увидела огромную темную фигуру. Некто стоял неподвижно и ждал. Был ли это оптический обман, или атмосферное явление, или какое-то мистическое существо – Наталья не задумывалась в тот момент. Радужное свечение вокруг головы призрака становилось то ярче, то бледнее.

Тот, кто не ждал увидеть подобное, пожалуй, в ужасе бросился бы прочь. Но Наталья больше всего боялась, что волшебное существо исчезнет. Прикусив губу, чтобы этой болью подбодрит саму себя, и раскинув руки – она пошла навстречу призраку.

Когда до «встречи» оставалось несколько шагов она закрыла глаза, и последнюю часть пути – не помнила, как миновала.

…Возможно, вокруг было все так же сыро и холодно. Но Наталья чувствовала, как загорелись ее щеки, как необъяснимое, никогда не испытанное с такой силой – чувство захлестнуло ее. Точно в этот миг все на свете знала она – и все могла. Слышала как растет трава, как вдалеке медленно падает на землю лист. Она могла читать мысли людей, и видела неясные тени женщин в развевающихся одеждах – они танцевали вокруг того самого камня на вершине – танцевали несколько веков назад… Она видела звезды – хотя был день, и небо по-прежнему скрывал туман.

….Наталья опустила руки. Никого не было рядом с ней, и то чувство, что еще несколько мгновений назад переполняло ее – нет, оно не исчезло. Но будто сжалось, и теперь таилось где-то в самой глубине – может быть, в сердце…

Наталья не помнила, как вышла на дорогу. Она возвращалась к станции, не замечая, что туман редеет и тает, что показалось солнце. Туристы ждали обратного поезда, переговаривались весело. Они-то успели посмотреть тут все диковинки – и колдовской камень, и опустевшую метеостанцию с выбитыми стеклами, и уютное кафе, где подавали горячий ликер, и пончики, посыпанные сахарной пудрой. Они везли назад сувениры – фигурки ведьм, мед и травы. Они фотографировали друг друга напоследок на фоне горы – благо, теперь видимость была отличная.

На обратном пути Наталья сидела в уголке вагона, одна. И думала о том, что может вернуться вместе с дочкой в родной город хоть завтра. Она больше не боялась жизни, не страшилась того, что принесет завтрашний день. Ей достаточно было короткого мгновения, чтобы почувствовать свою силу и поверить в себя.

Наталья знала, что дочка будет разочарована, если она приедет с пустыми руками, и уже вернувшись в городок, купила Василисе игрушку – черного кота с золотым колокольчиком на шее.

….В ту ночь, когда Юля ждала начала ритуала, уставшая Наталья крепко спала.

…Юля стояла у стола, покрытого черной скатертью и вслед за наставницей повторяла слова, смысла которых не понимала.

А Наталье снились весенние луга – нежно-зеленая пробуждающаяся трава под голубым небом. И ландыши – почему-то розовые.

*

— Вы все-таки хотите уехать, не дожидаясь конца отпуска? — спросил Олег, — Отчего? Ребенку здесь хорошо. И…мне казалось, что и вам нравится.

Они шли по дороге, по которой можно было подняться на вершину горы. Конечно, они не собирались этого делать. Просто отсюда открывались чудесные виды. Они пройдут по этому пути, насколько у обоих хватит сил, а как устанут – повернут обратно.

— Мне нравится, — сразу сказала Наталья.

Теперь, когда она смотрела на гору, во взгляде ее читалась неподдельная нежность. Точно там таилось что-то бесконечно для нее важное.

— Мне тут очень нравится, и я даже думала, как хорошо было бы поселиться здесь, в этих краях…

— Так за чем же дело встало?

— Легко уезжать из родного города, когда ты еще совсем молода. А сейчас…. Не знаю. С одной стороны я, как говорится, там уже проросла корнями. С другой -чем черт не шутит, может быть, и попробую – сорваться, уехать. Тем более — мне нужно вернуться туда сейчас и подать на развод. И тогда самое дорогое, что у меня останется там – это мамина могила.

— Давайте свернем сюда, — вдруг сказал Олег.

Сошел с дороги и по тропе пошел через цветущий луг. Удивленная Наталья последовала за ним, понятия не имея, что он хочет ей показать. Какую-нибудь[П1] особенно красивую панораму?

Но когда Олег замер, и она подошла к нему, то увидела, что он стоит у небольшого мраморного обелиска. С овальной фотографии на них смотрела совсем молодая девушка с короткой стрижкой и черными очень живыми глазами. Чем-то она напоминала актрису Вайнону Райдер.

— Это Нина, — сказал Олег, — Значит, у каждого из нас есть могилы, где осталось самое дорогое….

Наталья не решалась задать вопрос. Но он ответил на него сам:

— Мы не были женаты, но в конце концов, наверное, поженились бы. Нина ушла слишком рано. И совершенно неожиданно – сердце. Она тогда была на метеостанции, и не нашлось никого, кто смог бы оказать помощь.

Наталья вдруг подумала – может быть, Нина тоже увидела призрака? Она вспомнила ощущение, которое испытала сама – такую чистую, неземную радость, что не каждое сердце выдержит. Но если в такую минуту умрешь, то, наверное, попадешь в рай?

— Нина так любила эти места, эту вершину, что мне пошли навстречу, и разрешили похоронить ее здесь. В этот край действительно влюбляешься, и потом не можешь представить себе – как с ним расстаться. И я буду…да, я буду рад, если вы с дочкой решите тут поселиться.

…Они еще долго стояли у обелиска. Тишина стояла абсолютная, хрустальная, и обоим казалось, что вот-вот – и они услышат голос, окликающий их из небытия.

*

После проведенного ритуала Юлю стали преследовать кошмары. Вновь и вновь перед глазами ее мелькали сцены той ночи. Темнота. Горела свеча, но Юле то и дело казалось, что она потеряла зрение, и она вновь и вновь моргала, чтобы убедиться – огонек говорит. И заново она слышала истовый шепот Варвары:

— Родился, крестился, преставился, худые помыслы приял, от жизни избавился. Алатырь не разбить, мой заговор не перебить….

Не было после этого ни одной ночи, когда Юля спала бы спокойно. Ей снились ужасы, и если Георгий оставался на ночную смену, то некому было разбудить ее, и она просыпалась от собственного крика.

Подсознательно надеялась Юля – что вот-вот придет известие о смерти Натальи, и тогда все эти дикие, безумные сны – закончатся. Но что, если заговор не сработает? Если вызванная сила обернется против нее самой, против Юли? Что тогда?

— Не бойся, решим вопрос, — обнадежил Юлю один из старых приятелей. С этим парнем она дружила еще когда училась в школе. Потом мать настояла - отношения надо оборвать.

— Это же сущий бандит, — говорила она дочери, — Ты посмотри, какая у него семья. Отец сидел, недавно выпустили. мать пьет. Вот увидишь, Пашка тоже закончит тюрьмой.

С тех пор у Юли появились другие интересы, и ей недосуг было вникать в нюансы Пашкиной биографии, но именно этот бандит сейчас предложил помощь старой подруге.

— Всего-то дел…Заманим ее в гараж, пригрозим, что что-нибудь сотворим с ребенком. Она и сделает все, что тебе надо, как миленькая….

— А потом меня посадят, — пугалась Юля.

— Да кто на тебя выйдет? О тебе там речь вообще идти не будет. А ребята надежные, не подведут….

…Май уже подходил к концу, когда Наталья с дочкой вернулись домой. Василисе очень не хотелось уезжать, она даже плакала, расставаясь с Марусей и с кошкой. Но мать сказала ей, что разлука будет недолгой.

Наталья не стала сообщать мужу о приезде. На вокзале взяла такси, и водитель отвез их с Васькой на дачу. И уже оттуда Наталья позвонила Георгию.

— Выбери в ближайшее время день, чтобы мы с тобой могли подать заявление о разводе. Надо же как-то выйти из этого странного положения….У нас с тобой нет никаких спорных моментов, так что я думаю, всё решится быстро и легко.

Голос мужа показался ей незнакомым. Даже когда Георгий смертельно уставал – он не говорил так, ровным механическим голосом, без всяких интонаций.

— С тобой все в порядке? – спросила она.

— Да, — ответил он после короткой паузы.

— Тогда может быть, встретимся завтра возле здания суда? Ты сможешь отпроситься на работе?

— Я сейчас не работаю, — сказал он тем же ровным голосом.

Тревога Натальи росла. На другой день, попросив соседку по даче присмотреть за Василисой, она поехала в город. Но тщетно ждала она мужа в условленном месте. Еще с полчаса прогуливалась она по дорожке, нетерпеливо поглядывая на поворот, из-за которого должна была показаться машина. Георгий не приехал, и телефон его не отвечал. Не оставалось другого выхода, кроме как ехать к нему домой. Именно так «к нему» — Наталья уже формулировала про себя, хотя квартира еще считалась их общим домом.

Наталья шла через двор, такой знакомый, до последнего камушка. Вдруг дорогу ей заступила молодая женщина. Шагнула наперерез. Наталья сразу поняла, кто это. Высокая, с широко расставленными глазами, на чей вкус, пожалуй, что и красивая.

— Пойдем, подруга, поговорим…

Наталья и предположить не могла – что ей нужно, женщине этой. Вроде бы она все отдала. Отпустила Георгия, только развод осталось оформить. Но еще недавно Наталья испугалась бы этого разговора (тем более, что кивала женщина на открытую дверь гаража), а сегодня спокойно выдержала этот – полный насмешливой злобы – взгляд.

— Может быть, здесь говорить станем?

— Да нет уж, — сказала Юля, — Мне много чего сказать тебе надо.

В гараж она шагнула первой, Наталья - за ней. И тут же услышала, как за спиной закрылась дверь. Она оглянулась – кроме Юли, ее поджидали тут еще трое незнакомых парней. Из тех, кого даже днем встретив, перейдешь на другую сторону улицы.

— Я передумала, — сказала Юля, — Разговор будет короткий. Нужно тебе подруга из моей жизни исчезнуть. С гарантией. Так, чтобы навсегда. Не справишься сама – ребята помогут. А откажешься – дочь твоя за это расплатится….

Она бросила быстрый взгляд на стоявшую неподвижно Наталью. Спросила парней:

— Ну что, я вам больше не нужна? Дальше сами?

— Иди, — разрешил один из них.

— Подожди минутку, — сказала Наталья.

Она сама не узнавала свой голос. Он стал звучным, в нем появились властные нотки. Юля стояла от нее на расстоянии в несколько шагов. Наталья подошла и крепко обняла ее. К ней вдруг вернулось то чувство, которое она испытывала там, на горе, когда увидела в тумане фигуру, окруженную сиянием.

Ей казалось, что тот же свет наполняет ее сейчас, всепобеждающий свет, которому не в силах противостоять тьма. И пробивается сквозь камни трава, и разноцветными брызгами падают с неба звезды, и в любой душе она может читать сейчас как в открытой книге, даже если это искореженная, изломанная душа…

Наталья опустила руки. Юля смотрела на нее широко открытыми глазами, в которых застыло детское изумление.

— С чистого листа, — сказала ей Наталья.

Никто не посмел ее остановить. Она толкнула дверь и вышла. В ясный, солнечный день, уже почти летний.

**

Наталья с Василисой уезжали. Георгий провожал их на вокзале.

— Твердо решила? — спрашивал бывший муж.

— Конечно.

— Что же, вот все так сразу там и нашлось? И работа, и дом?

— Значит, я на правильном пути, — слегка улыбалась Наталья, — Так бывает….Когда это твой путь – все сразу складывается, все дела – как по маслу. А бывает – наоборот, бьешься, прикладываешь силы, а ничего не выходит. Значит, само небо против. Скажи лучше, как твоя больная?

— Я ничего подобного не видел. И психиатр тоже. Ведь никаких травм не было, никаких потрясений. А она – не помнит, ничего не помнит….Кто она, что с ней было…Не женщина – чистый лист. Я с трудом нашел ее мать. И знаешь, у нее оказывается есть ребенок. Маленький мальчик…

— И ты решил, что….

—. Разумеется. Ну как я могу ее теперь бросить? Надо вылечить сначала, поставить на ноги…

— Ты сможешь.

— Надеюсь. Хорошо, что я сам в последние дни стал чувствовать себя лучше. А то – будто морок какой-то был. Я ничего не соображал. Может, и правда переработал, надо отдохнуть…Нужно давать себе роздых. Или догуляюсь до инсульта. А может – просто на солнце были магнитные бури.

— Да, — сказала Наталья, — Скорее всего – бури. Это дело такое. Береги себя.

— И ты тоже. Ваську береги. Я как-нибудь приеду к вам в гости.

Василиса знала, что ведет себе хорошо, стоит возле вагона, терпеливо переминается с ноги на ногу, не мешает взрослым. Но не знала, надолго ли ее хватит. Впереди было – путешествие на поезде, что само по себе воспринималось, как приключение. Целых две ночи ехать. И будет покачиваться под щекой подушка, и проноситься перед глазами – луга, речки, домики. А там их встретит дядя Олег – в этот раз он обещал показать Ваське ручей, в котором течет не обычная вода, а минеральная. И еще место, где он прикормил белок. Стоит подставить ладошку к стволу дерева и поцокать языком, как неизвестно откуда появляется белка и спускается к тебе, чтобы взять с ладони угощение.

А мама пообещала, что они вместе поднимутся на вершину, там есть музей, а в маленькой лавочке продают кукол и сладкие пряники. А потом поезд отвезет их вниз, в долину. Самой с горы лучше не спускаться – мало ли кого можно встретить по дороге. Говорят, там даже водятся призраки. Вот жуть-то какая…

В одном черном-черном...

Если сравнивать детство Люси с тем, как растет большинство ее сверстниц - можно сказать, девочке повезло. Она училась в Англии, окончила школу-пансион для девочек. Заведение было первоклассным. Предметы обязательные и по выбору. Спорт и экскурсии. Красивая обстановка вокруг и красивая форма.

Как Люся туда попала? Ее отец работал в подразделении российского банка, занимал видный пост. У мамы Люси было призвание - домохозяйка. Ничего другого, чем стоило в этой жизни заниматься женщине, она себе представить не могла. Может быть, ей следовало бы родиться на Востоке. И там какой-нибудь шейх носил бы ее на руках, потому что она была красива, нежна, обаятельна. И ее дом был для нее миром, который она не хотела покидать.

Все эти домашние салфеточки-тарелочки-подушечки были для нее бесконечно важны, она могла часами подбирать в интернет-магазинах что-то, что может сделать квартиру еще уютнее. К обеду отец не приезжал - далеко, но каждый ужин превращался в праздник. Некоторые блюда Нина готовила часами, и весь этот фарфор, скатерти, вино и дорогие бокалы создавали, так сказать, обстановку.

Но когда Люся бывала дома, она чувствовала себя старше этой мамы-девочки, такой беспомощной - вне этих стен. Пусть красивая прическа, шелковые платья и украшения. Пусть - не отвести глаз. Но окажись ухоженная домашняя кошечка на улице, выжила бы она там?

Люся, благодаря подругам, учителям, и самой себе в первую очередь понимала день сегодняшний гораздо лучше. Она рано сдала на права, она собиралась, окончив школу, жить отдельно от родителей, но тут стряслась беда и планы резко изменились.

Собственно беда - это громко сказано. В банке начались перемены, сокращения и отца уволили. Но для него, который этого никак не ожидал, небо рухнуло на землю. Для мамы, конечно, тоже.

Она же и объясняла потом шепотом Люсе, как будто отец мог услышать из дальней комнаты (но мама Нина) страшно боялась травмировать его психику. Объясняла, что в семье - большое горе, что за отцом еще числятся какие-то большие деньги, которые он должен вернуть. И в такое время надо всем быть вместе, потому что отца поддержать некому. Они возвращаются в Россию, и теперь отец будет работать там.

Люся своей родины не помнила. Она поняла только, что и ее жизнь меняется полностью. Может быть, если бы она была старше, то и перенесла бы это тяжелее. Но молодость жадна до впечатлений, и Люся не против была увидеть мир. Жаль только расставаться с подругами. Но она думала, что там, в родном городе поступит в какую-нибудь школу типа этой, и тогда….

Ага, щаз! Все изменилось больше, чем она могла себе представить. Оказавшись в обычной российской школе, Люся почувствовала себя инопланетянкой. Первое время ей было так тяжело, что по вечерам, закрывшись в своей комнате, она плакала, от чего уже давно отвыкла. Только совсем маленькой она так лила слезы.

После Люся оценит и свой, в общем-то неплохой класс, и девчонок, совсем не злых, умеренно-насмешливых и до страсти любопытных. И мальчишек, которые неуклюже пытались ухаживать за “англичанкой”, которая говорила с акцентом. А больше всего - учительницу русского языка и литературы, для которой не придумали лучше банального определения “учитель от Бога”, но так ее называли все. Надежда Николаевна любила и свой предмет, и “своих детей” - самозабвенно.

Словом, через некоторое время у Люси всё вошло в колею. Не то, что дома. Они вернулись в ту самую квартиру из которой уезжали в Англию, и Нина растерянно озиралась - жилье показалось ей на редкость неуютным и тесным. А ведь здесь предстояло разместить еще все то, что они привезли с собой! Нина поняла, что ничего нового покупать пока не на что.

Ее муж какое-то время не работал. Позже он устроился, опять–таки в банковскую сферу, на низовую должность. В окружении - одна молодежь. Он начал пить.

Причем в каком-то смысле прошлое свое он вспомнил быстрее жены. И понял, что дорогие коньяки и подобное - теперь не для него. Ведь если пить не от случая к случаю, а каждый день - на элитные напитки уйдет целое состояние. А где его взять? Горячительное же требовалось каждый день, и если дома ничего не имелось - это был убитый вечер. Всё это отец смекнул очень быстро. Может быть, у него в роду были алкоголики.

Нина же искренне терялась. Она покупала вроде бы привычные продукты, но муж теперь давал ей на хозяйство “всего-ничего”. И деньги, которые нужно было растянуть на неделю, уходили за день.

Вместо того, чтобы пообещать, что все наладится, муж сказал:

–Готовь чего попроще. Вот, например, пельмени…

Надо было видеть это зрелище, когда вечером, за ужином, отец сидит за столом, бутылка водки почата. А мама заходит с этой своей растерянной улыбкой, которая теперь словно приклеилась к ее лицу, и ставит на стол супницу, полную дымящихся пельменей. Да, она сама их слепила, да, из трех сортов мяса…. Но с ее точки зрения - ей самой есть абсолютно нечего. Потому что те салаты и те фрукты, которые “полезны для красоты” теперь отошли в область преданий.

Маме пришлось осваивать овсянку и яблоки, купленные у бабушек на рынке. Но еще больше мучило ее то, что прежде она “жила во имя”. Муж был для нее всем. А теперь вроде и поговорить не с кем. Александр приходил, ел и спал. Засыпал рано - еще десяти часов не было. А ночью его мучила бессонница, он курсировал на кухню и обратно, искал таблетки “от головы”, а потом снова наливал себе стопку, потому что не мог заснуть.

–А не выспишься - работать не сможешь, - объяснял он жене, когда она жалостливо, точно больного, спрашивала его: “Может, хватит?”

Утром отец вставал отекший, постаревший. Надевал наглаженную рубашку, которую подавала Нина, трясущимися руками завязывал галстук. В банке его уже старались не показывать клиентам.

Люся пропустила тот момент, когда родители решили разойтись. При ней они никогда не ссорились. Мама считала, что дочери нельзя наносить психологическую травму.

Люся обживала новый для себя мир, а впереди был выпускной, экзамены…. Надежда Николаевна занималась с ней дополнительно, у себя дома. И не брала за это ни копейки. В этом смысле она была ископаемым элементом.

Но самое большое потрясение Люсе пришлось пережить, когда последний экзамен был сдан (и довольно прилично). Девушке казалось, что теперь ее ждет сплошная череда праздников. Будет же какой то подарок за успешное окончание школы. Потом день рождения - восемнадцать лет. Потом они с девочками подадут документы в вуз…

И тут папа с мамой зовут ее в папин кабинет, закрывают за собой дверь. Папа не похож сам на себя. За то время, что они вернулись из Англии, он постарел на двадцать лет. Мама тоже не похожа сама на себя. Она такая же красивая, нежная и ухоженная как домашняя кошечка, но появилась в ней нервозность. Вон, вертит ручку, то отложит ее, то снова возьмет и начинает крутить.

–Мы хотим, чтобы через месяц ты вышла замуж, - сказала мама.

–Еще раз, пожалуйста…., - это было настолько дико и невозможно, что Люся попросила, - И, если можно, по буквам.

–Дело в том, что я в ближайшее время тоже выхожу замуж, - сказала мама.

Люся не знала, что ей делать - прочистить уши? Поддержать падающую челюсть? Закрыть лицо руками?

Мама объяснила. Она встретила мужчину. Вернее, ее встретил мужчина. Мама всегда брала на себя вторую роль. Она не говорила: “Я познакомилась”. Всегда: “Меня познакомили”, “Позвали”. “Предложили”. “Очаровали”. Люся в очередной раз подумала, что на Востоке ей не было бы цены.

Так вот, маму встретили и очаровали. И до безумия очаровались ею. Так что она выходит замуж. Мама не добавила, а Люся не спросила, только предположила - теперь у мамы будет жизнь как прежде, а может, и лучше. Паюсная икра в серебряной икорнице.

Словом, семья распадается, и Люси срочно нужно пристроить. Укрыть лодочку в безопасной гавани.

–Мам, вообще то уже это… двадцать первый век, - Люся впала в такой ступор, что едва не забыла русские слова. Ей захотелось перейти на английский, - Поступаю в институт, переезжаю в общагу. Или квартиру с девочками будет снимать. Папу буду навещать. Твой хахаль, как я понимаю, меня видеть не хочет…

Мама терпеливо вздохнула и поджала красивые губы. Потом объяснила. Она подняла все свои связи. Родню трех поколений. Внучатых племянниц двоюродных падчериц. Но отыскала совершенно великолепный вариант. Тридцать девять лет. Холост. Богат. Уже видел фотографию Люси и в воскресенье приглашен на обед.

Люся подумала, что, если папа пьет, то мама, наверное, увлекалась наркотиками, причем не совсем легкий вариантом. Возможно даже тяжелым С передозировкой.

–Ты будешь в воскресенье дома? - мама сложила на груди руки. Тонкие белые пальчики, маникюр стильные колечки…

В выходные Люся собиралась с девчонками на велосипедную прогулку. теперь планы, кажется, накрывались… Конечно, можно было с утра сбежать, просто вышмыгнуть из квартиры незаметно, и рвануть к Наташе или Кате, и ехать уже от них. Но неожиданно погода испортилась, словно была с мамой заодно. А в субботу у отца поднялось давление, и оставлять его, чтобы он слушал мамины стенания, если она, Люся, сбежит….

Девушка осталась. И как в добрые прежние времена, они с мамой готовили воскресный обед, и накрывали овальный стол тончайшей вышитой скатертью и по всем правилам раскладывали приборы.

А когда раздался звонок, и мама погнала дочь открывать дверь… Люся поняла, что к черту велосипед, к черту девчонок, и институт в общем-то тоже.

Потому что Вадим, которого выбрала мама, только по иронии судьбы торговал элитной мебелью. Ему нужно было сниматься в блокбастерах или украшать обложки мужских журналов, или…Люся встряхнула головой, снова заменяя в ней английский словарь на русский.

…А он был не только красив, но еще и обаятелен, и умен, и…. Словом, Люся вышла замуж даже не со свистом. Это была какая-то телепортация. Сегодня она - школьница, учит графики построения функций и спит под любимым клетчатым пледом. Завтра она - молодая жена, в своем доме. Люся заказала печать свадебных фотографий, вставила их в рамки и развесила по стенам. Чтобы смотреть на них по сто раз в день и напоминать самой себе, что это все не сон.

Из нее и близко не получилось такой хозяйки как мама. Но это и не нужно было. Вадим не требовал от нее ни изысканного стола, ни безупречно убранного дома. Зато он очень любил путешествовать, и они часто куда-нибудь срывались. В основном за границу, в Европу. Вот где пригодилось Люсино знание языка. Вадим владел английским гораздо хуже, но все же прилично.

Правда поездки их были отнюдь не чисто развлекательные. Бизнес, понимаете… Поставщики…. То комод из дерева, попробуй еще выговорить его название… Может, оно вообще одно на планете растет. То гарнитуры, которым место, похоже, во дворце, а не в домах простых смертных. В дело свое Вадим был влюблен, чуя, что может добыть какую-то редкость, мог сорваться когда угодно и куда угодно, хоть на край света… Бывало, что муж пропадал по делам на целый день, но Люся не скучала. Они всегда останавливались в гостиницах, которые представляли собой города в миниатюре… В них было всё. И каждый раз сами собой случались новые знакомства. И как много молодых женщины завидовало Люсе, когда поблизости оказывался Вадим! Не раз, и не два собеседницы пытались припомнить, морща лоб:

–Я, кажется, видела его в каком-то фильме….

–Он не музыкант? Или может, певец?

–Сколько стран они тогда объездили, сколько всего увидели…

Люся усмехнулась.

–А потом, если бы не Аня, следователь Аня Джабраилова, ей не удалось бы склеить жизнь из осколков.

Да, это плохо, то что разбилось, уже никогда не будет целым… Но этот чертов инстинкт самовыживания, заставляет собирать эти осколочки, примеривать их друг к другу, пытаться приладить, приклеить. Понимая, что достаточно лишь одного легкого движения, чтобы…Стоит судьбе, как говорится, мизинцем шевельнуть….

Аня знает, что сейчас у Люси другое имя, другие документы… Что заставило ее закрыть на это глаза? Родители не знают, где сейчас Люся, им известно только, что она жива. Мама, утопающая в своей новой счастливой жизни, погрузившаяся в нее с головой и даже с высокой прической - довольствуется и этим. Отец спился окончательно. Иногда Люся звонит ему, чтобы сказать:

–У меня все хорошо.

–А у Ксанки?

Ксении, дочери Люси, уже исполнилось двенадцать лет. Но самомнения у нее хватит на шестнадцатилетнюю

–У нее тоже.

–На мои похороны хоть приедешь? - спрашивает отец вроде бы в шутку.

Но они оба знают, что ему осталось недолго. Печень ни к черту. Еще бы - столько пить!

–А если я задам тебе тот же вопрос? - Люся задерживает дыхание, - Молчишь? Страшно представить себе такое? Вот и мне тоже…

–Ну что ты сравниваешь! Смена поколений это естественно…

–Да пошел ты! - с этими словами Люся вешает трубку.

Но отец понимает, что это равносильно самому нежному “Я тебя люблю”. Выйдя из телефонной будки, Люся заходит в бар. В принципе она не может позволить себе лишних трат, но не сейчас. Она заказывает коньяк, двойную порцию. Отказывается от лимона, орешкой и прочей ерунды, которую предлагает бармен.

Она будет пить, сидя в почти пустом баре, в самом темной углу. Официант подойдет, чтобы зажечь свечу на столике, но она сделает жест - не надо. И он оставит ее в покое.

Возможно, в какое-то время они с Ксанкой еще продержатся в этом городке, пока никто о них не разнюхал. Дочка даже полюбила эту квартиру, что они снимают на тихой старой улице. на первом этаже - булочная, по утрам там можно выпить чашку кофе. А ночами Ксанка спит крепко, и не видит тараканов, которые бегают по полу в кухне. Они неистребимы - Люся испытала всё и почти сдалась. Утром Ксана уйдет в школу, а Люся откроет ноутбук, и сядет за работу. И может быть, нальет себе еще рюмку коньяка. Наследственность, господа хорошие, а также жизнь в царстве хоррора… И рюмка уже опустела…

Вадим очень много занимался благотворительностью. У обеспеченных людей - это знак хорошего тона. Кому-то, может быть, и жаль было денег, но не хотелось, чтобы осуждали другие. А для кого-то это сделалось потребностью. Вадим выбрал детский реабилитационный центр. Это было что-то промежуточное между интернатом и детским домом. Туда попадали дети, если мы перейдем на казенный язык, “из неблагополучных семей”. Жили тут и месяц, и два, и три. Их подлечивали, откармливали, старались чему-то научить - как правило, с учебой у этих ребят всё было очень запущено. У некоторых ребят за это время в семье всё менялось к лучшему. Родители закодируются, найдут работу… Тогда дети возвращались домой. Если же родители продолжали пить, поколачивать друг друга, и в холодильнике мыши не на чем было повеситься, ребят отправляли в детдом.

Реабилитационный центр, который приглядел Вадим, выглядел крайне убого. За те годы, что бизнесмен был его меценатом, заведение преобразилось. Ремонт, огромный плазменный телевизор, паласы в игровых комнатах, игрушки, детская площадка….На стенах теперь были нарисованы сказочные персонажи, на столах появлялись свежие фрукты. А заведующая встречала Вадима с такой почтительностью, точно он был арабским шейхом, а она - его последней прислужницей.

Люсе тоже доставляло радость участвовать во всем этом. Много раз она ездила в магазины, чтобы самой выбрать игрушку для кого-то из именников - нарядную куклу, или огромного медведя, или заводной поезд. А новые приятельницы советовали ей поскорее родить Вадиму собственного ребёнка - он, де, будет отцом на диво.

Люся немножко побаивалась. Мама рассказывала ей, что переносила единственную беременность крайне тяжело, лежала в лёжку, её выворачивало наизнанку почти до самых родов, и она уже не знала, чего хочет - родить или умереть. Бывали минуты, когда второй вариант казался предпочтительнее, тем более, если наступит прямо сейчас.

Поэтому, когда тест у нее оказался положительным, Люся в прямом смысле слова приготовилась ждать конца. Но беременность причинила ей лишь три неудобства. Постоянно хотелось спать. А еще Люся возненавидела запахи курицы и мяты. В принципе - ерунда, можно не брать в расчет. Забегая вперед - стойкое отвращение к мяте сохранилось на всю жизнь. В отличие от курицы.

Вадим спросил - не хочет ли Люся рожать в частном роддоме. Но молодая женщина выбрала обычный, в районной больнице. Все говорили, что там очень хорошие врачи, “набившие руку”, и даже самые сложные случаи там оканчиваются благополучно.

А вот когда за три дня до Люсю положили (палата была платной - это да) и врачи обсуждали варианты родов, молодая женщина двумя руками была за кесарево. Это казалось ей не так страшно….

Позже до нее дошло, что легких операций в принципе не бывает, и если обезболивающий укол задержится хоть на десять минут - будешь чувствовать себя как немножко перееханная поездом. Но рядом лежала Алка - живой пример. Худенькая как тростиночка, она с самого начала боком-боком старалась вставать, и не стонала, и не жаловалась… Вообще в тот “заход” на этаже было много прооперированных, и веселая пожилая санитарка в шесть утра зычно кричала в коридоре:

–Ну что, потрошенные, айда…..мыть…..

Впрочем, это все второстепенно, а главное было, что у Люси родилась девочка, хорошенькая как кукла. Хоть запускай на конкурс “Мисс младенец”.

Имя выбирал Вадим. И не позволил Люсе остановиться ни на разных там Снежанах и Анжеликах, ни на Хавроньях и Агафьях…

–Не городи глупости, мать, - сказал он нежно, - Что касается роскошных имен - раньше их давали своим детям блатные, а сейчас - поклонницы сериалов. А народные варианты - прежде попу курицу несли, чтобы подобрал младенцу имя покрасивше, как у господ. Давай на дворянские семьи ориентироваться. Мальчики там - Александры, Николаи, Константины… Девочки - Марии, Ксении, Ольги…. Ну и так далее. Давай придерживаться хорошего тона.

Люся покачивала дочку, не слишком вслушиваясь в то, что говорит муж. По большому счету, ей было всё равно. Можно хоть Ксения, хоть Харитина… Лишь бы не болела.

Вадим нанял помощницу по хозяйству. Пожилая приятная женщина приходила на несколько часов в день, наводила уют, наполняла холодильник. А Люсе казалось, что хоть и тепличные условия у нее были по сравнению с другими женщинами, она все равно превратилась в зомби. Ксанка ночами не спала. Как в фильме “От заката до рассвета”. Люся бродила с ней по дому, чтобы малышка не мешала мужу. А днем Люся переходила из комнаты в комнату с глазами сомнамбулы, и нередко цепляла углы.

Родители приезжали посмотреть на внучку.

–Странно, а я был уверен, что у тебя будет мальчик, - сказал отец, - Хоть один в нашем роду… На узи ж вроде говорили….

–Они часто ошибаются.

–Мне нравится ваш дом, - сказала мама, - У него есть лицо. Вадим молодец, он так ценит вещи, так тщательно их подбирает. У вас каждый стул - личность. Сейчас в моде квартиры безликие, как космические корабли. Так и кажется, что в комнату вот-вот вплывёт астронавт, отодвинет дверь потайного шкафа и достанет из него запасной скафандр….

Но Люся не смогла, как мама, превратиться в “домового”, или, вернее, “домовую”. И когда Ксанка подросла, Люся стала рисовать. Произошло это как-то незаметно для нее самой. Она никогда прежде не ходила ни в художественную школу, ни даже в изостудию. А тут душа запросила творчества. Люся купила несколько картин “по номерам”, изобразила ярких попугаев и корабль на фоне заката. Мама, про такой вид живописи не слышавшая прежде, всплеснула руками. И решила, что в дочери проснулся талант. Ну и ничего, что долго спал. Вон, Сюзан Бойл. В сорок семь лет вышла на сцену, запела ангельским голосом, и все легли…. Вернее, встали, и устроили ей овацию. Вдруг в дочери тоже мертвым сном спал какой-нибудь Репин, и жизнь его, наконец, растолкала.

Люсе было смешно. Она попробовала объяснить маме - это всё равно, что вышивать по схеме. Но, во-первых, мама торопилась в парикмахерскую, и ей некогда было слушать. Во-вторых, ей хотелось верить в чудо.

А потом Люся принесла домой третий холст и маленькие пластиковые баночки с красками. Должно было получиться красиво - зимняя ночь, звездное небо, избушка, в которой светится окно, черный лес вдали и черный забор.

Ксанка играла в манеже со своими медвежатами, Люся взяла кисточку… Но в тот миг она перестала осознавать, что четко очерченные границы на схеме, проставленные цифры, изменили очертание, слишись во что-то другое.

Она рисовала быстро, на диво точной была ее рука, ни разу не дрогнула кисть… Ей даже не надо было смотреть на цифры и сличать их с баночками. И в то же время она испытала чувство, которое никогда не приходило к ней прежде. Тот радостный трепет, граничащий со страхом, который убеждал подсознание: “Что–то рождается….из-под моих рук… Что-то большее, чем я могла до сих пор”.

