В гостях у бабушки

Глава 1. Жизнь после смерти

“Потолок ледяной, дверь скрипучая… “ — напевала я, прибираясь в избе. Вы думаете, легко это делать, когда по документам тебе сто двадцать лет, а на деле — и того больше? Родилась я, когда Россия ещё империей была, и царя-батюшку по долгу службы видеть доводилось.

Но судьба, в лице моего учителя мага-некроманта Акима,совершила такой кульбит, что хоть плачь навзрыд. Да вот беда – слез больше нет.

Историю мою можно было бы начать с холодного серого марта тысяча девятьсот семнадцатого года. Аким Григорьевич остановил меня на полпути к Царскому, сказав, что миссия передана другому агенту. Я поверила и подчинилась. Слово учителя — закон. Ох, не разгадала я его тогда — а он уже большевикам успел продаться. И ведь было бы за что! Они ему иконы чудотворные обещали из Киево-Печерской лавры передать, а на деле — в темницу бросили. Но в тот момент я этого не знала.

Плюнуть бы мне на него – еще успевала долг перед империей исполнить. Так нет — обет я дала: из беды учителя первым делом выручать. А тут ещё новость, что Николай Второй отрекся от престола! Я испугалась, что без Акима, ничем не смогу помочь семье Романовых и не оправдаю себя, как представитель агентуры Азиатского департамента.

В свете меня все знали как незабвенную графиню Корф. При этом я с семнадцати лет состояла в тайной организации, целью которой была разведка и охрана царской семьи. Моё происхождение здесь, кстати, было ни при чём.

Завербовали меня исключительно за таланты, которые ещё в моей ранней юности разглядел будущий учитель. Я чувствовала то, чего аналитики в донесениях не видели: неискренность лестных речей, что тёмной тенью ложилась на льстецов, страх в толпе у булочной, гниль в настроениях полка, тихое разложение гарнизона. Папенька давно поверил в мою интуицию и любопытствовал по возможности о чистоте намерений важных ему людей. Потом, в один из морозных зимних дней, в нашу жизнь вошёл Аким Григорьевич.

Он вёл долгие разговоры с родителями, и они уступили. Знали, на что соглашаются. Вместо домашнего обучения и института благородных девиц я стала посещать гимназию для особо одарённых. Таких, как я, было немного. К тому же мы, ученики, между собой никогда не пересекались. Обучение оставалось строго индивидуальным. Задания получали через руководителей. Наша работа во всём строилась на послушании учителю и беспрекословном доверии. Аким развивал мою восприимчивость, открыл двойственность мира. Книги, по которым он обучал меня, не входили в программу ни одной светской школы. Помимо французского, испанского и английского, меня обучали китайскому, аккадскому, шумерскому, старокоптскому, арамейскому и его диалектам, древнеегипетскому. Практические занятия чаще проходили за пределами России. Мы ездили в Сирию, Индию, Грецию. Учиться было интересно, но я понимала, какая ответственность ложится на меня.

А потом началась служба. Быть агентом в своей стране мне нравилось. Каждый бал — это понять и услышать то, что кто-то желал бы оставить в тайне. Дела были разные: от любовных интрижек до реальных государственных переворотов. Периодически командировки за границу в том же формате. Я должна была блистать на балах, находить врагов империи, порой совершать тёмные ритуалы для устранения проблемы. Время выдалось непростое, и настроения в мире складывались далеко не в пользу нашей империи. Слишком многие желали её развала. И порой мне казалось, что я пытаюсь повернуть реку вспять. И до семнадцатого года, как мне казалось, я справлялась.

Но змея, затаившегося рядом, я не почувствовала. Слишком поздно узнала, что мой учитель, под прикрытием Азиатской службы безопасности, вёл свою игру. Видел себя выше и дальше — за пределами имперского правопорядка. И дела его, как потом выяснила — к сожалению, после точки невозврата — сильно разнились с праведными речами.

Спасая того, кому верила как Богу, использовала и не раз апробированный в деле призыв демона. Пространство дрогнуло, и существо нижнего мира смогло вырвать Акима Григорьевича из пасти смерти.

Красногвардейцы пришли именно в тот момент, когда все мои силы были сосредоточены на удержании пространства. Демон уже спас Акима, но так и не вернулся в портал. Меня схватили. А на следующий день расстреляли вместе с остальными «предателями родины». Графиню Корф ждала только такая судьба: о том, что я поддерживаю империю, знали все. Надо было бежать ещё вчера. А так — поставили к стенке и выпустили семь пуль. Зачем так много, право, не знаю. Но пробили они меня насквозь.

Душе и удержаться было не за что. Нижний мир уже манил, чертята приковыляли и сразу объяснили: хоть Бога я и почитала, но вызов демона автоматически даёт прописку в мир рангом пониже и жительством похуже. А с будущими соседями я ещё при жизни успела познакомиться. Тьфу ты. Глаза бы мои их всех не видели.

А они и не увидели…

Пока меня и ещё пару таких же — знатных и глупых — на расстрел уводили, Аким время не терял. В Империи и далеко за её пределами он числился магом-некромантом. Знали об этом единицы, да и те не все верили в его способности. А зря.

То, что осталось от меня, он вытащил из ямы — не поленился ночью прийти, братскую могилу ручками раскопать, да обескровленное тело на себе в охотничью избушку перетащить. Хорошо, лес от той ямы недалеко был.

В общем, только я в нижнем мире огляделась, семью присмотрела — а выбор там, доложу я вам, богат, но мрачен, — как меня выдернуло обратно. Вновь оказалась в приметной избушке. За окном утро занимал лёгкий туман, тишина, да далёкое карканье вороны. Тело как онемело. Я вспомнила, сколько пуль в меня влетело, как твари послесмертные за мной приходили, нижний мир — и опять я здесь!

Постаралась повернуть голову. Кстати, в голову не попали — в основном стреляли в сердце да живот, изверги. Шея ворочалась. За окном пожухлая ветка с ярко-красной гроздью рябины помахала в знак приветствия. Ох, голубушка, я тоже рада тебя видеть. Но что же произошло-то?

Ответ обнаружился за столом, в спящем состоянии. Пригляделась к его энергетическому полю — вот это получилось легко! Раньше я такое с трудом различала, а теперь — как на ладони. Обессиленный, магию слил всю, физическое тело тоже истощено. Он и не спит вовсе, а присел в заслуженный обморок.

Неужели Аким решил меня на Землю-матушку вернуть? Зачем?! Нет, я, конечно, рада вернуться в этот мир. Но вот кем? Это вопрос… Потянула ногу на себя — сначала правую, затем левую. Ноги слушались. Руки тоже. Осмотрела себя. Одежды нет. В печи виднелся грязный и окровавленный подол моего платья. Ну и правильно: в печь ему дорога. Но и голышом при Акиме лежать как-то неудобно. Он мой учитель. Срамота, одним словом.

Замотавшись в простыню, попыталась встать. Мир немного шатало, но не сильно. Подошла к столу. И что моему учителю служило подушкой?

Ого! Да это же трактат о магии Нижнего мира. Сочинение самого Дьявола. Знала, что у Акима он есть, но чтобы он ради меня его открыл… Понятно, почему учитель безвольно сидит, распластавшись по столу. Как ещё на пол не свалился…

Аккуратно извлекла древнейшую книгу, заменив на перьевую подушку. Даже пледом укрыла болезного. Сама стала смотреть, что же учитель всю ночь со мной творил.

А как прочла, так и ахнула. Да он же не просто меня поднял из мёртвых — сделал настоящим личом. Нечисть обыкновенная, вредная, питается зельями на крови раз в год — ничего себе диета!

А умереть мне теперь не так-то просто. Удивительно, что душа моя, уже ушедшая в Нижний мир, резвенько вернулась — по сути, в мёртвое тело. Вот загадки бытия! А в других книгах писали, что такое невозможно. Но книги — книгами, а опытный некромант — это опытный некромант.

