В гости

1. По дороге туда

Марина лежала на животе, глядя в окно. Там плыли бесконечные поля грязно-песочного цвета. По полям проходили волны, колосья изящно и упруго изгибались, выпрямлялись снова, и женщине казалось, что они должны пахнуть горячим черным хлебом и солнцем. Сухим деревом дома. Пылью в углах. Прохладной темнотой. Волны качались, укрывая глубину. Из нее смотрела мать.

Её лицо проступало белым пятном. Она улыбалась, говорила что-то ласковое, и Марине становилось так тошно от её вранья, что хотелось бежать. Бежать сквозь волны тепла, чтобы освободиться от него, чтобы почувствовать очищающий холод ветра, чтобы остаться собой без примеси чужого шёпота в душе. Но лицо приближалось. Становилось всё белее, захватывало все пространство. И вдруг замерло. Глаза закрылись. И по лицу пошли трещины. Посыпалась штукатурка. Вниз, вниз, вниз, по кускам. Темнота. Черная дыра. Смерть.

Марина вздрогнула и открыла глаза. На соседней полке никого не было. Поезд стоял. Она перевела взгляд за окно. Там суетились люди. Стоянка двадцать минут, — донеслось из прохода. Марина выдохнула и завозилась. Нужно было выйти, проветриться. Может, купить яблок или орехов. Чего-нибудь. Просто чтобы отвлечься.

Стояли на станции с безликим названием Восточная. Перрон был пыльным, но на удивление чистым. Марине представилось, что по утрам его кто-то старательно скребёт метлой, подбирая чужой мусор. Чужие следы. Кто-то оставляет за собой улыбки, кто-то — вопросы и мысли. Кто-то оставляет грязь. Она не любила грязь. Особенно ту, что не видна. Но эта станция ей почти что понравилась. Бабушек с яблоками и орехами было мало. Никто не продавал пиво. Никто не мочился у дальней стены. Марина рискнула и зашла внутрь вокзала, надеясь найти там какой-нибудь киоск. Киоск оказался снаружи, на выходе. Она успела купить шоколад и растворимый кофе. Уже спеша назад в вагон, все же взяла стаканчик семечек у бабули. Мелькнула дурацкая мысль: буду плевать кожурой на всех с верхней полки. В конце концов, что ещё делать в дороге? Только есть, спать и ругаться с соседями. Читать она не могла: укачивало. Уже забираясь в вагон, Марина заметила, что солнце светит иначе: наконец-то начался вечер. Это значило, что в пути теперь оставалось меньше суток. Это было хорошо.

Марина вообще не хотела никуда ехать, но семейный совет в этот раз оказался сильнее. У сестры дети. У теток возраст. У матери операция. А дом нужно продавать. Год назад не было нужно. Два года назад не было нужно. А теперь стало очень срочно. Как всегда. Марина никогда не продавала и не покупала домов. Она жила на съемной квартире, работала то из офиса, то удаленно, не имела детей, мужей, котов, больных коленей и опухолей в яичниках и вообще жила бессовестно счастливо по ощущениям остальной семьи. Ей надо было наконец повзрослеть и заняться делом. Доводы Марину не впечатляли, но она всё же поехала. Дом действительно давно стоял пустым. Надо было что-то делать.

Она даже взяла отпуск под эту поездку. Хотя бы первую неделю нужно было провести спокойно. Выспаться, разобраться, что там в порядке, что нет. Перебрать вещи, до которых после похорон ни у кого не доходили руки. А там будет видно. Дом и земля — это ведь хорошо. Плохо, что в такой глухомани. Но зато огород был большим. Да и дома на самом деле было три: два жилых и одна кухня. Как так вышло, Марина не знала. Бабушка никогда не рассказывала. Отец тоже. Отец вообще мало что успел ей рассказать: сначала он всегда был на работе. Потом он ушел. А потом умер. Скучал ли он по своей матери? Хотел ли вернуться туда, где вырос? Она не знала. Помнила только, что хотел, чтобы его похоронили там. На родной земле. С этим не получилось. Он остался там, где сам строил свой дом. От того дома ничего не осталось. И бабушкин теперь тоже пустовал. Наверное, это было теперь нормально: пустые дома и разбитые семьи. Марина не хотела себе такой нормы. Поэтому она никуда не спешила. Ни замуж. Ни на продажу прошлого своей семьи.

***

Ночью Марине не спалось. Она сидела в хвосте напротив пустых полок и пила кофе. Кофе было ровно семьсот миллилитров: она развела его в шейкере для протеина, понимая, что сидеть ей так долго. Иногда кто-то проходил в туалет. Иногда туда-сюда ходил не выспавшийся проводник. Ближе к началу вагона то и дело всплакивал ребенок. Все было обычно. Тихо, темно, сонно. Голова гудела. Белый шум отсутствующих мыслей стирал внешние импульсы. Далеко в черноте белела Луна. Было почти уютно. Во всяком случае, не было гадко. А это уже что-то.