У нее кружилась голова, и Бог весть, чем бы это кончилось. Но на самом деле кончилась краска. Опустели две баночки - с чёрной и синей. Остальные стояли почти нетронутыми. Люся тряхнула головой. Какая зима, какой домик… Домика не было и в помине…. Перед ней на холсте - угол какого грязного сарая, и мальчик - худой до синевы, с всклокоченными грязными волосами…

Она никогда не умела рисовать мальчиков. Кошку не сумела бы нарисовать, не то, что человека. Люся отбросила холст. Отшвырнула, как живое существо. Эту картину она не повесила на стену. Задвинула в своей мастерской в угол, прикрыла листами ватмана.

Но рисование становилось для Люси потребностью. Более того - зависимостью. Такая ломка происходит без сигарет, без интернета… У Люси - без того, что может оставить след и на чем можно оставить след… Она стала ловить себя на том, что набрасывает какие-то сценки карандашом на обоях…на полях журналов, пальцем - на запотевшем окне.

В школе у них была такая девочка - Катя. Каждый раз, когда урок оказывался скучным, Катя рисовала на последних листах тетрадок. Рисовала исключительно туфли на высоких каблуках. На шпильках, высоких, как ходули. Туфли были с розочками или с бантиками, под “леопарда” или “змею”, но Катю тянуло на изящную дамскую обувь. Для нее это был повод занять руки и мысли.

А что же Люся? Какие там туфельки и бантики…. Ее саму пугали рисунки, будто с той стороны листа проявлялось нечто, что смотрело ей в глаза.

Какие-то мужские лица. Поджатые губы, пронзительный взгляд, одержимый, лишенный жалости. Кисти рук, сжатые в кулаки… Какие-то трущобы, кричащая женщина….

Люся записалась к психотерапевту. Это был невысокий дяденька с рыжей бородой. Позже Люся узнала, что он ненавидит женщин. Так бывает. Женщины у него виноваты всегда и во всем. Они уходят после сеансов, наматывая сопли на кулак и посыпая голову пеплом.

Люсин случай Артур Дмитриевич счел незначительным.

–Запишитесь в какую-нибудь художественную студию, - посоветовал он, - Пусть вас там научат рисовать то что вам нравится… А вообще домашним хозяйством заняться не пробовали? Мужа, небось, совсем забросили со своими закидонами….

В городе была группа любителей и начинающих живописцев. Летом договаривались, и выезжали вместе на пленер. Было шумно и весело, внимание зрителей не смущало, А работы потом доводили до ума, и устраивали выставку.

Люся прибилась к этой компании. Оставила Ксанку няне, и поехала вместе с художниками рисовать полуразрушенную усадьбу. Она надеялась, что в присутствии других людей, ее рука, которая жила своей жизнью, будет вести себя прилично.

Начиналось всё замечательно. Молодежи устроили экскурсию по усадьбе, накормили горячим обедом в школьной столовой, и привели на полянку, откуда открывался нужный вид. Творите!

–Ну, пожалуйста, - сказала Люся сама себе.

У нее было всё, что нужно - краски, холст. И сдвиг в голове…Она начала рисовать так осторожно, будто была пьяной, но ей ни за что нельзя было этого показать. Отлично…Уже обозначились стены, потрескавшаяся штукатурка, окна без стекол - пустые темные проемы. Высокая трава, обступившая умирающий дом

Люсю начало познабливать. Ей хотелось закончить скорее, отойти от холста… Словно здесь, возле него, было холодно, но стоит сделать два шага в сторону - и снова жаркий летний день.

– Ой, -сказала Маша из-за плеча, - Кто это у тебя?

Маша была кем-то, вроде негласного руководителя их группы. Рисовала она давно, набрасывала эскизы легко, быстро.. Она была явно талантлива. Сейчас она прохаживалась за спинами художников, смотрела - у кого что получается.

Люся взглянула на свою работу, и едва удержалась от того, чтобы не застонать. Опять, твою мать…..

Да, это был старый господский дом, отлично переданный. Только там, на картине - отнюдь не разгар дня, но властвовали ранние сумерки. И черные проемы окон. А в крайнем правом кто-то был. Кто-то стоял в глубине комнаты, едва различимый в темноте. Явно были видны только глаза - может, на них падал последний свет? Глаза притягивали и манили…

Маша несколько секунд молчала.

–Жутковато как-то, - сказала она, - Может, ты не только рисуешь, но и ужастики пишешь тоже? Мы потом эти картины, что нынче рисуем, будем продавать… И, знаешь….только не обижайся….я бы твою не купила. Мне кажется, если бы она ночь. висела в моей комнате, эти глаза светились бы…

**

Изменив фамилию, отчество….имя своё она сохранила. Правда, Люсей её не звал ни один человек, но Людмила - это то, что осталось от прежней жизни.

Она хотела получить лицензию на ношение оружия. Хотя бы ограниченного поражения. Это было жизненно необходимо, и она откладывала деньги, единственное, чтобы это было не в ущерб Ксанке.

А пока она ходила в тир. Сначала приходилось ездить довольно далеко. А потом повезло - рядом с их домом был парк, и там неожиданно открыли маленький тир, который работал каждый день, даже в выходные.

Сначала хозяин удивился ей несказанно. К нему приходили мальчишки, иногда и девчонки. Заглядывали мужики, развлекаясь, или сами себе доказывая, что они еще “ого-го”. Но эта странная женщина, которая приходила сюда почти каждый день, и каждый раз брала винтовку с таким видом, будто это было главное дело в ее жизни…

Сначала она была рядовой начинающей, и часто, очень часто промахивалась. Потом дырочки в мишени стали подбираться все ближе к черному центру, пока, наконец, не начали сходиться в нем, сливаться друг с другом.

Как-то другой завсегдатай тира спросил Людмилу:

–Ты спортсменка или просто чокнутая?

Она ничего не ответила, только внимательно на него посмотрела.

Примерно через неделю после этого они снова оказались рядом в небольшом павильоне. Дядька этот уступал Людмиле в меткости, но не намного.

–У тебя деньги есть? - спросил он небрежно, между двумя выстрелами.

–Хотите ограбить? - поинтересовалась она.

И сама отметила - насколько другим тоном теперь говорит. Жёстким. Такую подумаешь - спрашивать ли второй раз.

–Ты себе уже что-нибудь купила? - поинтересовался дядька, - Ну, там приличный травмат… Или только присматриваешься?

Людмила испытующе посмотрела на него.

Я к тому, что, может быть, хочешь кое-что посерьезнее?- спросил он небрежно, - Потому и интересуюсь: на какую сумму рассчитываешь?

Людмила положила винтовку и кивнула на дверь - мол, выйдем, поговорим.

Эльза знала, что у ее любовника есть жена. Сердце болело, но пока терпимо. «Я современная женщина»— это была мантра. Пожалуй, если повторить ее двести раз, становилось легче.

Ну, есть жена. Где-то там, в своем мире. Дом, ребенок, соски-памперсы. Жена будет там, Эльза здесь – и всё прекрасно. Пересечься шансов у них был практически ноль. В большом городе, при том образе жизни, что вела Люся. Фу, и имя какое-то ископаемое….

Никаких общих знакомых. Эльза недавно переехала в новый районе, купила студию. Она — дизайнер. Придает безликому жилью шарм. Грубо говоря, «делает из овна конфетку». Они с Вадимом – прошлое и будущее. У него- какое-нибудь трюмо времён Марии-Антуанетты. У неё — завтрашний день… По утрам Эльза подходила к окну, откуда лилось солнце. Никаких штор – двадцать четвертый этаж. Выше – только небо. А птицы на расстоянии вытянутой руки. Скоро что-нибудь придумают, и можно будет открыть окно. Полететь вместе с птицами.

Нельзя сказать, чтобы Эльза не мечтала о том, что может быть. Но все мечты распространялись на короткий срок. Вадим говорил:

— Завтра пойдем на концерт. На выставку. В ресторан.

Он понимал — Эльзу в четырёх стенах запирать нелепо как птицу.

Иногда звучало:

— Полетим к морю. Или – отправимся в круиз.

Всегда – не дольше, чем на неделю. Эльза не догадывалась, она знала, что дома Вадим говорил про деловые поездки и поставщиков. А Люсе. Занятой младенцем, по фигу было, куда он отправляется. Главное – помощница приходит каждый день.

Эльза была не из тех девушек, для которых между роскошью и счастьем стоит знак равенства. Превыше всего она ценила впечатления. И если, стоя у борта круизного парохода, она замирала от восторга, любуясь северным сиянием, то ей в общем-то было всё равно, люкс у нее каюта или не люкс. Работая с интерьерами и вещами, она одновременно была будто выше этого, отдавая должное могуществу природы, произведениям искусства, человеческим чувствам.

Впрочем, Вадим вовсе не был скуп. Он очадимень часто дарил ей подарки, квартира и гардероб Эльзы пополнились многими красивыми вещами.

А она в самых тайных своих мечтах видела, что однажды он купит дом. В лесу у озера, ни на что не похожий дом из дерева и стекла, который создало ее воображение. Дом даже не из двадцать первого века, а, наверное, из двадцать второго.

Единственное, что было непонятно Эльзе в Вадиме – это его отношение к детям. Логично было думать, что Люсю он не бросит, потому что у них дочка. Но с Эльзой он никогда не говорил о Ксане, не упоминал ее имени, в его телефоне не было ни одной фотографии Вадима с малышкой на руках.

Один раз, когда Эльза стала его расспрашивать, он задал ей ответный вопрос:

— Зачем тебе это надо? Ты хочешь сказать, что всерьез интересуешься моим ребенком? Или ревнуешь меня к нему? Любить ты ее не можешь, она – дочка моей жены. Так не надо изображать из себя сюсюкающую клушу и умиляться фотографиям девочки – ведь на самом деле ты хотела бы, чтобы ее не было.

Всё. С тех пор как отрезало. Зато вот об этих приютских детях Вадим говорил охотно и много. Рассказывал о новых девочках и мальчиках в реабилитационном центре, часто ездил к ребятам. Упоминал, когда удалось устроить чью-то судьбу.

Всё это было непонятно, но Вадим никогда и ни перед кем не открывал полностью свою душу. И Эльзе оставалось лишь мириться с «заскоками» любимого мужчины.

На этой неделе он опять сказал ей:

— В выходные летим к морю.

Он никогда не предупреждал ее за долгий срок. Зато ей не нужно было ни о чем думать. Билеты, гостиницы – все это появлялось точно само собой, как по волшебству.

Единственный вопрос, который Эльза задавала:

— На сколько дней брать вещи?

Конечно, было неудобно. Нередко приходилось объяснять клиентам. Форс-мажор, простите покорно. Не вдаваясь в подробности – любовник позвал, отказать нету сил.

Про домик Вадим не заговаривал никогда. Хотя нередко вскользь замечал, что они ничего не должны скрывать друг от друга. Но сам скрывал очень и очень многое. Эльза поняла это в тот самый вечер у моря.

Чёрт знает почему это путешествие вышло таким хорошим. Всего три дня, абсолютный несезон – ноябрь и Россия. Что делать в России в ноябре у моря? В маленькой гостинице, где впору жить бы студентам…. Потому что она вот-вот закроется на зиму, а пока из источников тепла здесь – обогреватель типа «ветерок», а из развлечений – подсчёт мух, скончавшихся между рамами.

Но эти три дня были сумасшедше-прекрасными. Пока светло, Вадим и Эльза бродили по берегу, уходили далеко, за все дикие пляжи. И море, которому всё равно, что в мире царит мерзейший осенний месяц, море, не потерявшее ни грана своей прелести, одаривало их подарками, которые сейчас некому было собрать. Все эти раковины. Беженцы глубин. Эльза могла перебирать их часами.

Они сидели в кафе – на безлюдной почти набережной, или на смежной с ней улице, где летом не протолкнуться. Меню было скудным, может, хозяева и вообще не рассчитывали на гостей. Но принимали Эльзу и Вадима даже не как гостей, а как – дальних родственников быть может? Несли всё, чем могли угостить. И рыбу, жареную «для себя», и домашнее вино, и пузырчатые масляные чебуреки, которые минуту назад шкворчали на сковородке. Вадим дегустировал вино, и неизменно брал бутылку с собой.

Если ночь была ясной и звездной – они подолгу стояли на балконе. Он выходил на лес – нечего бояться, что кто-то увидит. Холодно, но можно завернуться в одеяла. Они пили вино из простых граненых стаканов, что были в номере вместе с графином. И огромные южные звезды, особенно яркие от легкого мороза, то удалялись, то приближались, почти касаясь их лиц.

А если шел дождь, они пили вино, лежа в постели. И слушали шум за окном. И была самая безопасная на свете гавань – между одеялом и телом Вадима. Эльза не дышала в этой гавани. Счастье переполняло ее. И она боялась, что оно уйдет вместе с дыханием. Растворится в воздухе, и ночь закончится.

Обычно Вадиму никто не звонил. Эльза не понимала – как так можно? Значит, если Вадим исчезнет из Люсиной жизни, она вообще этого не заметит? Лишь бы присылал деньги… Эльзе хотелось позвонить и предложить Люсе отступного. Но существовала незримая черта, которую она не должна была переходить. Просить Вадима об общем доме. «Заплатить занего» Люсе. Это было нельзя.

И всё же она бесконечно удивилась, когда в два часа ночи вдруг зазвонил его телефон. Они еще не спали. Хотя бутылка почти опустела, и в этот раз это было не вино, а настойка. У Эльзы глаза уже слипались. А Вадим, кажется, был просто сильно пьян.

Он потянулся за телефоном, взглянул на номер и сразу ответил. А потом вообще ушел в ванну и закрыл за собой дверь. Появился он оттуда через пять минут.

Эльза всё это время подыгрывала – ни слова, ни звука. Её вообще «не было рядом». Но сейчас она спросила фальшиво-сочувствующим тоном:

— Что-нибудь с дочкой? Заболела?

— Выгорело, — сказал Вадим.

Казалось, ему хочется ударить кулаком по тумбочке от избытка чувств. Он так и светился от радости.

— Что? – Эльза села, готовясь разделить его торжество.

— Черт, почти ничего не осталось, - Вадим перевернул бутылку над своим бокалом,- И негде взять больше…До утра.

— Пей сам, ничего мне не оставляй. Я и так в хлам и в дым…. Так что случилось…

Возможно, если бы не именно эта минута – она бы еще долго не узнала ничего. Но все сошлось. Эльза слушала. Она лежала под теплым одеялом, но руки и ноги ее стали ледяными. А когда Вадим, в свою очередь заснул, она кое-как добралась до балкона, перевесилась через перила. И ее долго р-вало на облетевшие кусты сирени.

…Элитная мебель, бесценный антиквариат, говорите вы? Ха-ха…три раза.

— Да никому они не нужны…эти дети, - заплетающимся голосом говорил Вадим, — Я всегда знаю еще до того, как их привезут…Ну заберут из дома в этот самый приют…Если что-то стоящее, тогда проще так…Типа они сбежали из дома. И фьюююю….Всё-всё, не буду свистеть, а то деньги….тю-тю совсем….Знаешь, сколько этих киндеров каждый год пропадает….У-у…. у-у… да по всей стране…. А от своих то родителей-алкашей сам Бог велел…

А если уж что-то совсем прямо…офигеть…раз в сто лет…мальчик как ангел, девочка как кукла… то можно и прямо из приюта…там они тоже, извини, не чипированные…всякое бывает… Потерялася я… от так вот…

— И куда их? — Эльза не знала, она это говорит, или кто-то еще.

— В хорошие руки! — тем же уверенно-пьяным голосом заявил Вадим, — А ты что думаешь, я их в масле варю и с перцем кушаю? Не! Хуже, чем было им уже не будет…. А ты чё хочешь? Чтобы я тебе всю схему рассказал? Сбрендила совсем?

— Я думала…органы…, — голос Эльзы стал совсем тоненьким. Писк, а не голос.

— Да ладно! Это редко-редко когда, — успокоил ее Вадим, — Я пару раз за такое брался только…Никаких чики-чики…обычно…А один раз, Элька… вообще… Там такая кроха была…Картина Ботичелли…. Волосы во…ниже колен. Три годика… Тоже, штучный такой заказик…Я не сам, конечно, я только мосты навожу…Там другие следили. Мать в магазине отвернулась, и…Исчезла лялька вообще…И так бывает.

— И где она теперь?

— В одной хорошей стране. Любимая дочка, — Вадим сказал это с такой гордостью, будто речь шла о его собственной дочери, — Наверное, уже сто лет как забыла свой Мухосранск…У маленьких память короткая.

**

«Глок» оказался отличным пистолетом, хоть Людмила и отдала за него сумму, которую стоит назвать- и закружится голова. У оружия было два тайника – один в машине, другой в доме. Людмила понимала, чем ей грозит незаконное хранение. Но она не собиралась доставать «Глок» до самой последней минуты, а тогда ей уже будет на всё наплевать -остаться бы им живыми. Или хотя бы Ксанке.

Из-за дочери Людмила не могла расслабиться ни на минуту. С Ксанкой ей приходилось всё труднее. В этой школе, в которой она училась сейчас, девочка была новенькой. Притереться – и то трудно, нужно время. А уж если класс вляпался в историю — новенькие лучше всего подходят для того, чтобы стать козлами отпущения. В данном случае – козами.

В школу приехали молодые парни из какого-то развивающего центра. С какой-то программой. Или с проектом. Людмила не вникала во всё это. Ей было не до того. Гораздо хуже то, что всё это касалось ее дочери.

Молодые педагоги должны были прочитать несколько лекций, показать слайды. Кажется, это все-таки казалось профориентации. И надо же было так случиться, чтобы девчонки влюбились в одного из них, который был особенно хорош собой. Не Ксанка, она-то тут ни при чем…Но та компания девиц, которая заправляла всем в классе.

Привыкнув к вниманию ребят, девчонки не сомневались, что их и тут ждет легкий успех. Они начали заигрывать с педагогом – хихикали, задавали провокационные вопросы, совали в карман его куртки записочки. Они бы с удовольствием нарядились и накрасились как на дискотеку, но понимали, что в таком виде директор не пустит их дальше раздевалки. А потом – сумки в зубы и за родителями.

Так вот, потом одна из этих девиц прямо на лекции, когда парень стоял между партами, положила ладонь на задний карман его джинсов и слегка сжала.

На этом терпение молодого человека иссякло. Он пошел к директору и попросил освободить его от занятий с этим классом.

У Лидии Петровны, дамы старой закалки, даже шиньон встал дыбом от ужаса. Немедленно по тревоге были подняты: классный руководитель, оба завуча, школьный психолог, родители и дама из полиции. «Поставить на учет всех и до самого окончания школы» - это самое меньшее, что девчонкам было твердо обещано.

Ксанка, которая в связи с особенностями своей биографии, не только не дружила с мальчиками, но и вообще сторонилась всех представителей мужского пола, боялась их и не доверяла им – теперь попала под раздачу.

Та самая девица, которая всё это совершила, рыдая так, что ее отпаивали водой, заявила, что ее подговорила Ксанка. Нет, не на слабо взяла…Пообещала пять тысяч за подобное развлечение. А девочке деньги нужны позарез, папу уволили с работы, дома семья сидит голодом… И вот, пришлось согласиться. По глупости. Конечно, по глупости….Простите, дуру окаянную…

Эту версию девица озвучила в кабинете директора. Немедленно туда вызвали Ксанку. Когда та услышала, в чем ее обвиняют, ей настолько снесло крышу, что она кинулась на лгунью прямо при Лидии Петровне. Ярость придала сил. Ксанка повалила девочку на пол, и стала остревенело бить кулаками.

Ничего подобного еще не случалось в директорском кабинете. Что там постановка на учет! Мать пострадавшей повела дочку в больницу, на освидетельствование.

Людмилу разыскали по телефону и велели ей явиться в школу не позже, чем через четверть часа. Вероятно, Лидия Петровна считала, что Людмила придет в еще больший ужас, чем она сама, и будет заливаться слезами, одновременно стыдя дочь и вымаливая для нее прощения.

— Можно?

Когда Людмила вошла в кабинет, где готовилось торжественное судилище, по ней заметно было только одно - она очень устала. Просто смертельно устала и….больше ничего.

— Вы понимаете, что натворила Ксения?!

— Её родители собираются подать в суд! На вас и на школу…

— Сегодня же тут будут журналисты….

— Никогда еще…

— Даже мальчики…

Людмила стояла и ждала, когда смолкнет этот гул возмущенных голосов, и ее услышат. Не дождалась. Достала из кармана лист бумаги, расправила его, положила на стол.

— Вот заявление. Я забираю Ксану из школы…. Её оскорбило то, в чем ее обвинила одноклассница. А у этой девочки не будет никаких последствий, кроме синяков. Это, кажется, называется, «легкий вред здоровью»? Сколько хотят ее родители? Сейчас, к сожалению, вопросы чести решаются деньгами. А мы подадим встречный иск – за клевету и моральный ущерб…

…Когда они ехали домой, Ксанка действительно выглядела виноватой.

— Нам придется снова уехать из-за меня?

Людмила вздохнула:

— Придется. Но ты тут – не главная причина.

— Расскажешь, что случилось?

— Обойдешься.

— Значит, опять он, — и Ксанка стала смотреть в окно.

Обе понимали, что их ждет. Придется очень быстро, за считанные часы, сложить вещи. А билеты на поезд брать с пересадкой. А то и с двумя.

— Его видели в соседнем городе, — сказала Людмиле утром по телефону следователь Аня Джабраилова.

— Ну почему, почему вы его тогда не поймали и не дали пожизненное?!

Обе понимали, что вопрос этот риторический. Аня и ее помощники сделали всё, что могли.

Не было более неподходящего времени для того, чтобы забеременеть. Нет, не так. Не было более неподходящего мужчины для того, чтобы родить от него ребенка. Эльзы смотрела на тест, и сама чувствовала, какое тупое у нее сейчас выражение лица. И всё же она еще надеялась на возможную ошибку. Тест, купленный в аптеке, она, не отдавая себе отчета, сравнивала с неопытным медиком, который только предполагает…. Но ни в чем не уверен.

Она записалась к лучшему гинекологу города, прием у которой стоил целое состояние. И всё равно запись была на неделю вперед. «Семь дней», - это звучало зловеще, как в фильме «Звонок».

С огромным трудом Эльзе удавалось сосредоточиться на работе, на этих чертовых проектах, которые ни за что нельзя было бросить…Когда же заказы кое-как удавалось добить, девушка ходила по комнате, заламывая руки, и что-то беззвучно шептала, проговаривала, как будто умоляла о чем-то судьбу.

Лишь на один процент допускала она для себя, что избавится от ребенка. Сама Эльза далась ее маме с огромным трудом. Именно что вымоленное дитя. Долгие годы бесплодия, лечение, когда всё было пущено в ход – родители обращались и к профессорам, и к бабкам-шептуньям, сто тысяч санаториев, депрессия, попытка суицида, и наконец…. Долгожданная беременность. Которая могла прерваться в любой момент – мама пролежала на сохранении с самого начала – и до последнего дня, и всё равно Эльза родилась семимесячной.

Девушка представляла, что и в ее жизни может быть что-то подобное – не дай Бог! Она готова была бы – хотя вчера еще об этом не задумывалась – воспитывать этого ребенка одна. О, она бы его вырастила! У нее хватило бы и сил, и времени, и денег, а главное – любви. Но не было никакой надежды на то, что Вадим примет это ее решение, и оставит ее в покое.

Это было чертой его характера, он считал – что моё, то моё, это не отдам никому. И она была его девушкой. И ребёнок, по его мнению, будет принадлежать не ей, матери, а в первую очередь ему.

Судьба часто подсказывает ответ на вопрос «что мне делать?» косвенным, завуалированным путем. Так произошло и с Эльзой.

В платную клинику она поехала как на казнь. И была очень удивлена тем, что в очереди перед ней оказалась старушка. Эльза думала, что тут сидят только обеспеченные дамы, для которых нет ничего важнее собственного здоровья.

Нет, сидела обычная бабушка, лет под восемьдесят, худенькая, изможденная. Ее привела дочь, она, конечно, и заплатила за прием. Судя по тому, как бедно была одета женщина – это был жест отчаяния. Неизвестно, пришла бы она сама сюда лечиться или нет. Но для матери она готова была отдать последнюю копейку. Про Алису Николаевну говорили, что она творит чудеса, берется за практически безнадежные случаи.

Эльза вошла в кабинет после того, как оттуда вывели бабушку. И по обрывкам разговора врача и медсестры поняла, что именно тут сделать уже ничего нельзя. Можно только облегчить…

Будто смертью дохнуло на Эльзу. И когда Алиса Николаевна подтвердила, что она беременна, неожиданно, впервые за эти кошмарные дни девушку охватила радость. Та жизнь, с которой она сейчас мельком соприкоснулась – уходила, и не было сил, чтобы ее задержать. Но новая жизнь пробивалась на свет, и уничтожить ее оказалось совершенно невозможно.

— Спасибо вам большое, — сказала Эльза, — Нет, если всё будет в порядке, стану наблюдаться не в платной, в обычной консультации…. Спасибо!

Это прозвучало так искренне, что с врача на несколько секунд слетела привычная маска суровости. Алиса Николаевна улыбнулась:

— Удачи вам!

Теперь предстояло сделать, пожалуй, самое важное. Ускользнуть от Вадима так незаметно, чтобы он не разъярился, не стал чинить препятствий. Эльза решила идти как по болоту, прощупывая почву перед собой.

Она не сразу отвечала на его звонки, иногда и вовсе не брала телефон, и после не перезванивала. Надеясь приучить его к этому новому для него отношению. Не сразу, но он его почувствовал.

— Уж не завела ли ты себе еще одного любовника? Или я надоел? — спросил он вроде бы в шутку, — Или у тебя теперь график – сегодня один, а завтра другой?

— Что ты городишь ерунду, какой график, — она и вправду чувствовала себя усталой, но сейчас постаралась, чтобы это отразилось и в ее голосе, — Я загружена работой до предела – и сверх него. Если у тебя есть возможность и желание проверить мои слова – проверяй.

Вадим отмахнулся, но Эльза знала – он не упустит шанса проверить.

Через несколько дней он заговорил на эту тему вновь – когда она отказалась составить ему компанию в загородном ресторане:

— А зачем ты столько пашешь? Хочешь заработать? На что?

Эльза делала необыкновенные успехи в искусстве лжи. Она пожала плечами:

— Ну знаешь, по большому счету у меня своя жизнь. Я же не стану требовать, чтобы ты разводился, и исполнял все мои хотелки. Я собираюсь сама себя обеспечивать. Хочу загородный домик… Компьютер минимум тысяч за двести. К клиентам буду выезжать, а работать стану дома. Так и вижу – гостиная с панорамными окнами, за ними – заснеженный хвойный лес, в камине горит огонь…

— А я буду к тебе приезжать…, — это звучало полу вопросом.

— Разумеется. Ты же знаешь, я зациклена не на мужчинах, а на работе. Так что слышать от тебя про измены мне просто смешно…

Эльза просчитывала следующие шаги. Ей не хотелось уезжать из большого города, еще недавно она не думала об этом. Но если придется… Отец, мама и старенькая бабушка жили довольно далеко. Она скажет, что за бабушкой нужно ухаживать, нельзя поручить старушку чужим рукам. Если хочет – пусть проверяет. Бабушка живет отдельно, ей уже восемьдесят шесть, и конечно, в таком возрасте здоровых нет и помощь внучки просто необходима.

И да, Эльза действительно уедет. Мама всегда говорила – если дочь соберется родить ребенка «для себя», она его примет.

— И мне все равно, каким он будет: хоть от негра, хоть от китайца, хоть от президента Франции, — добавляла мама, подчеркивая степень своего бескорыстия.

А потом настал день, когда Эльза пришла домой, а Вадим ждал ее, лежа на диване. У него давным-давно был ключ от ее квартиры. Но вот то, что валялся, ничего не делал…Это было такой редкостью, что Эльза подумала даже: «Заболел и хочет отлежаться у меня, чтобы не заражать домашних».

— Почему ты не сказала, что беременна? — спросил Вадим, как о чем-то незначительном.

Эльза снимала сапоги в прихожей. Она замерла, боясь этого мига, когда разогнется, и взглянет ему в лицо. Наконец, ей удалось справиться с собой.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

Занесла в кухню пакет с продуктами, стала не торопясь разбирать его содержимое. Что-то в холодильник, что-то в шкафчик.

— Разве я тебе не говорил? Даже не пытайся от меня что-нибудь скрыть… Такие вещи надо говорить…

— Да пока и говорить не о чем. Там срок еще символический…

— Я понял! Ты еще не решила, как поступить с ребенком… Но о том, чтобы избавиться – даже не думай. Я догадываюсь, что он тебе не нужен. В этом случае – относись к нему как к товару, к очень дорогому товару. Тут все довольно просто. Дорожка накатанная.

Вот когда ее глаза расширились от ужаса. Этого ей в голову прийти не могло.

— А ты бы сам смог так относиться к своему ребенку?

Он усмехнулся:

— Знала бы ты, что за мной числится…

Эльза закрыла глаза и оперлась на стену, чтобы не упасть…

**

Это случилось в самый обычный день. Ксанка тогда пошла в первый класс, и Люся была «вся на нервах». Хотя школа находилась рядом, и дети могли прийти домой сами, родители малышей толпились у двери класса задолго до окончания последнего урока, чтобы забрать своих чад. Сидеть тут было не на чем, но мамы и бабушки стояли тесным кружком и обсуждали, обсуждали…Всё казалось страшно важным. Какие прописи купить, кто и где брал физкультурную форму, школьное питание, кружки, первая дружба и первая вражда — они сбивались с одной темы на другую…И, когда, наконец, звенел звонок, и в числе прочих ребят выходила усталая Ксанка, Люся бросалась к ней с вопросом: «Ну как?» Словно у дочки позади была не банальная «математика», а по крайней мере ЕГЭ.

Потом уроки дома, Ксанка всегда делала их под присмотром матери. Вместе собирали рюкзачок на завтра, готовили одежду… И надо было вовремя уложить девочку спать, потому что Ксанка не привыкла так рано вставать, не высыпалась, под глазами у нее впервые залегли тени…

Короче, за неделю обе выматывались страшно. И если прежде они старались запланировать что-то интересное на выходные дни, то на этот раз Люся решила – никуда не пойдем. Выспимся обе, будем не торопясь завтракать, посмотрим какое-нибудь кино, еду закажем на дом…Гамбургеры, мороженое… Люся предвкушала, что и после обеда можно будет подремать или хотя бы поваляться с книжкой, понежиться в ванне…. В ту пору ее представления о счастье были самыми простыми.

Но потом позвонил Вадим, сказал, что неожиданно освободился, и уже взял билеты на какой-то детский спектакль на вечер. Когда Люся это услышала, ее лицо так скривилось, что дочка захихикала.

— Хорошо, что папа тебя не видит, — сказала она.

Ну не театральное было у них обеих настроение! Не хотелось доставать наряды, «причипуряться», как говорила бабушка Люси. Потом ехать далеко, чинно сидеть в зале….Расслабиться хотелось в кои-то веки…

Однако Люся знала, что Вадим умеет настоять на своём. Поэтому со вздохом открыла шкаф и стала перебирать вешалки с платьями. Вещей у них было не так уж много, Люся не слишком увлекалась модой и нарядами. А Ксанке в ту пору все эти бантики и рюшечки вообще были «по фене».

Вадим должен был заехать за ними в пять. В это время как раз пошел дождь, уже начинало смеркаться, и так хорошо было бы остаться дома…Но кто же знал, что их желание судьба исполнит самым неожиданным образом.

Когда в дверь позвонили, Люся удивилась. Вадим никогда прежде не забывал взять ключ. Но когда она увидела на пороге немолодых полицейских, кровь Авария…Вадим погиб…Если бы он был жив, ей позвонили бы из больницы…

Однако на лицах полицейских не было ни тени сочувствия. Они пришли за Вадимом, и она была вынуждена впустить их в дом, чтобы они убедились, что его нет.

— И не было с самого утра, — Люся шла за ними, когда они обходили комнаты, — Что случилось? Он кого-то сбил?

Это было первое, что пришло ей в голову. Если не его сбили, значит – он. Может быть, даже насмерть. Или какие-то проблемы с его бизнесом? Но разве тогда, вот так неожиданно приезжает полиция на дом? Она мало понимала во всем этом, но ей казалось, что если речь идет о каких-то финансовых проблемах, Вадиму должны были бы прислать бумагу. Или куда-то пригласить.

— Вы поедете с нами,— сказал один из полицейских.

— А как ребенок? — Люся растерялась, — Это надолго? Как я оставлю ее одну? Да что случилось?

— Там вам все объяснят.

Люся позвонила подруге, попросила ее срочно приехать и посидеть с Ксаной, пока она не вернется.

— Если будет поздно, останешься ночевать у меня.

Но то, что она узнала в полиции – стало концом ее прежней жизни.

На шумном перекрестке, вместе с другими машинами, на красный свет светофора остановилась и машина Вадима. На заднем сидении сидела девочка лет шести-семи. Мужчина, который готовился переходить дорогу, увидел отчаянное лицо ребенка, прильнувшее к стеклу. А девочка, поняв, что ее заметили, закричала: «Помогите!»

Все решили секунды. Реакция у мужчины оказалась молниеносной. Ему удалось распахнуть дверцу автомобиля, схватить за руки мужчину, сидевшего за рулем… Завязалась драка, в которой без сомнения победил бы Вадим — он был моложе и значительно сильнее.

Но воспользовавшись тем, что происходило, девочка выбралась из машины и бросилась бежать… В гущу людей, во дворы. Вадим захлопнул дверцу, и машина умчалась.

Эта история совершенно ошеломила Люсю.

— Что за глупости! — начала она, — Скорее всего, муж подвозил эту девочку. А что касается того, что она звала на помощь… Может быть – там такая семья, готовы шантажировать, чтобы им заплатить. Изобразили похищение…

Молоденькая следователь покачала головой.

— Девочку уже нашли. Ей семь лет. Мама врач, воспитывает ее одна. Они гуляли во дворе, мать подозвала соседка, стала жаловаться на здоровье. То есть женщина отвлеклась только на несколько минут. И за это время малышка исчезла.

— Но не может же такого быть! — всё происходящее казалось Люсе нереальным, — Это был не Вадим!

— Мужчина, что с ним сцепился, запомнил марку и номер машины. Этот человек тоже пострадал, к счастью, незначительно – ушибы, синяки…

А девочка маленькая, она далеко не ушла…По ее словам всё произошло так – мама пропала из поля зрения, а этот дядя открыл дверцу машины и позвал ее. Сказал, что маму срочно вызвали в больницу, и она попросила его привезти к ней дочку. Девочке еще здорово повезло, что она быстро сообразила — что-то нет так…Другая так и ехала бы, надеясь, что ее везут к маме. И с почти стопроцентной вероятностью похитителю удалось бы выбраться из города. Тут случайно совпали два момента – загорелся красный свет и незнакомый человек бросился на помощь. Это ее спасло.