Посмотрела на Акима. Всегда считала его не старым — на вид лет сорок, максимум. Почти не было седины, лишь несколько волосков на висках. Усики щегольские, взгляд чёрных глаз ясный, пытливый, нос — как у коршуна. Сам высокий, статный. Худой для своих лет, да жилистый. Но это его не портило — скорее придавало молодецкой стати.

А сейчас он сидел сгорбившись над столом. Свисающие плетями худые руки — обвисли морщинками, на кистях вздулись вены. Глаза впали, под ними залегли тени, в волосах добавилось много седых прядей. Да что там — они почти полностью побелели…

Я подошла к зеркалу и села. Хорошо, стул рядом стоял. Я ожидала увидеть в стекле привычную моложавую красотку с изящной шейкой и нежным овалом лица, что в мои тридцать с небольшим хвостиком до сих пор сводил мужчин с ума. Но на меня смотрела старуха.

Я закрыла лицо костлявыми руками, надеясь, что померещилось. Снова подняла лицо от ладоней. Да уж. Седые волосы паклями свисали с плеч, глаза серые, белёсые, вместо привычных ярких, с зеленцой. Тонкий нос обтянула кожа, что морщинистой сеткой покрыла лицо и шею. Ужас, да и только. Ох, что делать-то…хотела было разрыдаться — да не смогла. Не было слёз, и внутри пустота.

Ворона за окном насмешливо каркнула. Да, подруга, ты права. Плата за возвращение — время! Моё. Аким своё уже отдал: энергию, магию — всё, что у него было. Теперь он не тот некромант, что был раньше. Сила ушла, осталась только память о ней. И это он ещё легко отделался, мог сейчас не в обморочном состоянии быть, а вполне себе неживом.

Я печально посмотрела в окно, за которым, высоко в по-осеннему бирюзовом небе, стая птиц косяком улетала на юг. Подумалось, что сейчас могла бы сидеть зародышем в животе неудачницы, что ненавидела бы меня всей душой и жаждала избавиться сразу после рождения, отправив на воинское дело с младенчества. Не знала бы я ни любви, ни материнской заботы. А только муштру и войну…

Именно такого демона я призывала, когда потребовалось разбираться с недругами моей семьи. Разок даже короне такой представитель Нижнего мира помог — в Крещение, в девятьсот пятом. Тогда батарея конногвардейцев у Биржи пальнула картечью по Иордани, где государь стоял. Официально — «случайность». Только вот случайностей таких не бывает, когда орудие наводят прямо на павильон, а в стволе — боевой заряд вместо холостого. Демон Николая от смерти уберёг.

А через три дня, в воскресенье, к Зимнему дворцу двинулись рабочие. Сто с лишним тысяч человек, с жёнами и детьми, во главе — священник Гапон с крестом в руке. Шли не бунтовать — нести петицию. Верили, что царь их услышит. А их встретили залпами.

И вот тут я задумалась. Такое было ощущение, что тоже без нечистой силы не обошлось. Но кто мог вызвать представителя? И зачем?!

У Нарвских ворот, у Троицкого моста, на Дворцовой разлилась кровь по снегу — сотни убитых и тысячи раненых. После этого царя-батюшку совсем возненавидели — и понеслось…

И теперь я сижу в лесной сторожке и смотрю в зеркало. Постепенно приходило смирение. Ему способствовала пустота в душе и покой, заполняющий тело. Я получила, что заслужила: тело старухи, которое будет жить очень долго. Потому как жизни в этом теле нет ни на грамм.

Долго страдать перед зеркалом не смогла. Надоело разглядывать старуху. В её глазах отразилась знакомая жёсткость. Сёстры называли меня равнодушной и жестокой. Но это не так. Я не равнодушная, совсем нет. Просто поняла, что нет смысла страдать. В любой ситуации нужно действовать. Самое сложное действие — это ждать. Чего ждать мне сейчас, я не знала. Как действовать — тоже.

Империя развалилась. Император отрёкся от власти. Можно спасти человека, но не правителя. Азиатский департамент соответственно тоже упразднён, как минимум из-за недееспособности его основного лидера, что сейчас в обморочном состоянии сидит за столом в охотничьем домике в центре леса. И дай Бог, сюда не нагрянут большевики. Тогда появляется шанс спастись самим.

Я нашла одежду в шкафу: мужская рубаха и штаны. Из грубой ткани, сапоги на много размеров больше моей ноги. Решила ходить в избе босиком. Холода не чувствовала.

Приведя себя в относительный порядок внешне, занялась внутренним миром, что сильно пошатнулся этим утром. Пока Аким пребывал в забытьи, осмотрела стол. Рядом с исписанными листами лежала копия той книги, что некоторое время взяла на себя миссию подушки. И если оригинал был написан на древнем аккадском языке — знание его входило в программу обучения — то найденная копия была искусно переведена на русский. Точные картинки, дословный перевод, почерк Акима: мелкие ровные буквы, что с первого взгляда можно было бы принять за типографский шрифт. Стала изучать книгу Дьявола. Интересное чтиво. Картинки перенесены на листы искусно. Многие тайны и вопросы нашли ответ. Так вот откуда он силы черпал. Страшный ты человек, Аким Григорьевич. Был…

Открыла страницу, где расписывался способ приготовления зелья для лича. Варить целый год! Нашла перо на полке у серванта, там же лежали чистые листы. Переписала рецепт дословно. Такое надо выучить. Ингредиентов больше ста. Но кровь жертвы не обязательно человечья. Главное — слить в аметистовый кубок не простым способом, а совершив обряд. А дальше по списку: сушёные насекомые (умершие своей смертью — в основном бабочки и пауки). Набор трав впечатлил. Только пять названий были мне незнакомы. Что ж, буду разбираться. Основа зелья — нефть? В рецепте «огненная чёрная вода», но не в средневековье живём. В России её давно добывают, значит, за год точно смогу.

Глава 2. Заварушки

А потом жизнь так нас закружила, что о балах и высшем свете пришлось забыть, пожалуй, навсегда. Понеслась моя долгая жизнь в компании Акима. Пока он окончательно не состарился и не отошёл в лучший мир. Хотя сомневаюсь, что в лучший, — но мне об этом никто информацию не давал.

Мы с Акимом до самой его смерти держались вместе. После события октября началась Гражданская война. Возвращаться в столицу не было смысла. Стали искать, где так осесть, чтобы в нас не распознали «врагов народа». Повторно стоять у стены с завязанными глазами не хотелось. Нам нужно было найти место, где можно будет спрятать книги, реликвии, кубок. Где я смогу варить зелье, не боясь, что кто-то заглянет в окно.

К весне добрались до деревушки Заварушки. Глушь в Калининской области, лес, льняные поля. Там и осели.

И название под стать: заваруха — она и есть заваруха. В голодные годы так называли кашу из муки, заваренной кипятком. Люди ели её в поле, чтобы дотянуть до вечера. Аким неплохо устроился. Со мной ему жилось экономно: на еду я не тратилась, вещи носила аккуратно, спального места не требовала, а ночами напролёт работала. Моим рукам требовалось действовать, иначе немели до полной потери ощущений. Главное — боли нет, и жаловаться не на что.

Постепенно поняла, что нельзя пальцам долго бездействовать. Начала вязать. Дело нехитрое. В итоге превратились мы с Акимом из тайных агентов императора в вязальщиков носков да телогреек. Шерсть добывал Аким, он же отвозил в город на продажу. На рынке порой стояли по очереди. Благодаря чему не бедствовали.

Так, год за годом, обустроили нашу избушку у самого леса. Главное и тайное в ней был наш бункер. Под полом на глубине обосновали отличную лабораторию — зельеварню. Аким и ритуальный зал соорудил: алтарь, амулеты, силонакопители. Особое место заняла здесь библиотека — его книги, рукописи, разработки. Всё под маленькой и бревенчатой избушкой нашло место. И зелье я варила себе, и ритуалы проводила. Красота! Аким говорил: «Здесь нас не найдут». И ведь не нашли.

В далёком сорок первом началась война. Аким ушёл воевать. Сказал, что душа зовёт.

— Думаешь, в аду уже скучают? — зло спросила я.