На сиденье напротив кто-то сел. Марина подняла на него глаза. Мужчина. Нетрезв.

— Привет.

— Здравствуйте.

— Чего так официально? Меня Миша зовут.

— Вы что-то хотели?

— Поговорить.

— Я не хочу. Поздно уже. Идите спать.

— Я не хочу. Все спят, а я не хочу. Скучно. Я на службе не привык.

— Вы военный?

— МЧС. Пожарный.

Марина промолчала. Может быть, он был героем. Может быть, наоборот. В такой темноте ничего непонятно.

— Не веришь? Хочешь, пятьдесят раз отожмусь?

— Не хочу.

Мужчина замолчал, глядя в стол. Словно всё вокруг вдруг кончилось.

— Шланг тяжёлый. Когда воду подают. Но мне нравится. Он становится твердым, как будто бревно тащишь. Ты бревно когда-нибудь держала? Тяжело. И нужно направлять. Тогда вода бьёт в огонь. Хуже всего, если двери заперты. Тогда не потушить. Надо лезть в окна. Хорошо тушить первый этаж. Окна уже лопнувшие. Вода льется внутрь. Чад. Чернота. Всегда всё чёрное. Они говорят, мы забираем деньги, украшения. Иногда забираем. И что? Знаешь, сколько мне платят? А вода течет со стен. Собирается на полу в черные лужи. Мы ходим по ним, вытаскиваем других из огня. У меня кожа пропахла дымом. А на форме пепел. Чей-то пепел. Чужой жизни пепел. Потом там остаются только лужи. На стенах, на полу, под дверями. Они приходят туда живыми и жалуются на лужи. Они не знают, что мы все станем черной водой. Марина. Ты, я, они — мы черная вода, Марина. И нужно дышать. Дыши. Пятьдесят раз вдохну…

— Ты уснула что ли?

Марина вздрогнула. Кофе плеснул на колени.

— Что?

— Ты уснула, блин. Я для кого отжимался?

— Извините. Я к себе пойду.

— Иди. Бабы…

Она встала, качаясь. Поезд тоже качнулся. Не в такт. Мелькнули фонари и снова пропали. Кофе она не допила. Оставила на столике внизу и полезла к себе. Был почти час ночи. Слишком все шло медленно. Соседка снизу всхрапнула, и Марина поморщилась. Она не умела спать рядом с чужими. Как она смогла уснуть там, сидя? Ещё и рядом с пьяным дураком… Когда она приедет, она первым делом купит шокер. Тогда будет не страшно спать в пустом доме. А может, она будет спать в кухне. Кто полезет в кухню? Никто. У бабушки вообще никто никогда не залазил. Знали, наверное, про ружье у нее под кроватью. А может, знали, что там нечего брать. Марина пользоваться ружьем не умела. Она вообще ненавидела оружие. Ровно настолько же, насколько любила его. И поэтому никогда не прикасалась к нему. Некоторые вещи не нужно будить в себе.

2. Белая церковь

На перроне было пусто: станция «Белая церковь» в последние годы не пользовалась популярностью. Люди не ехали на юг. Они уезжали оттуда, когда появлялась возможность. Даже вокзал с большими механическими часами на мраморной стене был почти что пустым. В детских воспоминаниях Марины все было иначе. Там кто-то спал на дальних скамьях. Кто-то пил крепкий чай с лимоном. Кто-то перекладывал по третьему кругу свои баулы. Она часто бывала здесь в детстве. Столько всего изменилось с тех пор. Теперь она шла сквозь пустой зал и шаги отдавались шорохом и гулом. Из окна кассы на нее смотрела табличка «Стучите».

Однажды, когда они с матерью ждали здесь ночной поезд, Марина нашла в углу запыленного окна мотылька. Он был огромным. Для нее, десятилетней, он был действительно огромным. Темные крылышки казались бархатными. Их хотелось погладить. Ближе к центру на них были светло-коричневые круглые пятна. Головка была крупной. Мотылек казался ей разумным. В каком мире он жил? Что он думал о склонившейся над ней девочке? Ей хотелось забрать его с собой в коробке из-под сигарет. Отец курил всю жизнь. Его тогда уже не было рядом. Если бы был, он бы обязательно спрятал мотылька в коробок и не сказал бы маме. Может быть, Марина бы засушила его. Приколола бы на картонку и закрыла стеклом. Тогда бы сейчас у неё на стене висело бы воплощённые воспоминание, хрупкое и красивое. Она бы знала тогда, что та ночь была. Что всё было. Что сосны за стеной были синими, а небо черным. Что папа когда-то хранил ее тайны. Что она была ребенком.

Ей было тошно от этого вокзала. Стыдно. Словно она натянула на себя одежду, которая была меньше на два размера, и теперь вышла к людям, выставив всю себя на обозрение. А ведь вокруг не было никого. Но ей казалось, что даже само место знает, насколько она здесь чужая. Она поспешила на автобус. Все на тот же двести семьдесят третий автобус. Маршрут не меняли двадцать лет. Может быть, ничего не меняли. Тогда она сможет купить простокваши на рынке. Ей очень хотелось простокваши.