— Вот что я вам скажу, — начала Люся,— Мой муж – не маньяк и не убийца. У нас дочь — ровесница этой крохи.

Голос девушки-следователя стал холодным:

— Я не знаю, что выяснится в ходе следствия, но теперь не удивлюсь, если бы будете его покрывать….Возможно, вы знали обо всём заранее….

— Что вы несёте!

— Я сейчас буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте на них максимально правдиво, - теперь тон следовательницы был прямо-таки ледяным, — Потом подпишете протокол…

Люся освободилась поздно вечером. Теперь добраться домой можно было только на такси. До этого момента телефон Вадима, сколько бы она ни звонила ему – не отвечал. Но вдруг Люся услышала, как в сумочке заиграла знакомая мелодия, а на экране высветился номер мужа.

Но за миг до того, как она обрушилась на Вадима с вопросами, он сказал:

— Молчи. Слушай меня. Потому что больше я звонить не буду. Мне просто не повезло. Взялся не за свою работу, это должен был сделать другой человек. Но так сложились обстоятельства…

— Подожди… подожди…

— Молчи. Ты права. Я не маньяк и не убийца. С детьми всегда всё хорошо. Теперь на некоторое время все меня потеряют, в том числе и вы. Но я за вами вернусь. Не бойся допросов – тебе нечего сказать, ты действительно ничего не знала…

По мере того, как шло расследование, не по себе становилось даже тем, кто его вел, хотя это были люди закаленные. Оказалось, что многие были в деле. И руководство в реабилитационном центре, и в детском доме. Обнаружен был и своеобразный прейскурант. Меньше всех получали те родители, которым было в общем-то всё равно – отправится ли их ребенок на казенные харчи, или будет переправлен куда-то заграницу. Конечно, не все дети проходили отбор. Тут многое имело значение – и пол, и возраст, и внешность, и состояние здоровья.

Дело получило широкую огласку не столько из-за детей из маргинальных семей, сколько из-за того, что исчезло и несколько девочек из семей благополучных. Тщетные поиски длились годы, родителям это обошлось очень дорого — вплоть до сумасшедшего дома, а разгадка лежала рядом. Теперь сроки получили многие, и лишь Вадиму удалось скрыться.

Люсе и так пришлось пережить чудовищное потрясение – семья рухнула, она оказалась женой изгоя, преступника… Но это было еще не всё. Ей стали поступать анонимные звонки, ее перехватывали у входа в дом.

— Твой муж лишил нас дочери. С твоей девочкой будет то же самое. Последнее отдадим, наймем человека, но готовься….

Хотя психика молодой женщины в ту пору балансировала на грани, ей не была доступна роскошь -лечь в лечебницу. Следователь Аня, с которой Люся общалась в ходе этого кошмарного дела больше других, и которая далеко не сразу поверила, что жена непричастна к делам мужа, ничего не знала о них – дала добро, уезжайте.

Теперь Люся с душевной болью вспоминала то время. Какая она была еще наивная, мягкая, как пыталась надеяться на что-то хорошее…. Они с Ксаной даже «не заметали следы». Уехали в южный городок, но не у моря и не в курортной зоне, чтобы вышло подешевле. Сняли квартирку. Фамилия у них была самая что ни на есть распространенная. Люся отдыхала от того, что травля, вроде бы, кончилась.

Она работала удаленно. А в магазинах продовольственных, хозяйственных и булочных – ее прошлое никого не интересовало. Устраивая девочку в школу, она объяснила, что ребенку нужен теплый климат, Ксана часто болеет. Решили попробовать пожить тут. Если все понравится, продадут прежнюю квартиру и переедут окончательно.

Конечно, прежнего, легкого восприятия жизни не было и в помине. Люся чувствовала свою вину перед родителями детей. За то, что слишком долго любила человека, сломавшего им жизни, доверяла ему, ничего не замечала. И всё же это была передышка.

У Ксанки вновь началось настоящее детство. С подружками и мультиками, в Новогодними праздниками и «принцессиными» платьями, с мечтами о том, что будет завтра, через день, летом…

И Люся невольно тоже строила планы. Ей очень нравился хозяин квартиры, которую они с дочкой снимали. Это был старик, сам он жил в маленьком домике на окраине города, а квартиру сдавал. «Однушка» была чистенькой, с простым ремонтом и самой необходимой мебелью. Люся платила регулярно, жильцами они с дочкой были тишайшими, так что отношения с хозяином у них сложились самые добрые.

Старик предпочитал приходить за деньгами сам. Вначале задерживался не долее, чем на пять минут, убеждался, что с квартирой и жильцами все в порядке, клал в кошелек купюры, и прощался. Потом они с Люсей как-то разговорились… С тех пор она стала приглашать Василия Дмитриевича на чай. Старик прожил долгую жизнь, был увлеченным пчеловодом, рассказывал много интересного о прошлом города. А когда Ксана в конце вечера робко подошла к нему и попросила разрешения завести котенка, старик совсем расчувствовался и потрепал ее по голове.

— Да хоть динозавра, - разрешил он.

Они уже договаривались о том, что именно у Василия Дмитриевича Люся купит эту самую квартиру, за которую он просил вполне божескую сумму. И к месту обе привыкли…

А потом раздался звонок. Номер был незнакомый, и Люся предположила, что это, скорее всего, из банка, очередные любители навязывать кредит. А может, мошенники, представляющиеся следователями – их сейчас тоже развелось немеряно.

Но услышав голос мужа, она чуть не выронила мобильник. Сбросила звонок, стояла с колотящимся сердцем. Вадим позвонил снова. И опять, и опять. Пока она, наконец, не ответила:

— Что тебе надо?

Он не мог не отметить ту ненависть, что звучала в ее голосе. Однако его собственный голос звучал спокойно, даже расслабленно.

— Я просто соскучился по вас…

— Навсегда забудь этот номер и нас обеих… Сколько горя…

— Люсенька, послушай меня, — он продолжал говорить так безмятежно, словно речь шла о том, что приготовить сегодня на ужин, — Потерпите еще немного. Скоро я вас заберу, и мы уедем. Если понадобятся деньги – дай мне знать, я тебе переведу…. Хорошо, что вы выбрали н-ск (он назвал тот самый город, в котором они сейчас жили) … Такой маленький, не на глазах… Я вам дам знать, когда пора собираться. Часто звонить не смогу, сама понимаешь, но от меня самого или через моих людей ты всё же будешь получать весточки.

— Исчезни из нашей жизни! — в эти несколько слов было вложено столько чувств – мольбы, ярости, отвращения – что даже на Вадима это возымело действие.

Воцарилось молчание – на две секунды.

— Люсенька, неужели ты хочешь остаться одна? — мягко спросил Вадим.

— Что значит – одна?

— Вряд ли ты вернешься к маме, вы давно уже отвыкли друг от друга. Отцу может понадобиться твое присутствие, твоя помощь… Цир-роз – это такая вещь… Возможно, уход за папой как-то скрасит тебе потерю ребенка.

Люся почувствовала, как глаза ее вылезают из орбит. Это бывает в минуты крайнего ужаса…

— Я хочу рассказать тебе одну историю, которая непосредственно касается нас с тобой… Ты, конечно, не знаешь, что когда-то, во время операции, на свет появилась не здоровенькая и красивая девочка, Ксана, а больной мальчик. С многочисленными отклонениями…Это называется дэ цэ пэ… Ты крепко спала под наркозом и ничего не знала… Зачем было тебя так огорчать? И я решил сделать тебе подарок. Эта девочка, которую ты получила, обошлась мне недешево. Но она этого стоит, правда?

И вот сейчас у нас с тобой может быть всё очень хорошо. Или у тебя – очень плохо.

— А …где… сейчас?....

— Я же говорю – или очень-очень хорошо, или совсем плохо. Придет час, когда всё уляжется, все будет подготовлено, и мы втроем уедем заграницу. Под другими именами, конечно…И там, если захочешь, ты сможешь увидеть этого ребенка… Ну а если нет… Настоящие родители Ксаны ведь ищут ее… Люсенька, я ведь не жду, что ты мне поверишь. Сделай сама, в любой лаборатории по своему выбору, тест ДНК. Узнай результат. А потом я позвоню тебе, и мы поговорим. Хорошо?

….Она очнулась на полу, и долго не могла понять – вполне ли она еще жива, и всё ли у нее функционирует. Или был, например, инсульт, и сейчас она не сможет пошевелить рукой. Кое-как доползла она до постели. И страшно перепугала Ксанку, вернувшуюся из школы тем, что с трудом говорила, плохо соображала…

Девочка сама приготовила ужин. Принесла маме чай и бутерброды. Она знала: о тех, кто болеет, надо заботиться. Но Люся не могла есть, и только сделала знак, чтобы дочь оставила ее в покое. Окончательно сознание прояснилось только ночью.

Теперь Люся простить себе не могла, что разговор окончился именно так. Хотя это не от нее зависело.

Как ни чудовищно было то, что сказал Вадим, Люся поверила ему. И теперь ее терзало сразу несколько вопросов. Как сделать так, чтобы Ксанка осталась с ней навсегда. Потому что никогда, никогда не смирится она с тем, что девочка – не ее родная дочь. Как узнать, что с ее родным сыном, где он, как забрать его к себе? И, наконец, как освободиться от Вадима? От этого можно было сойти с ума, потому что добиться всех целей одновременно, судя по всему – невозможно…. Или связать свою жизнь с преступником, которого ненавидишь, или потерять обоих детей… Еще один вариант, попытаться вывести из-под удара хотя бы Ксанку.

Люся никогда не любила детективы, не читала их. Ей не нравилось чувствовать себя дурой. Автор на протяжении сотни или двух страниц подводил читателя к разгадке, время от времени давая наводки, зажигая маячки… В итоге, когда дело доходило до последних страниц, читателю оставалось только хлопнуть себя ладонью по лбу – Господи, как же я не догадался, кто преступник? Ведь это было так просто…

Но Люсе сейчас казалось, что она находится в каком-то сюрреалистическом лабиринте. В каком-то кошмаре. И как выбраться – она не знает, потому что опыта у нее – никакого.

Она поехала в соседний городок, купила мобильник с симкой, которая не была на нее зарегистрирована, и позвонила следователю Ане. Никогда бы она не рассказала ей всей правды, потому что Ксанку у нее немедленно отняли бы и докопались до того, кто ее настоящие родители.

Люся сказала лишь, что Вадим изредка звонит ей с угрозами. Поэтому она хочет через ЗАГС поменять документы – взять другую фамилию, и оборвать концы. Уехать туда, где их с дочкой не найдут. Она все понимает, но не собирается становиться живцом для поимки Вадима. Она слабая женщина, и ей страшно.

Удивительно, что Аня ее тогда поддержала, дала добро. Даже связала с кое-какими людьми. Только попросила не торопиться, делать все осмотрительно. Может быть, будет еще один звонок, который что-то прояснит.

Этот звонок был. Только совсем не такой, какого ждала Люся и на какой надеялась Аня. Позже Люся решила, что она сама виновата.

— Как ты мог? — спросила она.

— Ты о мальчике? — он усмехнулся, — Чем ты недовольна? Он жив, не голодает…Мог бы и того… на разбор пойти….Были у меня такие мысли…В принципе, неполноценные экземпляры….

Вот тогда она и закричала: «Чудовище!» И стала бить телефоном в стену, потому что единственной альтернативой было — биться в эту стену головой.

На другой же день она арендовала «автодом», и уехала с Ксаной, взяв с собой минимум вещей, и оборвав все связи.

И были новые документы, и новые города, и ежевечерняя молитва о том, чтобы человек, сотворивший все это, исчез, растворился, истаял как дым без следа…И чтобы — даже если она никогда не увидит своего сына — Бог позаботился о нем, где бы тот ни был.

Но никогда, никогда уже Людмила не смогла бы расслабиться, и всё остальное, что приходило в ее жизнь – и это желание научиться стрелять, и эти квартиры, которые она так тщательно подбирала — с сигнализацией, желательно с черным ходом – было тем сумасшествием, которое останется с ней до конца.

**

Рожать Эльза уехала к родителям. Рады те были несказанно. Остальные же знакомые недоумевали. Променять огромный город, где квартира, карьера, на маленький городок, в котором пойди еще, найди работу… Где зарплата двадцать тысяч – это нормально, а тридцатка – значит, сказочно повезло…. Что девку сюда принесло? Собирается родить без мужа? Так времена сейчас не те, никто не упрекнет, это сейчас сплошь и рядом…

Но и родители не узнавали дочь. Эльза, прежде приходившая домой только ночевать – так было лет с пятнадцати: то у друзей, то на каких-то тусовках, фестивалях, пойди-разбери, лишь бы звонила, что жива – Эльза сейчас не выходила из дома.

И ведь не сказать, чтобы она плохо себя чувствовала. Но целыми днями или лежала с наушниками, с телефоном… Или сидела, и как образцовая мать подшивала пелёнки. Тщетно мать пыталась отправить ее хотя бы в магазин, хотя бы в парк погулять…

И с каждым днем родители подмечали у дочери все больше странностей. Не раз и не два за день, она подходила проверить – заперта ли входная дверь. Терпеть не могла, когда кто-то приходил без предварительной договоренности. Заставляла мать обязательно спрашивать – кто? Смотреть в глазок. А если была дома одна – вообще никому не открывала.

— Что случилось то? – один раз не выдержала мать, — Тебя там обокрали что ли?

Эльза только отрицательно покачала головой. Но воображение матери не знало границ, и она шепотом делилась в кухне с отцом своими предположениями:

— Коля, наверное, там кража все-таки была… И Элечке, наверное, даже угрожали… Может, ножом… Ой, а вдруг над ней над-ругались… И ребенок….

Тут уже Эльза не выдержала, вышла и спросила устало:

— Мама, что ты несешь? Пиши романы…

— Куда романам до реальной жизни, Элечка… А ты, не бойся, мы воспитаем…. Хоть от Фредди Крюгера….

— Боже ты мой… Я кажется, напьюсь, хоть мне и нельзя. Папа, ты бы ей сказал, что ли… Сто раз вам объясняла…. Женатый человек, только и всего. В перчатках с пальцами-лезвиями и в полосатом свитере не бегает.

Эльза взялась за виски, точно у нее очень заболела голова, и ушла в свою комнату.

…Её сын появился на свет вполне благополучно. Роды были легкими. Единственное, что не понравилось акушерке – родимое пятно на щеке у мальчика.

— Подрастет маленько, обратитесь к хирургу, прооперируетесь, - сочувственно сказала она молодой матери.

То, что Эльза даже обрадовалась этому косметическому дефекту, у нее не укладывалось в голове. А Эльза думала: «Больше всего на этом рынке котируются хорошенькие девочки. Мальчик с таким недостатком не будет ему интересен. Наверное, не будет….»

Она убеждала себя в этом, и всё же боялась выпустить ребенка из рук. Другие матери, особенно опытные, охотно соглашались, чтобы их младенцы ночевали в детском отделении, а утром их приносили на кормление…Спокойная ночь – это роскошь. Когда еще будет возможность проспать несколько часов подряд, восстановить силы.

А Эльза хотела, чтобы сын спал не в кроватке, а вместе с ней, между нею самой – и стеной.

— Придавишь маленького, — ругались акушерки,— Заспишься и придавишь….

Эльза укладывала сына в кроватку, но ночью, когда в палате гасили свет, все равно поступала по-своему, хотя глупо было думать, что сюда кто-то проникнет.

Но никто ее не тревожил. Она выписалась из роддома, некоторое время вела жизнь затворницы. Все было тихо. Ни звонка, ни письма, ни — тем более приезда – хотя при желании Вадим легко мог узнать, где она живет и кто у нее родился.

Постепенно, она осмелела, стала гулять с коляской. А когда Мишенька начал ходить — она уже позволяла ему играть в песочнице с другими детьми. Вот только операцию ему Эльза ни за что не соглашалась делать, хотя родители и уговаривали.

— Потом, потом,— твердила она.

Мишенька ходил в детский сад. Они готовились к утреннику, и Эльза собиралась нарядить сына в костюм Рыцаря, когда раздался тот самый звонок.

— Тебе ничего не нужно для сына? — спросил Вадим, будто они вчера расстались.

И, поскольку не услышал ответа, продолжал:

— Я потому спрашиваю, что скоро уеду. Насовсем. И вряд ли ты сможешь потом со мной связаться…А операцию Мишке сделай. Мы с тобой красивые, и наш парень должен быть не хуже… Прости, что так всё у нас получилось. Я посмотрю, может, потом смогу вам помогать…. Но сейчас мне надо вывезти Людмилу, хотя она об этом еще не знает.

Когда-то у Эльзы была клиентка. Эльза делала ей квартиру. Терпения понадобилось три вагона и две тележки. Сегодня согласовывалось всё, вплоть до цвета крышки на стиральной машинке в ванной. Но вечером клиентка ужина с подругой, та подбрасывала ей свежие идеи, и утром тщательно составленный проект рассыпался как карточный домик. Одна идея тянула за собой следующую, и не было этому конца. В конце концов Эльза оса-танела, потому что увидела — получается гуано…. А ей было дорого ее имя. Не дай Бог клиентка начнет хвалиться тем, кто «отдизайнерил» ее апартаменты!

Эльза привела клиентку к себе домой.

— Ой, — сказала женщина, и опустилась на диван, чтобы разглядеть всё, не торопясь, — Мне нравится! Сделайте мне, пожалуйста, так же…

Вопрос был решен.

А теперь эта самая клиентка помогла Эльзе достать адреса родителей Людмилы. У нее были нужные связи, и вопрос занял полчаса. Адреса, телефоны… Не может быть, чтобы отец с матерью не знали, где их дочь и внучка…

Сначала Эльза позвонила матери. У женщины оказался очень молодой, нежный и холодный голос. Хотя Эльза и заготовила, и прорепетировала заранее, что скажет, чтобы было кратко и по делу.

— Вы не находите, что «подруга бывшего мужа» — не лучшая рекомендация? — с легкой насмешкой спросила мать Людмилы, — Мы же обе понимаем, что это за муж, и я догадываюсь, что вы имеете в виду под словом «подруга». Адрес Люси я вам не скажу, и не вздумайте меня шантажировать «опасностью, которая ей грозит». Не звоните больше!

Оставалась последняя надежда – на отца. Эльза пробовала звонить ему несколько раз, но никто не брал трубку. И, наконец, когда она уже потеряла надежду, ей ответила – судя по голосу – какая-то старая бабка.

— А он квартиру продал, — сказала старушка после того, как выяснила, кто требуется соседке.

Рвалась последняя ниточка.

— А адреса нового, или хоть телефона он не оставил? — взмолилась Эльза, потому что надежд у нее больше не было никаких, — Вы эту квартиру купили?

— Не, я его соседка была, — пояснила бабушка, — А он в хосписе лежит. Ну знаете, который на Никитинской….

… Родители согласились присмотреть за Мишенькой.

Когда Эльза увидела отца Людмилы, она сразу поняла, что ему осталось немного. Может быть, считанные дни. Лицо было желтым-желтым, как маска. Исхудавший мужчина лежал в палате, и при появлении гости даже не сделал попытки приподняться. Сил на это у него уже не было.

Эльза придвинула стул поближе, села и заговорила в открытую. У нее не было другого выхода, кроме как полностью раскрыть карты. Она рассказала и про долгую свою связь с Вадимом, и про то, что, зная про существование Людмилы, ее «не учитывала». И про то, что не знала, что умеет так ненавидеть. И если Люсю сейчас не предупредить…

Возле его столика стоял стакан с водой, а в нем была трубочка. Эльза понимала, что это значит. Мужчина не может сам поднять головы, не может взять стакан. Кто-то должен вкладывать эту трубочку ему в губы.

У мужчины всё же хватило сил, чтобы коснуться ее руки холодными пальцами.

— Я вам верю. Тем более, что сам больше защитить Люсеньку не смогу. Этот человек лишил меня даже того, чтобы дочка была рядом, когда я…

Он вздохнул.

— Я продал квартиру, чтобы купить ей домик. Его подобрали по моей просьбе. Маленький город, и домик – маленькая крепость. Решетки на окнах, железные двери, и даже погреб под домом, в который можно забраться и запереться изнутри. Своего рода сейф для людей, которым нужна защита. Адрес этот знаю только я. Скажу его вам – запомните. Запомните?

**

Это был милый маленький городок, который, наверняка, чудесно выглядел летом, но никогда еще и нигде Людмила не обживалась с такой тоской. И дом, который выбрал для нее отец — подходил им с Ксанкой идеально, он стоял на возвышенности, отсюда прекрасно всё просматривалось, домик напоминал маленькую крепость, но Людмила разбирала вещи и плакала, стараясь скрыть свои слезы от дочери.

Она должна была сейчас быть с отцом. Хотя он всё понимал, и сам запретил ей приезжать. Сказал — позовёт её, когда почувствует, что вот-вот….

Да что ж за силы помогали этому упырю, который раз за разом ломал ей жизнь, и не только ей? Как он отыскивал ее раз за разом? Помогала ли ему какая-то разветвлённая сеть помощников? Или он работал с ясновидящими? Людмила была готова поверить во что угодно…

Но надо было брать себя в руки и в очередной раз начинать всё сначала. Удивительно, каждый раз, когда Людмиле казалось, что сил уже нет, совсем нет — даже на донышке, они откуда-то брались. И она снова делала все, что нужно.

Она обошла дом от чердака до подпола, проверила каждую дверь, каждую раму, убедилась в крепости решеток на окнах и в отлаженности запоров. Когда начала проверку по третьему разу – убедилась, что ею овладевает паранойя.

Очень захотелось выпить. Людмила редко позволяла это себе, но сейчас всё бы отдала за любое пойло, за пару банок крепкого пива. Но какое там… Она щедро плеснула в чашку вале-рьянки, долила воды, получился «коньячный вариант». Людмила выпила его залпом.

— Ну и какая тут школа? — спросила Ксанка.

Мать уже не могла полностью скрывать от нее опасность, как делала прежде. Но психика девочки еще была удивительно пластичной, и депрессия Ксанке явно не грозила. Новая комната нравилась ей не слишком. Дело не в том, что мала, но окно выходит на север, и вдобавок на глухой забор. Ксанка развешивала на стене постеры со своими любимыми артистами. Когда на нее смотрели знакомые лица, она везде чувствовала себя как дома.

— Не знаю, — Людмила пожала плечами, — Пока подумаем о домашнем обучении.

— Круто. Ну а вообще можно будет выходить? Хоть куда-нибудь?

Людмила ощутила в этом вопросе тоску существа, запертого в клетку и мечтающего хоть о толике свободы. Матери, ограничивающие в чём-то больных детей, понимают – иначе невозможно. Никто не может сделать так, чтобы их дитя жило по других правилам. Но Ксанка-то была здорова. Ей бы гонять с друзьями на велике, ходить на бальные танцы и на дни рождения к подружкам. А Людмила держит ее в клетке.

— Дай мне неделю, — попросила мать, — Осмотримся, я погляжу, что тут и как – и решу.

Ксанка вздохнула глубоко-глубоко. А Людмила всматривалась в лицо дочери, и думала – как же она не замечала этого раньше? Нет, она знала, что Ксанка не похожа на нее ничуть. Ни одной общей черты. Но вот на Вадима…Вроде бы что-то общее есть. Девочки часто бывают похожи больше на отцов, а не на матерей. И наоборот. Значит, ее сын похож на нее.

Ну зачем, ну почему всё было только на ее плечах? Людмила честно попробовала припомнить – влюблялась ли она в кого-то в юности? Кроме Вадима… Ну, хоть портреты какие-то на стенах, как у Ксанки…

Слишком рано она вышла замуж. Да, пожалуй, когда смотрела боевики – Вадим любил этот жанр — порой отождествляла себя с героиней, которую герой спасал от всех мыслимых и немыслимых опасностей. С которым не надо бояться, и днем и ночью мозг не будут сверлить мысли – всё ли ты предусмотрела. Не надо ни о чем думать. Как за каменной стеной.

У одной из ее подруг был такой муж. Внешне совсем не похожий на киношного героя. Немолодой мужчина, слегка грузный, и совершенно седой. Бывший военный летчик. У Оли была тяжелая форма диабета, дочка родилась с синдром Да-уна, но как же Евгений Анатольевич любил своих «девчонок»! Как волновался о том, не забудет ли Оля принять лекарства… Разбил для них райский сад у дома. Его друзья подарили их дочке клеппера, потому что верховая езда – это, знаете ли… Да что, там, даже когда она, Людмила, вроде бы не имеющая к Евгению Анатольевичу никакого отношения, оказывалась рядом с ним, ее охватывало чувство полной безопасности – будто ничего плохого рядом с ним случиться с ней не могло.

… Прошла неделя на новом месте, и надо было выполнять обещание, данное Ксанке. С утра Людмила сказала:

— Я пойду в булочную…

Но от привычки, которую она приобрела в последнее время – всегда и всюду носить с собой оружие – она не могла отказаться. Если бы кто-то из полицейских попробовал её обыскать – это бы плохо кончилось. Людмила уповала только на то, что никому это не придет в голову в маленьком городе. Тётка идёт за хлебом. Переходит дорогу на зеленый свет. Что вам от нее надо, господа в форме?

День был удивительно хорош. В этом городке любили цветы, и там и здесь в палисадниках пламенели бархатцы, мёдом благоухал алиссум, гордо понимались «майоры». Людмила вспомнила, что в детстве не могла запомнить название этих цветов, величала их «подполковниками».

— Ты повысила их в звании, — смеялся отец.

Она задержалась в хлебном магазине, впервые за долгое время получая какое-то удовольствие от покупок. Так вкусно тут пахло поджаристым хлебом! Такие красивые пирожные лежали на витрине! Людмила выбирала, что взять к завтраку, что порадует Ксанку…Калачи, посыпанные маком. Ромовые бабы. Йогурт с персиками. Простой батон для бутербродов. Нежно-розовая колбаса…

Она подходила к дому, когда кто-то, сидевший на низком металлическом заборчике, встал и шагнул ей навстречу:

— Привет…

Высокий мужчина в черной куртке. Шапочка закрывает не только лоб, но и брови. Людмиле понадобилось две секунды, чтобы узнать Вадима.

Ужас захлестнул ее. Может быть, если бы Людмила была профессиональным бойцом, военный, тренированным до полного автоматизма движений – пистолет был бы уже у нее в руках. Но одно дело – тир, а другое…. Она никогда не наводила ствол на живую мишень. Даже не крысу.

Она надеялась только на то, что он вообще не знает, что у нее есть оружие.

— Давай поговорим, — сказал он миролюбиво и даже с улыбкой.

Словно был обычным «воскресным папочкой», который пришел договорить о визитах к ребенку в определенное время.

Было очень много слов, которые Людмиле хотелось высказать, они рвались из горла. Но она сдержалась, чтобы Вадим сказал первым – чего же он хочет.

— Мы уедем,— сказал он, — Наконец, всё срослось. Все доки на руках. Классный вариант нас ждёт — уезжаем в Европу, тоже маленький город, но, конечно, не такое, на букву "д", как здесь…. Нас ждет свой дом, я продолжу заниматься любимым делом, стану продавать бюро, секретеры, комоды, ты будешь выращивать тюльпаны. Ксанку отдадим в хорошую школу – примерно в такую, как ты ходила когда-то…

Козырь он придерживал в рукаве.

— И, если захочешь, ты сможешь видеться с сыном… Иногда. Не думаю, что его нужно забирать оттуда, где он сейчас живет. Инвалидам не место среди обычных людей. Ну, моя дорогая? Сколько тебе нужно времени, чтобы собрать вещи?

— Мы никуда с тобой не поедем, — сказала она.

Он поднял брови:

— Но ты понимаешь, что в этом случае ты никогда…

— Я постараюсь найти его сама. Но даже если нет…Ты слышал – прочисти уши десять раз – я. Никуда. С. Тобой. Не. Поеду. И Ксанку ты у меня не заберешь…

Вадим смотрел на нее долго. Может, минуту, а может, еще дольше.

— Ну что ж,— сказал он,— Это был практически твой последний шанс. Осталась, так сказать, искра надежды.

Одну руку он держал опущенной вниз. И сейчас в ней явственно что-то щёлкнуло.

Людмила вздрогнула, но продолжала молчать. Тогда заговорил Вадим.

— Хочешь знать, что это? Сейчас в твоем доме начинается пожар. Дистанционное устройство. Загорается кухня, а дальше всё пойдёт очень быстро. Твой план «мой дом – моя крепость» сейчас сыграет против тебя. Решетки на окнах, железная дверь. Кстати, ты ее не откроешь. Пока ты покупала калачики, ловкому человечку ничего не стоило вытащить у тебя из кармана ключ. Так что Ксанке оттуда не выбраться…. Она может продержаться подольше, если догадается спрятаться в ванной. Но дым и огонь, — Вадим пожал плечами. — Всё равно ее достанут. А поблизости я не вижу человека с машиной, который зацепил бы трос, сорвал с окна решетку… И не смотри на меня, как на зверя – это не моя дочь, эта девочка не имеет ко мне никакого отношения. Конечно, я могу еще открыть дверь…

— Ключ у тебя? — спросила Людмила.

Пистолет был уже у нее в руке. Одного она не ожидала, что он выбьет его неуловимым, резким движением.

А чего не ожидал он – это того, что оружие отлетит к ногам девушки, что подходила в этот миг к ним.

…Эльза никогда не умела стрелять. Она не знала ничего ни о том, как заряжать оружие, не ведала, что такое предохранитель. Только в кино она видела, как нажимают на курок. У нее тряслись руки. Ей просто чертовски повезло.

**

День был настолько пасмурным, что в полдень казалось, будто наступили сумерки. Маршрут Людмилы был – с кладбища на кладбище. Она вызвала такси и попросила отвезти ее к отцу. Участок был новый, и сразу за отцовской могилой еще рос лес. Стояли сосны. А земля тут чертовски плохая – одни камни. Людмила, как и многие, придя на кладбище, отвлекала себя мыслями – надо заказать нормальную землю, посадить цветы. Нет, папа очень любил запах хвои. Рано или поздно большие ели срубят, а на могиле она посадит карликовые. И памятник она уже приглядела – простой, гранитный, с белой мраморной розой, которая лежала наверху.

Очень хотелось обнять крест и зарыдать как маленькая, в голос. Людмила знала, что сделает так чуть позже. Приедет домой и пока Ксанка в школе, выпьет стакан во-дки, и будет плакать, и даже выть, и биться головой о стол…

Но сейчас продержаться еще немного. Таксист не уезжал – она попросила его задержаться. Людмила назвала ему адрес другого кладбища – в пригороде.

— У вас сегодня поминальный день? — уточнил водитель.

У него было хорошее настроение и хотелось поговорить. Пассажирка выглядела вроде бы спокойной. Но поболтать с ней не удавалось. Тогда он включил музыку.

Людмила медленно шла к могиле Вадима. Сегодня сорок дней. Остается надеяться, что душа его уже не вернется из ада. Поворот аллеи, потом еще один… Возле могилы кто-то был. Женщина в пальто такого насыщенного красного цвета, что не отвести глаз. В красной шляпке. С маленьким мальчиком на руках…

Неужели она пришла к….

Когда Людмила подошла, женщина обернулась, и Людмила узнала Эльзу. Эльза спустила Мишеньку с рук.

— Я вот думаю,— сказала она, будто продолжая разговор, — Почему тут стоит крест? Ведь надо бы – осиновый кол.

— Я тоже думала об этом, - это была осенняя морось, не слезы. Людмила отерла лицо рукой в перчатке, — Но он уже не встанет.

— А можно станцевать? — спросила Эльза шепотом, — Я специально надела сапоги с острыми каблуками. Можно?

И на рыхлой глине, на рыжем этом холме, она попыталась станцевать что-то вроде неловкой чечетки, впечатывая поглубже острые каблучки. Людмила обняла ее и прижала к себе. Они долго стояли молча.

А потом сели на лавочку, что стояла у другой могилы, но недалеко от места, где лежал Вадим.

— Ну что у тебя? — спросила Людмила.

— Возвращаюсь…В свой дом… насовсем… А ты?

Эльза все-таки плакала.

— А я ищу, — сказала Людмила, — Не знаю, найду или нет, получится ли… Но буду искать, пока жива.

— И никаких зацепок?

— Пока никаких. Знаю только, что в Европе. Пешком обойду все дома для инвалидов, все приюты…

— А может быть, он живет где-нибудь в семье? Ты даже имени не знаешь?

Людмила покачала головой:

— Только то, что он, наверное, будет похож на меня. Даже, несмотря на то, что очень болен.

— А что с Ксаной? Ведь ты понимаешь теперь, каково ее настоящим родителям…

— Мне хотелось бы дотянуть до ее восемнадцати лет. Чтобы ее у меня не отобрали. Чтобы она сама решала – где, с кем… Но я понимаю, что для людей, которые ее лишились, каждый день без нее – вечность. Не знаю пока. Очень тяжело об этом думать. Может, мы как-то все это уладим… Я не знаю, что там за люди… Надо их увидеть. И что дальше – Бог весть! Жить одной семьей? Или чтобы Ксанка гостила то у меня, то у них? Как он завязал всё это в один дьявольский узел, проклятый….

Людмила бессильно махнула рукой.

Мишеньке стало скучно. Он бродил между могил, рассматривал их. На одной сидели белые каменные голубки. На другой расправил крылышки пухленький ангелок. На третьей – тетенька с длинным покрывалом на голове закрыла лицо руками, вроде бы плакала. А тут была нарисована зажженная свечка.

— Осторожно, не упади, не наколись на ограду! — крикнула ему мать.

— Что решили с операцией? — спросила Людмила Эльзу.

— Да это — раз плюнуть. Для любого пластического хирурга. Может, подожду немного до той поры, как Мишка пойдет в школу. Я понимаю про всякие обезболы и тому подобное, но у меня сейчас у самой такой низкий болевой порог, что не могу… Таракана раздавить не могу…

— У тебя дом как произведение искусства. Неужели там есть тараканы?

Они засмеялись. Это было подобие смеха – робкое, чуть слышное. И всё же…

Мишенька знал, к какой могиле они пришли. Она была до отвращения унылой и скучной – рыжая земля и больше ничего. Возле одного из памятников в каменной вазе стояли розы. Мишенька потянул один цветок – темно-красный, показавшийся ему особенно красивым.

Мишенька решил положить розу на могилу того человека, по которому плакали мама и та тетенька.

— Нет! — хором вскрикнули женщины.

Удивленный Мишенька чуть не выронил розу. Дождь кончал моросить, вокруг слегка посветлело. Даже какая-то птица подала голос. Мишенька подошел, и, пользуясь тем, что подруги говорят о чем-то, растрепал цветок, растребушил его и начал сыпать лепестки им на колени.