— Не нужно, Регина, так говорить. Куда пойдёт моя душа после смерти — это только моё дело. Но мне правда нужно очистить совесть. А это можно сделать только умывшись кровью врагов.

— Смотри не захлебнись, Аким. Знаю я тебя не одно десятилетие. И слабости твои мне известны.

— Не наговаривай, старая. Я честный некромант. А то, что вернул тебя на землю, — то прости. Любил очень.

— Странная у нас с тобой любовь получилась. Живём, как две змеи за колодцем. Холодные, тихие и смертельно опасные.

— Но при этом ты жить должна долго. Главное зелье успевай пить вовремя.

— Это дело не хитрое, Аким. А вот за тебя ведь и правда волнуюсь. Ты же не бессмертный. Сдалась тебе эта кровь врагов. Я же без тебя останусь совсем одна!

Аким посмотрел на меня так странно, а потом обнял. Как живую. Нежно. Поцеловал мою седую макушку — или мне показалось. И ушёл.

Год я ждала. Писем не было — только редкие весточки через сельсовет: «Жив, воюет». Я варила отвары для сельчан — врач также ушёл на фронт, как и его медсестра. Так я из вязальщицы переквалифицировалась в местного фельдшера, что простуду вылечит, поможет и сложные роды примет. Моё зелье тем временем настаивалось по сроку.

Изучала книги Акима. Занятное, надо сказать, чтиво. Переводить древние языки трудно. Чаще всего попадался шумерский или аккадский. «Книга Дьявола» была переведена с аккадского, а вот дополнения к ней — нет. Книги заклинаний были ниточкой, ведущей к той древней цивилизации. К людям, которые знали, насколько всё непросто. Но большинство, к счастью, об этом забыло. Слово «магия» стало восприниматься как добрая или недобрая, но всё же сказка. И слава богу.

Напевая заклинания, чтобы лучше запомнились, я вязала носки и ходила за травами. В подполе всё стояло на своих местах. Я ждала.

А в сорок втором пришли немцы.

Они вошли в село на рассвете — тихо, без выстрелов. Сразу к старосте, приготовили списки. Баб и молодых девок согнали на площадь у клуба. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то просто стоял, низко опустив голову. Я смотрела издали. Меня не тронули — старуха, кому я нужна. А девок погнали к машинам. Увозили в Германию. Как нам потом сказали — «на работы». А что это были за работы, мы узнали позже.

Одна — совсем девчонка, лет семнадцати — успела перед тем, как её погань вражья схватила, ко мне в избу забежать да в руки свёрток сунуть:

— Спаси её, бабушка Регина.

А в глазах не страх, с каким ко мне люди обычно приходили, а мольба. Я свёрток в тот же миг в печь сунула. Дрова ещё вчера прогорели. Так что там было тепло и безопасно. И ведь успела. Дверь резко распахнулась, тяжёлые шаги — зашёл фриц. Девку за косу от меня оттащил и швырнул в руки второму. И ушли они из моей жизни навсегда.

— Что она тебе дала? — на ломаном русском спросил немец.

Я вскинула бровь и на чистейшем немецком ответила:

— Хлеба принесла. Внучка она моя. Заботилась, зная мою немощь. Сложно мне будет одной, я ведь почти не встаю.

— Чисто на немецком говоришь. Кто такая?

— Регина Корф. Графиня Корф.

— В Советском Союзе и графиня, — немец цыкнул.

— Врагу не пожелаешь, согласна. Поэтому родовое имение в Питере пришлось сменить на село в Калининской области. Богом забытое, надо заметить. Верни мне внучку. Без неё пропаду.

— Вы здесь все пропадёте. Но ты можешь спастись и работать на нас.

Я рассмеялась. Зловещий смех получился. Фриц побледнел и выстрелил в меня. С первого раза в сердце попал. Точнее, в то место, где у людей сердце. А я нелюдь уже почти четверть века.

Я упала, конечно, замертво. Подождала, пока мой морок ослабеет. Фриц некоторое время со страхом озирался, потом умылся колодезной водой прямо из ведра и спешно покинул мой дом. Можно было больше не притворяться тем, что уже есть. Привела платье в порядок, дыру теперь придётся под брошью прятать.

Пуля вышла из тела быстро. Я нажала на дырочку в груди — и та покинула сухие мышцы. Я опустилась на стул. Устала. Давно магию внушения не применяла. Потеряла навык совсем. Хватило только на первобытный ужас. Срамота.

Жалко девку. А что она мне там за гостинец оставила? Я вернулась к печи и достала испачканный золой свёрток.

Как и предположила сразу — это был младенец. Устроила спящую кроху на кровати, пошла доить свою козу. Вот не было печали…

Коза у меня завелась недавно. Недели две назад прибежала от бабки Марфы — та богу душу отдала. Сердце не выдержало: похоронку на сына получила. Хорошая бабка была, сердобольная. Сплетни не разводила, ко мне за снадобьями время от времени приходила, на ферме до последнего работала. Животных Марфа любила. Жили у нее кошки, две собаки, коза и куры. Кур немцы, как пришли, сразу зарубили. А кошки и коза ко мне пришли. Собаки нечисть чувствуют, как и кошки, но если последние с нами даже общаться могут, то собаки — нет. Это светлые души. Они живут свою предчеловеческую жизнь: после смерти либо останутся на земле людьми, либо уйдут выше. Моя сущность им была отвратна. Грустно, конечно. Собак с детства любила, у папеньки отличная псарня была. А в былые годы я могла говорить о них часами. Но теперь что уж говорить…

Подоив козу — стакан она мне дала, и то хорошо, — вернулась в избу. Подумав, козу тоже привела за собой. Чудо, что её не заметили. Без этой скотины «подарочек» не вытянуть.

Так у меня появилась то ли дочка, то ли внучка. Аделина Акимовна.

Ада росла чудесной девочкой.

Потихоньку справила себе и дочке новые документы. Что старая на лицо — так война не молодит. А деточка наша с Акимом родная.

Война кончилась, вернулся живой Аким, приёмной дочке обрадовался! Но магии не стал учить — только чтению старинного алфавита. Ему было приятно хоть что-то Аделине передать.

Аким умер через десять лет, как только разменял восьмой десяток — не то чтобы большой возраст для некроманта, но не удержал он душу в теле. Ушёл. А мы с Адой остались.

Мне дали дом получше, в центре села. Как матери отличницы. Но избушку в лесу трогать не стали. Знали бы они все её тайны — расстреляли бы во второй раз.Продолжать исследования стало сложнее, но по ночам все также изучала книги с заклинаниями, учила древние трактаты. Похоже сформировалась привычка. Надо заметить, в будущем мне эти знания очень даже пригодились. Мне и моим теперь уже потомкам.

Ада росла красавицей и умницей, выучилась на врача. Вернулась в село. А когда пришло время ей семью заводить, я вернулась в свою избушку. Все видели мою старость, а для пожилого человека не зазорно жить ближе к земле.

Через годок после свадьбы родилась внучка Наташенька. Милая девочка.

Минуло ещё два десятка лет. Наташа выросла, вышла замуж, и на свет появился правнук Степушка. мои девочки Аделина и Наташа радовались, что я хоть и стара лицом, а продолжаю помогать им и не хвораю вовсе. Я отговаривалась, что война делает людей сильными, а смерть раз навестила — второй забыла.

А вот Аделина померла. Рано для неё — всего сорок семь годочков. Красавица, умница. Заслуженным врачом района была.

Нелепая авария на дороге. Ехала в машине скорой помощи, и в ней прямо на небо взлетела её светлая душа. Больно было с дочкой прощаться. Молилась, как умела, понимая, что права на то у меня нет, но всё же вымаливала у Бога лучшую жизнь для дочери. Заслужила моя Аделиночка большого счастья: жила жизнь праведную, сердце её доброе зло в себя не пускало. И Наташку воспитала бойкой, доброй и сильной, какой сама была.

Наташа устроилась работать в школу учителем истории. Вечерами часто мы с ней засиживались, и я могла подолгу ей рассказывать о своей жизни, о том, что знала сама не по книгам, а по опыту прожитых лет. Степан рядом, как правило, сидел, слушал, вопросы задавал. Я его тогда называла котиком: вроде задремал на лавочке, прижавшись к матери, а слушает внимательно — запоминает.