***

Поселок встретил её черной пылью под ногами и ленивыми взглядами местных. Люди шли с работы. С рынка. Из церкви. С балки, где любили играть дети. Из соседнего села в трёх километрах ходьбы. Жизнь шла ровно и предсказуемо. И только подростки, толпившиеся на заросшей сорняками площади у рынка и разряженные в чёрное, выбивались из общей картины. Им было жарко и тесно. Они включали громкую музыку на хрипящих телефонах. Пытались кататься на досках. Разбитый асфальт не давал. С другой стороны площади за ними следили бродячие псы. Их шерсть сбилась клоками. На лапах и боках висели колючки. В груди Марины поднималась абсурдная, неуместная волна удушающего тепла. Она бегала здесь ребенком. Она помнила, как тяжело отмывается черная пыль с ног. Недалеко были шахты. На горизонте виднелись терриконы. И те, и другие были заброшены. Двадцать лет назад в шахтах к пела жизнь. Мужчины выходили оттуда с густо обведенным черным глазами. Марине это нравилось. Потом она подросла и сама стала красить глаза черным. Ей стали нравиться рок-звезды. Она перестала приезжать сюда.

По дороге домой она все же прошла мимо рынка. Там было пусто. Тогда она свернула в магазин, где ее бабушка покупала продукты. Он был в одном помещении с почтой. Марина все же купила простокваши. Подумав, взяла ещё малиновое варенье и батон. Кофе у нее уже было. Все остальное можно было купить завтра. Продавщица в синем платье смотрела на нее, узнавая приезжую: у нее был другой говор. Она не окала и не тянула. Она улыбалась просто так. Благодарила, как не своя. Свои так не благодарят. Они знают, что продавщица делает свое дело. Они делали свое. Марина вышла пристыженной. Очень хотелось домой. Не к бабушке и не к себе. Просто домой. Хотя бы на ночь.

Марина шла к дому с нарастающей тревогой. Ей казалось, что там обязательно будет что-то не так. Не будет электричества или воды. Будет течь крыша. Может быть, взорвётся газ. Впрочем, газа там уже не было. Они вывезли баллон, когда стало ясно, что дом будет стоять пустым. Это означало, что нужно искать электрическую плитку. Она точно была где-то в большом доме. Где-нибудь на чердаке среди вещей. А в кухне точно был кипятильник. Но была ли вода? Марина вдруг вспомнила, что душ там был в огороде. Просто деревянная халупка с цистерной сверху. Сколько ту цистерну никто не чистил? Может быть, там завелись пауки. Нет, не пауки. Бактерия легионелла. Откуда она вообще знала об этих бактериях? Черт знает что. В крайнем случае сходит в какой-нибудь фитнес центр помыться. Должны же у них тут быть фитнес центры? Словно отвечая на ее невысказанный вопрос из-за куста отцветшей сирени показался дом. На фасаде красовался выгоревший баннер: " Путь Кундалини. Йога и просветление». Марина поморщилась. И сюда добрались. Просветители.

Через десять минут она всё же дошла до дома. Встала, глядя на знакомую высокую калитку. На стены ближайшей хаты, как называла дом бабушка. Стены были белыми с черными потеками. Дождь смывал сажу, и та расползалась по штукатурке в неровных разводах. Куст малины разросся и теперь торчал над оградой, за которой было непривычно тихо. Раньше там заливалась даём маленькая, бестолковая собака. Теперь не было никого. Только ворон смотрел с дальней ветки тутового дерева. Мимо смотрела. Марина его не интересовала. Хоть кого-то она не интересовала. Помедлив, она отщипнула и бросила ему кусок батона. Ворон не пошевелился. Она хмыкнула и полезла за ключами. Отпирая калитку, она заметила, что-то кто-то вырезал на столбике надпись. «Потом посмотрю», решила Марина. На чужое творчество её уже не хватало. Калитка за ее спиной захлопнулась громко. Запор подался с трудом и совершенно не придал ей спокойствия. Она не чувствовала себя безопасно в этом совершенно чуждом ей месте. Пусть дома и простояли нетронутыми столько лет.

3. Дома

Марина решила остановиться в меньшем доме. Там было всего две комнаты и небольшая печка, за маленькой дверцей которой бабушка прятала от нее ореховое печенье. Бабушка не любила, чтобы Марина много ела, хотя родители, конечно, оставляли ей деньги. Марина всегда жила у бабушки полуголодной. Зато бабушка, в отличие от соседок, никогда не была полной. Она была сухой и сильной. Всю жизнь она работала крановщицей и в ней до конца сохранялась какая-то строгая мощь. Марина не то, чтобы боялась её. Но и любви к ней в себе не находила. Наверное, они слишком редко были рядом, чтобы она могла теперь скучать по ней. Даже стоя в её доме, Марина ничего не ощущала. Удивлялась только, как там было чисто. Как хорошо пахло деревом, старыми травами и наутюженными простынями. Словно бабушка вышла на рынок за хлебом и молоком. Или проверить курятник. Марина перевела взгляд за окно. Она точно помнила, что там должен был быть курятник. Но там только тянулись в небо одичавшие розы. Неужели курятник снесли, а она и забыла? Было так странно. Она хорошо помнила, как бабушка макала куриц в бочку с дождевой водой, чтобы те лучше неслись. Нужно будет потом спросить у матери. Может быть, та что-то помнит.