Все дело в омуте

Лиля любила тишину и часто говорила знакомым, что хотела бы жить в деревне. Может быть – это было из детства: генетическая память. Пока Лиля была маленькой – вся семья жила в старинном барском доме, в бывшей усадьбе. Теперь у Лили остался только брат. Когда делили наследство, все советовали ей добиться продажи дома и разделить деньги с братом поровну.

Но и сама молодая женщина и ее брат Анатолий понимали, что это невозможно. Оба таили в глубине души сентиментальность, которую старались не показывать посторонним. В этих комнатах они учились ходить. Этого сарая они маленькие страшно боялись, так как в историях, которые они рассказывали друг другу – там жил монстр. Возле этого пруда они ловили лягушек, и Толик даже пытался их поцеловать – вдруг хоть одна да превратится в принцессу?

Наследство делили, когда Анатолий уже был женат, и Лиля уступила ему раньше, чем он попросил об этом. Она сказала:

— Дом – твой.

— Что ты хочешь взамен? - спросил брат.

Он не собирался принимать такой подарок, не отплатив за него. Квартира у Лили была, причем со странностями, как и она сама. А где вы видели писателя, у которого не было бы странностей?

Лиля не тратила гонорары, полученные за первые книги, копила их – «копеечку до копеечки» и купила комнату в мансарде, в старом доме, выходившем на заброшенный парк.

— Правда, там понадобится приложить руки, — сказала она брату, с извиняющейся улыбкой, — Приди, посмотри…

Анатолий пришел, долго поднимался по какой-то доисторической лестнице с крутыми ступенями, а войдя в квартиру, еле удержался, чтобы не взяться за голову.

Здесь было две комнаты. Меньшую из них купила его шальная сестра, а в большей жила старушка-божий одуванчик, жила, наверное, со дня своего рождения. В целом же квартира выглядела так, словно здесь регулярно собирались на шабаш ведьмы, а на рассвете, не затрудняя себя поиском дверей, вылетали прямо через крышу.

Анатолий сел на колченогий стул в каморке размером три н три и грустно спросил сестру:

— Ты была трезвая, когда это покупала?

— Ты посмотри, какая лепнина, — Лиля указал на завитки под потолком, — И какой вид!

За окном расстилалось зеленое море парка.

— Тебе эта бабка все мозги выест…В таком возрасте — уже маразм. Скажет, что ты украла ее зубы…

— Почему зубы? — удивилась Лиля.

— Сережку помнишь? Он тоже снимал квартиру… Так этот хозяин… дед… обвинил Серого в том, что он стырил его зубной протез.

— Зачем?!

— Из чистой вредности. Деду казалось, что все только и ищут возможность сделать ему гадость.

— Нет, — сказала Лиля, — Тетя Клава не такая. Если у нее и маразм, то он называется «ударилась в детство». Я не против.

Ремонт, который пришлось провернуть в новой-старой Лилиной комнате назывался «проще построить заново». И вот теперь, получая в свою собственность дом, Анатолий спросил:

— Может, продашь этот ужас под крышей, я добавлю, и купим тебе хорошую квартиру?

— Автодом, — сказала Лиля, — Не пугайся, какой-нибудь завалященький, бэушненький…

— Если в «бэушненькой» комнате на тебя просто падала штукатурка и лил дождь, то тут все может быть гораздо серьезнее. С техникой нельзя рисковать. Если этот динозавр сдохнет в пути…

Лиля беззаботно махнула рукой, зато у Анатолия складка залегла между бровями. Сестра уже подписала у нотариуса отказ от наследства, и теперь брат думал, как исполнить ее просьбу. Купить такую яхту на колесах, чтобы осилить цену, и чтобы приобретение служило, не разваливаясь.

Через два месяца Лиля стала хозяйкой передвижного дома, и теперь большую часть времени проводила в дороге. Она задумывала новую книгу и ехала туда, где проходило ее действие. Собирала материал, делала первые наброски. Когда же черновая работа была окончена, Лиля уезжала куда-нибудь в глушь, где никто не помешал бы ей писать. Это мог быть дачный поселок, деревня, база отдыха. Ее «дом на колесах» был совсем небольшим, рассчитанным, скорее, на одного человека, чем на двух. В крохотной кухне имелась плитка, шкафчик и минимум посуды – кастрюлька, сковородка, тарелка, чашка…

Где-нибудь на турбазе Лиля вызывала удивление тем, что путешествует одна: она и за рулем, она же и обслуживает свой домик. Если же молодая женщина находила приют на окраине села, здесь она проходила, как «долбанная туристка», из тех, от которых одни неприятности: песни-пляски-шашлыки по ночам. Когда же убеждались в том, что от Лили – никакого шума – начинали говорить, что она, наверное, йог или вообще принадлежит к какой-нибудь секте.

Тетя Клава звонила регулярно. При всем своем легкомыслии, она с охотой выполняла роль секретаря, и почти ничего не путала. Она рассказывала, кто Лиле звонил, и куда ее приглашали.

Чтобы книги лучше продавались, Лиле приходилось жить общественной жизнью. Ходить на встречи с читателями – обычно в библиотеки или книжные магазины. Еще ее пригласили читать лекции в институте. Также нужно было готовить рассказы для сборников и отзывы на чужие рукописи

Так что, когда Лиля возвращалась из блаженной тишины (лишь кукушка за окном, да голоса героев в голове) – на нее обрушивалась такая лавина дел, что на какое-то время у нее опускались руки. И, не успев вернуться, она уже начинала мечтать о следующем «творческом отпуске».

В этот раз Лиля задумала мистическую вещь, и собиралась пожить где-нибудь неподалеку от озера Светлояр, в котором, по легенде, утонул град Китеж, когда ей позвонил брат и пригласил в гости, в родовое гнездо.

Беда Лили заключалась в том, что ей всегда трудно было сказать слово «нет», особенно, если отказать надо было людям, которых она любила. Вот и сейчас, она тянула время, уходила от ответа, надеялась как-нибудь выкрутиться, не нарушив своих планов.

— Ну, зачем я тебе понадобилась так срочно? Может, в конце лета?

— А Морис? — спросил Анатолий.

Брату и его жене Вале, предложили поездку по Европе. Друг, уже давно переехавший в Германию, сказал: «Доберитесь до меня, и махнем на машине в Ниццу» У Вали эта Ницца стояла в глазах, как у мышонка Рокки слово «сыр».

Морис был котом породы мейн-кун. То есть, такой здоровенный котоконь, черного цвета. Он много ел, много спал, и в деревне о нем ходили легенды, как о «колдовском отродье». Никто не согласился бы его кормить в отсутствии хозяев. Кроме того, у Мориса была аллергия на всё, включая косые взгляды. Поэтому ни взять с собой, ни доверить чужим рукам его было невозможно.

— А Китеж? — невольно вырвалось у Лили.

— А наш пруд? — вопросом на вопрос ответил брат, — Я тебе такого про него расскажу – отдыхает твой Китеж…

Брат не успел рассказать, какие тайны прячет в себе пруд, знакомый им обоим с детства. Жена Валентина закидала его вопросами, отвлекла. Валя готовилась к поездке в Европу, как к делу всей жизни, как к полету на другую планету, и любой мелкий промах воспринимала как катастрофу. Днем и ночью она перебирала в памяти- что, как, зачем и когда уложено, и, едва покончив с полной ревизией – начинала ее сначала. Анатолий понял: убеждать жену, что необходимое можно купить на месте – дохлая затеям. Проще было подчиниться. Поэтому и сейчас он прикрыл трубку ладонью и стал говорить Валентине, что кипятильник лежит в боковом кармане сумки – этот факт проверен уже трижды.

Впрочем, брат мог бы не приманивать Лилю загадками и тайнами, так как чувство долга было чрезвычайно развито в молодой женщине. Анатолий очень редко просил ее о чем-то, зато сам всегда был готов прийти не помощь. Поэтому Лиля собралась, записала соседке Клаве телефон родового гнезда прямо на обоях («Не придется искать, стена то не убежит», - говорила старушка) и на рассвете следующего дня выехала, чтобы к полудню уже оказаться в доме, в котором не была уже несколько лет.

*

Холодильник оказался забит под завязку. Морис мог не беспокоиться. На ближайшие дни ему была оставлена еда в пластиковых контейнерах, на более отдаленный срок ее следовало приготовить: мясо, рыба и разные дары моря ждали своего часа.

— Поделишься? — взглядом спросила Лиля у кота.

Морис смотрел на нее холодно и отстраненно – он считал унизительным для своего достоинства считать людей за равных. Лилю он знал недостаточно хорошо, поэтому запрыгнул на полку, прибитую специально для него. Оттуда он мог наблюдать за всеми так, как и чувствовал себя, взирая сверху вниз. А дотянуться до кота можно было только встав на стул. Морис боялся, что эта …шапочно знакомая с ним особа, кинется гладить его, а то – упаси кошачий бог – и тискать. От такого унижения Морис не оправился бы до конца дней своих.

— Он по-прежнему гадит на телевизор? — спросила Лиля у брата.

Анатолий рассказывал ей, что Морис игнорировал любые виды наполнителей для лотка, как и сам лоток. Порой, если погода была хороша, он справлял свои дела на лужайке перед домом. Если же выходить не хотелось, своим туалетом он считал газету с программой, неизменно лежавшую на большом старом телевизоре.

— Мы его выкинули, — сказал Анатолий, — Телевизор то есть. Зачем он нам? Все можно посмотреть в интернете. А Морис его терпеть не мог…И да… он сделал так, что от ящика уже несло как от выгребной ямы.

Валентина позвала на последний перед их отъездом обед. Через час супругам предстояло быть в аэропорту. Запивая бутерброды крепким кофе, Лиля слушала, какой у кота режим дня, где лежит пупырчатая рукавица для чесания, и чего делать нельзя ни в коем случае – иначе разочарованный Морис просто покинет этот дом.

— Подожди, я запишу на диктофон, — сказала Лиля брату, — Все это невозможно удержать в голове, записать – вернее.

Когда же за супругами закрылась калитка, молодая женщина сказала коту, который не мигая смотрел на нее своими колдовскими глазами.

— Значит, дружок, перед нами стоят две задачи. Чтобы ты: а – не сбежал, бэ – не похудел. Справимся?

Морис презрительно отвернулся. Их величество не собиралось давать никаких обещаний этой горничной-недотепе.

…У Лили всегда был план на день, которого она старалась придерживаться – что бы ни случилось. Ежедневно нужно было написать десять страниц. Стоило отложить работу на день-два, как Лиля «выпадала» из своей истории, герои становились не живыми, а картонными, и дальнейшая работа давалась с большим трудом.

Было время, Лиля писала даже со сломанной правой рукой, поудобнее примостив ее на подлокотнике кресла. Но нынче отчего-то она не могла ничем заниматься.

Стараясь не смотреть лишний раз на Мориса, Лиля разделила между собой и котом нежный печеночный паштет со сливочным маслом, налила еще одну чашку кофе, а потом по витой лестнице поднялась на чердак, где хозяева всё хотели устроить второй этаж с комнатами, но так и не собрались.

Брат давно спрашивал ее – не хочет ли она взять с собой какие-то вещи, на память о детстве. Но видно тогда время еще не пришло, а настало оно только теперь. Лиля оглянулась, и легкая улыбка тронула ее губы. Толик был таким же как она – похоже, он ничего не выбросил. Тут, на чердаке, только веники для бани, что сушились, подвешенные – лишь они менялись. А все остальное было так знакомо…Часы с кукушкой, которые давным-давно сломались, но ни у кого не поднялась рука от них избавиться, поскольку кукушка-то в них осталась, она жила где-то там, в глубине… Птичья клетка, где раньше обитала пара попугаев. Голубая самочка даже снесла крохотные, с ноготок, яички, но из них так и не вылупились отчего-то птенцы.

А вот целый ящик, полный сокровищ. Пластмассовый красный шарик с глазком – посмотришь в него, и перед тобою объемная картинка – ветки яблони в цвету. Наборная шариковая ручка – в прозрачном кристалле, венчающем ее, в маслянистой жидкости, плавал тюльпан. Говорили, что такие ручки делали заключенные. А вот и сокровище деда – кинопроектор. И пленки… Дед снимал сцены из жизни семьи на простенькую кинокамеру, а потом показывал детям эти немудренные фильмы. Как они их любили!

В тот же, первый вечер, убедившись, что Морис не ускользнул на прогулку в сад, Лиля устроила импровизированный кинозал в гостиной, где были наклеены однотонные светлые обои. Чем не экран? Она не знала, что сейчас увидит – может быть, как они с Толиком -еще совсем маленькие – купаются в том самом незабвенном пруду, а может – это будет чей-то день рождения, когда все собирались в саду, у накрытого стола, украшением которого служил бабушкин яблочный пирог. На какой-то миг Лиля почувствовала себя маленькой, точно детство и вправду вернулось…

Она настраивала проектор, позабыв как это делается – а ведь дедушка объяснял им когда-то, и они с Толиков отлично все умели. Теперь Лиля побоялась, что «киносеанс» сорвется. Но в какой-то миг руки сами вспомнили последовательность движений, и целый черно-белый мир ожил в квадрате, отразившемся на стене.

У Лили едва не выступили слезы на глазах, когда она увидела бабушку - еще крепкую женщину в платье в цветочек (даже цвет его всплыл в памяти, коричневое платье с розовыми цветами). Но кто эта совсем юная девушка – или девочка подросток, что ведет за руки их двоих? Лилю, которой года три, не больше и Толика, которому вряд ли больше семи. Девушка была удивительно похожа на всех женщин их рода – та же горбинка на носу, чуть запавшие щеки, светлые, почти льняные волосы. Невозможно было сомневаться в родстве, но…

— Кто ты? — шепотом спросила Лиля девушку на экране, как будто та могла ответить ей.

Долгими июньскими вечерами теряется представление о времени. Всё кажется еще рано, всё медлит солнце склониться к горизонту, и даже когда скроется из глаз – небо еще долго остается светлым.

Лиля нырнула в детство с головой, пересматривая короткие любительские фильмы, заставившие отступить время. Где-то засмеялась, где-то поплакала, видя такими еще молодыми, такими…живыми… тех, кого не было уже на свете. А сердце все щемило, скулило тоненько, что нельзя вернуться в те годы, можно лишь оглянуться на них.

Девушка, так похожая на женщин их рода, больше не мелькнула нигде, осталась на одной единственной записи. Но Лиля знала, что уже не забудет ее. Что при первой же возможности спросит о ней Анатолия. Он – старший, он может что-то помнить.

Наконец Лиля убрала пленки и проектор (это будет единственное, что она попросит у брата как свою долю наследства) и, по-прежнему, не глядя на время, решила перед сном сходить еще к старому пруду.

Вернее было бы назвать этот водоем озером. Отделан человеческими руками он был лишь с одного берега – того, что граничил с усадьбой. Здесь когда-то положили узорчатую плитку, поставили скамью. Это было даже не при дедушке с бабушкой, а раньше. Теперь узора уж не было видно, меж плиток пробивалась трава, а там, где прежде все купались, где был сход в воду – теперь рос камыш. Но хороши еще были мостки, далеко уходившие, нависавшие над озерной гладью.

И Лиля прошла сейчас по доскам, которые хранили дневное тепло, и осторожно уселась на самом краю, опустила ноги в прохладную воду. Край ее легкой белой юбки от неосторожного движения тоже коснулся воды, но не утонул, а поплыл по ней.

Посреди озера был маленький островок, который, может быть, и имел рукотворное происхождение, но, насколько Лиля помнила, был тут всегда. Всего и умещалось на островке, что развесистая ива – водопадом, да серебристые заросли белокопытника.

На другой же берег – топкий, а далее густо заросший крапивой - никто и не пробовал перебраться. Там стеною вставал лес, где не было ни единой тропы, и пока дети были маленькие, их любознательность ограничивали взрослые, повторяя:

— Туда нельзя.

— Я доплыву, — уверял Толик.

— Доплыть-то, может и доплывешь, - говорила бабушка, — Да ты там из воды не выберешься – грязь, как в болоте…

— А на лодке?,

— Да что тебе там – на том берегу? Тут тебе плохо?

Нет, тут было совсем неплохо. Под присмотром кого-нибудь из стариков, можно было плескаться сколько угодно в чистой воде, правда очень холодной – неподалеку били два родника.

Дедушка говорил, что воду из них исследовали в лаборатории. В одном из ключей - вода таила больше железа, а в другом – серебра.

Тут, возле «усадебного» берега, росли кувшинки, с плотными, точно из алебастра лепестками, и тяжелым душным, будто немного ме--ртв---ым запахом. Лиля все старалась подглядеть – пока цветы не раскрылись – может быть, в них живут крошечные девочки, такие как Дюймовочка в сказке?

Сказками бабушка свои рассказы приправляла щедро. Она готова была твердить и про лешего, и про Бабу-Ягу, лишь бы Толик не просился на тот берег. Но брат рано перестал во все это верить. А Лиля, с ее воображением готова была верить и теперь.

Сейчас, когда она сидела на мостках, ей показалось, что вода в озере стала гораздо темнее, чем была прежде – теперь невозможно было увидеть дна. Может, виноват был вечерний свет – ведь не могла настолько измениться глубина? Черная холодная вода, неподвижная гладь, в которую можно смотреться как в зеркало. Интересно, Морис отразился бы в ней? Черное в черном…

Поздний ужин Лиля опять разделила с котом. На этот раз, не дождавшись ухода этой, едва знакомой женщины, Морис решил смириться с ней, и тяжелым прыжком спустился с полки на подоконник, чтобы отведать салат из кальмаров.

Обычно Лиля плохо засыпала в незнакомых местах, и даже в своем доме на колесах, приезжая куда-нибудь, часто просыпалась в час или два ночи, и лежала потом чуть ли не до рассвета. Она давно уже смирилась с бессонницей, и тратила это время на то, чтобы придумать очередной сюжетный поворот в новой своей книге.

Но этот дом был ей родным, более того, он был частью ее. И Лиля, засыпая, открыла дверь в сад, чтобы слушать соловьев, чтобы воздух в спальне впитал в себя ароматы ночи, тех цветов, что распускаются только после заката, и закрываются с рассветом. Лиля знала, что если бы она вышла в сад ночью – она увидела бы в траве зеленые галактики светлячков…

Она спала как убитая, как не спала, наверное, с самого детства. Морис тоже дремал– он игнорировал специально для него купленную лежанку, облюбовав хозяйский диван в гостиной.

В последний час перед тем, как небо на востоке начало светлеть, Морис чуть вздрогнул и открыл глаза. Несколько мгновений кот прислушивался, едва поводя большими, заостренными на концах ушами. А потом, потеряв всякий апломб, спрыгнул на пол, и подобно уличному бродяге, сбежал в соседнюю комнату и затаился там.

Он раньше всех услышал тяжелые неверные шаги, уловил хлюпающие звуки и этот неприятный запах подгнивших водорослей. Кто-то шел к дому -медленно переставляя ноги…. Будто был в дым пь-ян или…

…Когда Лиля проснулась, жаркие лучи солнца уже заливали комнату. Яркие квадраты света лежали на полу – и Лиля не сразу заметила влажные отпечатки ног. Тянулись две цепочки следов – одна в дом, другая – из дома в сад.

Лиле показалось, что ей это мерещится. Влага высыхала быстро, но еще можно было понять, что нога у незваного гостя невелика. Женщина? Подросток? И зачем было приходить, чтобы просто постоять среди комнаты – повернуться и уйти обратно.

Может, это было продолжение сна? Может, это все мерещилось? Но Морис обнюхивал пол – там, где уже почти не видны были следы – обнюхивал половицы и чуть слышно шипел. Теперь это был не избалованный аристократ – в коте появилось что-то хищное.

*

Анатолий позвонил ближе к полудню, чтобы сказать, что они с Валей добрались – и уже на месте. У Вали вид совершенно обалдевший, будто она и впрямь попала на другую планету.

— Слушай, я вчера устроила себе киновечер, — Лиля торопилась, чтобы не забыть, — Скажи, ты не знаешь, на дедушкиных пленках…вернее, на одной пленке… такая белокурая девушка гуляет с нами…маленькими. Она вроде и похожа на нас. Понимаешь, о чем я говорю?

Лиля была готова к тому, что Анатолий скажет: «Нет, не помню» Но брат помолчал несколько мгновений, а потом сказал:

— Ты, наверное, говоришь о Рите… Я не знал, что пленка где-то еще осталось…Она наша, - он решился, — Сводная сестра… или нет, подожди, как это называется... вечно путаюсь...

— Что-о? — поразилась Лиля, — И почему же я в первый раз о ней слышу?

— Потому что в том же году, когда была сделана эта запись – Рита у--то--нула в нашем старом пруду…

Тот суматошный, сбивчивый разговор с братом, который последовал за его поразительным признанием, на самом деле принес совсем немного информации, но послужил концом путеводной нити, за которую следовало уцепиться и ни в коем случае не упустить. Рита была дочерью матери – от первого брака. Для матери это замужество продлилось очень недолго, чуть более трех лет

— Короче ей очень досталось тогда, — Анатолий делился теми обрывками фраз, услышанными давным-давно, которые только и были ему известны, — С тем мужем она жила как в темнице. Ей очень хотелось иметь ребенка. Мама родила Риту, и с тех пор, кажется, осталась одна. А потом уже… очень нескоро… вышла замуж за нашего отца. Поэтому у нас такая разница в возрасте. Неудивительно, что ты не помнишь Риту.

— Но почему я никогда не слышала о ней ранее? Это же неестественно — мама должна была рассказать нам о ней. А фотографии в альбомах? А вещи? Обычно родные всё это бережно хранят. У нас же нет ничего… И почему ты говоришь – сводная? Если у нас одна мать – это значит единоутробная… Самая настоящая родная сестра. То-то я заметила, как она похожа на маму… и на бабушку…

…Валя на том конце провода уже звала мужа, она куда-то торопилась, и Анатолий отвечал сестре почти односложно:

— Почему нет фотографий? Когда это случилось….Мама переживала очень. Чуть с ум--а не сошла. Поэтому от нее все спрятали – и снимки, и вещи…Это была такая бо--ль…на эту тему никогда не говорили.

— Но как это произошло? И в каком году?

— Слушай, давай потом поговорим…Когда я вернусь…Иду, иду, — отвечал Анатолий жене.

Лиля осталась сидеть в старом кресле, телефонная трубка на коленях, брови сведены в одну черту – молодая женщина задумалась. Сам факт, что от нее скрыли столь близкую родственницу – не давал ей покоя. Ну, ладно, Толик, как свойственно мужчинам, мог не считать это важным. Ведь Рита умерла так давно, что и брат ее едва помнил. Что же о ней говорить…Но даже мама перед своим уходом – у нее было больное сердце, и она ушла у Лили на руках – не обмолвилась ни словом…

Нет, так негоже… Если мама настолько любила свою старшую дочку, она должна была всё-все рассказать о ней младшим детям, чтобы они пронесли образ Риты через всю жизнь, в свою очередь говорили бы о ней со своими детьми и внуками. Память – это что-то вроде вечной жизни. А мама и ее близкие сделали так, что Риты вроде, как и вовсе не было.

Кто мог рассказать об этой девушке, которую Лиля еще не осмеливалась даже в мыслях назвать своей сестрой? Толик так и не сказал, в каком году ее не стало. Но семья жила здесь, значит, Рита ходила в местную школу, ее могли знать здешние старожилы… даже наверняка знали.

Село, к которому территориально относился старый барский дом, находилось совсем рядом, и Лиле не хотелось садить за руль «дома на колесах» - в определенных случаях машины и впрямь выглядела слишком громоздкой. Почему бы не пройтись – прямо до села шла дорога, выложенная из тяжелых бетонных плит. Лиля шла, едва не забыв о цели своего путешествия, наслаждаясь медвяным запахом цветов, названия которых не знала, и сладкой дикой клубникой, растущей по обеим сторонам дороги.

Первой на пути ей встретилась школа. Лиля не учла, что уже начались каникулы, и здание опустело. Но сторож, которому предстояло сидеть тут все лето, дал ей адрес одной из учительниц, которая проработала в этой школе долгие годы, и должна была помнить Риту.

— Любовь Петровна уже на пенсии – еле выпросилась, чтобы ее отпустили. Не хватает учителей у нас, все по два-три предмета ведут. А она уж с палочкой – еле доходила до работы. А живет она рядом – вы зайдите, постучите, наверняка дома сейчас.

Лиля не хотела обнадеживать себя заранее, и когда стучала в дверь маленького домика, твердила себе, что старая учительница вряд ли ей чем-то поможет, ведь это только предположение, что Рита училась в этой школе (Лиля сама до сих пор не могла поверить в существование сестры, а чтоб ее еще и другие помнили….)

Ей открыла очень грузная женщина, тяжело опиравшаяся на палку. Но взгляд у нее был строгий, даже грозный. Наверное, дети в классе ее побаивались. Лиля стала объяснять причину своего визита, и Любовь Петровна, неожиданно кивнула, и сделала знак войти.

Комната старой учительницы тоже была будто из прошлого. Немного сыро, и этот запах погреба – может быть от вещей, которые долгое время лежали в шкафу. Вышивки на стенах, фигурка балерины на трюмо, стол, покрытый вязаной скатертью.

— Рита Барова, — сказала учительница, — Для нас всех было трагедией, когда это случилось. Летом, незадолго до того, как начались занятия в школе… Она должна была пойти в выпускной класс…

— А…а как это случилось? — осмелилась спросить Лиля, — Просто неосторожно купалась?

— Ее нашли родные. Рано утром. Она лежала в воде лицом вниз…Рита не захлебнулась, у нее просто остановилось сердце. Причем она не баеволела. Крепкая, красивая, полная сил девушка… Будто она увидела что-то в глубине… Хорошо, что наш директор музея еще не докопался до этой истории. Он молодой, приехал только прошлым летом У нас есть что-то вроде краеведческого музея…или музея сельского быта, не знаю как назвать…

— А почему… хорошо?

— Он откопал тут какую-то историю, связанную с усадьбой, с ее прежними хозяевами….и с драгоценным камнем, привезенным из Индии…Если бы он услышал про историю Риты – он связал бы эти события воедино…Разговор с братом послужил концом путеводной нити, за которую следовало уцепиться и ни в коем случае не отпустить.

— Какая она была? — спросила Лиля.

Ей очень важно было это узнать. Ведь в ее собственном окружении никого не осталось, кто помнил бы Риту. Ушли родители, дедушка с бабушкой. А Толик в ту пору был ненамного старше самой Лили.... Отчего же собственная память так подвела ее, что о существовании сестры она узнала только вчера?

Теперь Лиля жадно смотрела на Любовь Петровну. А та унеслась мыслями в прошлое.

— Обаятельная была девчушка…. Не скажу, что красавица. ..Но вокруг нее всегда вились дети. И взрослые ее с удовольствием слушали. Вроде ничего особенного не говорит, а как-то само собой выходит смешно. Ее любили. А она любила камни.

— Что-о?

— Ну вот знаете... расскажу, поймете вы меня, или нет.... вот представьте - засыпают щебенкой дорожки, площадки… Все пройдут по этому щебню, никто на него и не взглянет. Что в нем? Серый, скучный… А Рита – еще маленькая была, присаживалась на корточки, и начинала перебирать эти камушки по одному. И ведь непременно отыщет особенные. Я в этом не сильна – это был кварц, наверное… Прозрачные такие камни… Она вообще все это любила… Секретки делать – ну, как дети играют... Надо... закопать в ямку какие-нибудь свои детские сокровища, стеклышком прикрыть и смотреть. Ручка у Риты была шариковая, там на конце кристалл, и в нем тюльпанчик крошечный плавал… Все ребята ей завидовали.

— Да, да…., — кивала Лиля.

— У нас ведь тут сами знаете, какие родители у детей. Простые люди… Но у одной девочке тогда старший брат выучился, стал археологом, жил в Мурманске. И он прислал оттуда для Риты камень – одна сторона как обычный булыжник, а другая - гладкая, смотришь – словно озеро с розовой застывшей водой. Этот камушек стал ее талисманом. Я ей всё говорила: «Ты, Рита, наверное, геологом станешь. Или ювелиром…» Она смеялась. Что теперь говорить – она ребенком ушла… Не успела понять о себе ничего.

— А что за легенда, вы говорите, о нашем старом доме? Рита ее знала?

— Это вам Александр Юрьевич подробно расскажет. У нас раньше было две школы – на обоих концах села: на одном - старая, на другом - новая. Село большое было, из него поселок хотели делать. А потом заводик наш закрылся, народ без работы разъезжаться стал, и детей еле-еле на одну школу осталось. Тогда старое здание и опустело. И вот Александр Юрьевич в нем музей устроил.

А мы только знали, что усадьба ваша очень старая.

И, если бы в ней до сих пор люди не жили, не поддерживали ее в божеском состоянии – она бы давно развалилась. Сходите в музей, право…Постойте... Может быть, предложить вам попить? С дороги всегда пить хочется. У меня в холодильнике есть абрикосовый компот….

Лиля, поблагодарив, отказалась, и простилась со старой учительницей.

Будучи писательницей, она терпеть не могла детективов. Ей казалось, что главное старание автором – до конца держать читателей в дур--аках, подсовывая им все ключи и не открывая разгадки. Так, чтобы в конце те воскликнули: «Да как же всё, оказывается, было просто, всё на виду, а мы не догадались!»

Но сейчас, спеша к музею, Лиля как раз чувствовала себя сыщицей из детектива.

…Школа действительно была старой – трехэтажное здание, грязноватая уже штукатурка, на верхнем этаже выбиты большие окна – наверное, в спортивном или актовом зале. Музей находился на первом этаже и занимал два класса. Лиля шла по пустому коридору, двери в музей были открыты, но, когда молодая женщина заглянула туда, ей показалось, что никого нет и тут.

Потом она услышала какое-то движение в маленькой лаборантской, примыкающей к одному из классов, и окликнула подчеркнуто громко:

— Мо-о-ожно?

— Да, — сразу откликнулся мужской голос.

Он был низким и звучным. Хороший голос для учителя, не захочешь, а прислушаешься. Для директора тоже подойдет. В лаборантской задвигали стулом, наверное, выбираясь из-за стола…

Александр Юрьевич оказался молодым еще мужчиной, лет, наверное, около тридцати пяти, волосы у него были каштановые, а глаза настолько темные, что Лиля таких и не видела никогда. В книгах такие назывались "жгучими".

— Вы – посмотреть музей? — в голосе директора звучала готовность провести экскурсию, показать тут все, видно, музей был его любимым детищем.

Про Риту и упоминать не стоило – этот человек приехал в село недавно, что он мог знать? Но вот усадьба...

Стоило Лиле сказать, что она имеет к ней отношение, что она выросла в старом доме, и ее брат нынче тут хозяин, как эти темные глаза засияли…

— Не может быть! Сколько раз я хотел напроситься в гости, увидеть это все изнутри – сам дом, остатки служб…походить по этому саду. И вдруг вы приходите сами!

— А мне сказали, что вы знаете о нашем доме больше всех…

— Какое! Могу лишь предполагать, какие тайны он скрывает…Но…он ведь построен в начале девятнадцатого века, находился в ту пору в глухой провинции….и записи почти не велись, вы понимаете…прошло столько времени, и такие события с тех пор происходили... Словом, мало что сохранилось...

— Говорят, вам все-таки удалось раскопать какую-то легенду, связанную с нашим домом, — наводила Александра Юрьевича на дальнейший рассказ Лиля.

— По письмам только…по обрывкам из писем могу гадать… Давайте присядем, — директор спохватился и предложил Лиле стул, — Я читал письма Михаила Аргамакова, старинный дворянский род в ту пору такой был.... И из писем этих я узнал, что здесь, в этой усадьбе, немолодой уже помещик воспитывал двоих дочерей – Людмилу и Веру… Что случилось с их матерью, не знаю, но медицина тогда ….сами понимаете. Уходили от чахотки…от родов….

Словом, росли две девушки. Как-то к ним приехали молодые люди, и у младшей, у Веры, мог бы сложиться роман… Да что я говорю, он и сложился. Другое дело – небогатая наследница... Наверное, отец захотел найти более выгодного жениха, а этот юноша был беден… И тогда он пообещал любимой отправиться на Восток, скопить себе состояние – и сделать–таки ей предложение…

Он сдержал слово…в своем роде. Вернулся - уже после Наполеоновского нашествия, настоящим бродягой, измученным странствиями, но он привез потрясающий камень, добытый в каком-то древнем храме. Это была роковая драгоценность, которая могла служить только богам, и то, во время особых обрядов. Но молодой человек этого не знал… как камень попал к нему – Бог весть…

Однако его ждала горестная реальность - поместье было пусто и разорено после войны 1812 года…след семьи затерялся… Он еще надеялся…этот бедняга…уверял, что благодаря этому камню даже уме--ршая может родиться вновь, получит еще одну жизнь, перерождение…Но где этот камень теперь- никто не знает… Говорили даже, что он погребен на дне того водоема, что в усадьбе. По легенде, когда камень пробуждает кого-то к жизни, вода, в которую он погружен, чернеет….

Клавдия Романовна была авантюристкой и знала о себе это. В жизни она довольствовалась малым, возможно, потому и задержалась в комнатке в коммуналке на всю жизнь.

В последние годы Клавдия Романовна рисковала. После ухода на тот свет тихого соседа, старичка не от мира сего, в освободившуюся комнату могли вселиться молодые энергичные соседи, целеустремленные, как борзые собаки. И, конечно, у них было бы две цели – сделать ремонт и выжить Клавдию Романовну, чтобы завладеть квартирой полностью. Вернее, в обратной последовательности. Сначала – выжить, а потом довести старинную квартиру до ума.

Со стариками в таком случае разбирались по-разному. В одних случаях искали подходы, подбирали жилье для переезда. Почему бы вместо комнаты под крышей в старинном доме, не переселиться в однокомнатную хрущевку или малосемейку на первом этаже? Убеждали, улещивали доплатой. В других случаях, Бога не боясь, просто угрожали или создавали невыносимые условия, так что старик или старушка готовы были на что угодно, лишь бы сбежать от своих мучителей.

Хотя Клавдия Романовна не отличалась робостью, и умела сказать твердое «нет», она всё-таки с трепетом ждала – кто станет новым хозяином освободившейся комнат?. И ей повезло – жилье купила Лиля. Вместе с братом ей удалось привести квартиру в порядок, при этом она учитывала мнение Клавдии Романовны, и ни разу не потребовала у нее денег на побелку краску и прочие стройматериалы.

А когда с хлопотами было покончено, и Анатолий тут появляться перестал, Клавдия Романовна и Лиля зажили душа в душу. Женщины понимали, что в глазах общества каждая из них выглядит «странной», но друг друга они вполне устраивали.