Степушка вообще оказался мальчиком любопытным. Рано стал замечать, что я не просто так кухарю, а готовлю самые что ни на есть настоящие лекарства для местных. Конечно, пока была жива Аделина, мы с ней часто дополняли местную аптеку моими снадобьями, теперь приходилось местному фельдшеру мириться с тем, что жители села чаще ко мне захаживают в покосившуюся от времени ветхую избушку, нежели к нему.

– Как так-то, Регина Дмитриевна? Почему не к умному, обученному в городе фельдшеру идут, а к тебе – древней старухе?!

– А это, Борис Иванович, опытом зовется.Я за свою жизнь стольких вылечила. Да и не все заводы лекарства готовят добросовестно, порой только вреда от них больше. Ты не переживай, хлеб твой не заберу. А вот если будут вопросы, приходи, разберемся.

Поначалу Борис Иванович на мое приглашение не отвечал, но как-то раз спросил, что у меня есть от сыпи – в аптеку лекарство не завезли. Потом пришел за травами для лечения скарлатины, третий раз – кашель сухой деда Михаила мучил, так и пошло наше сотрудничество…

Время шло. Степушка мог и всё лето у меня прожить, и на зимних каникулах гостил. Нравилось мальчишке в моей лесной избушке.

Двадцатый век удивил своим последним десятилетием. Я, грешным делом, подумала, что вернётся монархия. Но нет — Советский Союз сменила новая власть. Объявили демократию… И что началось!

Будто не на матушке Земле жили, а в нижний мир спустились. Конечно, я и похуже времена пережила. Чего только Гражданская и Вторая мировая войны стоили. Но расслабилась за прошедшие полвека.

А тут вернулись хлопцы с оружием, снова стали искать виноватых и правых. Активизировалась церковь. Да толку-то, если грехи отмывали дети демонов?

Села и деревни все кто помоложе пятидесяти стали спешно покидать. И мои бросили меня и подались в город. Наташа, учителем истории в сельской школе посидела полгода без зарплаты и уехала. Устроилась в магазин. Сняла квартиру, потом замуж второй раз выскочила. Так в городе и осталась.

Степан выучился на химика и стал бизнесменом. В прошлые времена его назвали бы купцом. Но то — прошлые времена. А сейчас он сначала с матерью покупал-перепродавал разные товары, потом открыл свой магазин. Постепенно расширился, приобрел химическое производство под Тверью — стал производить бытовую химию. Пригодилась его учёба на химико-биологическом факультете института, когда он совсем молоденьким был. Да и мои рекомендации, и секреты он с радостью в работу взял.

Степан был моей отрадой. Наташина семья не забывала меня и старалась хоть раз в месяц да наведаться.

Статью Степан пошёл в Наташиного первого мужа — высокий, темноокий, волосы локонами вились. Красавец мужчина. Так что один долго не ходил. Жену нашёл — куклу. Вот она мне не по душе пришлась. Фифа, а не девка. Ноготочки, каблучочки. Да я и не против: сама в годы молодости знала толк в моде и дамских штучках. Так эта ещё и умом не блистала. Читать не любила. Говорила как-то растянуто, да всё о себе. Степана по имени ни разу на свадьбе не назвала, Мусичка, Котя, Зая… Тьфу! И в каком зоопарке такое выращивают? Курица — и та сообразительнее будет.

Не заладились мои отношения с этой дамочкой. Но Степка мужчина — ему не ум от бабы нужен, а совсем иное. Так что двух детей они родили. Фифе мой лес сразу не пришёлся по душе. Хотя Степан настоял назвать детей в честь предков — Акимом и Аделиной. Я была против. Знали бы они про Акима больше… Да всего рассказывать я не могла — не поверили бы.

Фифу с младшим поколением — уже не Корфов, а Вороновых — я больше не видела. С детками меня познакомить повода не находилось.

Так и жила спокойно в своих краях. Степка с Наташей время от времени приезжали вдвоем, новости, что привозили, слушала жадно, за их жизнь радовалась, а свою проживала.

В две тысячи двенадцатом случилось интересное событие в нашей умирающей Заварушке. Приехали хлопцы на мерседесах. С особым пафосом прокатились по разрушенным дорогам нашего некогда большого села. Сейчас от Заварушек осталось только четыре дома, да моя избушка в лесу. Школа зияла разбитыми на первом этаже окнами, вокруг вместо некогда уютного двора — пустырь. Магазин давно закрылся, но раз в две недели подъезжал грузовичок с продуктами, да дети всё необходимое своим родным время от времени привозили. Люди здесь жили своим хозяйством: огород, куры. Ещё в прошлом году корова была, но сейчас Танька завела трёх коз. Сама еле ходит, но козы вокруг неё скачут. Доит их, соседям просто так раздаёт — угощает.

Мне это без надобности. Я свой «огород» ращу. Причём аккуратно, без лишних взглядов: основные ингредиенты к моему зелью расположила возле лесной избушки. Да так, чтобы с первого взгляда и неприметны были. Мак ещё в середине двадцатого века стал под запретом, коноплю не уважали. Вот за крапивой их прятала, и на лаванду, белладонну и прочее — случайные взгляды переводила.

Глава 3. Воспитанник

"Гости”, что в нашу Заварушку пожаловали нежданно. Захотели эти земли выкупить. Обмолвились, что под строительство некой базы. Какой — не уточнили. И вели себя максимально недружелюбно. Старухи растерялись: Танька к себе недавно родившегося козлёнка прижала, Люська платок теребит и своими круглыми глазами, как озёрцами, лупает. Петька наш тоже как пришибленный стоит. Пытается что-то попытался вымолвить, но самый главный «рассказчик» его быстро осадил:

— Ты, дед, помолчи. Добра вам всем желаем. Готовы выкупить древнее имущество. Вы поймите, ваша земля сейчас никому не нужна. От деревни четыре дома осталось. Вас так и так выселят. Но тогда — бесплатно для вас. А мы вам навстречу идём!

— А вы лучше не навстречу, а назад идите, — злобно цыкнула я, незаметно посылая на самого делового маленькую порчу. Сырая магия лича отправилась к адресату, впившись в золотую цепь, а с нее капельками поползла уже в тело, растворяясь в энергетической структуре. Красиво! Но не до любования темной магии мне было. Творящееся здесь пахло хорошим обманом — чистым и подлым.

— Да что ты, старая, понимаешь! — огрызнулся подпевала первого, не прекращая крутя в руках ключ от машины, экий циркач, — Тебе пора выкупать место на кладбище, а мы тебе предлагаем деньги на квартиру в городе.

— Нет, красавчик, нам твоего не нужно. Мы свой век будем здесь доживать.

Лицо «красавчика» потемнело. Ох, как хорошо мне был знаком этот взгляд. И тут я вспомнила, что зелье в лаборатории сейчас на той стадии, когда нужно добавлять кровь. Что ж. Сколько их? Десять, одиннадцатый в машине сидит. Вот ровнёхонько на одиннадцать пузырьков. Одиннадцать лет — и раз в год живительный эликсир высшего качества! Главное, не избаловать себя тёмным вкусом!

Спорили ещё долго, а я морок наводила. А когда деревенские, низко опустив головы, стали расходиться по домам, я подошла к главному и сделала то, что положено любой хорошей бабушке: пригласила попить чайку с пирожками, да борщика по тарелочке пообещала всем налить.

Ну когда нормальный, здоровый и уставший от дороги и подобных разговоров с деревенским контингентом из четырёх старух и одного старика откажется от сытого ужина?

Но в домике моём их быстро в сон потянуло. Я как зашла, в печку сразу дурман травы бросила. На меня-то она не действовала. А вот гости мои сразу анестезию приняли.

Обряд был недолгий, слова заклинания ложились легко, человеческая жертва была принята. Учитывая, что работала с тёмной материей, кровь из каждой вскрытой иглой вены полилась почти чёрная, будто сама тьма вышла. Красота! У животных такого нет — каждый зверь по своей сути чистая, непорочная душа. А тут такой деликатес заявился. Лучшие экземпляры только в Великую Отечественную попадались.