Теперь у Марины были проблемы сложнее: старый колодец на участке был давно заколочен. Бочка над душем совсем пересохла. А в большом доме, куда она все же вошла, воды не было вовсе, сколько она ни крутила краны на трубах. Выходило, что помыться Марине было никак. Да и попить тоже. Нужно было идти в магазин. И идти быстро, пока не стало темнеть. Где тут ближайший магазин, она понятия не имела. И пошла к соседке. Та могла ещё её помнить. Может, даже пустит завтра помыться. Дело-то такое, житейское.

Соседка не узнала. Прищурилась, спросила, кто она Рае. Марина представилась. Только тогда тетя Наташа всплеснула руками.

— Мариночка, Господи! И как я тебя не признала! Копия же отца! А ты чего приехала-то? Отдохнуть?

Марина устало улыбнулась.

— Да нет, дом хотим попробовать продать. А то стоит без жильцов, жалко. Вон, уже воды нет. У вас где тут рядом магазин? Схожу хоть попить возьму.

Тётя Наташа прищурилась.

— Продать… Ну, то дело такое. Сама знаешь, сейчас сюда не едут. Едут отсюда. Но ты попробуй, конечно. А с водой… Да, магазин-то рядом, ты вниз спустить и на соседнюю улицу, они там до десяти открыты.

Марина помялась.

— А у вас тут фитнес центра нет рядом?

Соседка выпучила глаза.

— А ты чего, фигуру боишься испортить без фитнеса? Я не знаю, у меня-то зарядка на огороде больше.

Марина фыркнула со смеху.

— Нет, тёть Наташ, я помыться хочу просто. Я ж поезде двое суток…

— Ба, Мариша! — она снова взмахнула руками, — Ну, ты чего? Ты думаешь, я крестницу помыться не пущу? Заходи, мойся! Или после магазина забегай, я все равно дома буду. Вот ещё, фитнес центр, придумала…

У Марины внутри отпустило. Напросилась. И ничего, что соседка назвала её крестницей. Так-то она её старшую сестру крестила, тоже Наташу. Не её. Но теперь уже какая разница? Марину всяко полжизни именем сестры называли. Вот теперь и статус её присвоили. Зато хоть голову вымоет по-человечески.

— Спасибо большое, тёть Наташ. Я в магазин и обратно. Спасибо!

«Крестная» отмахнулась.

— Давай, не спасибкай, а то как не своя.

***

Марина вернулась к ней через час с пачкой зефира и бабушкиным полотенцем. Полотенце было старое и жесткое. У бабушки вообще ничего мягкого в доме не водилось. Может, разве, где-то была припрятана перина, но и в этом Марина уверена не была. Намылась она у соседки просто великолепно. Горячая вода из бойлера, пена, пахнущая дубом и мятой, тепло — а потом холод кухни, продуваемой через открытые окна. Тётя Наташа усадила её ужинать. Конечно, достала самогонки, редиски и черного хлеба вместо десерта. Помянули отца, который умер десяток лет назад. Помянули Раису.

— Хорошая она была женщина, хоть и недобрая.

Марина засмеялась.

— Это как так?

— Да вот так. Хорошего много всем делала, а доброй не была. Никого не любила, даже собак своих. Видела, какие они у нее тощие были?

— Да, если честно, не помню, я ведь ребенком в последний раз…

— Оно и хорошо, что не помнишь. Она тебя ждала в гости, кстати. Ну, последний год. Сильно ждала, говорила все, что тебя мать не пускает. Правда, что ли не пускала?

Марина удивленно подняла глаза на хозяйку. Та резала хвостик очередной редиске.

— Мама вообще мне про бабушку ничего не говорила. Я не ехала, потому что училась и работала, не до поездок было. Да и потом, мне сестра говорила, она никого тогда уже не узнавала.

Соседка кивнула.

— Наташу не узнавала, да. А Сашку бы узнала. Чего Сашка не приехал?

У женщины скрутило внутри.

— Какой Сашка?

— Ну, брат ваш. Сашку-то она бы узнала. Она его очень увидеть хотела. Не знаю, почему. По сыну-то она не скучала, а этот Сашка… Он же ей даже не родной. Мамка его от кого родила?

Марине мучительно захотелось домой.