«С наступлением старости человек может все меньше и меньше», — к Клавдии Романовне, похоже, это утверждение не относилось. В ней просто бил фонтан жизнелюбия, и она знала, что останется такой до конца дней своих. За долгий век она сменила множество работ. Была учительницей начальных классов, администратором в молодежном театре, фотографом, репетитором французского языка, а в лихие девяностые торговала на рынке рыбой. Зимой самое, что ни на есть каторжное дело – целый день на морозе, и рыба тоже – смерзшаяся, ледяная…

Клавдия Романовна курила сигарету за сигаретой, а в особо холодные дни у нее была при себе фляжка с коньяком. Давно бы ее уволил хозяин за такое самоуправство, но торговала Клава отлично, к ней шли постоянные покупатели, селедку, навагу и рыбные котлеты покупали у нее даже те, кто десять минут назад не собирался этого делать. Она умела – окликнуть, пошутить, убедить… И еще – она никогда не просила у хозяина прибавки к зарплате, сколько давали – столько и брала.

И даже в эти годы, вернувшись домой с покрасневшими, прихваченными морозом руками, Клава не жалела себя и другим этого не позволяла. Она подолгу грелась в ванной, а потом устраивалась с постели с очередной книгой. Читала она по-русски и по-французски, этому языку ее обучила бабушка, а ту — в свою очередь, ее мать, это была память о дворянском роде, в которому они когда-то принадлежали.

— У меня прекрасная работа, - говорила она окружающим, — Целый день на свежем воздухе… И этот запах моря…

— От селедки?

— Какая разница. Запах моря. Общение – ко мне приходят такие разные люди. Рюмочка коньяка…. Что еще надо для счастья?

Клавдия Романовна была искренне рада и считала подарком судьбы, то что в доме ее поселилась талантливая писательница, которая, к тому же, не страдает звездной болезнью и не водит к себе толпы гостей, которые мешали бы жить старой соседке.

И Клавдии Романовне было жаль, что Лиля уехала надолго. Они нередко по вечерам сидели вместе – за чаем или за бокалом вина, и говорили обо всем на свете. Теперь оставалось только одно – время от времени звонить соседке, и расспрашивать, как ей живется в старинной усадьбе. Кот Морис насмешил Клавдию Романовну, она сожалела, что у нет такого колоритного зверя и предложила по осени кого-нибудь завести: «Можно осчастливить какого-нибудь помоечного кота, Лилечка… Или, например, ворона… Научим его говорить…Можно даже по-французски».

История с прудом чрезвычайно заинтересовала Клавдию Романовну. И только ей, старой соседке, рассказала Лиля о своей сестре. Когда же она добавила, что мальчик, с которым дружила Рита – впрочем – какой мальчик, давно уже взрослый мужчина – живет в городе, у него своя фирма, и он пытается найти способ связаться с подругой, которая давно уже не том свете, Клавдия Романовна не высмеяла Лилю, а загорелась отнюдь не по-старчески.

— Лилечка, я найду его и все узнаю…Непременно!

— Клавдия Романовна, не думайте даже… Так он вам всё и расскажет…Наоборот, тут можно все испортить неосторожным словом, напористостью…

— Расскажет, вот увидишь! Я обведу его вокруг пальца.

Лиля только вздохнула на том конце, услышав в голосе старушки знакомые интонации. Они означали, что Клавдию Романовну не остановить.

Разговор состоялся в воскресенье, а уже в понедельник Клавдия Романовна узнала, где находится нужная ей фирма, и, благодаря многочисленным знакомствам, выведала кое-что об ее хозяине. Человек гордый, насмешливый и эксцентричный, он был трудным начальником для своих подчиненных, и многие увольнялись, не выдержав его причуд. Игорь до сих пор не был женат, и всякая сентиментальность ему вроде тоже была чужда.

Поэтому первоначальный план Клавдии Романовны – заявиться к нему этакой интеллигентной старушкой и все выведать в душевном разговоре – рухнул. Ни на какой пустой разговор босс не будет тратить время, это ясно.

Но в тот же вечер она позвонила Лиле, и с плохо скрытым ликованием сообщила:

— Лилечка, он ищет уборщицу…

— Ну и что? – не поняла Лиля, потом стала догадываться, — Вы предлагаете мне взять на себя такую роль? Клавдия Романовна – это уже слишком… Это- перебор.

— Вовсе не тебе. Я пойду.

— Вы?!

— Твой тон – это просто неуважение. Ты что, думаешь, что я не удержу в руках швабру?

— Клавдия Романовна, — осторожно спросила Лиля, — Вы вчера..или сегодня – ничего не праздновали? Может, гости приходили?

— Я абсолютно трезва, — отрезала старушка и повесила трубку.

И больше ни с кем не советуясь, она отправилась в фирму. Если честно, опасение у нее вызывал лишь один момент. Что, если помещения там нужно убирать с помощью какой-нибудь умной техники, а она не разберется с инструкциями? «Чепуха, - подбадривала она себя, — Нет ничего, не справилась бы, если бы захотела…. Пусть там роботы-пылесосы, дело того стоит, чтобы перевести руководство к ним даже с китайского. Прибор, который слышит белый шум, голоса тех, кто давно уже в мире теней…как же это интересно, если правда…»

У Клавдии Романовны сверкали глаза. Да у нее гораздо больше знакомых было, которые переехали на тот свет, чем тех, кто остались на этом. Все-таки ей шел семьдесят девятый год…

Её, конечно, не хотели брать уборщицей в эту вылизанную до последней лестничной ступеньки фирму. Хотя, когда Клавдия Романовна начинала говорить, оживлялась и маленькие руки ее, убеждая собеседника, ткали в воздухе целую вязь жестов – ей нельзя было дать ее почтенных лет. Но паспорт, господа, паспорт! Где черным по белому было написано, то есть напечатано, что…

- Вам пенсии не хватает? – бухгалтер, по совместительству кадровик, потряс перед Клавдией Романовной ее собственным документом, перед тем, как его вернуть.

- Так прибавка полагается только с восьмидесяти. Мне еще год ждать, - скромно сказала Клавдия Романовна, - К тому же, работа со шваброй – это, как вы понимаете, бесплатный фитнес…А мне нужно держать себя в форме.

Чувствовалось, что бухгалтера подмывает спросить – кто велел старушке держать себя в форме, уж не психиатр ли? А то, знаете ли, возрастные изменения…

Но в пользу Клавдии Романовны сложились звезды. Уборщица, которая прежде тут работала, и которую ждали теперь – должна была выйти из декрета только через три месяца. А всех, кто справлялся о вакансии, интересовало постоянное место. Была не была, на короткое время кадровую дыру можно было заткнуть даже этой старушонкой.

К большому облегчению Клавдии Романовны – никакой «умной техники для клининга» в фирме не имелось. А только небольшой закуток, где стоял хороший, явно дорогой пылесос, моющие средства, и Господи благослови – швабра, на которой белой масляной краской было написано «Люба».

- Приятно познакомиться, - сказала Клавдия Романовна швабре.

Убираться ей предстояло по вечерам, после того, как уйдут все сотрудники. – то есть, после шести вечера.

- С оргтехникой поострожнее, пожалуйста, - предупредил ее бородатый парень, сидевший в самом большом кабинете, ближе к дверям.

- С чем? – Клавдия Романовна подняла брови.

- Вот эти наши компьютеры, принтеры, клавиатуры… не надо протирать вашей мокрой тряпкой. И вилки, пожалуйста, из розеток не выдергивайте. А то будет как… Анекдот про дядю Васю знаете? Ну, как в реанимации пациенты в полночь на тот свет отходили, и врачи не могли ничего понять… Оказывается, являлся уборщик дядя Вася, и, наведя, порядок, аккуратненько отключал все эти аппараты, которые поддерживали жизнь…Чего зря расходовать электричество...

Оргтехники в фирме было много, и Клавдия Романовна с тех пор аккуратно переступала через толстые черные шнуры, которые вились по полу. Но в целом работа ей понравилась. Убираться ее в детстве учила мама – и так, чтобы все получалось на совесть, нигде ни пылинки.

Клавдия Романовна не спешила. Во-первых, начнешь торопиться – и непременно зайдется сердце. Во-вторых, если не суетиться, тут обнаруживалось много интересного.

Например, в приемной стоял большой аквариум, и стоило легонько постучать пальцами по стеклу, как золотые рыбки, будто дрессированные, всплывали к поверхности – за кормом. Вот ведь умные! Никогда б она так не подумала об этих созданиях… Не зря ведь говорят: золотая рыбка - память три секунды.

В шкафчике у секретарши стояло несколько бутылок с дорогим алкоголем – были такие клиенты, с которыми шеф пропускал рюмочку. Клавдия Романовна, надеясь, что ни хозяин, ни секретарша Варя не измеряют уровень напитков в бутылках с помощью линейки, в один день продегустировала ром, в другой – виски, потом – коньяк. Так и работалось веселее. Работая, она напевала.

Никто Клавдии Романовне об этом не говорил - она в свою охоту вымыла окна до хрустального блеска (не все сразу, конечно, растянула удовольствие на неделю) и с презрением щелкнула ноготками по запыленным листьям искусственного фикуса – у самой старушки дома на подоконнике был целый зимний сад. И всё цвело роскошно.

Искомый прибор Клавдия Романовна обнаружила случайно. Убираясь на полках, где стояли книги, переставляя их, она заметила, что один из томиков особенно тяжел. Взяв его в руки, она убедилась, что это и не книга вовсе, а плоская коробка, сделанная кабы не из камня. Круглое отверстие в центре, и колесико наверху – заставили ее вспомнить о радио. А его-то - или что-то в этом роде - она и искала! Лиля сказала Клавдии Романовне, что молодой человек жизнь был готов положить на то, чтобы достучаться до того света, до иного измерения.

Немедленно Клавдия Романовна покрутила колесико. Сделала она это с трепетом, будто и впрямь надеялась, что сейчас раздадутся голоса подруг, которых она давно уже проводила за черту. Но ни единого звука не донеслось до нее, сколько ни вращала она зубчатое колесо. То ли прибор не хотел говорить с ней, то ли ему требовалась какая-то особая зарядка.

Через несколько дней Клавдию Романовну предупредили о том, что у шефа завтра – день рождения, поэтому прийти ей нужно к началу рабочего дня. В течение дня Игоря Константиновича приезжают поздравлять разные важные люди, для каждого из них накрывают стол – закуски, вино… Надо будет подавать, убирать, мыть посуду.

Клавдия Романовна оскандалилась в первые же полчаса. Сначала поздравлял шефа его коллектив, сотрудники приходили толпой, с букетом цветов и заготовленными «теплыми словами». Игорь Константинович их особо не баловал – подчиненных ждали две бутылки шампанского на всех и большая коробка «Ассорти».

Уступая дорогу молодым людям, Клавдия Романовна отступила в угол, и едва не споткнулась о те клятые черные шнуры, что вились по полу в каждом кабинете. Сохраняя равновесие, она задела вазу, красивую, китайскую, тоже чей-то подарок, и не успела ее подхватить. Ваза разбилась на мелкие осколки.

- Ой, мамочки, - не удержалась молоденькая сотрудница.

Остальные затаили дыхание – что скажет шеф? А он сказал:

- На колени.

Клавдия Романовна даже не поняла сразу, что это относится к ней.

- Ну, - сказал Игорь Константинович, - Я жду. Встань на колени, и извинись. Тогда я не буду вычитать стоимость этой безделушки из твоей зарплаты. А ты знаешь, сколько она стоит?

Этого не знал никто, зато всем было известно, кто подарил вазу. Этот человек никогда не делал дешевых подарков. Пожалуй, уборщица не расплатится и за год.

Клавдия Романовна опустилась на колени медленно, обстоятельно – даже ладонью по полу провела, проверила – достаточно ли чисто, чтобы не испачкать подол.

Сотрудники отводили глаза. Всем было неловко, но шефу никто не смел перечить.

Клавдия Романовна поклонилась – лбом ткнулась в паркет. И еще раз. И еще. Она слышала шепот за своей спиной.

- Это, пожалуй, уже лишнее, - сказал Игорь Константинович.

- А я не тебе кланяюсь, - пояснила женщина, - А иконе, вон, что на полке стоит за твоей спиной. Господа Бога прошу, чтобы вразумил тебя, дурака….Невесть кем себя возомнил? Так жизнь и тебя каяться заставит. Да еще как – лоб разобьешь, прощение вымаливая.

Быстрое шушуканье за спиной, чьи-то тщательно подавляемые смешки, чьи-то почти беззвучные аплодисменты были ей ответом.

Только день рождения шефа спас Клавдию Романовну от немедленной расправы. Тем не менее, она понимала, что работает последний день, и как только вечером, вымоет за гостями последнюю тарелку – ей сюда уже не вернуться. Поэтому сделать то дело, за которым она пришла, следовало именно сегодня.

Вечером шеф уехал, не попрощавшись с нею, и секретарша уже бросила ожидаемое:

-Завтра можете уже не выходить. Нет… то есть, зайдете к бухгалтеру, за расчетом.

И, вытерев на прощанье – до зеркального блеска – стол шефа, Клавдия Романовна, перед тем, как уйти – сняла с полки то, что она поначалу приняла за увесистый книжный томик – и опустила его в свою сумочку. Завтра или послезавтра пропажу, конечно, обнаружат, но может, прибор заговорит с ней именно этой ночью?

Клавдия Романовна сидела в своей комнате и рассматривала небольшую коробочку, лежащую перед ней на столе. Она была серого цвета, гладкая, и, как теперь видела старая женщина - изготовлена из металла. Цельный, простой без изысков корпус. Лишь на передней части в виде орнамента закреплены продолговатые зеленые кристаллы, напоминающие обычное стекло.

Одно-единственное колесико, которое можно вращать, и отверстие, из которого должен доноситься звук.

Но как ни крутила колесико Клавдия Романовна, до нее по-прежнему не доносилось ни звука. Приемник молчал, а может быть, он никогда и не подавал голоса. Ничего похожего на подзарядку к нему не прилагалось. Ни шнура, ни вилки, ни места, куда можно вставить батарейки. А тяжелая-то какая штука… Будто свинцовая.

- Ну, скажи что-нибудь…. Ну, пожалуйста… - Клавдия Романовна обращалась к загадочному прибору уже совершенно по-детски, и, конечно, ответа не получила.

Она не знала, что ей делать теперь – вернуть приемник утром в кабинет Игоря Константиновича – или сделать вид, что вообще не брала его. А может, все рассказать бывшему шефу? Про то, что судьбой Риты заинтересовалась ее сестра, и что в усадьбе происходят загадочные события… Но после той сцены, что произошла между ними – общаться с мужчиной ей не хотелось.

Клавдия Романовна была возбуждена, нынешний день вместил слишком много впечатлений. Она знала, что вряд ли уснет и пыталась успокоиться с помощью привычных, почти ритуальных действий. Пошла на кухню, чтобы вскипятить чайник и заварить себе чаю. Хотя пенсия ее была совсем маленькой, она неизменно покупала хороший, душистый чай – это была ее единственная роскошь. И сейчас она держала в руках чашку, а напиток пах травами, летом, медом…

Потом Клавдия Романовна тщательно готовилась ко сну. Долго умывалась, расчесывала волосы… Тянула время, чтобы почувствовать хоть какую-то усталость, ощутить, как слипаются веки. Бывали ночи, когда она ворочалась едва ли не до рассвета, а потом приходилось вставать, и тогда она особенно отчетливо чувствовала свою старость и немощь.

Но на этот раз уснула она неожиданно быстро и крепко, «камушком в воду» ушла в небытие – как говорила когда-то еще ее бабушка.

А проснулась глубокой ночью – время приближалось к часу. И ведь не сама по себе проснулась – ее разбудил этот странный приемник. Сначала Клавдия Романовна не поверила, ей показалось, что она видит сон. Слабо, но отчетливо светились продолговатые зеленые кристаллы, и серебристый свет лился из круглого окошечка. А там, в неведомом измерении – щелкало и потрескивало, там шептали на разные голоса – звуки то приближались, то удалялись. Клавдия Романовна не притрагивалась к колесику, не искала нужную ей радиоволну – внутри приемника сама собой шла жизнь.

Поверив в происходящее, старушка приподнялась и склонилась к загадочному аппарату.

- Вы не могли бы говорить отчетливее? – попросила она, - Обычно я не жалуюсь на слух, но сейчас никак не могу разобрать….Что вы хотите?

Снова зацокало, засвистело и зашипело – совсем рядом, Клавдия Романовна даже вздрогнула. А потом будто кто-то приблизил губы с той стороны – и слова уже слышались ясно, хотя и голос был не вполне человеческий, странно растягивающий звуки.

- В первооооое поооолнолуууние июля….в то время, когда луууунная дорожка коснется оооострова…..тааам клююч, там новооое рооождение……

…Серебристый свет гас медленно, будто в кинозале. Вот уже и кристаллы померкли… Оживет ли приемник еще раз, и если да – то когда это случится? А может быть те, кто сейчас говорил с ней– уже сказали все, что хотели, и не собирались больше возвращаться?

Вот теперь Клавдия Романовна медлила, теперь отчаянно не хотелось ей возвращать приемник его владельцу. Ведь будет еще ночь – и тогда, может быть, она узнает немного больше?

Утром она всюду носила приемник с собой: и в ванную его взяла, когда умывалась, и кофе пила, не спуская взгляда с радио, а когда пошла на балкон, чтобы выкурить сигаретку – не смогла оставить приемник в комнате.

Сигарета уже готова была обжечь пальцы, и Клавдия Романовна собиралась потушить ее о перила, когда она увидела идущего по двору бывшего своего начальника. И он ее увидел сразу. Их глаза встретились.

- Верните! – сказал он, - Верните то, что вы взяли! Ведь никто не мог этого взять, кроме вас…

Вроде бы не повышая голоса, он произнес это, но она его услышала. И от неожиданности, от того, что ее застигли на месте преступления, обвинили в воровстве – руки Клавдии Романовны задрожали, и приемник выпал из них. Он летел вниз, и старая женщина закрыла ладонью рот, чтобы сдержать крик.

Игорь Константинович не понял сначала, потом бросился, чтобы подхватить свою драгоценность, не дать ей удариться о землю, но не успел. Приемник грянул об асфальт, металлический корпус разлетелся, ну хуже всего было то, что его содержимое – что бы оно собой не представляло – взметнулось стеклянными брызгами.

Игорь Константинович взмахнул кулаками и закричал:

-Будьте вы прокляты!

Она видела его закинутое, обращенное к ней лицо. Сейчас оно было залито слезами.

- Простите…я….

Клавдия Романовна пыталась сказать, что она не хотела – все произошло случайно. Она понимала свою вину – и отступила вглубь комнаты. Сейчас в дверь позвонят, и ей придется столкнуться с разъяренным человеком, труд жизни которого она загубила безвозвратно. Вот теперь она искренне была готова встать на колени.

Но никто не позвонил. Игорю Константиновичу больше не было дело до старухи. Приемник был разбит, и никто не мог вернуть его.

Клавдия Романовна долго стояла у запертой двери, готовясь открыть ее, чуть только она услышит шаги на лестнице. Но на площадке была тишина.

*

- Да не может быть, - говорила Лиля, и Клавдия Романовна издали чувствовала, как она взволнована, - Вы уверены, что слышали именно эту фразу?

- Именно эту, - подтвердила старушка, - Но я не понимаю, что она значит.

О каком острове идет речь?

- Кажется, это понимаю я…Спасибо вам огромное. Жаль, что так получилось, конечно, но главное – мы имеет хотя бы эту зацепку….

- Но где ты возьмешь остров? Ты куда-то поедешь?

- Я не поеду, я поплыву….

Лиле уже не хотелось объяснять дальше - ей не терпелось посмотреть, когда в июле будет полнолуние, и Клавдия Романовна поняла, как мечтается ее молодой собеседнице поскорее положить трубку.

- Будь осторожна, дорогая, - сказала она.

Лиля собиралась попрощаться на шутливой ноте, но интонация не шла. Напротив, интуиция говорила ей, что старушка была права, что осторожность понадобится, более того – каждый неверный шаг может иметь последствия катастрофические.

Лиля пыталась вспомнить – нырял ли кто-нибудь в этом озере -и не могла припомнить этого. Один раз они с Толиком вздумали неподвижно полежать на воде - раскинув руки и закрыв глаза – чем привели деда в полное смятение. После этого им даже хотели запретить купания.

«А если в ночь полнолуния вода снова станет черной и вязкой, как тогда?» - вдруг подумала Лиля.

Передав то, что она узнала, своей молодой подруге, Клавдия Романовна сидела в кресле-качалке, глядя в окно, и не особенно задумываясь над тем, что видит. Ей было грустно от того, что Лиля горячо благодарила ее, но не пригласила к себе в усадьбу. Старушке хотелось узнать, чем кончится дело, даже не просто узнать, а своими глазами увидеть. Но Лиле это даже не пришло в голову – она решила, что бабушка слишком стара, а дорога дальняя…

Когда Клавдия Романовна задумывалась о грядущем уходе, в идеале она хотела уйти именно так – в своем любимом кресле, с книгой в одной руке и бокалом в другой. Но перед этим – успеть сделать еще многое, ох, многое… Физических сил не хватало, но как объяснить, чтобы другие поняли – душе всегда остается семнадцать лет, и ее нельзя затолкать в прокрустово ложе старости.

*

Саша приходил теперь каждый вечер. Им с Лилей не оставалось ничего, как ждать полнолуния, которое должно было наступить через неделю – еще до того, как брат Лили с женой вернутся домой.

Морис привел Сашу в восторг своим мрачно-мистическим видом. Мейн-кун тоже проникся к мужчине доверием, и нередко коротал вечера, лежа у него на коленях. Благодаря Саше, Лиля в короткий срок узнала истории самых роковых камней в истории. Эти камни имели имена и согласно легендам, вершили судьбами королей и королев.

Саша рассказывал ей о синем бриллианте «Надежда», который по легенде был карающим глазом бога Рамы. . Каждый, кто носил его – или сходил с ума, или трагически заканчивал свою жизнь. Жана Тавернье, который привез алмаз в Европу, растерзали собаки, Людовик Четырнадцатый, получивший алмаз от Тавернье, умер от га--нгрены, Людовик Шестнадцатый и Мария Антуанетта, последующие его владельцы – были казнены, принцесса де Ламбаль, которой Мария дала надеть украшение – убита толпой, и это – только начало кровавого пути бриллианта.

А черный бриллиант «Орлов» , который тоже считался «глазом бога» - теперь Брахмы, и был украден, тоже нес несчастья своим владельцам – первый из них прыг--нул с небоскреба, затем тем же образом поко--нчили с собой великие княжны, которым перешел бриллиант…

«Кохинор» способен был лишить монарха короны, Сенецианское кольцо вдохновило Толкиена на создание Кольца Всевластия. Пурпурный сапфир из Дели охранялся чарами и надпись предупреждала, что каждый, кто возьмет камень будет в опасности – лучше выбросить сапфир в море. Перстень с опалом испанского короля Альфонсо Двенадцатого приносил смерть всем его владельцам, они скоропостижно уходили от чахотки – в конце концов украшение досталось Гитлеру и, говорят, он надел его в свой последний день. Бриллиантовые серьги князей Мещерских – согласно легенде – Наталья Николаевна надела перед дуэлью Пушкина, Индийский алмаз «Санси» - талисман Карла Бургундского - не спас своего владельца от смерти в бою, перейдя к следующему хозяину, который дал ему свое имя – лишил того аппетита и сна, а затем принес смерть королю Франции Генриху Третьему.

Лиля была далека от королевского трона, но все отчетливее казалось ей, что дело, которым они решили заняться, и вправду является опасным.

Каждый день молодая женщина приходила к мосткам, сидела, опустив ноги в воду. Теперь вода была уже не черной, а просто - темной и холодной. Лиля хотела приучить себя к тому, чтобы не бояться озера, но получалось у нее плохо.

Случайное движение в глубине – проплыла ли рыба или заколыхались водоросли – заставляло ее вскакивать, и всматриваться в глубину.

Саша заметил ее страх и сказал, что он хочет искупаться в озере и даже вплавь добраться до островка. Взглянул в расширенные глаза Лили и пожал плечами.

-А что тут такого? Вы же тут с братом в детстве и играли, и плавали…

Он даже принес маску с трубкой, чтобы получше разглядеть, что там – под водой….

Лилю всегда завораживали истории о подводных пещерах, глубоководных впадинах, удивительных обитателях океанских глубин – по сравнению со всем этим – маленькое озерцо в российской глуши – было такою мелочью, казалось таким безопасным….Отчего же у Лили зашлось сердце, когда Саша, сомкнув руки – прыгнул в озеро, и сразу исчез под водой?

Он вынырнул меньше, чем через минуту, и был уже недалеко от островка. Скоро он добрался до него, и шумно загребая руками, выбрался на сушу, помахал Лиле – мол, все хорошо со мной. Она продолжала смотреть на него, пока он обходил островок, убеждаясь, что ничего, кроме травы и старой плачущей ивы там нет.

А вот когда Саша возвращался обратно, и нырял, оставаясь под водой едва ли не на пару минут, Лиля просто окаменела от волнения. Наконец, он поднялся в озере по пояс и пошел к берегу.

- Ну?! – спросила она в нетерпении.

-Не разглядишь ничего, - признался он, - странно, вода тут должна быть чистая, родники рядом… А ближе ко дну – черным-черно, ну как чернила разлиты…Я думал, может, отложения какие на дне…цапнул – нет песок, ил…

-Больше не заметили ничего?

- У самого острова вроде как омут – сказал он с сомнением, - Дно обрывается, и воронка не воронка…. Водоворот не водоворот… может, там ключи бьют…я проверять не стал.

Лиля догадалась – почему. Будь на страховке опытный пловец, Саша бы, наверное, рискнул из чистого любопытства. Но поблизости никого, кроме нее самой, снедаемой тревогой, не было. А она плавает, конечно, не так, что топор обзавидуется, но вытащить другого вряд ли сможет.

Внезапно Лиле пришла мысль, что Рита, должно быть, похоронена где-то на местном кладбище. Иначе и быть не может – если семья ее жила здесь, разве бы ее повезли куда-то далеко? Но кто мог сейчас это знать, кто указал бы ей место?

Прежде, чем звонить Анатолию, она решила вновь потревожить старую учительницу.

Она набрала номер Любови Петровны. Та ответила сразу, но разговор поддерживала неохотно, словно ей было трудно говорить на эту тему.

Сначала она сказала, что не помнит, но когда Лиля стала задавать наводящие вопросы, Любовь Петровну осенило.

- Так ведь не было ничего….На поминки мы собирались, да… а по--хорон не было. Риту увезли, кремировали и…развеяли прах над озером.

Лиля вздрогнула.

- Вот что, - сказала Любовь Петровна, - Поищите-ка вы ее дневники. Они должны быть. Рита много лет вела записи, даже мне показывала. Где-то они должны храниться, такую вещь выбросить не могли. Тем более, ваш брат так бережно ко всему относится….

- Но говорят, что мама… что б ничего не напоминало…спрятала…

- Вот именно – спрятала. Поищите. Они должны быть где-то в доме. Не сомневаюсь, что она не отдала их в чужие руки, - сказала Любовь Петровна и повесила трубку.

Лиля уже была в этот свой приезд на чердаке, и вот теперь поднялась туда вновь. Чердак был огромный – над всем домом, когда-то тут хотели даже сделать еще один этаж. Ничего жуткого не было здесь в этот час – только солнечный свет из окон под потолком, только пыль, танцующая в золотых лучах.

Лиля снова внимательно оглядывала все предметы. Но теперь ее интересовала не птичья клетка, не хрустальный шар, и не забавная ручка из детства. Как хотя бы выглядел этот дневник? Может быть, это была записная книжка? Или тетрадь в клеенчатой обложке?

Глухо мяукнул Морис, которого Лиля не заметила раньше. Он сидел в самом дальнем, темном углу и сливался в этой тьмой. Только глаза – светло-желтые, сияли на фоне этой тьмы. Лиля подошла, чтобы унести кота – не место ему было тут. Морис чуть качнулся, сохраняя равновесие. Он сидел на стопке книг и тетрадей, аккуратно сложенных у стены.

Это была странная тетрадь – размером большая, наверное, как две привычных, общих. Обложка красного цвета, листы – голубоватые, разлинованные в клетку, исписанные мелким почерком.

Лиля провела за чтением целый вечер и засиделась глубоко в ночь. Тетрадь была овеществленной памятью о ее сестре, и больше, наверное, ничего от нее не осталось. Сначала Рита писала обо всем на свете. О школе, о своем щенке, о яблочном пироге, который мама испекла на ее день рождения.

Но то и дело проскальзывали в ее рассказах какие-то моменты, связанные со старой усадьбой. Большой дом, который невозможно было исследовать до конца, в нем всегда открывалось что-то новое – манил Риту. То она находила необычное клеймо на печной заслонке, то попадались ей осколки старинной плитки, то нацарапанный на штукатурке - Бог весть когда – рисунок.

Но еще больше манило девочку озеро. Она задавалась вопросом – почему время от времени меняется цвет воды – из прозрачной она делается черной, а потом вновь обретает хрустальную чистоту? Рита жалела, что озеро нельзя осушить – хотя бы на часок – сколько тайн открылось бы на его дне! Ей казалось, что глубина водоема менялась – там, где вчера еще было мелко – нынче окунешься с головой.

Несколько раз Рита обмолвилась, что купаться ей приходится тогда, когда не видят малыши (то есть Толик и Лиля), чтобы они не вздумали повторить ее эксперименты, не учились нырять.

«Вчера, на рассвете я доплыла до острова, - писала Рита, - И долго сидела там, смотрела, как всходит солнце. Мне кажется, что вода в этом озере обладает особыми свойствами. Когда находишься рядом с ней - особенно живо начинает работать воображение. Столько всего придумываешь для себя…

Я знаю, что наш старый дом построен в конце восемнадцатого или в начале девятнадцатого века. Мне хотелось бы знать о нем больше. Но стены молчат. А когда я сижу возле воды – возле озера или родников, я будто слышу голоса тех, кто жил тут когда-то».

Лиля перевернула несколько страниц и подумала, что может быть, именно Рита, а не она, стала бы первой писательницей в их роду. Полета фантазии девочке было не занимать.

«Вчера я увидела сон, который мне кажется вещим, - писала дальше Рита, - Да нет, не кажется, я даже не сомневаюсь в этом. Я видела, что наш дом горит. Только это было не нынешнее время. А…. Будто шли съемки исторического фильма. Война 1812 года….Французы…. Костры во дворе…Лошади… И девушка в светлом платье, спрятавшаяся на острове, присевшая за раскидистой ивой. Я была собой, и в то же время была ею. Я чувствовала ее страх.

Пробуждение было - как спасение. Я осознала, что нахожусь в свое доме, что мне ничего не грозит. И несколько минут лежала, глубоко дыша, приходя в себя. Когда я рассказала свой сон маме, она сказала, что видеть дом во сне – это плохо, тем более горящий. Домовина…Но, если честно, сны, подобные этому, мне не хочется рассказывать никому. Уж слишком они личные».

Лиля читала дальше. Судя по всему, долгое время в жизни Риты ничего особенного не происходило. Она писала о ссоре с каким-то одноклассником, о том, как за нее заступился ее друг Игорь. Переживала из-за троек по математике и физике.

Но вот опять:

«Сегодня произошла удивительная вещь. Я легла, чтобы почитать в постели. Опустила лицо в подушку - и очень быстро заснула, точно перешла в другое измерение.

Я снова была на берегу нашего пруда. Только теперь здесь стоял человек. Это был мужчина лет около тридцати. Впрочем, о возрасте забывалось, при взгляде на его истомленное лицо, потрепанную одежду, выдававшую путешественника, странника – почти нищего. Отросшие до плеч волосы были спутаны и грязны. Но приковывало внимание не это – а его глаза: огромные, страдающие, полные слез.

Он сорвал с шеи шнурок, на котором висел кожаный мешочек, размахнулся и швырнул его в воду.

Через несколько мгновений мужчина словно опомнился, поспешно сорвал с себя куртку – и бросился в озеро, желая вернуть себе то, что сгоряча отдал воде. Он нырял и нырял, но тщетно – найти такую мелочь на дне водоема было невозможно.

Долго, до самой темноты, сидел молодой человек на берегу, в совершенном отчаянии. Он промок и иззяб, он был совершенно один – и только дом, изрядно пострадавший от пожара, поднимался по правую руку – как немой спутник, да подавали голос лягушки в камышах.

Причем я видела это не как картинку, какую-то сценку из жизни. Я находилась сейчас в том мире, где известно всё. И я знала, что это за человек, и мне было известно, что лежало в том мешочке.

Передо мной мелькали видения. Вот та девушка, которая могла бы быть моей пра пра пра – много раз прабабкой. Но передо мной она была совсем юной – лет пятнадцать или шестнадцать…

И этот молодой человек выглядел совсем иначе – красивый юноша, полный романтики и надежд. Он понимал, что Веру не отдадут за него, пока он не будет иметь хоть какое-то состояние. И он отправился на Восток, уповая только на свою удачу - и на милость судьбы.

Ему пришлось побывать и слугой, и воином, и бродягой, и грабителем заброшенных храмов. Один из камней, что лежал в мешочке, действительно представлял большую ценность. Это был сапфир, внутри которого разбегалась шестью светлыми лучами – звезда.

Но второй камень, доставшийся ему случайно, в этот момент значил для него много больше. Впрочем, его и камнем назвать было нельзя. Это я, неизвестно отчего всегда увлекавшаяся минералогией – точно любовь к ней была у меня в крови – знала, что речь идет о молдавите. «Брызги звезды», стекло, образовавшееся при ударе астероида о землю, неземной гость. Молдавит. Бог знает как оказавшийся на Востоке, где его называли «ключом между мирами», дающим дар пророчества, и позволяющий умершему родиться вновь – но уже в ином обличии.

Петр вез его своей любимой как редкость, овеянную легендами, но в минуту горя, когда он уже не сомневался, что любимой девушки нет на свете – он хотел взмолиться этому камню, чтобы его Вера родилась вновь…

Но зеленый кристалл безвозвратно канул в озеро, и смутно виделось мне во сне…что кто-то… когда-то…. Тоже в отчаянье…. Будет и меня искать с помощью инопланетного стекла – и тоже не найдет…»

Этот сон я уже не рассказала никому, даже маме. Но с того дня, все чаще, я стала нырять в темную воду озера, понимая, что занимаюсь совершенно безнадежным делом, и подтверждения своему сну не найду никогда.