Когда хлопцы очнулись, они, конечно, уже ничего не помнили, пребывая ещё в затуманенном сознании. Усадила их за стол, наблюдала, как те с удовольствием уплетают воду с распухшими в ней сухарями.

Каждый был уверен, что ест наваристый борщ. Гости мои только с виду были взрослыми. А на деле — дети малые… Разумом ребята определённо не вышли. И если один из всей компании более-менее развился до уровня «человек малоразумный», то остальные шли на поводу инстинктов и низменных вкусов. А один из них совсем был дурак-дураком. Пребывая в моем дурмане, стал требовать водку или, на худой конец, самогон.

— От роду здесь такого не водилось, — развела я руками.

— Не верю, старая. Тащи давай!

А вот за «старую» ты мне ответишь! Ах, как приятно на малоразумных морок наводить. Вот глазки слипаются, засыпает прямо за столом. Остальные вежливо раскланялись и, не обращая внимания на уснувшего товарища, покинули избушку и наше село. Теперь они дорогу сюда вовек не вспомнят. Одна из особенностей ритуала — напрочь забывать всё, что было с ним связано: место, время, людей, что были рядом…

Малоумного я у себя решила попридержать. Видела его нестабильное состояние. Такой и себя погубит, и других за собой утянет. А здесь, на моих варевах, да на правильном внушении, через годик-другой нормальным человеком станет.

Так что проснулся мой голубчик лишь через сутки. Братки его уже уехали — в сознании затуманенном, но направление и правильном.

Так появился в моём хозяйстве Федорушко. Я решила, что начинать коррекцию лучше с возраста детского. Одна беда с ним — кормить надо. Я продуктов держала немного, рассчитывая только на нечастые приезды семьи. Но бабка Фрося неожиданно выручила. То супчик сварит, то картошечки потушит и на обед Федорушку зовёт. Смекнула: не одиноко ей теперь трапезничать, а, главное, работничек из моего подопечного вышел отличный!

Я же взялась за сознание паренька серьёзно. Стерла все воспоминания — а что грязь оставлять? Там из хорошего только чаепитие с учителем начальных классов. А всё остальное — сущий мрак. В Заварушке у Федорушки наконец-то появились люди, которые его ценят как человека и заботятся о нём. А что про силу — пускает он её теперь не в драки и уничтожение казённого имущества, а в мирные дела. Крыльцо у Фроси починил, и деду Пете печь помог переложить, а Таньке и Люське дрова наколол и в дровницу уложил на зиму вперёд. Таньке также с козой помогает, а Люське по огороду. А мне… а что мне. Ко мне приходит спать. Такая была установка. Ложится вдоль печи на заготовленный травяной матрас и сразу засыпает. Травы непростые использую — они на разум парня хорошо действуют. Успокаивают и позволяют держать наложенное мною забытьё.

Не помнит Федорушка семью алкашей, где едва его не прирезали вслед за пьяной матерью. Забыл детский дом, где кулаками выбивал авторитет среди озлобленных щенков, по случайности рождённых людьми. Не помнил школу, где его морально изводили учителя и презирали в классе все, кроме пары хулиганов. Один из которых, кстати, приезжал к нам в село. Да больше не приедет…

Одним словом, зажил наш дружный сельский коллектив лучше прежнего. Молодой да сильный организм в виде заблудшей души всем пришёлся в радость.

Ещё десяток лет минуло. Федорушка окреп разумом. По моей установке был уверен, что Заварушки его родина.. Меня бабушкой называл, впрочем, как и Фросю, и Люсю, и Таньку, Анютку. Только Петя был у него Пётр Васильевич. Уважал старика и тянулся к нему — помогал добросовестно, а потом как-то и совсем жить перебрался.

Петька у меня давно получил установку — “пить ни-ни”. Пробовал разок пригубить самогону, да в стакане чёрта увидел паукообразного раньше, чем ко рту приподнёс. С той поры больше не пробует… Зато за грибами эти оба, да на охоту-рыбалку — готовы каждый день. И пусть. Всё — добыча. Мы давно из современного общества двадцать первого века перешли в некий общинный строй. Иначе просто не выжить…

Глава 4. Потомки приехали

Семья нагрянула, когда я их совсем не ждала. Меня, по сути, устраивало мое мирное существование. Старики и старухи доживали свой век тихо, без склок, как-то даже уютно. Про наше село вскоре все забыли — будто и не было его на карте.

А тут вдруг Степанушка. Да не один, а с детьми! Что ж, приятно познакомиться… Фифа ко мне детей будто специально не подпускала — боялась, что её отпрыски испачкаются в деревенском навозе. Ну что ж. Прослежу, чтобы оправдались её «надежды».

— Бабушка Регина! Как я скучал! — вместо приветствия произнёс правнук и крепко обнял. Искренне, как в детстве. — Ты наша великая долгожительница! Прости, что долго не наведывался. Всё некогда было.

— Бывает, Степушка. Я не сержусь. Я своё здесь доживаю, а ты крылья раскрыл и дальше полетел.

— Устаю. В родовое гнездо тянет. А ты что же здесь, а не в посёлке? Избушка совсем обветшала!

А вот это Степан зря. Федорушка мне всё давно поправил. И в окнах новые рамы и ставни приделал, дверь укрепил, порог подновил, даже фундамент по левой стене приподнял. Крыльцо новое. Избушка моя хоть и без курьих ножек, но тоже хороша!

— Ты мне, Степан, лучше деток покажи, да познакомь нас.

— Аким, Ада, что стоите как не родные. Бабуль, этот высокий и тощий — Аким, в честь прадеда назвали.

Надеюсь, никто не заметил, как меня передёрнуло. Ну надо же — в честь этого чернокнижника проклятого ещё и назвали. Ох, Аким, знал бы ты, как часто я тебя за загубленную жизнь поминаю…

— А эта красотка — Аделина, в честь твоей дочери и моей прабабушки. Красиво и по нашему времени даже модно.

Я вскинула взгляд на деток. Грустный вздох удержать было выше моих сил. Да, я лич — и с дыханием могла бы не утруждать себя. Личи не дышат. Мёртвым воздух — что есть, что нет. Впрочем, я не мертвец, а нечисть. Отвергнутая жизнью, но оставленная в миру. И дыхание — лишь способ проявлять эмоции. А они вспыхнули. Горькие. Смотрела на этих чад и удивлялась: как у моего жизнерадостного, энергичного Степанушки такое потомство могло получиться?

— А почему интернета нет? — пробасило существо мужского пола с отросшими на глазах чёрными (явно окрашенными) волосами. Глаз видно не было. На шее цепочки с сердечками да глазками, на руках браслеты. Сам весь в чёрном, штаны широкие и короткие, на ногах… О! Мечта любого тракториста... Правильную обувь сынок Степана выбрал. Говнодавы стильные! С белыми носками смотрелись чудно, но Никулин бы оценил внешность по достоинству.

Девчонка высокая для своих двенадцати, волосы прядями выкрашены в жгучий розовый цвет, остальные золотистые. Природные кудряшки старательно вытянуты плойкой, но пара завитков всё же выбились из прилизанного строя — и она старательно пыталась расправить их пальцами. Одежду также выбрала, может, и по погоде, но не по месту: короткая белая юбка, из-под которой выглядывали спортивные шорты. Наташка в её годы в похожих на велике по деревне рассекала.

— Степан, у тебя, похоже, совсем с деньгами плохо. Девчонка твоя майку с трёх лет носит. Уже весь живот оголился. Ну ты бы хоть раз в два года менял. Не до старости же ей эту тряпочку носить.

Адочка покраснела, губки поджала, глазами стрелы мечет. Не в того целишься, дорогуша. Я таких, как ты, ещё при жизни кушала и косточки обсасывала...

— Папа, когда мы домой поедем? Я с подружками договорилась по магазинам погулять.

— Правильно, внучка. Кофточку себе присмотри по размеру. А то срамота одна.