— Тёть Наташ, нет у меня братьев…

— Тю, ну мне-то не рассказывай! Я глаза его помню, серые-серые! На что хороший мальчик был, не то, что ваша Маринка… Но ты ей приветы-то передай. И Рае тоже, как домой вернётся.

— Конечно, тёть Наташ, всем передам, — женщина осторожно встала. — Обязательно передам. Я пойду и передам. День долгий был.

— Иди, Наташ, иди. Ты в которой хате решила остановиться?

— Во второй. В маленькой.

— Вот оно и правильно. А воду дадут, наверное, завтра. Водочки будешь на дорожку?

Марина нервно покачала головой.

— Я и не пью почти, тёть Наташ, мне уже хватит.

— И не пей, и ней пей. Особенно из колодца. Там вода грязная.

— Не буду, — почти прошептала Марина.

К себе она побежала быстро. Заперла калитку, двери, включила весь свет. Закрылась в центральной комнате. Даже достала маленькие иконки из глубины чемодана. Иисус Христос, Богоматерь и ангел-хранитель. Марине было здесь страшно. Так страшно, что спать она легла под кроватью. Словно ей снова было десять лет. И уже лежа там, внизу, глядя на узор старой сетки над головой она вспомнила, как уже так лежала однажды. Баба Рая велела ей лечь там. Спустила покрывало до пола, так, что оно полностью закрыло Марину, закрыло весь дом от нее, а потом лежала в кровати и кому-то молилась, глухо и страшно, словно вовсе не богу. А за окном бушевала буря, но на утро на улице не было луж и не было грязи. А когда Марина спросила об этом, баба Рая ругалась. Сказала, чтобы она не сочиняла бред. И отвела её на весь день к подруге, бабе Варе. Та тоже постилась, и Марина ходила голодной. И смотрела на икону на стене, одинокую и темную. И засыпала от скуки, слушая, как где-то во дворах лают собаки. А потом снова проснулась дома под кроватью. И больше не знала, что и когда произошло.

4. Хлопоты

Утро пришло слишком поздно: Марина не дождалась его и уснула, уткнувшись лбом в стену. Холод дерева её успокаивал ночью. Но открыв глаза, она чуть не задохнулась от страха. Попробовала сесть — и тут же стукнулась головой о брюхо кровати. Выбралась, плача, матерясь и путаясь в одеяле. Заревела в голос, сжавшись на полу. И поняла вдруг, что страшно скучает по Сашке, которого никогда не знала. Если бы он приехал, было бы проще. Но он не приедет. И даже бабушка не вернётся с рынка. А снаружи кто-то ходил. Ночью наверняка кто-то ходил. Кто-то большой и с рогами. Он унес ночью детей. Он никогда не войдёт. И бабушка будет молиться, молиться, молиться…

Марина успокоилась как-то резко, разом. Вытерла отекшее лицо и пошла есть. Завтрак был простым и бессовестно вкусным: батон, простокваша и чай на нагретом крыльце. Сколько раз она здесь так ела. Теперь ей было почти хорошо. Но нужно было позвонить матери. Она набрала ее в полдень.

— Да, солнышко.

— Здравствуй. Мам… Если бы у тебя был сын, как бы ты его назвала?

Мать ахнула.

— Мариш, ты беременна?

Марина зажмурилась.

— Нет, мам. Я спрашиваю, если бы у тебя был сын, как бы ты его назвала?

— Ой, доча… Ну, Саша хорошее имя. Александр. А что?

— Ничего. Просто приснилось, что у меня был брат.

Мать засмеялась.

— Я всегда так боялась мальчишек, мне как-то доченьки больше нравятся. Бантики, платьица… Девочки ласковые такие, не то, что эти хулиганы.

— Значит, у тебя никогда не было сына?

— Ну, ты чего говоришь такое, Марин? Нет, конечно.

— А тот аборт. В девятнадцать. Там мальчик был или девочка?

Мать замолчала.

— А почему ты вообще такие вещи спрашиваешь?

— Потому что ты никогда не скрывала.

— Но это не значит, что ты вот так можешь…

— Мальчик или девочка?

— Да не знаю я! Не было тогда таких технологий!

— Хорошо. Извини.

Вечером мать написала ей гневное сообщение. Как у Марины дела она, так и не спросила.

***

День был тягучим и жарким. Марина возилась в кухне, разбирая посуду. Отбирала давно негодные сковородки, битые тарелки, гнутые вилки, прожжённые салфетки и полотенца. Откладывала в сторону глиняную посуду. Она ей нравилась. Отдельно складывала просто приличную. Мусора набралось на два мешка.

Одна тарелка на кухне была явно чужая. Тонкий фарфор, золочение, розовые лилии в центре. Почти пошлость, абсолютно бессмысленная здесь, в этом грубом домике, где до сих пор пахло жиром от старых кастрюль. Марина понятия не имела, что с ней делать. Решила, что отвезёт её тётке. Та любила такие вещи. Она поставит её за стекло, будет смотреть, как она сделала с вещами другой бабушки. Три сервиза десятки лет стояли за стеклом, а потом отошли чужим людям вместе с квартирой той бабушки: в новой квартире им не нашлось места. Кто подарил бабушке те сервизы? Марина не знала. Может, и хорошо. Было не так их жалко.