Один раз, когда я неподвижно лежала, всматриваясь в глубину, пытаясь различить что-то на дне, вода вокруг меня потемнела, словно наступила ночь. И оттуда, из этой тьмы, из небытия, на меня смотрели чьи-то глаза, чьи-то руки тянулись ко мне, словно хотели обнять после долгой разлуки, словно радовались, что я, наконец, вернулась домой.

Я в ужасе подняла голову – теплый, солнечный день стоял. Я поспешно поплыла к берегу, точно пережитый ужас гнал меня. Я не сомневалась, что, если еще раз увижу что-то подобное, у меня просто остановится сердце».

Там были еще записи, но Лиля считала, что на сегодня с нее довольно. Шел третий час ночи. Она отложила дневник давно ушедшей сестры, но не нашла в себе сил сразу погасить свет. А потом поднялась, и закрыла дверь, ведущую на террасу, и окно закрыла тоже, ощутив при этом запах озера – сырости и водорослей.

Впервые она подумала о Саше, о том, что ей хотелось бы сейчас быть не одной, а прижаться к другому человеку, точно ища его защиты. Ощутить его нежность, его силу…И если еще совсем недавно она не хотела рассказывать Саше о найденном дневнике, то теперь решила поделиться с ним непременно – и может быть, вместе они найдут разгадку, много лет не дававшуюся никому.

Лиля сидела у окна, в старинном кресле, и глядела, как за окном опускаются сумерки. Это была для нее последняя спокойная ночь, потому что отправиться на остров предстояло завтра. Но и сегодня холодок пробегал у Лили по спине, когда она смотрела на Луну, уже почти полную.

Луна начинала заливать сад призрачным светом, тени сгущались все больше, и Лиля задумывалась о том, что раньше не приходило ей в голову.

Никогда прежде то положение, в котором она была, положение «перекати-поля» - не тяготило ее.

Лиля довольствовалась своей комнатой в мансарде и домом на колесах. Она легко срывалась с места, и, шутя, говорила знакомым, что у нее, наверное, даже кровь иная, чем у других – в ней живет ген путешествий. Такой большой, что его можно увидеть под микроскопом.

А вот сейчас она сидела тут, в этом старинном доме с высокими потолками и окнами в виде арок, и ей казалось, что она будто дерево, проросла в него корнями.

Лиля живо представила себе, как она в очередной раз уезжает куда-нибудь на другой конец страны, находит стоянку для своего автодома. И приходит такой же вечер. Лиля знала - что бы она ни делала – работала ли за маленьким столиком, читала ли в постели или готовила ужин, она особенно остро будет ощущать тьму, подступившую к тонким стенам, тьму, окружившую ее собственный «островок жизни». В ее путешествиях никогда у нее не было спутника, даже подобного Морису. И в комнатку-то в мансарде ей было особенно радостно возвращаться потому, что ее ждала там Клавдия Романовна, которую Лиля уже воспринимала как родную душу.

Этот же дом, где жили когда-то ее дедушка и бабушка, где жили ее родители, дом, где она сама училась ходить, сам по себе был членом ее семьи. И ничего ей не было тут страшно. Даже старость и последующий уход из жизни воспринимались чем-то естественным и нормальным, тем, что неизбежно должно произойти, как уже произошло с ее предками. И дом этот помнил, и будет помнить их всех – впитает их голоса, их дыхание, и в каком-то смысле - они не покинут этот мир никогда.

И сейчас Лиля испытывала особенную, щемящую благодарность к брату, который сумел сохранить эту усадьбу, и у них обоих осталось это родовое гнездо, эта почва под ногами, эта жизненная сила, что будет переходить из поколения в поколение.

*

- Не боишься? – спросил Саша.

Лиля пожала плечами. Они сидели на берегу озера, на старой скамье. У Лили под платьем был надет купальник. Но теперь, когда срок настал, ей казалось, что это какая-то игра, что она поверила в детскую страшилку, навеянную быть может, полусном.

Луна поднималась точно огромный желто-оранжевый глаз, хищный, как у Мориса. Но она была еще так далеко – казалось, лунная дорожка не скоро дойдет до водной глади, ляжет на нее…

Добираться до острова решили на надувной лодке, Саша принес ее, и теперь она ждала их на берегу. Сам бы он, конечно, без труда доплыл до островка, но Лиля чувствовала некий озноб вдоль позвоночника, когда думала о ночном купании в воде, которая и днем-то бывает черной, а какой она станет после полуночи?

- Кто здесь водится? – спросил Саша, желая отвлечь ее, - Какая-нибудь рыба есть? Должна быть…

- Лягушки есть – это точно. Слышишь – квакают?

Так сидели они, коротая время. Сидели молча, потому что говорили друг с другом без слов. Неожиданно – третьим – в их компанию пришел Морис, наверное, все же сумел выбраться через подвальное окошко. Лиля вздрогнула, когда услышала его короткое «мяу», и увидела глаза, напоминающие две маленькие луны.

Кота следовало бы унести домой и запереть в одной из комнат, но Лиля не чувствовала в себе достаточно сил – если она сейчас уйдет отсюда, то не найдет решимости вернуться вновь.

- Смотри, - сказал Саша.

Лунная дорожка лежала на краю озера. Лиля вспомнила свои любимые картины – «Русалок» Крамского, «Лунную ночь» Куинджи. Художникам удалось передать ту магию, которая царила в воздухе и сейчас, рождалась из тьмы, лунного света и теней….

И снова они сидели и молчали – теперь в них было что-то от бойцов, ожидающих знака к началу битвы.

- Пора, - сказал, наконец, Саша.

Лунная дорожка уже почти достигла острова. Люди раздевались, словно собираясь принести себя в жер--тву. Нельзя было только задумываться, надо было – делать.

Саша перенес лодку на воду, на мелководье. У Лили сердце ухнуло в пятки, когда она вошла в озеро, теперь она была в его власти - в чем бы эта власть ни заключалась.

Лиля забралась в лодку, а Саша присоединился к ней пару мгновений спустя, плеснула вода, он взялся за весла.

До островка было рукой подать, но что они могли там обнаружить? Зарытый клад? Не хотелось думать, что «скелет в шкафу», вернее, чьи-то оста--нки в земле.

- Надо было взять с собой лопату, - шепотом сказала Лиля.

Почему-то, чем ближе были они к острову, тем больше хотелось говорить шепотом. И так же тихо ответил ей Саша:

- Черт возьми, да…

Остров надвигался темной стеной, только плакучая ива трепетала ветвями как живое существо. Оставалось всего несколько метров, и Саша собирался уже выпрыгнуть, чтобы помочь выйти Лиле и втянуть потом лодку на берег.

…Но Лиля, глядевшая в воду, вдруг почувствовала желание, которому не могла сопротивляться.

Слабый отголосок его могут представить себе те, кто, подходя к краю, к обрыву, или к окну на верхнем этаже, вдруг спрашивал себя: «Отчего мне так хочется совершить невозможное – прыгнуть вниз? А вдруг я не справлюсь с собой, не смогу удержать себя и все-таки прыгну?»

Только сейчас это было в сто раз сильнее.

Там, в глубине, было что-то, что манило и звало ее, с необоримостью магнита. И, не задумываясь больше, не окликнув Сашу, Лиля скользнула за борт.

Здесь уже должно было быть мелко – берег вон же он, рукой подать. Но омут, омут… Был ли тут всегда этот водоворот, или закрутился вот только сейчас, но он увлекал Лилю все глубже и глубже, и где это дно, и было ли оно?

Она схватилась за что-то пытаясь удержаться, может быть – это был корень дерева, пробившийся сквозь песок и ил, или чья-то высохшая тонкая рука… Лиля не успела даже вдохнуть, перед тем как уйти в воду, и мучительное чувство нехватки кислорода уже слабело в гаснущем сознании..

А потом кто-то схватил ее и рывками повлек наверх.

…Лиля лежала на траве, которая казалась теплой после ледяной воды в омуте. Постепенно она начинала ощущать свое тело, вот пальцы на ногах зашевелились, вот стали сгибаться руки. Луна уже давно ушла, и Саша нагнулся над ней темным силуэтом.

- Я…, - начала Лиля, но звук получился сиплым, а сил на то, чтобы прокашляться, у нее еще не было.

Саша выдохнул. И только теперь стало ясно, как он до этого был напряжен, как страшно ему было.

- Если бы не ты…я…

- Молчи…к черту остров с его тайнами и сокровищами… Сейчас я отнесу тебя в лодку, и поплывем домой. Я забыл про этот чер--тов омут. А ведь он у самого берега. И луна указала точно на него.

Лиля ощутила, что пальцы ее в чем-то запутались. Она приподнялась. Это был шнурок, стягивающий горловину кожаного мешочка. Это его она сорвала, когда уцепилась за что-то под водой, пытаясь не дать водовороту утащить ее вниз.

- Саша…

Они смотрели на находку, не в силах сказать ни слова.

- Тот самый? Может, он пуст? – наконец, подал голос Саша, - В нем давно ничего нет?…Ведь прошло столько лет…

Но в мешочке что-то было. Не сразу удалось им мокрыми непослушными пальцами развязать узел… В четыре руки старались…

На ладони Лили лежал камень, формой и гладкостью своей напоминавший гальку. Только цвет его был синим, и внутри шестью светлыми лучами разбегалась звезда.

- Тот самый. Но главное не это…

Вот он – местами нежно-зеленый, местами – насыщенного изумрудного цвета, испещренный кратерами как Луна, а формой напоминающий лист – стекло или камень, ключ между мирами, дешёвка - или ожившая легенда. Лиля не могла оторвать от него глаз. Потом она подняла взгляд. Два неба было перед ней. Одно – то, что вверху. Другое – отражалось в озере всеми своими звездами и царственной Луной, вошедшей в полную силу.

Лиля видела сейчас – тем внутренним зрением – которым мы обладаем только в вечных снах, снах-пророчествах, - видела девушку, идущую к ней по воде. Она приближалась – бесплотная точно тень, но не было в этом страха, лишь осознание, что все происходит правильно.

Они с Лилей взглянули друг другу в глаза - и сли--лись воедино, как сливаются тело и душа.

И всё кончилось.

Всё, наконец, кончилось.

*

-Мы поделим их, как всё и всегда делили, - сказала Лиля Саше, - У нас с братом никогда не было обид. Вот и сейчас, сапфир я отдам ему, он хозяин усадьбы, если бы не он – ничего бы не вышло у нас. А зеленый камень будет мой.

Лиля уже несколько дней приходила в себя после происшедшего.

Саша пришел к ней, чтобы рассказать важные новости.

Какое-то время он работал в архивах, и ему удалось найти след Веры – той самой девушки, что пряталась на острове. Она не погибла в ту ночь. Через несколько лет после описанных событий она вышла замуж – и долгие годы вместе со своим мужем жила в соседней губернии. Род же, к которому принадлежали, и Лиля, и все ее близкие, пошел от Людмилы – старшей сестры Веры.

- Так что всё это - ваше по праву, и ваша семья - в самом деле - живет тут уже третий век. Неизвестна судьба только того юноши, что привез сюда из дальних стран драгоценные камни. Выходит, зря он в отчаянье оплакивал любимую. У нее все было хорошо, она прожила долгую жизнь.

- Но кто знает, что творилось у нее в сердце, - тихо сказала Лиля, - Может быть, она тоже ждала его всю жизнь и думала, что он канул на чужбине.

…Когда Анатолий и Валя вернулись из своего затянувшегося путешествия, Анатолий принял решение, поразившее всех. Он отдал усадьбу музею, а для себя и жены решил отделать скромную квартиру во флигеле.

- Так мне будет спокойнее, - говорил он, - Из наследников у нас с Валей только Морис, и кто знает, что стало бы с усадьбой потом. Пожалуй, ее кто-нибудь купил бы, сломал дом, и построил здесь особняки. А я хотел бы, чтобы это место осталось таким, каким оно было всегда.

Сапфир был продан за крупную сумму в частную коллекцию, а вырученные деньги пошли на реставрационные работы. Сюда были перенесены экспонаты из сельской школы, а с помощью сельчан отыскалась утварь дореволюционной поры.

…Появилась в усадьбе и скульптура. Девушка на острове, смотрела на молодого человека, стоящего на берегу. На его раскрытой ладони лежали кристаллы. Двое влюбленных будут вечно смотреть друг на друга, и всегда между ними будет – вода, точно воды Стикса.

Александр продолжил работу в музее, переехавшем на другое место. Он буквально расцвел . Воплотилась его мечта – музей в старинном здании, окруженном красивым парком, быстро стал местом притяжения для многих.

Но у Саши было теперь не только дело жизни, но и семья.

Свою дочку они с Лилей назвали Ритой. Они никому не говорили об этом, но были уверены, что та Рита получила новую жизнь. Те, кто помнили ее, говорили, что малышка похожа на свою тетку, как две капли воды.

Зеленый камень был оправлен в серебро, и этот кулон, как талисман, ждал своего часа.

- Пока дочка слишком маленькая, - говорила Лиля, - Нельзя ей давать его – оборвет цепочку, потеряет… Но придет время…

Клавдия Романовна жила теперь на два дома – зиму проводила в городе, в любимой своей квартирке под самой крышей, а летом уезжала в деревню к «своим молодым», как она звала семью Лили. Здесь все к ней привязались, и надеялись, что рано или поздно старушка переедет к ним насовсем.

И еще все они знали, что теперь, когда усадьба стала музеем, под охраной находится и озеро – никто не будет купаться в нем, никого больше не затянет омут.

И только жизнь, рождающая сама себя без конца, останется вечной тайной, даже если тебе кажется, что ты нашел ключ, отпирающий дверь между мирами

Ведьма

Блошиный рынок не пользовался особенной популярностью. Это в крупных городах на подобных развалах может мелькнуть какая-то редкость. А главное – там найдутся ее ценители. Здесь же, в маленьком городке, подобное оценивали как «хлам» и «отстой». И можно было задаться вопросом – на что живут все те люди, которые по выходным стоят немного в стороне от общего рынка, разложив прямо на траве, на подстеленных листах картона, свой немудреный товар. Старинные утюги, те, что грелись углями, не менее древние самовары, кое-где проржавевшие садовые инструменты, подсвечники, интерьерные вещицы времен СССР и прочее.

Вика иногда, придя на базар, сворачивала, чтобы пройти тут, посмотреть, что продается. Но соблазнилась лишь раз – увидев украшение. Потемневшую брошку, некогда позолоченную, с красными камнями, отливавшими другими цветами, если брошь поворачивали. Стоила эта редкость – копейки, и теперь хранилась в шкафу. Носить ее Вика не решилась бы – однокурсницы бы скривили губы, мол, странный выбор.

В этот раз Вика пришла на рынок за цветами. Отец разрешал ей сколько угодно возиться в маленьком садике. И она не на шутку увлеклась составлением композиций. Уже посажены были и благополучно перезимовали маленькие туи. А сейчас девушка надеялась купить недорогие розы и высадить их, так сказать, на переднем плане. Как хорошо тут будет сидеть через несколько лет, в теплые летние дни, и вдыхать настоящие южные ароматы. Раз уж им с отцом так редко удается путешествовать, надо хоть сад превратить в райский уголок.

… Вика заметила ее сразу. Белаяшкатулка стояла рядом с какими-то слесарными инструментами, выделяясь на фоне их грубой фактуры своей тонкой резьбой. Девушка присела, взяла ее в руки. Стенки шкатулки казались переплетением виноградным лоз с мастерски вырезанными листьями и грозьями, а на крышке был изображен орел, расправивший крылья.

— Из кости сделана, — сказал немолодой продавец.

Он был неопрятно одет, и производил впечатление человека, который хорошо, если умеет читать. Наверное, ездит по деревням. Старики умирают, наследники продают дома, а перед этим в осиротевшие избы слетаются такие вот стервятники. Скупают по дешевке иконы, вышивки, всё необычное, самобытное, чтобы его потом перепродать.

Вика не сомневалась, что шкатулка стоит дорого, ей не по карману, но все-таки спросила не без робости:

— Почем это?

Дядька прищурился:

— Тыщу дашь?

И Вика поняла – это ее вещь. Она давно взяла себе за правило: если ей отдают что-то за цену, гораздо ниже подлинной – надо брать. Значит. Сама судьбу хочет, чтобы владеть этим предметом стала она.

Девушка отдала тысячу, поняла, что розы на этот раз ей улыбнулись и помахали ручкой – или, вернее сказать, веточкой, но все же она уходила домой, неся клад. Тот, кто вырезал узор на шкатулке, вложил в это много сил. Бывают такие вещи – словно одушевленные. И эта – из их числа.

С практической точки зрения – шкатулка была ни к селу, ни к городу. Слишком мала, чтобы хранить, в ней, например, ключи. И слишком дорого выглядела для дешевой бижутерии Вики. Вот разве что брошка…

Дома Вика достала брошь, полюбовалась игрой красных камней – оттенок у них был немного зловещий – и положила украшение в шкатулку. Они подошли друг к другу как нельзя лучше.

Отец пришел только к вечеру – он работал и в выходные. На кухне, под крышкой ждал их с Викой ужин – еще теплая шаурма. А девушка лежала у себя в комнате – на диване. На животе, обложившись книгами, готовилась к завтрашнему семинару.

Перед тем, как помыть руки, отец заглянул к ней:

— А где же розы?

Он помнил все мелочи из ее жизни. Естественно, и сейчас он ожидал увидеть в палисаднике только что посаженные кустики.

Вика легко поднялась, открыла шкаф, поставила на ладонь шкатулку и поднесла ее отцу:

— Вот. Не удержалась.

Она поворачивала свою покупку то так, то эдак, и не сразу бросила взгляд на отца. А, когда, наконец, посмотрела, чтобы оценить впечатление, то чуть не уронила вещицу.

— Ты совсем белый! Тебе плохо? Сердце?

Несколько раз на памяти Вики отец жаловался на колющую боль в боку. А когда она хотела вызвать «скорую помощь», просил:

— Давай подождем немного, вдруг пройдет…

И через некоторое время боль отступала. Андрей знал, насколько дочь боится остаться одна. Ведь у них не было никого, кроме друг друга. Но сейчас он забыл обо всем.

Он даже не сказал «дай» - просто выхватил шкатулку из рук вики. Перевернул ее. И нажал на выпуклость, которую Вика – если бы и обратила на нее внимание, сочла бы деталью узора. И тогда – девушка глазам своим не поверила. Дно шкатулки оказалось еще одной крышкой, которая, повинуясь какому-то тайному механизму, чуть приоткрылась. А когда отец откинул ее – оба увидели маленький пожелтевший листок бумаги. Сложенный в несколько раз. Вика не успела и глазом моргнуть – отец развернул его, девушка и представить не могла, что грубые пальцы могут действовать так быстро и при этом бережно. Будто отец допускал, что листок может рассыпаться у него в руках.

Вика сунулась из-за его плеча. И оба увидели, что на листке изображен – примитивно, но вполне узнаваемо – шатер цирка. А внизу, косым, летящим почерком написаны цифры – дата. И такая ж летящая подпись.

— Ты понимаешь, что это значит? — мужчина поднял на Вику глаза.

Девушка недоумевающе повела плечами и чуть улыбнулась – нет, мол…

— Это значит, что четыре года назад твоя мать была еще жива.

**

— И вообще – это, по-моему, самое страшное место на земле, — убежденно сказала Рита.

Они лежали головами друг к другу в своем заветном месте, там, где их не так-то легко было бы обнаружить. Здесь протекал ручей с чистой прозрачной водой, но дети гордо называли этот ручеек рекой. Со всех сторон рос лес, и берега ручья были довольно обрывисты. Вот только тут образовалось что-то вроде углубления. Старое дерево еще удерживалось на краю, но корни его уже обнажились. И меж них дети устроили себе убежище, что-то вроде шалаша или пещеры – кому как нравится.

Андрей знал, что Рита тяготеет к разным страшилкам. Немудрено, учитывая то, где она живет. Девочка и в школу-то начала ходить только с этого года, до той поры была на домашнем обучении. Остальные ребята не поверили, когда она появилась у них в классе. Что — все эти годы она жила рядом с ними, но не появлялась на занятиях? При том, что больной Рита вовсе не выглядела. Обычная девочка, разве что покрасивее прочих. И тут же, ей все стали завидовать - вот эта лафа! Это ж она на несколько лет сократила себе школьную каторгу. Только отличница, Света Антипина, которая до появления новенькой, была в классе как в сказке «и всех краше, и всех умнее», надеялась, что Рита здорово отстала от всех в учебе. Хорошо бы, чтобы новенькая оказалась настоящей Маугли, и над ее ответами все смеялись.

Напрасные ожидания! Выяснялось, что Рита успевает по всем предметам, а по биологии и английскому – она настоящая «звездочка». Видимо, говорить на чужом языке ей не доставляет ни малейших усилий. Что же касается биологии, то, когда Рита отвечала урок, ее порой «заносило», она пускалась в такие рассуждения, которые ребята понять не могли, а только учитель.

— Немудрено, — сказал однажды Константин Викентьевич, задумчиво улыбавшийся все то время, что Рита говорила, — С такой-то бабушкой…

Да, Риту воспитывали не отец с матерью, и даже не одна мать – как прочих ребят – у нее была только бабушка. Но старушка непростая. Мало того, что врач с какими-то там титулами и регалиями, но бери выше – Аглая Степановна возглавляла здешнюю больницу. О которой ходило много легенд и слухов.

Старожилы могли рассказать, что прежде тут, в отдалении от поселка, практически среди леса, стояло лишь несколько корпусов, предназначенных для туберкулезных больных. Несколько местных женщин работало там в обслуге. Они тайком приносили домой бутылочки с шипучим солоноватым кумысом, и держались за свои места, потому что там их и кормили, и платили какие-то надбавки.

В девяностые годы больница перестала существовать, и кто знает, куда отправили тех, кто там лечился. А несколькими годами позже, сюда приехала Аглая Степановна с несколькими помощниками, и лечебница получила новую жизнь.

Оба корпуса отремонтировали, и вскоре стало известно, что находиться тут будут психически больные люди. Даже хуже. Те люди, которые никому не нужны. Бомжи там разные, маргиналы.

В поселке возмутились – сложилось даже некое движение, чтобы не дать этому проекту осуществиться. Лучше бы уж колонию для малолетних открыли, как собирались вначале. А пс-ихи! Они же будут сбегать из больницы, шататься по поселку, разносить разные болезни, а то еще и убьют кого-нибудь. Написали письмо в область, и даже в Москву.

Но Аглая Степановна не обратила на это никакого внимания, видно, крепкие у нее были покровители. Никто из местных даже не узнал, когда больница наполнилась пациентами. Ни разу ни один из них не покинул каменной ограды, нужно было еще постараться, чтобы кого-нибудь увидеть.

Работали у Аглая Степановны тоже исключительно свои люди. Никого из жителей поселка она к себе не взяла, хотя просились, хотя бы даже из любопытства.

Прошло довольно много времени. И рядом с корпусами стали строить целый комплекс – одноэтажные гостевые домики, кафе, небольшой бассейн. Даже парк разбили. И приезжать сюда стали богатые люди. Для местных это было как гром среди ясного неба. Что они тут забыли. Как ни хорош был обустроенный профессоршей уголок, все же ее пациенты были настолько состоятельный, что каждый из них мог купить бы себе такое «поместье», и еще парочку таких же. Что ж им не отдыхается где-нибудь на Мальдивах или в Швейцарии?

Чуть-чуть развеялся туман, когда стало известно, что едут сюда не просто богачи, а те из них, у кого есть психически больные родственники.

— Заграницей так не лечат, — сказала один раз дама, от скуки заглянувшая в поселок, — Аглая Степановна просто волшебница какая-то. У меня сестра почти не говорила, никого не узнавала – а увезу я ее отсюда нормальным человеком.

— А на прием записаться можно? — бесхитростно поинтересовался кто-то из местных.

Были же и тут свои проблемы. Кто-то пьет запоем, кто-то жену поколачивает и остановиться не может, а Верку Гатину вообще зовут сумасшедшей, потому что она истерику устраивает каждые пять минут.

Но Аглая Степановна сказала, как отрезала:

— Я не виду приемов!

Но как же тогда к ней – миль пардон – попадали все эти пациенты.

— Рожами мы, значит, не вышли, — объяснила землякам Верка, — Заплатить столько не может, сколько она спрашивает. Есть другой вариант – сбрендить окончательно и забомжевать. От тогда будет самое то, правда нас не по коттеджикам расселят, а по палатам запрут. Может, кому по блату достанется цепь потолще, миска больше.

О том, что у Аглаи есть внучка, выяснилось совершенно неожиданно. Профессорша позвонила директору школу и попросила записать девочку в шестой класс. У директрисы не возникло никаких возражений до той поры, пока не выяснилось, что никаких документов, кроме свидетельства о рождении, у девочки нет. Раньше Рита не училась ни в одной школе.

Директриса оторопела:

— Но как же так? Это первый подобный случай, прежде я с таким не сталкивалась. Может, девочку нельзя в обычный коллектив, ей нужна спецшкола?

Когда Аглая Степановна начала говорить, тон у нее был такой, что директриса сама почувствовала себя первоклассницей.

— Несколько лет назад мои дочь и зять трагически погибли. Рита – моя единственная внучка, и мне трудно было отпустить ее от себя. Я занималась с ней сама. Если вы считаете, что моих знаний недостаточно, чтобы помочь девочке освоить программу пятого класса…

— Что вы, что вы…, — залебезила директор, — Вы только поймите, мне надо оформить все это документально… Я позвоню в районо.

— Звоните, — разрешила Аглая Степановна.

Вопрос решился мгновенно – директриса была удивлена. Никаких препятствий, никаких проволочек.

Учителя тоже насторожились, особенно классная руководительница. Как еще Рита вольется в коллектив? Но и тут все прошло гладко. Рита повела себя просто – совершенно не как выскочка, не как внучка известной личности. Она давали одноклассникам списывать «домашку», охотно играла в те же игры, что и ребята, без капризов ела в школьной столовой – съедала все до капельки.

Единственным увлечением, выделявшим ее среди остальных ребят, была тяга к «ужастикам». Ее воображение напоминало горящую печку, и топливо годилось любое – от детских историй вроде «желтой тумбочки» и «черной руки» до романов Стивена Кинга, которые Рита читала взахлеб.

На этой почве она и подружилась с Андреем, у девчонок в классе были совершенно другие увлечения. Рита приносила мальчику книги или пересказывала прочитанное, а он показывал ей те места в округе, о которых жители рассказывали легенды. Они вдвоем и место это отыскали, меж корней старой ели. Шли летние каникулы, и Андрей был предоставлен сам себе, да и Риту отпускали до самого вечера.

И вот она собиралась рассказать ему о самом страшном месте на земле

Андрей уже наслушался от нее немало страшилок. И о замке Дракулы, и о жуткой Кашкулакской пещере, где приносили в жертву животных и даже людей.

— Ты представляешь, — Рита водила пальцем по песку, рисуя на нем спирали, — Это началось аж в тринадцатом веке. Аббат по имени Генрих, которого чешский король послал в Святую землю, привез назад немного земли с Голгофы. И рассыпал ее по кладбищу своего аббатства. И после этого все, кто там поблизости жил, захотели, чтобы их похоронили именно тут. А потом начались эпидемии чумы, и еще в Средние века люди всегда воевали. Короче прошло время, и кладбище сделалось просто огромным.

А когда начался пятнадцатый век, тут построили большой прекрасный собор, и возле него сделали усыпальницу. И один полуслепой монах стал выкапывать останки людей из могил и складывал кости вот в эту вот усыпальницу.

Столетия спустя, монастырь закрыли, и земли эти купила одна богатая семья. И новые хозяева наняли резчика, чтобы из груды костей он сделал что-то красивое. Вот и получилось это место, которое называется костница. Представляешь, там целые груды их… И даже огромная люстра, которая свисает с потолка, сделана из костей и черепов….Слабо было бы там остаться на ночь?

— А ты сама там была и все это видела? — спросил Андрей.

— Не-а, — вздохнула Рита, — Меня еще никуда заграницу не брали. Бабушка ездила. Она мне оттуда всякого-разного привезла. И шкатулку, которая сделана – прикинь – из кости. Не из человеческой конечно. Не знаю, из чьей…И если ты никому не скажешь, то я….

В воздухе повисла пауза на несколько мгновений.

— Когда я лишнего трепался? – по тону Андрея было понятно, что он вот-вот готов обидеться.

— Тогда я завтра покажу тебе один секрет. Тайник, о котором никто не будет знать, кроме нас с тобой.

И Рита не обманула. Обычно Андрей встречал ее неподалеку от больничной ограды. И у девочки терпения не хватило ждать, когда они отойдут подальше. Она достала из небольшую шкатулку изящной резьбы, и протянула другу:

— Попробуй найти секрет сам.

Андрей медленно осматривал вещицу, пытаясь понять, о чем говорит Рита. Неведомый мастер уделил своей работе много времени. Так точно и верно были отделаны каждый лист, каждая ягода винограда. И хищная птица на крышке, казалось, сейчас посмотрит тебе прямо в глаза. Мальчик открыл шкатулку – она была пуста. Он пожал плечами и протяну вещицу Рите – мол, сдаюсь.

— Я тоже не сразу догадалась, — сказала она в утешенье, — Смотри.

Она перевернула костяную коробочку:

— Вот на эту гроздь винограда нажимаешь, выпуклую и…

Открылась вторая крышечка, и совсем маленькое пространство под ней. Андрей был разочарован:

— Ну и что? Сюда ничего толкового и не спрячешь…

— Я всё себе представляю, а — задумчиво сказала Рита, — Для чего это сделано, и что тут хранили. Может быть, какая-нибудь дама держала тут кольцо с бриллиантом. Или тут можно было таить от других яд…

— А она старинная, шкатулка эта? — трезво спросил Андрей, — Ты поглянь, есть там дата, когда ее сделали? Может ее вчера вырезали, чтобы туристам продать.

Но Рита так убежденно покачала головой, точно она была уверена в таинственной судьбе шкатулки. Но, видя, что приятель не разделяет её очарованность этой вещицей, она перевела разговор и больше о шкатулке не упоминала.

Время шло так, как это вообще бывает в юности – учебный год кажется бесконечным, а тут хлоп – и летние каникулы. И ты уже в седьмом, восьмом, девятом классе. Те, кто предрекал, что клиника Аглаи Степановны просуществует недолго – в конце концов, тут же не избавляют от онкологии и даже не делают новую красивую «морду лица», все эти люди просчитались. Нет, количество пациентов не прибавлялось, но, видимо, те, кто тут лечился, отбирались тщательно не только по диагнозам, но и по уровню доходов. Это – что касалось обитателей коттеджей. Оставалось недоумевать, почему профессорша, вместе с тем, продолжает держать еще и «богадельню» - в корпуса время от времени привозили разных маргиналов.

Поселок потерял интерес к уединенной клинике по соседству. Ни на работу туда не устроиться, ни в меценатстве профессорша замечена не было. Надеялись было, что она выделит какие-то деньги «на общее благо» - ну там, Дом культуры поможет отремонтировать или подарки школьникам к Новому году закупит. Но когда ей деликатно на это намекнули – Аглая Степановна сказала, что все доходы клиники до копеечки идут на научные разработки, поэтому – никакой благотворительности. И со временем поселок будто вычеркнул неприветливую соседку из своей жизни. Путь занимается ос своими психами, чем хочет. Ладно, хоть не какой-нибудь металлургический комбинат, природу не отравляет. Пусть существует, как хочет.

Рита по-прежнему шла первой в классе по биологии, и всё меньше было у нее свободных минут. Бабушка привлекала ее к работе и, судя по всему, готовилась сделать своей преемницей.

Взрослые – учителя и кое-кто из родителей, считали, что будущее уж кого-кого – а Риты - точно обеспечено. И лишь Андрей знал, что девушка не чувствует себя счастливой.

— Бабушка все решила за меня, — мрачно говорила Рита, — Она сама, знаешь, сколько всего в жизни повидала? А я должна буду тут сидеть вообще безвылазно, заочно окончить институт, и потом у нее работать. И спорить не получается вообще. Мне кажется, бабушка вообще относится ко мне, как к одному из своих пациентов. А там, знаешь, такие жутковатые персонажи попадаются…

— Какие? — Андрей переложил сумку Риты в другую руку.

Он встречал девушку у больничный ворот, а после школы провожал ее обратно. Для этого ему приходилось делать порядочный круг, но другой возможности пообщаться у них не было. У Риты все время было расписано п минутам.

— Это из тех, которых бабушка сначала в закрытом режиме держала, а потом выпустила. И я так понимаю, они у нас теперь навсегда останутся. Нужные люди! Вот допустим, у бабушки помощник есть. Я не знаю, как его зовут на самом деле, если спрошу у бабушки, она точно спросит: «Зачем тебе?» Я его сама прозвала Карлом. Я читала, что это имечко такое мрачное. Как крик ворона. Андрюш, это не дядька, это какой-то шкаф с бородой. В нем росту больше двух метров, наверное…

— И что он у вас делает? Чем он такой нужный?

— Ну… он и дворник, он и сторож…По ночам в этой будочке ночует, которая у ворот. Честно, если мне вдруг когда-нибудь захочется ночью выбраться, я лучше через забор перелезу, чем мимо него пройду. А еще у него есть собака такая…

— Какой породы? — перебил Андрей. Он был страстным собачником.

— Не знаю. По виду как жирный дог с висячими ушами. Но породистая, конечно. Это ему бабушка щенка привезла.

А второй у нас экземпляр такой водится – это Агриппина. Она вообще нормальная такая тетка, классная. Тоже раньше вон сидела запертая. Потом ее выпустили, мне кажется потому, что больше ее нельзя там держать – помрет. Она худенькая-худенькая, ты не представляешь, вообще косточки одни. На балерина Майю Плисецкую похожа чем-то. И вот у нее бывают видения… Я сначала думала, что она тронулась, как эти… жертвы ясновидящих. Ну там, которые бормочут: «В море-океане, на острове Буяне, лежит доска, под доской – тоска…»

Андрей не выдержал и заржал в голос.

— Так ведь нет, — Рита схватила его за руку, — Она у нас уже пару раз предсказала точно. Одной бабушкиной пациентке сказала – зря, мол, лечишься, до осени все равно не доживешь. И точно, в конце августа позвонили бабушке, что она умерла. Что-то там с тромбом случилось. Второй раз – у нас такая открытая столовая была, когда тепло, все там любили собираться. И вот эта тетка пьет чай и задумчиво так говорит: «Завтра этого уже не будет». А ночью – пожар, и столовая сгорела.

— Может, она же и подожгла?

— Нет, там рядом домик у поварих стоял деревянный, в нем проводку замкнуло, и домик загорелся, А уже от него – столовка. Но самое, знаешь что жуткое? Агриппину можно увидеть там, где ее нет.

— Это как? — Андрей даже остановился.