Девчонка развернулась на своих странных туфлях, платформа которых была не меньше вершка с четвертью.

— Так, дети. Вы бы пошли и немного погуляли, воздухом подышали. Может, найдёте, где интернет ловит.

Последняя фраза отца прозвучала как заклинание. Глаза детей загорелись, и они, будто зомбированные незатейливой мыслью, покинули хату.

А Степан остался. Подошёл ко мне и устало опустился на стул. Я села на соседний. Как в далёкие времена, мы вновь сидели напротив друг друга, я держала его руки в своих, и мой Степушка делился наболевшим. Только несправедливый учитель истории, вредные Костька Лопухов с Сашкой Заборовым остались там, в прошлом. А сейчас:

— Бабушка Регина, прости меня за то, что не приезжаю чаще. И за деток, за потомков твоих, прости. Устаю я. На работе устаю, дома… Эти постоянные траты впустую, склоки, претензии от учителей, недопонимания. Такие милые малыши были, а как в подростковый возраст вошли, так их словно подменили: мать не слушают, меня ни во что ставят. Только подавай отдых и исполняй их капризы. Устал. Помоги!

— Степушка. Не вини себя. Вы с твоей Фифой их вдвоём растите, так что на двоих вину делите.

— Она Кристина.

Я перекрестилась, давясь смехом.

— Я и говорю, Фифа!

Степан улыбнулся, поняв шутку.

— Оставляй их. Приедешь тридцать первого августа. Раньше не смей!

Степан сначала замер, как напуганный зверь, а потом замямлил:

— Так Фифа… тьфу ты… Кристина, меня в дом без них не пустит, с полицией за ними явится.

Да… Смотрю на своего любимого правнука и думаю: а может, та девчонка не просто так в наш с Акимом дом младенца принесла. Этот чернокнижник такой же порой дурак был… Особенно с женщинами.

— Я вам двоим целое лето в подарок даю! Завершаешь дела на работе, берёшь свою дамочку — и дуйте вдвоём на моря, в Африку, Америку, хоть на Антарктиду. Главное — вдвоём. И сделай так, чтобы она только радовалась, что дети на природе с бабулей свежие ягоды едят и лесным воздухом дышат. Хватит тут строить из себя жертвенного отца!

— Понял! — приосанился Степан. — Но беда в том, что дети не останутся.

— Ой, насмешил. Зови чай пить. Потом, как подремать прилягут, — уезжай.

— Так они чай не пьют, только газировку, желательно колу.

— Как же с вами тяжело! Будь не родня, давно бы всё решила. А так… Уезжай быстро, сейчас. Никуда твои шалопаи с Заварушек не денутся. Сейчас грузовик сломался, так что две недели минимум транспорта сюда не дождёмся. А из живых осталось пять дворов, включая мой. И ни одного даже велосипеда нет, чтобы уехать отсюда. Гостей тоже не ждём.

— Во дела. Тогда, бабуль, я пошел?

Степан на прощанье крепко обнял меня и… В общем, через две минуты я услышала весьма нецензурные крики, которые сопровождали уезжающую машину. Потом наблюдала истерику сразу двоих отпрысков Степана. Ада ревела и визжала поросям на зависть, Аким молча отбивал кулаки о мой домик, а я поставила чай. И птесто замесила. Хорошо, Степан продуктов привез. Будут скоро пирожки. С маком. Сон лечит нервную систему. Подумала, как хорошо я этим не страдаю — нечисть всегда спокойная. Да, мой юмор не отличается светлыми красками, на жизнь смотрю, как на бренное существование, и романтики в ней вижу всё меньше и меньше. Но отсутствие биологического тела, состоящего сплошь из нервных клеток, делает мою жизнь лучше. Вот и сейчас — к деткам хоть экзорцистов бригаду вызывай, а я их рассматриваю и любуюсь.

У Ады черты лица моей Аделины просматриваются, хотя прабабка её никогда ни на кого не кричала. На удивление кроткая, улыбчивая девочка была. А вот с Акимом всё сложнее. Конечно, от Степана в нём что-то есть, но внешность очень смазливая для мальчика, нет стойкости, слабый дух, изнеженный. Эх, что же мне с вами делать? Можно как Федорушку перекроить, но тот себя забыл, как заново родился в нашей деревне. Не было у него тех почти двух десятков лет, что он прожил в своём персональном аду. Только мы — кучка стариков в умирающем селе. Нашёл здесь покой, приложил свою силу, раскрылся совсем другим человеком — ранимым, добрым, спокойным.

Но это не про детей Степана. Два часа мой дом избивает Аким. Как не устанет? Вот с виду сопля соплей, а откуда силы берёт? А может, ему уже нравится кулаки чесать да говнодавчики свои оббивать об избушку? А девчонка отревелась, взяла телефон и ходит с ним вокруг братца, что-то своим писклявым голосом говорит сама себе. Смешная! Но красивая, когда не плачет. Даже в своём наигранном горе. А может, не наигранном. Их ведь родители бросили одних на попечении прапрабабки. Это они ещё не знают, кто я на самом деле. Ох, держись, Регина! Узнают если — будешь по лесам местным бегать, искать их. Убегут от страха.

Вечер закончился ужином. Я попросила Федорушку сходить к Люське, попросить у неё немного молока и яиц. Сделала своим подопечным запеканку в печи. Нос воротили примерно час, потом всё же подошли к столу и остывший ужин вяло ковыряли вилками ещё полчаса, пока всё не съели, чай с молоком и не выпили. Пришлось сказать, что это кофе. Смешно. Откуда в Заварушках кофе взяться? Тут чай и тот с полей собран. Иван-чаем зовётся. Но деткам это ничего не говорило. Насыпали в него по пять ложек сахару на бокал, выпили и умиротворённые расположились на застеленных для них в горнице кроватях. Аделине свою уступила. Мне сон в принципе не нужен, я ночи предпочитаю в кресле проводить, если из избы не ухожу. Читаю всё больше — изучаю наследие некроманта или свои заметки пишу.

Это кажется, что жизнь моя долгая, на самом деле бежит она день за днём быстро, сезоны сменяют друг друга, люди вокруг рождаются, взрослеют, стареют. А ведь всех нынешних старожил я помню ещё совсем крохами. Таньке так родиться помогала. Она ногами в этот мир вошла, чуть без матери не осталась. С трудом их обеих отходили тогда. Ничего. Вон, недавно восьмой десяток всем селом отметили. При этом энергиия в ней еще держится: и коз водит, и кур, и огород.

Посмотрела на спящих внучков, вытащила из уха Акима наушник. Прислушалась, чем нынешняя молодёжь себе мозг раздражает — ужаснулась. Опять пришла мысль насчёт экзорцистов. Бригады, как минимум. Из наушников разносилась мелодия, что помимо основной своей функции — взорвать барабанные перепонки — вещала через низкие звуки и отсутствие ритма о бренности бытия и как страшно жить. Вот умирай — и будет счастье. Да… Какой, интересно, демон в наш мир пролез? Такое люди придумать не смогли бы. Здоровые люди. Некроманты тоже за жизнь радеют — свою точно, и поднимают мертвяков исключительно для её продолжения. А тут явно нижним миром отдаёт. Эх, не удалось мне в своё время в нём переродиться, может, уже отбыла бы я испытательный срок, да на Землю вернулась. А тут существуй, думай, как вот этих недорослей прокормить. И чтобы не убились в моём лесу.

Утро жаркими лучами вползло в горницу, разбудив обоих.

— Я больше есть омлет не буду, — проворчала Ада. — У меня с него живот болит. И где тут туалет?

— Из дома выйдешь, по тропинке прямо — там домик. Правая дверь — туалет, левая — летний душ. И смотри не перепутай.

Я наслаждалась недовольными потомками. Во-первых, заметила, как вернулись, сразу взяли в руки телефоны свои. А вдруг за ночь нам в Заварушки интернет провели? Дорогу не провели, а интернет для пяти старух, двум старикам и Федорушки вот вдруг раз — и сразу?