Глиняную посуду она в конце концов забрала в хату и выставила на печке. Так комната приобрела чуть более жилой вид: бабушка никогда ничем не украшала дом. Даже цветы не срезала и не заносила внутрь. Не держала ни икон, ни портретов, не вешала чудовищных пледов с тиграми, не раскладывала вязаных салфеток. Стены и столы всегда были пусты. Кровати — застелены однотонными покрывалами. Посуда на печке странно изменила комнату, придав ей скорее вид художественной студии, чем жилого дома. Марине это понравилось. Она решила, что позже нарежет цветов и поставит их в самый большой горшок. Цветов будет много. Будет хорошо.

А пока она решила освоить вторую комнату. Ту, что вчера оставила закрытой, закинув туда чемодан: ей самой не нужно было много места. Наоборот, оно её раздражало. Теперь, при свете солнца, потихоньку крадущегося к горизонту, комната казалась тесной и скучной. Ровно такой, какой её запомнила маленькая Марина. Кровать, старый шкаф и небольшой сундучок у стены. Пустые белые стены. Колючий коричневый плед. Треугольник подушки в голове. Наверное, бабушка застилала эту кровать последней. Только она делала такие треугольники из подушек. Больше никто. Даже Сашка так не делал, хотя он служил в армии.

Начать Марина решила со шкафа: он обещал меньше сюрпризов. И действительно, наверху там лежало обычное постельное белье, чистое и выглаженное, пахнущее сухим жаром. Не липким душным теплом. Очищающим жаром раскаленного железа. Марина никогда не видела, как бабушка гладит. Наверное, она всегда это делала молча. Никогда не пела и не разговаривала. Не смотрела в окно. Просто водила старым тяжёлым утюгом по плотным простыням, потом складывала их в аккуратные прямоугольники и убирала наверх. В шкаф, где никогда не водилось моли. В доме, где никогда не было муравьев.

В основном отделении шкафа висела одежда. Марина не понимала, почему сохранилось столько вещей. Юбки, рубашки, платья, платки… Верхнюю одежду выбросили, а эту оставили. Пропустили? Надоело возиться с уборкой? Или просто не поднялась рука? У Марины рука тоже не поднималась, и она оставила вещи висеть. Среди них не было ничего откровенно непригодного и достаточно оригинального. Простая и строгая одежда женщины, которая много работала на огороде и ходила на рынок. Ни оборок на рукавах, ни украшений на платьях. Утилитарность.

Под вещами стояли коробки. Марина уселась на пол и потянулась к первой. Там оказались старые босоножки. Подошва была цела. Каждая перемычка была на месте. Как бабушка умудрилась носить их так осторожно в этом поселке, где нормального асфальта не было даже в центре? Марина убрала босоножки в коробку. Размер был не её. Выкинуть их было нельзя. Она решила, что отвезёт их в винтажный магазин. Пускай носят другие. Ей нравилось, когда вещи продолжали жить. Следующая коробка содержала старые сапоги. Их женщина без сожаления определила в мусор. А в третьей коробке были тетради. Ее она вынесла в главную комнату. Займётся завтра, если руки дойдут. Вот так, быстро и бестолково по большому счету, было покончено с шкафом.

Марина встала и разогнулась. Надо было бы вынести мусор. Не хотелось копить горы мешков всякого хлама на огороде. Тем более, что мусорные баки она уже видела. И что нужно было бы зайти в магазин. Быт. От него невозможно уехать. Но возможно оптимизировать. Поэтому она сразу взяла кошелёк, собрала тяжеленные мешки с посудой и кухонной дрянью, зажала подмышкой коробку с сапогами и пошла. До помойки ее проводил взглядом ворон. Она ответила ему, освободившись от мусора, долгим прищуром. А на обратном пути, обзавёдшись сосисками и макаронами, она снова вспомнила про надпись на столбике калитки. Поставила пакет в пыль и присела. Надпись оказалась на уровне глаз. Там какая-то бестолочь выцарапала: А Н М К. «К» была перечеркнутой. Марина нахмурилась, взяла покупки и закрыла калитку. Никаких ассоциаций эта надпись не вызывала. Можно было бы её вовсе закрасить, но она не хотела. Пускай остаётся. Может быть, её автор ещё приезжает сюда на каникулы. Пусть ему будет радостно от того, что это лето было.

5. Черная женщина

Ночь прошла хорошо. Гораздо лучше, чем первая. В этот раз Марина смогла уснуть на кровати, ничего не боясь и никого не ожидая. Подумала только перед сном, что надо будет зайти к соседке, узнать, как у нее дела. А то попрощались как-то бестолково. Всё-таки алкоголь — зло. Особенно в её возрасте.