— Я ее один раз увидела у себя в комнате, — твердо сказала Рита, зная, что у Андрея нет оснований не верить ей. Он верил ей всегда, даже зная, какое у нее богатое воображение, — Ты представляешь. Ночь, я, конечно, сплю. Окно закрыто, дверь, конечно, тоже. У бабушки с этим строго. Она меня с детства приучила – дверь запирать. Типа, у нас тут много людей живет, и люди эти разные. И вдруг я во сне просыпаюсь от какого-то страха, от чувства, что в комнате кто-то есть. И раз – в самом темном углу, в кресле сидит Агриппина. Ногу на ногу закинула. В своей длинной юбке. В кофте с рукавами. Она всегда так одевается, чтобы не было видно. Какая она худая. Я села… вот знаешь… простыню комкаю, так страшно… н не знаю, как от нее защититься. А она мне говорит: «Уходи отсюда». И я понимаю, что всего этого не может быть, но это есть!

Андрей смотрел на подругу с сочувствием. Он не то, чтобы поверил ей на все сто процентов – все-таки это было невероятно – просто Рита рассказывала о том, что причинило ей мучения, и он не мог не жалеть ее.

— Ну вот, а так-то мы с Агриппиной разговариваем. Правда, она вполне нормальная тетка. И на другой день я ей рассказываю, как она ночью ко мне приходила. А она посмотрела мне в глаза и говорит: «Я тебе правду сказала».

— Рита, а давай, правда уйдем, — это был какой-то толчок судьбы, которого Андрей давно ждал, — Нам остается один последний год в школе. И нафиг всё. Уезжаем в институт. Мы взрослые люди. Отпустят—не отпустят тебя, какая разница. В восемнадцать лет сама можешь решить…На крайняк..Я тебе не так, конечно, это хотел сказать. Но в общем, выходишь за меня замуж. И тогда за тебя отвечаю я, а не бабушка.

У него никогда не билось так сердце, как в те минуты, когда он ждал ответа на этот вопрос. Но Рита, кажется, его даже не заметила. Будто она относилась к их браку, как к делу естественному, решенному. Она лишь вздохнула:

— Я поговорю с бабушкой.

Но выражение ее лица и сдвинутые брови говорили, что она не ждет от этого разговора ничего хорошего.

Весь одиннадцатый класс прошел для Риты под знаком того, что она собиралась сказать Аглае Степановне о своем решении – и в последний момент трусила. Когда же разговор, наконец, состоялся, разразилась такая гроза, какой Рита не помнила за всю свою жизнь.

Сначала Аглая Степановна отрезала просто:

— Нет. Это невозможно.

— Ну почему невозможно? — Рита знала характер бабушки, и до последнего старалась вызвать вспышки, — Я люблю Андрея, мне больше никого не надо. Что странного в том, что мы поженимся? И в институте я тоже хочу учиться очно. Мы уедем…Потом, я может быть, вернусь. Наверное, даже.

— Ты ни за кого не выйдешь замуж, и работать будешь здесь, — бабушка говорила таким тоном, будто Рита была щенком, до которого хозяйка старалась донести прописную истину – нельзя спать на кровати и делать лужицы на полу, для этого есть специальные места.

Уж на что девушка впитала в себя порядки этого дома, но тут и у нее глаза распахнулись:

— Как ты это себе представляешь? Как ты можешь запретить мне выйти замуж?

— Ты не знаешь, о чем просишь, — Рита испугалась тона Аглаи Степановны, — Вспомни свою любимую сказочку про Русалку. Так это все равно, что Русалочка бы заявила: «Я хочу жить на берегу».

— И кто же в этой сказке ты? — Рита прищурилась, — Добрая бабушка или Морская Ведьма?

— В школу тебя теперь будут отвозить и привозить, - в этот момент девушке показалось, что Аглая Степановна ее ненавидит, — Ключа от ворот у тебя больше не будет. И в жизни твоей больше не будет не только Андрея, но и никакого института. А будешь возражать и жаловаться – пойдешь в корпус, за решетку!

Рита так и опустилась на постель. Многое, очень многое в ее жизни действительно переменилось после этого разговора.

С Андреем она теперь могла разговаривать только во время перемен – к моменту окончания занятий Риту ждала машина. И пожаловаться учительнице, директору, да кому угодно – как советовал Андрей – Рита тоже не смела. Даже если будет принято решение забрать ее от бабушки – а это еще не факт, дело будет тянуться долго. И бабушка не допустит, чтобы Риту отдали в интернат. Скорее уж действительно, припишет ей какой-нибудь психический диагноз и запрет в палате.

Оставалось, стиснув зубы, ждать выпускного. «А там посмотрим», — твердила себе Рита. Ей и на выпуск идти бабушка не разрешила – мало ли, что внучка может там учудить. Аглая Степановна добилась- аттестат Рите отдали заранее.

Девушка не заговаривала больше ни об отъезде, ни об институте – казалось, она смирилась. Но через неделю после выпуска, Рита ночью выбралась через окно. Клиника была обнесена надежной стеной, и девушка помнила о сигнализации. Сколько времени она ломала голову над тем, как можно выбраться отсюда… Единственный вариант, который им с Андреем пришел в голову, был таким – спуститься к пляжу, переплыть неширокую речку, а на том берегу Риту будет ждать Андрей с сухими вещами. Они успеют на первую электричку, и через два часа будут уже в городе.

Рита настолько боялась, что ее отыщут и там, что конспирация ее переходила уже все мысленные пределы.

— А там нужно пересесть на поезд, и дальше, дальше, — твердила она, — Может, куда-нибудь в столицу… Там уж точно затеряемся.

— Да брось ты, — Андрей смотрел на подругу с любовью и жалостью, — Не делай ты из старушки какого-то Шерлок Холмса. Ну побесится маленько, и отойдет. Пусть и дальше живет со своими психами.

Но Рита лишь мрачно качала головой.

**

В жизни бывают сны, которые возвращаются снова и снова. Так и Рите потом ночь за ночью снился побег.Территория лечебницы всегда была хорошо освещена, за исключением отдельных уголков. Поэтому те, кто здесь работал, носили с собой фонарики. Но этот путь до реки, который девушка проделала в полной темноте…Эта холодная черная вода… Рита хорошо плавала, но она часто воображала себе что-то страшное. Её пугало не течение, не водовороты – а то и другое ежегодно уносило жизни на этой реке – ее страшило, что кто-то схватит ее и утянет под воду. И еще много раз Андрею приходилось по ночам будить подругу, когда Рита кричала не своим, а каким-то сдавленным задушенным голосом.

Между тем побег их прошел вполне благополучно, и через два часа после того, как дрожащая Рита вышла из воды, они уже сидели в электричке. Волосы девушки еще не успели высохнуть. В городе им не составило труда снять квартиру (под причитания Риты, требовавшей уехать еще дальше, а лучше куда-нибудь на Камчатку или на Сахалин)

— Здесь такой хороший университет, — мягко убеждал подругу Андрей, — Если оба поступим, ну какие у твоей бабушки будут возможности тебя забрать? Смешно даже думать. Ты совершеннолетняя, все решения, касающиеся своей жизни, принимаешь сама…

И всё же, пока не опубликовали списки тех, кто был прият на первый курс, Рита старалась не выходить лишний раз на улицу, и просила Андрея звонить в дверь особым звонком – три раза, чтобы она сразу ему открыла. Парень подсмеивался над ней, но про себя думал о том, как обманчиво впечатление. Всем и всегда семья Риты казалась более, чем благополучной. Любящая бабушка и тихая, благонравная внучка-отличница. Но до какой же степени у девушки была сломлена воля…

К огромной радости молодых людей – они поступили оба. Причем Рита выбрала не биофак, который ей прочила бабушка, а вместе с Андреем подала документы на исторический факультет. Став студентами, они расписались, хотя декан и ворчал: «Женатый студент – это не студент вообще». Денег у них не было даже на самую скромную свадьбу, зато им дали комнату в общежитии, на втором этаже, где жили семейные пары. Плата была символической, собственно, это и подвигло ребят так быстро оформить свои отношения. Это был такой период их жизни, когда они экономили на всем.

Рита не сразу поверила, что у них началась обычная студенческая жизнь. С лекциями и семинарами, с походами в кино и экскурсиями, и даже с ежегодным «Зимним балом», который устраивался в атриуме. Девушкам приходить нужно было непременно в длинных бальных платьях. И почему-то почти все девчонки надевали платья невест. Наверное, они казались им больше всего похожими на старинные, с их кринолинами и шлейфами. Рите тоже кто-то одолжил такое платье, и она с восторгом разглядывала себя в зеркале.

— Значит, всё равно мне была судьба его надеть, — повторяла она, — На свадьбу не пришлось, так хоть сейчас…

Хотя учеба и была сложной по сравнению со школой, время неслось. Особенно сессии пролетали мгновенно. Андрей и Рита засиживалась над конспектами далеко за полночь – хорошие оценки, от которых зависела стипендия, были им жизненно необходимы. Немного втянувшись в учебу, оба начали подрабатывать. Андрей без долгих сомнений устроился на полставки дворником в детский сад. А Риту взяли официанткой в кафе на четыре часа в день.

На выпускном курсе Рита забеременела. Они еще не мечтали о ребенке. То есть думали, что он, конечно, будет, но немножко позже. Однако, когда врач подтвердил догадку, оба – и Андрей, и Рита – восприняли это как какое-то чудо, пришедшее в их жизнь.

Андрей настоял на том, чтобы Рита уволилась с работы – он сам будет теперь обеспечивать семью. Ее обязанностью было теперь лишь посещать лекции, и писать конспекты для них обоих.

Они защитили дипломы, и лишь тогда Рита поверила, что прежняя жизнь уже не вернется. К тому времени умерла бабушка Андрея, завещав внуку дом. Андрей съездил в деревню, продал наследство. И молодая пара смогла купить маленькую квартирку в городе. О ремонте, который нынче превращается в цель жизни и произведение искусства, оба даже не задумывались. Побелили потолки, наклеили свежие обои. Купили на Авито самую необходимую мебель, в том числе, детскую кроватку. И почувствовали себя богатыми как Крез…

Почти всё время Андрея занимала работа, а ночами он нередко писал курсовые и дипломные работы – это тоже давало молодой семье какую-то копейку. Андрею хотелось оплатить Рите пребывание в больнице. Его мать потеряла первенца из-за того, что ее «проглядели» медики, и Андрей хотел приложить все силы, чтобы с его женой не произошло ничего подобного.

Девочка родилась в последний день лета, такой тихий и теплый, будто с неба лилась благодать. С точки зрения врачей всё прошло нормально, и без особенностей, хотя самой Рите роды, конечно, дались нелегко. Пришлось наложить швы, да и слабость молодая женщина чувствовала ни с чем не сравнимую.

И ее пожалели. По условиям Рита должна была находиться в одной палате вместе с малышкой. Но, видя, что роженица не может толком приподняться в постели, врач сказала ей:

— Отдохни. Отоспись сегодня. А дочка твоя – как ты ее назвала, Вика? — побудет сегодня в детском отделении с другими малышами. Утром принесем кормить.

Рита попробовала было протестовать, но она сама видела, что устала смертельно, просто засыпает на ходу.

Это был самый блаженный день в ее жизни. Она сознавала, что всё страшное позади, что у нее здоровая крепкая девочка. Правда, Рита еще толком не разглядела ее, но медсестрички говорили, что девочка – красавица. Рита то засыпала, то просыпалась. Ей принесли цветы от Андрея, ужин был вкусным. И Рита надеялась, что силы к ней быстро вернутся. В ту ночь она заснула крепко, как в детстве.

И так же неожиданно проснулась. Шел второй час ночи. Окна роддома выходили на лес. Это была, как теперь говорят, «фишка» больничного городка. Медики гордились тем, что здесь самый чистый воздух, и больные имеют возможность гулять по лесопарковым дорожкам. Но вот фонари в лесу не горели. Ничто не освещало комнату. И в самом дальнем, самом темной ею углу на стуле, предназначавшемся для посетителей, сидела женщина.

У Риты волосы стали приподниматься на голове – она узнала гостью. Свободные брюки и блузка с длинными рукавами. Агриппина вроде бы не постарела. Руки ее были сцеплены на коленях. И Рита едва не закричала, когда на пальце чуть блеснул камень в кольце. Сон не может быть таким ярким. Таким реальным. Рита закусила губу, стараясь, одновременно, удержаться от крика и причинить себе боль, надеясь, что она все-таки проснется.

— Уходите отсюда, — сказала Агиппина.

Слова были теми же, что и в прошлый раз. Почти. Вот только она сказала не «уходи», а «уходите».

Рита наконец-то догадалась зажечь фонарик на телефоне. Верхний свет она не могла включить, выключатель был далеко – там, где сидела страшная гостья.

Фонарик вспыхнул, и Рита успела подумать, что просто умрет на месте, если Агриппина действительно пришла сюда и сидит в нее в палате. Ее не остановил ни охранник у входа, ни сестра на посту. Но в углу никого не было. Только тумбочка, на которой стоял графин воды. И пустой клеенчатый стул.

Рита сжала руки. Если это не дурной сон, то что? Галлюцинация? Неужели она тоже сходит с ума, как бабушкины пациенты? Андрей сто раз объяснял ей, что всё уже в прошлом. Что бабушка нашла ее записку «Уезжаю учиться» и смирилась. Иначе она бы уже давно отыскала непокорную внучку и попыталась ее вернуть. Время ушло. Щупальца прошлого до сегодняшнего дня уже не дотянутся никак.

Рите хотелось дойти до детского отделения, забрать дочку и держать ее возле себя. И завтра попросить врача выписать их из больницы как можно скорее. Дома, где только от нее самой зависело – открыть или не открыть непрошенному гостю дверь, она чувствовала себя увереннее.

Ей пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы отказаться от этого плана. Она снова легла в постель, накрылась в головой одеялом, как в детстве, когда устраивала себе «домик», и пряталась в нем от ужасов прочитанной книжки.

Но в постели было так тепло, а сил у Риты – так мало, что она все же заснула, и проснулась вновь уже на рассвете.

Родильное отделение тоже пробуждается рано. Уже к шести часам дежурные акушерки развозят младенцев матерям. И Рита ждала возможности хорошенько рассмотреть дочку. Говорят, что девочки похожи на отцов…

Но раз за разом раздавались звуки – мимо провозили тележку с новорожденными, здесь ее называли «Музобоз», потому что проголодавшиеся младенцы голосили. Но дверь в палату Риты никто не открывал. Наконец, настала тишина, а ей всё еще не принесли ребенка.

Рита с трудом поднялась и, оставив под кроватью тапочки, босиком зашлепала к двери.

Больница жила своей жизнью. Шло кормление детей и в коридоре можно было увидеть только медиков, торопившихся по своим делам.

— А мой ребенок? — спросила Рита у первой же девушки в белом халате, — Почему мне не принесли?

Сестричка дернула плечиком.

— Я не знаю. А вы из платной палаты? Ребенок должен быть с вами. Или у него какие-то проблемы со здоровьем? Обычно слабеньких наблюдают…

Рита торопливо объяснила, почему ее дочка сейчас в детском отделении.

— Ну, постучите туда, спросите, — разрешила медсестра.

Вчерашние сестры уже сменились. И те, что заступили, никак не могли понять Риту.

— В платных палатах дети всегда с матерью…

— Да нет же у меня никого! — у Риты сорвался голос, — Моя дочка у вас!

Тогда и у сестры выражение лица стало растерянным.

— У нас никого нет. Всех новорожденных разнесли мамам…

Рита взяла себя за волосы и зарыдала. Она сползла по стене, сидела на корточках, плакала и не могла остановиться. Она понимала, что ведет себя постыдно, что это, наверное, гормоны. Надо как-то сдержаться… Ничего страшного не могло произойти. Дочку сейчас найдут. Но остановиться было выше ее сил.

Она слышала быстрые шаги. Ей сунули стакан с очень холодной водой. Наверное, торопясь, налили прямо из-под крана. Поднялась суета. От Риты не отходила пожилая санитарка.

— Сейчас найдут твою девочку, — добродушно говорила она, — У нас на днях детей во время кормежки перепутали. Мамка берет дочку – а батюшки – у нее брови за ночь выросли. Она кричит: «Не моя!» А ее девку другой женщине дали, которая у окна лежала. Ой, смех был, как они менялись…

Санитарка сама смеялась, вспоминая, но до Риты это все доходило плохо. И окончательно ее сердце оборвалось, когда она увидела, что по коридору к ней торопливо идут заведующая роддомом, дежурный врач и старшая медсестра.

Видимо, им очень не хотелось, чтобы сцену эту еще кто-то видел. И заведующая, Нелли Александровна подцепила Риту под локоть:

— Пойдемте ко мне в кабинет, поговорим…

— Её нашли? — Рита почти взвизгнула.

— Пойдемте, сейчас во всем разберемся.

Когда зареванная Рита села в кабинете Тетерниковой возле ее стола, она обратила внимание, что старшая медсестра привалилась к двери, чтобы никто не зашел. Заведующая выключила ставшую уже не нужной настольную лампу.

— Ребенок должен был быть с вами? Так? — сказала она раздельно, точно внушая.

— Да что вы мне все это говорите! Я вчера просила-умоляла, пусть дочка будет со мной! Мне отказали. Ее унесли…

— Вы точно помните, что ее унесли?

В каком бы смятении духа Рита не находилась, она понимала, что персоналу так было бы проще. Если б ребенок пропал из палаты, где находился вместе с матерью. А не из детского отделения, где был на попечении медиков. Конечно, больница все равно виновата, но мать то куда смотрела?

— Вику даже не приносили ко мне в палату, — сказала Рита, впервые назвав дочь тем именем, которое они с Андреем для нее выбрали, — Вы ее так и не нашли, да?

— Сейчас сюда поднимется охранник, — сказала Тетерникова, — Он уже сменился, но еще не ушел.

— А камер видеонаблюдения у вас нет?!

— Нам не выделяют на них денег, — сухо сказала заведующая.

Охранник оказался пожилым, седым уже мужчиной маленького роста. Он только разводил руками:

— Я не отлучался… Не видел я, чтобы ребенка выносили.

— А через служебный вход кто-то мог зайти? – этот вопрос задала уже Рита. Помимо основного, в корпусе был еще служебный ход – дверь возле лестницы. Изнутри он закрывался на крючок. Девчонки, которые лежали в роддоме, знали об этом, и порой сбегали на часок-другой: повидаться со своими, погулять в лесу, или даже домой ездили – помыться и навестить старших детей.

Заведующая вскинула брови и поторопила охранника с ответом:

— Ну…

— Ну я ж не разорвусь за всем зданием приглядывать. Я у себя сидел. Время от времени ходил по коридору. Ничего не слышал, было тихо.

— Ведь все проверили? — спросила заведующая у старшей медсестры.

— Всё, — вздохнула та.

— Что ж, надо в полицию звонить, — И Нелли Александровна взялась за телефон.

Рита не помнила, как доплелась до своей палаты. Тут и Андрей приехал, едва дождавшись утра. Рита обещала показать ему дочку. Но он увидел жену и не узнал ее – такое мертвое у Риты было лицо.

— Андрей, я знаю, кто ее украл, - сказала она.

**

Нет, их не бросили наедине с бедой. Палата Риты превратилась в проходной двор. Приходили полицейские. Где-то нашли даже психолога Это была полная женщина, похожая на немолодую цыганку. Правда жгуче-черные волосы были модно подстрижены. Но золотые серьги в ушах, но яркая косметика и сильный запах духов – все это настолько не гармонировало с тем, что чувствовали сейчас родители, что Рита лишь умоляюще прижала руки к груди:

— Уходите… уходите, пожалуйста…

В первые двое суток они с Андреем не спали, каждую минуту ожидая новостей. Никогда до этого Рита не интересовалась исчезновением детей. Но в любом случае, то что случилось с ними, было из ряда вон. Случалось, что нерадивые матери оставляли детей без надзора, и они пропадали. Гораздо чаще такая беда происходила с детьми постарше. Кто-то терялся, кто-то становился жертвой.

Не раз за эти дни Рита ловила на себе взгляд заведующей – одновременно и сочувствующий, и раздраженный. Сколько неприятностей, сколько хлопот из-за нее, из-за её девочки. Велики были шансы, что заведующую уволят. Да нет, место свое она могла сохранить лишь чудом. И Нелли Александровна думала сейчас о том, как отбиться, как объяснить то, что произошло, и не остаться при этом виноватой.

Денег на охрану выделяют всего-ничего. Поэтому и охранник у них – пенсионер, и камер наблюдения нет… Нелли Александровна готовилась воевать по всем фронтам – ее мечта была – самой уйти через полтора года отсюда на пенсию. А до той поры оставаться заведующей. Риту она поспешила выписать – пока молодая женщина оставалась тут, роддом напоминал разворошенный улей. Мало того, что тут полиция, да еще и журналисты, так ведь те женщины, которые намеревались тут платно рожать, готовы уже передумать – а что, если и их детей похитят.

Полицию Андрей попросил об одном – помочь отвезти Риту домой так, чтобы не посторонних глаз, лишних вопросов, а паче всего – прессы. Но следователь Кристина сказала, что этого не избежать.

— Вы же не сможете отключить телефоны, мы должны быть с вами на связи. Да и сейчас, когда будут объявления в газетах, по радио, по телевидению – с вами попытаются связаться те, кто может быть, что-то видел.

Кристина была молоденькой девушкой. Может быть, их делом занималось несколько следователей, но общались они, в основном с Кристиной. Наверное, в полиции решили, что Рите и Андрею будет проще найти общий язык со своей – практически – ровесницей.

Рита сразу сказала, что к похищению ребенка причастна ее бабушка.

— Больше никто не мог этого сделать, — она сжимала пальцы Кристины с такой силой, что та подумала: «Останутся синяки».

— Мы, конечно, проверим это, — Кристина попыталась высвободить руку, — Но давайте не останавливаться только на этой версии. Если подумать – зачем старой женщине младенец? Только, чтобы отомстить вам? Извините, мне в это с трудом верится. Уж слишком нелогично.

— Отправьте туда кого-нибудь. Прямо сегодня, — Рита готова была встать на колени.

Кристина кивнула и пообещала, что сегодня же полицейские поедут в поселок.

— А завтра я вам все расскажу.

Но Рита не могла ждать до следующего утра. Она позвонила следователю еще вечером.

— Видите, я говорила вам… Вы напрасно надеялись, что все так просто, - голос у Кристины был усталый, - Клиника давно закрыта. Вернее, там теперь база отдыха. Ваша бабушка давно уехала. Куда – мы еще не установили. Нов области она точно не зарегистрирована. И вероятность того, что это сделала она – почти нулевая.

— Но кто тогда? — вырвалось у Риты.

— Сейчас проверим матерей, недавно потерявших ребенка. Может быть, у одной из них сдала психика. И она решилась… Богатые бездетные пары… Не появился ли у кого-то младенец. Ну, я не знаю, — призналась Кристина,— Настолько редкий случай… Вы не отчаивайтесь. Будем искать.

— Будем искать, — повторила Рита, роняя трубку.

Она ничего не рассказала полиции про то, что можно было бы назвать ее «ночным видением». Кто бы ей поверил! После такого признания все бы просто решили, что у нее тоже «сдала психика». Но Андрей-то все знал.

Он принес Рите чаю и сказал твердо, точно внушая:

— Бабушку. Мы. Найдем.

На другой день после того, как молодую женщину выписали, к ним приехали родители Андрея. Они заранее позвонили, и Андрей провел их мимо тех, кто осаждал их подъезд – журналистов и прост любопытных. Рита слышала лишь, как в открытую дверь ворвался шум голосов, потом дверь захлопнулась, а вместе с ней стих и шум.

Чувствовала она себя очень плохо. Ей сделали специальный укол и назначили лекарства, но халат на груди промок от молока. Логично было бы думать, что тот, кто украл ребенка, позаботится о нем. Но у Риты было чувство, что дочка осталась совсем одна, беспомощная – наедине с целым миром. Переживет ли она эту ночь? А следующую? Такие мысли сводили с ума.

Родители Андрея подтвердили то, что сказала полиция.

— Да, мы не хотели говорить раньше, — у матери было виноватое лицо, — Ты так болезненно воспринимаешь все, что связано с бабушкой. Нет, ничего внезапного не было. Пациенты заканчивали лечение и уезжали, а новых на их место не брали. Вот и все. Потом как-то все там опустело незаметно. Охранник говорил тем, кто околачивался поблизости, что клиника закрыта.

— Когда это было, мам? — спросил Андрей.

Женщина свела брови.

— Два года назад по-моему…Так, Толя? Да, два года.

— Так они закрылись или переехали? — у Риты все время пересыхало горло и голос срывался.

Мать сделала беспомощное движение плечами – не знаю, мол.

— Так они ищут или дурака валяют? – не выдержал отец, — Может, они ждут, когда вы денег дадите, чтобы начать чесаться?

— Папа, что ты несешь?!

— Пока вы тут сидите, и молча ждете, там ничего с места не сдвинется… Надо на больницу в суд подать – это первое дело. Потом заявить, что сейчас сюда не только местные, а из центра журналисты приедут…

Рита сморщилась как от нестерпимой боли, взялась пальцами за виски, ушла в спальню и ничком повалилась на кровать.

— Замолчи, а…, — мать Андрея поднялась, — Это прежде всего горе ребят. Пусть они и решают, что делать. Пойду, успокою девочку…

Следующие несколько дней тянулись мучительно долго. Все домашние путались во времени. Утро сейчас или уже день? Часы, когда не поступали никакие новости, были особенно страшны.

На телефонные звонки теперь отвечал отец. Андрей не вставал из-за компьютер, никому не говоря, что он ищет в интернете. Мать тихо плакала, и все пыталась накормить или хотя бы вывести из состояния ступора Риту. А молодая женщина казалась погруженной в себя и будто что-то мучительно вспоминала.

Какие-то новости все-таки были. Кристина смирилась с тем, что родители Андрея будут в курсе того, как ведутся поиски.

— Только прошу вас, никаких контактов с прессой, — попросила она, — Иначе любую зацепку легко можно разрушить.

Где-то видели бродяжку, чья нищенская одежда плохо сочеталась с нарядным одеяльцем у младенца, которого она несла. Одна влиятельная супружеская пара срочно вылетела заграницу, причем на руках у женщины был маленький ребенок. Еще одна женщина с неустойчивой психикой, у которой была мания иметь дочку, отказалась открывать полиции дверь.

Отец Андрея обрушился было на следователя с упреками, но тон у Кристины неожиданно стал железным:

— Анатолий Дмитриевич, ваше раздражение не поможет найти вашу внучку. Если вы не можете дать нам никакую нить в этом поиске – не мешайте. Иначе я буду вызывать к себе родителей и сообщать поступившую информацию только им.

Уже миновала неделя. Была глубокая ночь. Родители спали. А Рита плакала так тихо, что никто не слышал. Правда нос у нее заложило и теперь нечем было дышать. В этот момент на край ее кровати присел Андрей. Всмотрелся в лицо жены, увидел блеск ее глаз.

— Не спишь? Пойдем, мне надо с тобой поговорить…

Он привел жену на кухню и закрыл за собой дверь. На столе стоял ноутбук, который Андрей, кажется, не выключал все эти дни.

— Смотри, что я нашел, — сказал он, — Это вроде бы просто сообщение на форуме, но…

Рита приблизила лицо к экрану. В последнее время она так много плакала, что глаза опухли, и даже видела она уже не так четко.

«Я так рада, — писала женщина с ником «Мировая», — Про маму все врачи говорили одно и то же, что она скоро перестанет узнать близких. Болезнь прогрессирует, ее можно только задержать. Но в этом году мы провели в клинике четыре месяца, и вы бы видели… Правда мама будто бы начала все с чистого листа. Она всех нас забыла, мне пришлось напоминать, что я ее дочь, вот ее муж – и так далее. Зато теперь она думает и рассуждает, как совершенно здоровый человек. Девочки, не спрашивайте, где мы были. Там все равно не берут людей, что называется, с улицы….»

Рита вскинула глаза:

— Ты думаешь?....

— Возможно, — осторожно сказал Андрей.

— Но, видишь, она же не говорит, где это находится…

— Ты пролистай дальше, там девчонки ее все-таки раскрутили.

Пришлось просмотреть несколько страниц форума, прежде чем в глаза Рите бросилось неизвестное географическое название.

— Где это? – недоуменно спросила она.

— Здесь начинается самое интересное, — Андрей присел на краешек стула, — Значит, слушай, и постарайся все сопоставить. Может, кофе тебе сделать?

— Поставь чайник, — Рита почувствовала, как впервые за долгое время в ней пробуждается какое-то желание. Очень хотелось выпить крепкого сладкого кофе со сливками.

— Итак, есть некий условный полуостров, — Андрей водрузил чайник на огонь, — Между прочим, не так уж далеко от нас, меньше тысячи километров. Место, как говорится, довольно популярное в узком кругу. Там большое озеро, довольно холодное, но туда когда-то давным-давно упал метеорит. Конечно, находятся те, кому это интересно. Кроме того, любопытен сам полуостров. Проехать туда можно только по одной дороге, довольно узкой. Справа – леса, слева – местность болотистая. Но болота эти были там не испокон веков. Там, где посуше, находят остатки древних поселений. Ну и лес довольно-таки обитаемый, можно охотиться, и рыбалка на озере, очень неплохая. Если человек захочет там уединиться и жить обособленно, можно-таки неплохо это сделать.

И веке этак в девятнадцатом одному типу это пришло в голову. Построил он себе особняк, не такой, конечно, как сегодня на Рублевке, но все-таки. Причем этот товарищ тоже увлекался разными там нюансами, связанными с психикой. Даже опыты, говорят, какие-то производил. Умер он, если не ошибаюсь еще до революции. Но дом, им построенный, оказался настолько хорош, что дошел до наших дней. В разные времена были в нем разные конторы, вот только ездить туда уж больно неудобно было. В стороне от всего… Несколько лет назад один бизнесмен выкупил и дом, и сам полуостров взял в аренду на четверть века. Планировал там сделать для туристов рай. Ну там, рыбалка, домики. Банька, охота, шашлыки… Потому что, если до этого и ездили туда, то знаешь, такие энтузиасты, про которых говорят, что они немного крейзанутые.

Кто-то там нырял с аквалангом. хотел метеорит найти, кто-то говорил, что здесь «место силы» и чуть ли не танцы с бубном устраивал, кого-то древние стоянки интересовали. А только бизнесмен этот ничего не успел развернуть, у него это все как бы… перекупили.

Чайник издал звук, похожий на вопль кошки, которой наступили на хвост. Андрей выключил его, насыпал в чашки по ложечке растворимого кофе «Нескафе», достал их холодильника сливки.

— И эта клиника сейчас там, — сказал он, — Я пытался найти фотографии оттуда, сейчас же люди все снимают, каждый свой чих… Я надеялся, что где-то что-то мелькнет. В соцсетях, на форумах… Но нет – нигде ничего. Нет, конечно, прежние фотографии этого места найти можно, но не свежие, не нынешние… Ритка, чего ты так смотришь на меня? Я поеду туда, потому что вот это реальная зацепка. Тут нас терзают какими-то мелкими новостями каждый день, и всё – мимо, мимо…Я только одного себе не представляю, как можно вынести ребенка и увезти так далеко.

— На машине? Да запросто, — горько сказала Рита, — Я поеду с тобой.

— Ты не поедешь, — Андрей покачал головой, — Во-первых, у тебя еще сил – кот наплакал. Вон, голова по несколько раз в день кружится. Во-вторых, нас обоих никто не отпустит. Мы и Кристине этой то и дело нужны, и папа с мамой взбунтуются. Я могу сослаться на то, что у меня работа.

— Ты просто не понимаешь, — сказала Рита, — Я – как входной билет. Без меня ты и близко туда не подберешься. А ты мне еще не верил… Андрюшк, ты знаешь, со мной какие-то странные вещи в последние дни происходят. Вот ты только что показывал, что та женщина пишет. Будто ее маме память стерли. И у меня такое чувство, как будто мне тоже когда-то стерли память, а потом на чистый лист все написали заново. Но сейчас, может от стресса, что-то сквозь это пробивается. Это очень тяжело. У меня болит голова. Я будто на какую-то большую глубину погружаюсь, и там что-то вижу. Такое туманное, словно не реальное. Но это не сон, и не глюк…Это воспоминания приходят. Я с ума сойду от всего этого.

Потом она вдруг забеспокоилась об оружии. Это Рита, которая про себя всегда говорила, что у нее руки- крюки, и которая так часто резалась на кухне, что пластырь всегда лежал в шкафчике, рядом с запасами крупы и

— Может, можно купить хотя бы травмат? — спросила она мужа, с наивным убеждением, что уж он-то во всем этом разбирается.

— Ты хочешь сказать, что можешь в кого-то выстрелить?

— Я не о людях, я о собаках. Когда я жила с бабушкой, и у нее был тот самый помощник, ну, из вылечившихся психов… помнишь?

— Помню. Карл.

— У него были собаки особой породы, их привозили издалека. Они тренированные именно на людей. Разыскивать, сражаться. Когда-то рабов искали с такими. А порой давали команду – затравить насмерть. Собак я убивать тоже не хочу. Но остановить как-то…

— Рита. Ты. Не. Поедешь.

— Сейчас я посмотрю, как туда лучше добраться и закажу нам билеты…

Молодая женщина потянулась за ноутбуком. Андрей удержал его двумя руками.

— Ты хоть понимаешь, что это может быть совсем не то… Ложный след. Мы приедем, а там какой-нибудь местный доктор Иван Иваныч.. А здесь нам тем временем в розыск объявят. Все уже на нерве, даже эта следовательница.

— Если это все туфта, мы потеряем три-четыре дня. Но мы хотя бы будем что-то делать. У тебя крыша тут не едет? – Рита сцепила пальцы, — От каждого телефонного звонка, от каждого стука в дверь…

Андрей хотел было сказать, что – может быть – Рите стоит какое-то время принимать лекарства, сильные, чтобы спать, чтобы не слышать. Пока он не смотается туда-сюда. Но у него не хватило произнести это.

Тем временем Рита завладела ноутбуком.

— Смотри, мы можем доехать на поезде почти совсем до этого места.

— Поищи там гостиницу, — сдаваясь, сказал Андрей, — Если клиникой командует твоя бабушка – вряд ли она пустит нас на ночлег.

Труднее всего оказалось убедить родителей Андрея в том, что эта поездка нужна непременно, и что Андрей и Рита уедут, чего бы это им не стоило.

Рита всё больше молчала, говорил Андрей.

— Мы не хотим вам врать, что мы рванули к друзьям или на дачу. Типа скрываемся от журналюг или тому подобное. И тем более не хотим, чтобы вы за нас волновались. Билеты на завтра, ухватили боковушки в плацкарте, вернемся не позже, чем в пятницу.