Эх, дети, это так не работает. Заварушки в нашей Калининской, ох, простите, Тверской нынче области — село умирающее. Скоро жителей не станет, за жителями дома истлеют, срубы в землю врастут, мародёры всё, что может пригодиться и быть продано, унесут. А ещё через несколько лет от Заварушки останутся только печные трубы, да и те не все. Быстротечна нынче жизнь…

Детки, ворча, поправили свои странные одеяния, уселись за стол и с ненавистью в глазах посмотрели на кашу. Аким решился на эксперимент и засыпал в неё ложек десять сахара. Надо будет ему намекнуть, что его у меня лишь мешочек и нового скоро не будет. Ада демонстративно отвернулась и опять стала вести свой «репортаж» о жизни в деревне.

Забежала бабка Анюта. Маленькая, как подросток, личико тоже маленькое, хоть и круглое, глаза чёрные, уставшие в своей неповторимой доброте.

— Тётя Ригина, у тебя гости! Неужто внуки приехали?

— Неужто, — киваю я. — Фёдор передал тебе записку?

— Да. С утра заходил. Сейчас с Петром да Санычем мост чинить пошли. А я тебе всё принесла. Вот.

И она вытащила в хату сумку на колёсиках, точнее на одном колёсике. Как дотащила? Но не моя это забота. Стол заполнился пакетами с мукой ржаной и пшеничной, солью, сахаром, маслом растительным в двухлитровой банке, яйцами в коробочке. Квашеная капуста, морковь, лук с прошлого года, что пустил весёлые зелёные стрелки. Красота! Молоко Федорушка ещё с утра от Таньки принёс.

— Ну вот. Теперь не пропадём. Картошку мне Пётр обещал дать.

Пока болтали с Анюткой, подошла Ада, окинула взглядом стол.

— А что тут съедобное? Есть хочу.

— Деточка, так у тебя такая кашка вкусная. Ты её кушай.

— Конечно… С чего ей быть вкусной? — продолжала ворчать девочка.

Глава 5. Дрессировка или воспитательная работа лича

Постепенно быт стал налаживаться. Ненависть ко мне возросла до отметки максимум, и тут я поняла, что зря прожила свою жизнь! Оказывается, мой дорогой Аким забыл сказать одну маленькую особенность обо мне: я упивалась отрицательными эмоциями, которыми меня дружно поливали правнуки Аделины.

Поэтому теперь я будила оболтусов Степана сразу на рассвете. Периодически подгоняла мальчишку мороком. Рассудила: если ему нравится слушать те демонические мотивы, пусть к эмоциям нижних миров тоже привыкает.

Девчонку теперь отсылала в сопровождении Федорушки к Таньке помогать козу пасти. Она попыталась в первый день убежать. Заблудилась. Её длинные ноги хорошо так крапива с репейником в полях облизала, несколько клещей прицепились, про комаров даже говорить не буду. К вечеру я её, конечно, «нашла» — зарёванную, уставшую, злую… Насытившись её злобой ко мне, накормила лапшой на козьем молоке, напоила чаем с мятой и, вымыв в бане, уложила спать на сеновале. А вот чтобы в следующий раз не отлынивала от работы. Завернувшись в большую простыню с головой, Ада моментально уснула.

Последующие дни бегала к Таньке резвенькой козочкой. А учитывая её сандали, с которыми она низа что не хотела расставаться, это выглядело даже мило.

С Акимом было сложнее. Я в очередной раз подумала о вероятности интрижки некроманта с биологической матерью Аделины. Парень был невыносим! Ныл по каждому поводу. Непосильным трудом ему казалось и убрать за собой, и воду наносить, и грядки вскопать. Хотя когда он увидел, что растёт на моих делянках, приободрился и так странно на меня посмотрел. Эх, подростки. Пришлось первый урожай трав уже ночью срезать под корень. Маки пускай растут, их до начала сентября рано трогать. Грибницы тоже ещё спали.

Спустившись в свою лабораторию, начала готовить зелье. На будущее. Те, что варила, когда приходили дружки Фёдора, давно исчерпались, а жаль, хороший был замес. Качественный. На человеческой энергии и крови — высший вкус! Таких персонажей мне больше не попадалось. Промелькнула шальная мысль насчёт юного Акима, но быстро её прогнала. Какой-никакой, а потомок. Нельзя.

Пока в тягучую чёрную основу добавила свежевыжатый сок трав: конечно, крапивы, молочая миртолистного, болиголова пятнистого, аконита, цикуты, каннабиса. Последний и вызвал столь бурный интерес у потомка. Хотя я и сама этот сорт берегла, высаживала сначала под плёночку, собирала строго по срокам. К счастью, раньше он её не приметил — она ещё не вошла в сочную пору. Привезли мне эти образцы из Индии. Просила одну знакомую. Мы переписку с ней уже лет двадцать ведём. Анна Павловна увлекалась астрономией, гороскопами, йогой. При личной встрече лет семь назад я попросила её привезти мне семена этого растения. Расчёт был простой. При грамотном использовании эта трава даёт полезное масло наивысшего качества. Конечно, для масла я использовала сорта попроще, индийский сорт улучшил качество моего зелья — но Анне Павловне об этом знать было не обязательно.

С ландышем майским пришлось повозиться. В августе пойдут плоды, но это другой этап приготовления, а пока нужно было выдавить двадцать миллилитров сока. Немного, но муторно.

С рассветом вернулась в дом с чувством глубокого умиротворения, опустив за собой крышку погреба. Хорошо время провела, плодотворно. Хорошо, что я лич — усталости не чувствовала, хотя и думала, что неплохо было бы сейчас покачаться в гамаке в саду с книжкой. Книг у меня было на три жизни вперёд. Я себе всю сельскую библиотеку перетащила, когда поняла, что некому больше туда ходить. Зачем добру пропадать? А я читать люблю.

Так, с мыслями о книжке, которую возьму почитать, и о зелье — в него через три ночи добавлю кровь и до осени оставлю настаиваться, — столкнулась нос к носу с Адой. Та уже проснулась и как-то странно на меня посмотрела.

– Бабуль, а что ты там делала?

Ох, уж это любопытство детское любопытство!

– Мышей кормила.

— А зачем?

— А чтобы не так резво от кота убегали.

— А смысл? — девчонка явно пыталась переварить новую информацию.

— Смысл, дорогуша, в том, чтобы кот мышей жрал, а не сметану выпрашивал. Что непонятного?

— Всё. Я думала, только декоративных мышек кормят… но чтобы простых — никогда. А вы всегда так делаете?

— Как? — вот тут я уже потеряла суть разговора.

— Мышей кормите?

О Вселенная, дай мне силы!

Я опустилась на стул и посмотрела на правнучку.

— Аделина, я много чего делаю, но сейчас услышь меня. Вам со мной жить до конца лета. В вашем распоряжении вся деревня Заварушки. А это пять дворов, огромные поля, лес и эта избушка. Одно прошу: в погреб не лазьте. Там, помимо мышей, ещё и крысы водятся. С ними даже собаки, не то что коты, дело иметь не желают. Меня они знают и не трогают, а тебя с братом и покалечить могут.

Аким дрых. Мирно посапывал во сне и не мог слышать нашего странного разговора о разнице миров.

Ада как-то странно на меня посмотрела и снова стала задавать свои глупые вопросы.

— А зачем собакам иметь дело с крысами?

— А чем, по-твоему, дикие псы питаются? Котлетами?

— Ну э… разным всяким. На помойках мусор находят.

— Собаки, конечно, на земле много чего находят, но они в первую очередь охотники и предпочитают тёплую кровь. В природе это мыши и крысы. Странно, что я говорю такой взрослой девочке столь очевидные вещи.

Ада пожала плечами и отправилась к буфету, где с недавних пор появились такие вещи, как сладости в виде простых конфет, орехов, печенья.

— И не такие уж очевидные. В городе бездомных псов отлавливают и отправляют в питомники, а домашних на собачьем корме. И вообще, у нас мама животных домашних не любит, поэтому я мало что о них знаю.