С этого Марина и начала. Прямо утром, умывшись и позавтракав, отправилась к тёте Наташе. Той дома не было. Марина оставила ей записку, чтобы та заходила на чай. Пока она пыталась впихнуть её под дверь где-то в заметном месте, кто-то окликнул её с дороги.

— Эй, дочка! Ты чего там шебуршишься?

Она оглянулась. В пыли на проезжей части стояла сухонькая женщина в черном. Вся-вся в черном. От чего-то Марина решила, что это была вдова.

— Здравствуйте. Я тёти Наташи соседка. Её дома нет, так я вот, написала, чтобы она заходила. Чаю попить.

Женщина перекрестилась.

— Какая ж ты соседка? Была бы соседка, знала бы, что тут кого попало в дом не зовут.

Марина растерянно помедлила.

— Так она не кто попало… Мы с ней знаем друг друга…

— Ты с какого участка соседка?

— Вон, с бабы Раиного. Внучка я её, Марина.

Женщина помолчала, глядя внимательно.

— Крестница Наташкина что ли?

Марина раздраженно поморщилась.

— Нет. То моя старшая сестра. Я младшая, Марина. Не крестили меня.

— Я и говорю, Наташкина крестница. Ясно тогда, чего вытворяешь такое.

— Да какое? Я человеку буквально записку оставила! Посмотрите, если хотите!

Женщина отшагнула.

— Не буду я никуда смотреть. Мне ваши переписки без надобности. А только ты своим передай, чтобы к добрым людям не лезли. У меня от их пакостей хлеб не поднимается.

Марина оперлась на косяк. Совсем они тут с ума посходили.

— Передам, бабуль. Вас как зовут?

— А как ни зови, всё одно я к тебе не приду! — женщина плюнула под ноги и сверкнула глазами, — Отродье бисово…

Марина стояла, устало глядя в удаляющуюся спину. В поселке явно что-то было с воздухом. А может, все из-за электросетей. Прямо через дорогу стояла подстанция высокого напряжения. Говорили, она плавит людям мозги, но Марина не знала, насколько это буквально. В детстве ей даже нравилось бегать вокруг неё. Поле, пустота, запах озона от наступающего дождя и мерное жужжание трансформаторов. Это было мирно и тревожно одновременно. Как черные терриконы вдалеке. Как черные озера у их подножия. Бабушка называла их угольными озёрами. Говорила, дожди смывают черноту с терриконов, и она собирается в низинах, создавая вязкую грязь. К ним нельзя было подходить близко. Могло затянуть вниз. Может быть, их всех уже затянуло. И теперь они здесь, внизу, где все наоборот, где Саша придет обедать, где мама не забудет про них…

Марина тряхнула головой. Забрала записку, вставленную между косяком и дверью, смяла её и быстро пошла к себе. К черту гостей. Не до них.

***

Дома она достала из чемодана колонку, подключила ее к телефону и включила на нем радио. Пустота и тишина прохладной белой хаты угнетала её. Под бестолковые разговоры диджеев жилось как-то легче. Чтобы закрепить успех, она взяла в кухне огромные старые ножницы и вышла в ту сторону огорода, где раньше был курятник. Нужно было нарезать цветов. Пусть даже диких. Всё будет не так пусто.

Впрочем, сорняки срезать не понадобилось. Одичавшие розы цвели соблазнительным коралловым цветом. Марина понятия не имела, нормально ли это, что они разрослись без полива. У бабы Раи всегда всё цвело. Девочкой она думала, что дело было в уходе. А теперь выяснялось, что и без бабы Раи цветет.

Она срезала пять крупных роз и четыре поменьше. Букет был хорошим, но однообразным. Тогда она нарвала аптечной ромашки. Добавила веток лаванды с куста в углу участка. Срезала три ярких веточки с яблони, чтобы добавить зелени. Выходил настоящий хаос. И в нем было что-то волшебное. Марина зарылась в цветы лицом. Вдохнула полуденный жар, коснулась губами роз, пробуя их нежность. Сашка засмеялся с крыльца.

— Неси уже, ставить будем.

Марина подняла голову, улыбаясь. На крыльце никого не было. Огляделась. Участок был пустым. Соседские дома спали. Даже псы не ворчали. Только курицы возились в курятнике, словно отвечая на оклик хозяина. Голова у женщины закружилась. Она прижала букет к груди и побежала в дом. Из дома кричало и хохотало радио. Она выдернула его из розетки и осела на деревянный пол. Нужно было позвать. Нужно было просто позвать, и Сашка придёт. И глаза будут серые-серые, как у папы.

Она досчитала до десяти, глубоко дыша. Нашла взглядом пять квадратных предметов. Пять прямоугольных. Пять оранжевых. Это было сложнее всего. Потом встала, поставила цветы в горшок, где уже была налита вода, и пошла в душ. Надо было освежиться. Полуденный жар не отпускал так легко.