— Да с чего вы вообще решили, что бабка к этому причастна? — отец Андрея пытался воззвать к их разуму, — Вы понимаете, как это смотрится со стороны? Сейчас, если молодые люди пытаются подкидывать бабушкам младенцев, чтобы самим оттянуться денек, старушки уже к вечеру взвыть готовы. А эта бабка еще живет за тридевять земель… Не сходите с ума, а… Рит, может тебе уколы какие, а ? Я понимаю, тебе, как матери, тяжелее, чем нам всем.

— Когда мы вернемся, — Рита облизнула губы, — Я согласна, чтобы мне делали уколы, заперли в клетку… Только отпустите нас сейчас!

И так прозвучало это «сейчас», что отец Андрея смолк и только рукой махнул. А мать озаботилась тем, чтобы собрать еду в дорогу. На следующий день она хлопотала, показывая Рите, что и куда кладет – яйца, огурцы, буженина — и молодая женщина немного отвлеклась. Никаких новостей не поступало. Кристина пообещала звонить, как только появится какая-нибудь новая зацепка. Но телефон молчал. В любой другой ситуации они набирали бы номер следователя сами – и утром, и вечером – не появилось ли каких-то известий. Но сейчас Рите даже не приходило это в голову – будто ей что-то было обещано там, у неизвестного озера, в которое когда-то упал метеорит.

Когда они уезжали, шел дождь. Им повезло, на лестничной клетке никого не было. В подъезде, правда, дежурило двое парней с камерой, но ни Рите был плащ с капюшоном, и Андрей так быстро провел жену мимо журналистов, и открыл перед ней дверь, что парни как курили, так и продолжали курить – даже не отвлеклись.

Стояла середина сентября, и темнело гораздо раньше, чем летом. Уже в сумерках они спешили вдоль состава, стараясь отыскать свой вагон – поезд стоял десять минут. Пожилая проводница лишь взглянула на их билеты:

— Быстрее, сейчас уже отправляемся.

Рита не помнила, когда она последний раз ездила в поезде. Почему-то узкий проход, свисающее с полок белье, и слабое освещение произвели на нее какое-то жутковатое впечатление. Их места выделялись ярко-синей обшивкой – полки еще не были застелены. Но под столиком теснились чьи-то сумки.

Рита вопросительно посмотрела на Андрея – мол, ты не ошибся с местами?

— Ой, это я поставила, извините, — грузная женщина, сидевшая напротив в купейном отсеке, смотрела на них просительно, — Думала, не сядет никто. Вещей у меня много… Может, разрешите, чтобы они тут постояли? У вас-то смотрю, сумочка одна…

— Если только вы нас не поднимете среди ночи, чтобы их забрать.

— Нет-нет, я еду до…, — и тётка назвала то же самое место, куда направлялись и они.

— Можно, я наверху лягу? — попросила Рита мужа, — Хочется отгородиться от всего этого. Отвернусь к окну – и буду лежать.

— Постой, ты должна сначала попить чаю… Непременно…Зря нам мама все это собирала? Неизвестно еще, сколько нам там сил понадобится. А от тебя вон остались одни глаза и нос…

Чай был «исторический», то есть точно такой, какой подавали раньше – в граненых стаканах с подстаканниками. Железные ручки обжигали пальцы. За окном совсем стемнело, и только заметно было что идет дождь.

Рита поднесла пальцы к губам.

— Обожглась?

— Нет. Я что-то помню… Как будто… Рядом это всё, но никак, никак… Андрюш, я лучше лягу.

Они расстелили постели. И Рита легко забралась наверх, отвернулась к стене. Поезд шел очень быстро, летел. Может, он опаздывал и нагонял. Вагон потряхивало, рывками. А Рита увидела себя в таком же поезде, в плацкартной боковушке. Напротив за столиком сидела совсем молодая женщина. Очень загорелая, светлые волосы заплетены в африканские косички, да еще концы выкрашены в розовый цвет. Женщина одета в джинсовую куртку, нарочито рваную. На пальцах множество колечек.

На столике перед ними бутылка с пивом и копченая рыба. Она пахнет так, что маленькая Рита не выдерживает, протягивает руку:

— Можно?

— Чуть-чуть. А то потом пить запросишь, а в туалет тут очередь.

Что же эта женщина – она ее мама? Но ведь Рита абсолютно не помнила своих родителей. Бабушка не показала ей ни одной фотографии: « Мне слишком больно их видеть, пойми. Я закрыла эти воспоминания на ключ».

Да что же такое делается? Рита обхватила себя за локти. Она надеялась, что может быть, когда она уснет – увидит еще один отрывок из прошлого. Где все это таилось? Почему пришло именно сейчас? Но она заснула неожиданно крепко, без снов, впервые за много дней.

**

Утром, когда они вышли на незнакомой станции, та тетка, вещи которой они согласились приютить у себя под полкой, их сориентировала:

— Гостиница у нас только одна и есть. На автовокзале. Там на первом этаже касса, а на втором – комнаты. Дальнобойщики все больше останавливаются. Неприятное место. На трассе. Хоть там и окна пластиковые, но всё равно шумно.

Когда же Андрей спросил ее про то место, которое было настоящей целью их поездки, тетка задумалась:

— Ну-у… не знаю, ребята… Чё та я слышала, туристы в те края раньше ездили. Теперь, говорят, не очень-то пускают. А вам зачем туда?

К счастью, Андрею удалось переменить тему разговора. Тетка была недовольна тем, что он вызвал такси, хотя до гостиницы было удобно доехать на автобусе:

— Вот прямо на «двадцатку» сесть и через шесть остановок. А там пройти метров пятьсот. Всё ж таки за такси звонишь? Вас, богатых, не поймешь.

…В другое время гостиница бы им не понравилась – в номере жарко, душно, прямо под окном останавливаются автобусы, но сейчас дело было не в этом. Андрей настаивал, что нынешний день нужно посвятить тому, чтобы узнать как можно больше о загадочной клинике – ну, местные же наверняка что-то знают. Узнать и подготовиться к поездке. А Рита настаивала на том, что ехать нужно прямо сейчас, и увидеть все своими глазами.

— Гляди, — он тыкал в экран телефона, — Вот карта, со спутника… Даже если нас вот досюда довезут. Ты погляди. Берег голый. Вот тут лес кончается, а дальше, видно, был пляж и все, озеро… Мы до вечера вернуться не успеем, Рита! Если реально что-то пытаться узнать, надо брать палатку – или купить, или, может, напрокат, и сделать вид, что мы вроде как туристы. Ставить палатку, и ночевать там. Может быть, даже ночью чего-то удастся узнать…

В конце концов, ему удалось убедить ее. Они сидели в кафе, жевали сухие блинчики с липкой субстанцией, выданной за варенную сгущенку, запивали их жидким кофе, и Андрей прямо на бумажной салфетке писал список того, что им нужно было взять с собой.

Хоть список и получился коротким, багажник в такси вещи заняли полностью.

— Да туда вроде и не ездит сейчас никто, — недоумевал таксист, когда ему назвали место, — Да и раньше ребята, бывало, своим холодом…Богатая публика туда никогда… Ну там, молодежь, и даже не рыбку половить, а просто потусоваться…Эти, всякие, знаете, которые, чокнутые.

— Ключевое слово «чокнутые», — пробормотала Рита, — Нам туда и надо. Сами такие.

— А,,. — таксист покачал головой и попросил плату вперед.

Высадил он их у того самого места, где перешеек заканчивается, и начинается, собственно полуостров.

— Там дальше ворота будут, и нас не пропустят, — объяснил он, — А дорога тут одна. У вас же нет никакого разрешения? Вы просто так, из любопытства? Сначала, когда тут базу для туристов строить хотели, эти всякие, повернутые на шаманах и мистике, сюда ездить перестали. Мол, место изгадили, да и что делать, в центре стройки. А потом, когда сказали, что тут вроде как закрытое учреждение – то ли больница, то ли опыты проводят… Народ вроде как заинтересовался, только тут пропускной пункт на дороге сделали, и всё – всем облом. Может, как-то через лес можно добраться, если вы озером интересуетесь. Только вон в ту сторону не суйтесь – там болота. Раньше еще можно было на помощь позвать, если заблудишься, или провалишься… а сейчас тут и нет никого, в этих краях.

Андрей сунул мужику лишнюю тысячу, и тот подобрел еще больше.

— Вы это… когда назад надумаете, позвоните, я за вами приеду.

— Спасибо, — сказал Андрей, — Нас это устраивает.

Оставшись одни, Андрей и Рита долго слушали звуки леса, пытались уловить близость людей. Ничего. Шум листьев, гул сосен и пенье птиц.

— Попробуем пробраться к озеру, минуя дорогу? — спросил Андрей.

— Вообще-то нам нужно подобраться как можно ближе к ограде, но так, чтобы нас пока не видели. С дороги во всяком случае сворачивать придется. Пошли.

Рита поправила на плечах ремни рюкзака, и невольно задела грудь, которая ныла и тяжелела, несмотря на все лекарства, которые молодая женщина пила. Очень хотелось заплакать, но какой смысл был в этом? Рита лишь сильно-сильно закусила губу, чтобы одна боль перебила другую.

Андрей шел впереди. Наугад, без всякой тропы.

— Нам нужно просто спускаться туда, где ниже. — Рита прислушивалась на ходу к тому, что говорил муж, — Тогда выйдем к озеру.

Они не рассчитали чуть-чуть, наткнулись на ограду, но лишь немного нужно было пройти вправо, и она закончилась. От этого места до озера они дошли минут за десять. Сразу заметно было, что тут давно никто не бывал – сквозь песок на пляже пробивалась трава. И не было никаких следов присутствия человека. Ни остатков костра, ни даже брошенной бумажки… Противоположный берег озера, поросший лесом, тоже был пустынен.

— Сейчас разобьем палатку, — Андрей оглядывался, выбирая подходящее место, — Если нас тут накроют – что очень вряд ли – мы просто приехали отдыхать. Не знали про запрет.

— Не то ты говоришь, — лишь сейчас, при свете дня, стоя в двух шагах от Риты, Андрей заметил, как она в действительности исхудала. Остались одни больные, измученные глаза, — Это не нас будут спрашивать, это мы пойдем задавать вопросы. Иначе – зачем мы здесь.

За мелкими делами – пока ставили палатку, кипятили на костре воду, готовили ужин, они условились, что ночью отправятся к ограде, обойдут ее по периметру, попробуют все рассмотреть. Даже если завтра они отправятся «прямо в пасть к тигру», то есть постучат в ворота и потребуют, чтобы их впустили, надо заранее знать – как это место охраняется, и легко ли будет отсюда сбежать. Рита по опыту знала, что оказаться внутри бывает легче, чем выбраться назад.

Спать они легли рано, едва успело сесть солнце, убедив друг друга, что силы еще понадобятся. И Рите опять приснился сон. На этот раз она точно понимала, что это сон, потому что Агриппина сидела перед ней, вовсе не страшная, и не таинственная, а точно такая, какой Рита ее видела в последний раз.

— Старая я стала, — женщина сказала это с бесконечной грустью, — И так мне этого не хочется…ну ладно уж. В последний раз.

— Чего тебе не хочется? — спросила Рита.

Сон стал истончаться, она возвращалась в реальность, хотя отчаянно пыталась удержаться за сновидение. Было важно узнать, что хотела сказать ясновидящая.

Рита открыла глаза. В нескольких шагах от палатки стояла неясная фигура, белесая, точно негустой туман. Сквозь нее можно было видеть лес и озеро. Сейчас Агриппина была строгой и даже величественной. Она сделала Рите знак, чтобы та шла за ней.

**

И никуда, кроме как к тому таинственному дому, который им еще и не удалось рассмотреть толком, и не могла привести Агриппина.

Порой Рите казалось, что она теряет ориентир – не было вокруг никого. Ей и так приходилось тяжко – она обзывала себя дурочкой за то, что не взяла фонарик. И с Андреем проститься нельзя было никак — он бы не понял, и не отпустил, заставил бы дождаться намеченного времени, чтобы пойти вместе. А шанс был только сейчас – в этом Рита не сомневалась. И вот она спешила в полной темноте, то и дело задевая за ветки, спотыкаясь, оступаясь в какие-то неглубокие впадины в лесной земле. Но она хотя бы знала, куда идти – те очертания фигуры, которые были чуть светлее, чем тьма вокруг, и воздух там, вокруг них слегка колебался, как это бывает над костром. А потом вдруг это все на какие-то мгновения пропадало, и вот тут-то подступала паника. Рита, задыхаясь, начинала оглядываться, и успокаивалась лишь тогда, когда снова видела это светлое пятно.

Потом она неожиданно уперлась в ограду из железных прутьев, но призрачная фигура повела ее вправо. Через пару десятков метров Рита увидела, что Агриппина уже стоит внутри, по ту сторону ограды. Молодая женщина замешкалась, а потом заметила, что эти вот два металлических прута находятся друг от друга дальше, чем остальные. Можно попробовать протиснуться. С большим трудом ей удалось это сделать, но Андрей бы тут, конечно, не пролез.

Теперь нужно было быть особенно осторожной. Если территорию охраняли те же собаки, которых она помнила, породы фила бразилейро, ее засекут очень быстро. Нет, это не были псы-уби-йцы, но повалить, но держать, пока не подоспеют хозяева – это запросто.

К счастью, тот старый дом, который нужен был Рите, тоже находился недалеко. Пока ничего другого здесь построить и не успели… или не планировали. Освещение было – несколько фонарей, и Рита увидела пять или шесть домиков, из тех что легко собирать-разбирать, и перевозить на другое место.

Старый же дом был совсем иным. Возведенный из серого камня, сейчас, ночью, он казался таким же древним как сам полуостров. То есть сначала был он – на голой земле, а потом лес и все остальное. Конечно, так быть не могло, но Рите пришлось собраться с силами, потому что к горлу тошнотной волной подкатило ощущение кромешной жути.

Нечего было и думать о том, чтобы подняться по невысокой массивной лестнице, ведущей к главному входу. Рита поняла, что, поглощенная увиденным, она опять выпустила призрака из поля зрения. Агриппина же стояла где-то сбоку дома, и силуэт ее теперь отливал зеленым мертвенным светом. Он усилился возле дома, будто именно отсюда призрак получал силу.

Примерно двадцать шагов. Двадцать шагов по освещенной площадке до спасительной тьмы. Рита не умела молиться, ее этому никто не учил. И сейчас она лишь на несколько мгновений сильно зажмурилась, сжала кулаки, а потом метнулась туда, где ее ждали.

А вот теперь призрак был рядом. И всё это происходило наяву, не во сне. Стоило протянуть руку….И это не какое-то лазерное шоу «три дэ». Образ Агриппины был стилизованным – так упрощенно рисуют на могильных памятниках. Но этот зеленый цвет, как болотные огни, но этот холод, что шел от фигуры, это неподвижное лицо, без намека на мимику. И взгляд – не Риту, а прямо перед собой. Призрак протянул руку, и длинный палец указал на дверь, полуподвальную, которую Рита бы и не заметила. И всё – никого уже не было рядом, и тьма разом сгустилась.

Дверь могла быть заперта, и даже должна была, Рита помнила, как тщательно бабушка относилась ко всему этому. Но когда молодая женщина толкнула дверь – она открылась, и Рита вошла внутрь.

Это было маленькое помещение, что-то вроде площадки, и к изумлению Риты тут был лифт, а еще – вниз вели лестничные ступени. Лифт непременно двигался бы с шумом, и молодая женщина предпочла спуститься по лестнице, стараясь двигаться как можно тише.

Она вспомнила почему-то, что давным-давно, когда она училась в школе, их класс возили на экскурсию, на ГЭС, и на всех произвел впечатление огромный зал, и то место, куда их водили и давали посмотреть, как вертится самая верхняя часть турбины. Риту же заворожил момент, когда открылся лифт, в него вошел один из рабочих, и девочка увидела множество кнопок.

— А самый нижний этаж – это что? — спросила она.

— Это – потерна, подземный коридор.

Почему сейчас это пришло на память? Да, и сейчас она спускалась в подземный коридор, только над головой ее теперь не ревела вода, перемалываемая турбинами, но было что-то еще, более страшное.

Спускаться пришлось глубоко. Снова что-то вроде лестничной площадки. И еще одна дверь. А за ней. За ней Рита увидела длинный узкий коридор, по обеим сторонам которого были установлены решетки. А за ними находились камеры. И в камерах были люди. Это напоминало – может быть – тюрьму, в которой Рита никогда не была, и ей не с чем было сравнивать, разве что с виденным в фильмах.

Можно было ожидать, что эти обитатели камер-могил, увидев чужого человека – а посторонние люди тут, наверное, и не появлялись никогда – поднимут шум. Но они находились точно в заторможенном состоянии. В одинаковых балахонах серого цвета, с бритыми головами они пребывали в своем собственном мире. Кто-то лежал – в камерах были топчаны, кто-то сидел на корточках, кто-то произносил заунывно и неразборчиво какие-то слова. Появление Риты не вызвало никакой реакции.

Она пошла по этому коридору, вглядываясь в лица, и думая, что вот сейчас-то, наконец, начался сон, потому что в реальности этого быть не может. Да, эти люди различались телосложением, чертами лица и, судя по всему, возрастом.

А вот выражение лица у них было общим – отсутствующим. Они напомнили Рите тех самых кукол-реборнов, которых так легко принять за живых, но на самом деле жизни в них нет. И есть те люди, кто никогда не сможет взять реборна в руки – мертвый ребенок, да и только.

Сколько их тут? Рита не считала, но чаще всего в каждой камере находился один человек. Реже – двое. Не меньше пятидесяти пациентов… или подопытных.

А потом из какой-то боковой двери в конце коридора вышла бабушка. Нет, она не слышала, что кто-то вошел, она сама спешила по делам. В руках у нее были бумаги.

Бабушка мало изменилась на эти годы. Да, немного похудела, резче проявились морщины, но и только. Она была в белом халате, в каком Рита видела ее чаще всего. И эти очки, которые Рита помнила с детства. И, конечно, бабушка ее тут же увидела.

Казалось, она не удивилась. Она смотрела поверх очков на Риту с тем вопросительно-недовольным выражением, с каким встречала ее после долгих отлучек – если внучка задерживалась на школьном вечера или возвращалась со свидания позже, чем обещала.

— Ну? — спросила бабушка.

И Рита приняла эту игру, ответив столь же спокойным тоном:

— Может быть, наконец, поговорим.

**

Они сидели в кабинете бабушки, и всё, кроме стен, было тем же самым, что помнила Рита. Тот же письменный стол, тот же кожаный диван в углу – бабушка иногда засиживалась до поздней ночи – подремлет пару часов, и снова садится работать. И те же книги стояли на этажерке.

Вот только с Ритой ей теперь придется говорить как со взрослым человеком.

— Мой ребенок… Ты его взяла? — Рита задала тот самый вопрос, ради которого сюда пришла.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила бабушка.

Вот в чем она изменилась. Теперь голос ее звучал без всякой нежности. Наоборот – в нем появились новые ноты. Так можно говорить с человеком, которого ненавидишь.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о матери. Я кое-что начинаю вспоминать, но обрывками. Я хочу, чтобы ты объяснила мне, что ты делаешь с этими людьми, которых держишь в клетках. И, наконец, я хочу, чтобы ты ответила – где мой ребенок. Только не говори, что не знаешь – это ложь.

Теперь во взгляде бабушки было еще одно чувство – интерес. Искорка вспыхнула, когда Рита произнесла «вспоминаю». Аглая достала сигарету, вставила ее в деревянный мундштук и закурила. Насколько Рита помнила – курила бабушка исключительно редко. Всего несколько раз на глазах внучки.

Аглая выиграла еще несколько секунд времени, отгоняя дым.

— Ну-с, подоплеку всего этого я тебе объяснять не буду. Если бы ты стала биологом или врачом, как мы с тобой думали, — она выделила голосом это «мы», — Тогда может быть… А так, без толку. Да, те кого ты видела – это материал. Материал для исследований. Те самые подопытные мыши, или кролики, или что тебе больше нравится.

В какой-то мере мы были как волки. Те – санитары леса, а мы – санитары городских трущоб. Это отбросы, Рита. Видела бы ты их раньше.

— И сколько людей прошло таким вот образом через твои руки?

Бабушка сморщилась:

— Перестань. Ты же не журналист, чтобы устроить из этого сенсацию: «Старая ведьма погубила тысячу человек ради своих опытов».

— Хорошо. Какая цель? Кто-то торгует чужими органами. А ты, значит…., — Рита почувствовала себя смертельно уставшей.

Бабушка пожала плечами:

— Эксперименты. Опыты. Чаще всего – препараты. Реже – какие -то хирургические манипуляции. Мне многое удалось. И продолжением удачных опытов стало лечение людей, тех самых, что мучаются от психических заболеваний. Конечно, тут уже все добровольно… Сами шли, и деньги мне приносили.

— Но я тебя знаю, — сказала Рита, — Тебе это все нужно было не ради денег. Ради науки. Ты – ее рыцарь, без всякого страха, но что касается упреков.

— Ты правильно думаешь, — бабушка усмехнулась, — И когда меня не станет, все это будет обнародовано. И послужит медицине, и еще как! А сейчас я всё это вытаскивать на свет божий не хочу. Мне не нужны ни сенсации, ни – извини. — суд. Я хочу спокойно доработать, сколько мне еще осталось.

— А Агриппина? — вдруг спросила Рита.

— С чего это вдруг? — удивилась бабушка, — Она умерла. И давно уже… Там еще, на прежнем месте. Там и похоронена.

— Она ведь тоже подопытная? Почему ты ее оставила при себе? Какие были у нее способности?

— Н-ну, она умела… как тебе объяснить… очень неожиданно на нее всё подействовало, Она создавала что-то вроде своего фантома. Сама находилась в одном месте, а люди видели ее в другом.

Рите стоило большого труда сдерживаться. После всего увиденного и услышанного, ей хотелось как маленькой завизжать, и бить кулаками по столу, визжа: «Это всё неправда, этого не может быть!» Но она должна была сидеть и задавать эти сухие бесстрастные вопросы.

— Понимаю. К тебе приезжали люди, привозили своих больных родственников, и ты им помогала.

— Излечивала, — сказала бабушка с невольной гордостью.

— Излечивала, — согласилась Рита, — Переходим ко мне. Зачем тебе нужна была я, и почему ты не хотела меня отпускать?

Бабушка стряхнула пепел с сигареты:

— Ну, как ты, наверное, уже понимаешь, ты вовсе не моя внучка. У меня никогда не было детей. Твоя мать – она какая-то хиппи… или как там называются эти субкультуры – извини. Это не моя сфера. Так вот, она тебя мне просто продала. Ко мне иногда попадали дети. Не часто, но работать с ними было интересно. А ты – ты была моим первым удачным экспериментом.

— Отсюда и стертая память, да? И то, что ты хотела наблюдать за мной на протяжении всей моей жизни?

— А что ты вспомнила? — вопросом на вопрос ответила бабушка, и опять в голосе ее прозвучал подлинный интерес.

— Молодую женщину с волосами, выкрашенными в розовый цвет. Мы едем с ней в поезде…

Бабушка удовлетворенно кивнула.

— Правильно. Она тебя привезла мне. Ты была больна, Рита. Единственное, что тебе светило – интернат – просит – для психов. Твоя мать была очень молодой. Она где-то услышала обо мне, приехала на последние деньги, хотела, чтобы я тебя вылечила. Тогда все еще было так зыбко, я не знала, получится ли у меня…. И я убедила твою мать, что ты должна остаться здесь. Что ты будешь получать лекарства пожизненно и у тебя будет все необходимое. Я дала ей денег. Она согласилась, а значит, она тебя мне отдала.

Рита некоторое время сидела с опущенной головой. Потом взглянула на бабушку.

— Я предлагаю тебе договор, — сказала она, — Я интересна тебе как удачный опыт. Я остаюсь у тебя. Можешь посадить меня в клетку и никогда не выпускать. Можешь ставить любые эксперименты. Но ты отдашь девочку моему мужу. Он здесь, спит сейчас в палатке у озера.

Бабушка будто колебалась:

— Моя девочка – нормальна. Поэтому она совершенно неинтересна для тебя. А я останусь с тобой до смерти – твоей или моей.

Сейчас все было не весах. Прошло несколько томительный минут. Бабушка взяла телефон:

— Кирилл, зайди ко мне.

Когда на пороге вырос человек двухметрового роста, Рита поняла как на самом деле звали Карла.

**

— Вот так все и кончилось, — Андрей поглаживал пальцами резную шкатулку, — Этот громила принес мне тебя, и записку от Риты. Она писала, что не вернется. И если я стану противиться ее решению, тогда не выпустят ни меня, ни ребенка.

Потом я стоял на дороге, вызывал того самого таксиста, который привез нас сюда. Казалось, прошли не сутки, а целая жизнь. Он помог мне погрузить вещи. Посмотрел на тебя, совсем крохотную и спросил без задней мысли:

— А где ж вы маму потеряли?

И вот тут я заплакал.

Вика какое-то время смотрела в окно, сдерживая слезы, справляясь с собой. Потом спросила:

— Мы же будем ее искать? Маму?

— Я дал слово, что нет.

— Но я-то не давала. И если вот таким чудом шкатулка пришла ко мне в руки… Это ведь мамин почерк? — и когда Андрей кивнул, она продолжала убежденно, — Значит, всё. Это знак. Сначала нужно узнать, что сталось с бабушкой. Вернее, с не-бабушкой… Что ты про нее знаешь? Если у нее было хоть какое-то имя в науке, и если она уже умерла… Это должно быть известно. Не могло же пройти незамеченным…. Мы всё перевернем, но мы ее отыщем.

**

Они нашли её через два года, когда Андрей уже почти потерял надежду, но Вика еще не сдавалась. Прежде отовсюду, из всех научных учреждений, с которыми профессор была когда-то связана, и куда они делали запросы, им отвечали, что след Аглаи Степановны затерялся. Вика стала писать на форумы, в группы в соцсетях, посылала фотографии, и однажды ей прислали сообщение, в котором не было уверенности:

— Вроде бы она похоронена у нас на кладбище.

Они немедленно выехали в указанное место и действительно нашли могилу. Это был небольшой город, далекий от злополучного полуострова. Значит, за минувшие годы Аглая Степановна еще раз переехала. А может, и не раз.

Скромный гранитный памятник. Две даты, и та самая фотография, которую всегда публиковали в журналах, когда печатали работы старухи.

Андрей и Вика долго стояли у могилы.

— Может быть – это всё инсценировка, — сказал Андрей, — Она сама была сумасшедшей, и вполне могла инсценировать собственную гибель.

— Всё может быть, но эту нить нельзя потерять. Надо связаться с похоронной конторой. Кто-то же оплачивал похороны, а там всегда спрашивают телефон, какие-то то контакты…

Вот так они и сделали последний шаг. Получили искомый телефон, и через короткое время уже беседовали с пожилым грузным мужчиной, который сказал, что в последние месяцы жизни Аглаи Степановны работал в клинике чем-то вроде администратора. Старуха ушла неожиданно для всех, обширный инфаркт, и распоряжений относительно того, что делать после – оставить не успела.

— Там у нее были пациенты, довольно много – их определили в интернат, ну этот, который для психов. Даже, кажется, в несколько интернатов. В одном вряд ли бы нашлось сразу столько мест.

— А эту женщину вы не помните? — и Андрей положил на стол фотографию Риты.

— Да они там все на одно лицо были. Худые, лысые, — начал было дядька, но потом вгляделся, — А, эта… Ее вроде бы в цирк взяли. Она фокусы разные делала. Мысли могла читать. Спрятанные вещи находить… Забавная девчушка.

Андрей и Вика переглянулись:

— В какой цирк, не помните? — умоляюще спросила Вика.

— Нет, — честно признался дядька, — Но там еще номер интересный был, с дрессированными козочками. Одна коза по проволоке ходила, как канатоходец. А у нее на спине обезьянка сидела в костюме наездника. В красном таком ….Я детей водил. Они так смеялись!

**

— Я нашла, — сказала отцу Вика, — Почти на сто процентов речь идет о вот этой труппе. И своего сайта у нее, конечно, нет. Можно только узнать, где они сейчас гастролируют, и поехать. Смотри, вот эти фотографии. Коза, проволока, обезьяна-наездник. Хорошо, что хоть эта зацепка у нас есть.

Они узнали, что труппа в эти дни на юго-востоке, в небольшом степном городе, и будет там еще неделю. Немедленно они засобирались в путь.

— У меня такое чувство, что мама там, — говорила Вика, — Вот прямо уверенность.

— Но после смерти бабушки Рита стала свободным человеком, и она даже не сделала попытки вернуться к нам. Я не знаю, что и думать.

— Может быть, она думала, что ты ее не простишь? Ведь она тебя вроде как бросила?

— Глупость какая, — сердился Андрей, — Даже если обо мне тут забыть. Вспомни, что она прошла ради тебя. И тут она решила к тебе не возвращаться?

Цирк-шапито давал представление каждый вечер. Андрей и Вика остановились в первой попавшейся гостинице, и решили пойти именно тогда, когда выступают артисты. Так они смогут сначала увидеть Риту со стороны.

— А вдруг ты ее не узнаешь? — беспокоилась Вика.

— Ты сошла с ума? Меня тревожит другое. Рита никогда не умела делать никаких фокусов. Никаких сверхспособностей у нее отродясь не было. Обычный человек. Значит, что? Бабка продолжала ставить над ней эксперименты?

— Сейчас узнаем.

Андрей заметил, что, когда он застегивал рубашку, у него сильно дрожали руки и пуговицы не попадали в петли. Вика помогла ему одеться.

— Может, купим цветы? — предложила она.

— Не надо. Я боюсь сглазить. Мы купим их потом.

Был первый теплый вечер весны. И это само по себе казалось праздником. Возле площади, где стоял цирковой шатер, раскинулся парк. В этот час там было столько детей, что разбегались глаза. Матери с колясками, малыши, которые недавно начали ходить – их бережно придерживали за ручки родители. Ребята постарше, на трехколесных велосипедах. Весь парк звенел детскими голосами. Кто-то пришел на представление, кто-то просто гулял, радуясь теплу после долгой зимы.

Вика и Андрей купили билеты.

— На первом ряду! — просила девушка.

— Нет, — возражал отец, — Я не хочу, чтобы она нас увидела неожиданно…вот так, во время номера. Подойдем к ней после. А у тебя предчувствие, что мама там?

— Еще какое предчувствие!

Заиграла музыка, резко стихли разговоры… Отец с дочерью не отрывали глаз от арены. Номер сменялся номером. Но Риты не было. Не было даже никого похожего на нее. Андрей взглянул на Вику и увидел, что девушка готова заплакать. Остался только один аттракцион «Мотоциклы», когда Вика не выдержала:

— Пойдем отсюда!

— Подожди, — Андрей цеплялся за последнюю надежду, — Мы сейчас кого-нибудь спросим. Шапитмейстера, что ли…

Билетерша показала им высокого мужчину в черном жилете:

— Вот он тут главный.

— Посмотрите, — Андрей протянул ему фотографию Риты, — Эта женщина у вас не работает. Фотография старая, много лет прошло…

Он был готов к тому, что мужчина лишь покачает головой – мол, не видел, не знаю. Но тот крепко взял Андрея за локоть:

— Что вам от нее нужно?

— Пойдемте, поговорим… Пожалуйста, пойдемте хоть на несколько минут, — Вика сжала у груди руки в умоляющем жесте.

…Они втроем стояли за цирковым шатром, выбрав место, где музыка звучала тише. Нелегко было уложить их историю в несколько минут, как обещала Вика. Но они старались.

Мужчина медленно провел рукой по лбу.

— Да, она у нас. Когда мы взяли ее к себе, она была не то, чтобы больная… Просто она ничего не рассказывала о себе. Не помнила, или говорила нам, что не помнит.

Фокусы? Какие там особенные фокусы… Да, она могла угадать, в какой руке спрятан предмет, иногда угадывала чужие мысли удивительно верно. Но это случалось далеко не всегда. С таким нельзя выступать. Кое-чему она научилась уже здесь.

— Почему же вы ее взяли? — в волнении спросил Андрей.

— Она утром сидела возле наших вагончиков. Бог весть, откуда взялась. Попросилась ухаживать за животными… да вообще любую работу. А зарплаты у нас маленькие, и всегда нужны люди вот такие, «подай-прими». Видно было, что она очень голодная. Вот так она у нас осталась.

— Где она сейчас?

— Я вас очень прошу, — мужчина потерял свою невозмутимость, — Она правда ничего не помнит. И если вы сейчас придете со своим прошлым, вы можете еще раз сломать ей жизнь.

— Как же так?! — Вика выкрикнула это как-то странно, по слогам, — Я же ее дочь…

— Вы понимаете, сколько лет прошло, — мужчина смотрел на Вику с жалостью и в то же время умоляюще, — Всё уже не так… все изменилось… у нее теперь другая семья.

Вика не поняла, но понял Андрей:

— Рита вышла замуж?

Мужчина кивнул:

— Она мне жена…

— Но хоть издали увидеть ее можно? — Вика от потрясения не могла говорить, так что вопрос задал Андрей. Самое важное для него было знать, что Рита действительно есть, что она жива.

Мужчина помолчал с минуту, а потом сказал:

— Она в парке. С сынишкой гуляет.

Он подвел их в ограде:

— Вон, видите, в красной кофточке.

Расстояние было большим, но Андрею будто дали бинокль. Он увидел Риту – незнакомую, совсем уже не юную, какой он помнил ее… Риту, с короткой стрижкой вместо длинных волос. Она сидела на скамейке, а у ее ног играл мальчик лет пяти.

— Спасибо, — сказал Андрей мужу Риты.

Он понял, что не подойдет к ней. У этой, новой Риты, лицо было умиротворенным. И легкая улыбка, с которой она смотрела на ребенка, говорила, что Рита вполне счастлива. Как же можно было все это сломать.

Но Вики уже не было рядом. Никто не заметил, как она исчезла. Девушка шла к матери и одновременно расстегивала сумку. Она достала резную шкатулку и положила ее на ладонь.

— Это не ваше? — спросила она Риту, поняла, что голос не звучит, откашлялась и повторила вопрос.

Рита взяла шкатулку и поворачивала ее с радостным удивлением. На девушку она посмотрела лишь мельком, и, конечно, ей даже в голову не пришла мысль, что… Хотя Вика и была удивительно похожа на нее молодую.

— Моя. А откуда она у вас? — спросила Рита.

Вика сказала, что шкатулку купила на блошином рынке.

— В каком городе? — уточнила Рита, — А, да… там мы гастролировали. Эта вещица всегда со мной, как талисман. Я так расстроилась, когда ее у меня украли.

Вика стояла и молча смотрела на мать, не в силах произнести ни слова.