Я грустно усмехнулась. И здесь мой Степушка под жену прогнулся. В детстве в доме по пять кошек жило у матери и у меня. И собака Наташи была, красивая, статная, хоть и благородная дворняга. Но соседям на зависть была — умная и красивая. Стёпка с ней много возился. Когда в город переехали, Тайга у меня ещё несколько лет свою собачью жизнь доживала. Но это его дело. В доме жена — генерал. Может, и правильно у них всё. Не мне, нечисти, в их семейную жизнь лезть.

День промчался, как стриж над речкой — стремительно и по-своему красиво: я достала кулинарную книгу и приготовила обед для детей. После поспешила в лес проверить травы да грибы. Ада должна была пасти коз, Аким — помогать Федорушке на кузнице. На душе было спокойно. Вечер встречали вместе. Дети с удовольствием (может, и нет, но это уже не моя проблема) ели тушёную картошку с овощами, обильно посыпанную зеленью и политую сметанным соусом. Таня угостила козьим сыром. Я нарезала его тоненькими пластинками и также поставила тарелку с сыром на стол.

— Баб Регина, а ты что не садишься за стол? — Ого, Ада заботу проявляет!

— Ещё не проголодалась. Кстати, напоминаю: завтра банный день.

— В баньке помоете и нас съедите?— это так шутит Аким.

— Всенепременно, потомок, — проскрипела я. Даже морок не навела, а оба как-то испуганно на меня посмотрели.

— Не буду вас есть. Ещё заражусь вирусом современности, телефон захочу купить, как у тебя, Ада. А потом буду ходить и каждый шаг снимать. При этом обязательно его же и комментировать. А психушки здесь нет, увезут на лечение в город. Нет, избавьте. Предпочитаю в Заварушках жить.

— Ну и живите. Вас в город никто и не зовёт.

— Свят, свят, — еле слышно прошептала Ада, её братец хмыкнул, а я всё услышала, но виду не подала.

Ужин закончился. Я с улыбкой отметила, что дрессура идёт полным ходом с положительной динамикой. Правнуки подхватили свои тарелки и отнесли к рукомойнику. Помыли, полотенцем вытерли, на полку поставили.

— Ну и улыбочка — в фильмах ужасов нечисть играть! — нахально озвучил свои мысли Аким, когда, вытирая свои руки о льняное полотенце, посмотрел на меня.

— Пока пенсии на жизнь хватает, — поддержала я беседу.

— Сомневаюсь, что хватает, учитывая состояние дома.

— Отличный дом — живой! — поспорила я с потомком.

— Ну да, под стать хозяйке, — буркнул он под нос или свою длинную чёлку. Всё едино.

Ада смела со стола крошки и вышла на улицу, молча пройдя мимо меня. В доме чистота и порядок. Атмосфера максимального недружелюбия. Я втянула отрицательную энергию, что дети, не стесняясь, отправили в мою сторону. Сытно втянула. Как вкусно жить!

Когда жаркое марево сменила вечерняя прохлада, на горизонте стали мелькать зарницы. Неужто дождя дождёмся? По верхушкам деревьев пробежал ветерок, разогнал насекомых. Разбуженные деревья стройным шелестом и скрипом веток открыли ночь.

Ада вернулась в дом пораньше и уставилась в свой телефон, поставив его на зарядку.

— Хорошо, что электричество в этой дыре имеется. Это как вы так живёте? Туалет на улице, мыться в бане. Я уже вся чешусь! — ворчала девчонка.

— Так нечего было воду жалеть. Мыться вчера надо было лучше.

— Куда уж лучше?! Я домой хочу, принять ванну или хотя бы душ. Нормальный душ, а не плескать на себя кипяток из ковшика.

— Разбавила холодной водой из бочки — и вот тебе не кипяток.

— Рррр…

Я снова втянула столь вкусные эмоции.

Аким решил взять тактику игнора. Прошёл мимо, прямо в одежде упал на кровать, хорошо свои гавнодавы оставил у порога. И тоже уткнулся в телефон. Потом повозился под подушкой, вытянув за хвост зарядник. И вот уже оба мои потомка привязали себя к одной розетке двумя проводками. Я дала им немного отдохнуть — стресс сбросить. Хотя это как посмотреть. На экране Акима методично убивался один и тот же человечек, что зачем-то ехал на мотоцикле в стену. Странная игра. Смысл — покалечить рисованного героя как можно больше, а потом воскресив его из мёртвых и снова разбить. И так уже сорок минут. Вспомнила Акима-некроманта. Интересно было бы узнать его реакцию на забавы потомков. Подозреваю, что сначала бы он ржал как конь полковника Сторского, а потом рыдал над будущим человечества и пил. Много и горько. Да, Акимушка, когда растили дочку Аделину, другое будущее семьи рисовали. Никак не двух оболтусов. Интересно, а во что Ада играет?

Ну, девочка предпочла более интересное занятие: она правила миллион фотографий, что успела наснимать за день. На каждой была она. День героя! Получалось миленько. На экране, помимо слащавого личика девочки, откуда-то взялось ещё с полдюжины кошек. Которые то венком украшали её голову, то парили рядом, то висели, изображая серёжки, на ушах. Какое-то кошачье помешательство.

Посмотрев на часы, я поняла, что пора деток отправлять в гости к Морфею. У меня самой большие планы на эту ночь.

— Ну что, потомки мои любимые. Телефоны на стол, а сами глазки закрываем и спать. Песенку спеть или сами уснёте?

— Вот избавь нас от своего голоса, бабуль. Мы сами.

Уже не сопротивляясь, а лишь молча исполнив мою волю, положили телефоны на маленький столик, что стоял между кроватями, и отвернулись каждый к своей стенке. Дорогие сердцу лича эмоции негодования, сопротивления, обиды и ненависти направились в мою сторону. Поймала, сытно вздохнула. Солнышки вы мои ненаглядные!

Пока дочитывала главу из «Бесприданницы», правнуки уснули. Дыхание успокоилось. Ада улыбалась во сне, Аким оставался серьёзным, но при этом исчезла дневная смазливость. Я немного позволила себе их разглядывать. Аделина походила на Наташу, такой же смелый разлёт бровей и губки-лепестки. Лоб высокий, волосы вьются по чёлке мелкими завитками. Аким все же больше походил на отца. Тот же овал лица, скулы, нос. Степушка в детстве был точно таким же, только волосы всегда стриг коротко, под ёжика. Тяжело вздохнув от навалившихся воспоминаний, прикрыла шторку, отделяющую спальную зону от столовой.

Я не могла позволить себе такую роскошь, как сон. Спят живые. А мёртвые ночью творят всякое. Мне предстояло сегодня совершить обряд. А для этого нужна жертва. В доме этого делать никак нельзя. Поэтому, поспешно засобиралась в лес, вооружившись набором ритуалиста (нож, аметистовые пиалы, порошок для дыма, что связывал душу живого существа с миром мёртвых), отправилась на самую что ни на есть настоящую охоту.

Гроза обошла стороной наш лес, а вот лисица, барсук и шустрый заяц склонили передо мной головы. Убивать я их не стала. Обряд этого не требовал. Мне нужны лишь их жизненная энергия и кровь. Развела ритуальный огонь, бросила в него дурман-траву, открыла клетки, призвала всех троих. Они подчинились моему мороку, подходя ближе, и легли на землю сразу, как Дымок коснулся каждого из них. Дымок плотно застлал поляну, так и должно быть, но мне неудобно вставлять иглу. Наконец, кровь потекла в пиалы. Слова моего заклинания меняют её суть, запечатывают в ней жизненные силы. Капаю в каждую пиалу с кровью по три капли сока. Это — белладонна, борщевик и валериана. После сливаю кровь во флаконы и закупориваю крышками. Слова заклинания тают. Я, подобно ветру или волку, задрав голову вверх, вою и рассматриваю диск луны. Он сегодня необычайно ярок, несмотря на мечущиеся в небе разорванные облака.

Дело сделано. Собрав всё своё в сумку, ухожу. Животные проснутся и разбегутся. Ещё один этап приготовления зелья позади — не самый сложный. Вчера маялась больше.

Вот и дом, захожу и вдруг вижу то, чего не должно быть. Люк в подпол открыт. Вот сорванцы!