6. Хозяйство

Душ принес облегчение. Оно было таким явным, что Марина даже повеселела. Лёжа на прохладной кровати в большом доме, она смотрела на белый потолок и болтала ногой. Этот дом ей нравился меньше. Тут был всего один этаж, но комнаты было три: зал и две спальни. Была настоящая ванная комната. Даже одинокий книжный шкаф в зале был. Там стояли какие-то пыльные советские книги о строительстве прекрасного будущего. У подножия шкафа лежал тонкий коврик, скрывающий спуск в подвал. Чердак здесь тоже имелся, но туда надо было забираться снаружи по приставной лестнице. По-хорошему, надо было залезть и туда, и вниз, в подвал, но желания делать это Марина не имела ни малейшего. Хотя в детстве чердак она любила. Там было много старых журналов моды. Там валялись старые игрушки её отца и дяди. И там всегда было светло. Может быть, там до сих пор лежал засушенный венок из одуванчиков. Она сплела его у реки, а потом притащила домой и бросила на столе. Бабушка наругалась. Тогда Марина взяла старый плед, миску черешни, венок и полезла наверх. Приспособила его там на старый гвоздь. Наелась ягод. Уснула. А бабушка носилась по селу и искала её, думая, что внучка пропала. Ох, и влетело ей потом. Сейчас все это казалось милым. Почти что уютным.

От мыслей её отвлек звонок телефона, лежащего на полу у кровати. Она нервно покосилась на экран. Звонила сестра. Марина подняла трубку.

— Алё.

— Привет. Ты как там?

— Сложно, Наташ. Всё вроде нормально, но неуютно.

— Ну да. Я тоже эти дома не любила. Что там, крыша не течет?

— Вроде все сухо. А вот скажи, ты курятник у бабушки помнишь?

— Помню, конечно. Она кур, правда, не долго держала. Не понравилось ей. А чего? Посыпался?

— Нет. Пропал.

— Как так? Разобрали, что ли?

— Не знаю. Просто нет ничего и всё. Место пустое.

— С местных станется. Может, кто сарай себе делал и доски забрал. Или на растопку растащили. А хаты в порядке?

— В порядке. Всё целое, даже кухня.

— Это хорошо. Черешню уже собирала?

Марина улыбнулась в трубку.

— Нет пока. Кстати, хочешь я тебе тарелку привезу? Красивая, фарфор.

— Да мне-то зачем, у меня сын расколотит… Тете Вере привези, пускай в шкафу держит.

Марина хмыкнула. Сестра есть сестра: мысли сходятся.

— Привезу. Тебе крестная твоя приветы передавала.

— Тётя Марина?

Нога замерла, коснувшись холодного пола.

— Какая Марина? Наташ, тебя с какой бы радости Марина крестила? Тётя Наташа из соседнего дома, ну!

Сестра замолчала и засмеялась.

— Вот ты одичала, Мариш! Мою крестную Марина зовут, в этом и шутка! Ты там отдыхай что ли чаще, а то скоро маму родную узнавать перестанешь. Всё, я побегу Митьку кормить, крестной привет!

Она повесила трубку. Марина медленно опустила телефон. Она не знала ни одной тёти Марины в этом поселке. Она не знала, что происходит. Ей хотелось кому-нибудь позвонить. Хотелось зарыться в одеяла и исчезнуть. Нельзя было так поступать. Никогда нельзя слушать чертей. Они доведут до дурного. Это ты им приказываешь, а не они тебе. Тошнота подступала к горлу. Марина помнила, как сестра выходила замуж. Её муж в ночь после свадьбы блевал в синий таз, лёжа в этой кровати, а сестра спала в малой хате, обняв две подушки. Теперь здесь лежала Марина. И потолок ритмично качался, давил на грудь, дышал мощным смрадом, вдавливая в постель и шептал, шептал, шептал…

— Саша!

Крик вырвался отчаянно, некрасиво. Марина села, равно дыша и царапая руки. Запах кровь заливал нос. Шатаясь, она встала. Сделала шаг, второй — и выскочила на солнце, во двор, к розам. От брошенного открытым колодца навстречу шагнул петух. Всклокотнул, дёрнул глупой башкой и отвернулся. Марина выбежала в огород и упала среди высохших годы назад грядок. Вцепилась в траву, вдохнула жар старой земли. Прошептала:

— Господи, спаси и сохрани, спаси, сохрани, спаси…

— Маринка!

Она вздрогнула и подняла испачканное лицо. Через забор смотрела перепуганная тётя Наташа.

— Ты чего? Удар, что ли?

Марина сглотнула. Прохрипела сквозь сведённые судорогой челюсти:

— Споткнулась, тёть Наташ. Хотите чаю?

Соседка перекрестилась.

— Сейчас я к тебе приду. Травок заварим. Совсем тебя город измотал. Сейчас, сейчас…

***

Чай пили долго. Марина достала купленный где-то по пути шоколад. Высыпала в тарелку остатки семечек. Так они и уселись с этим хозяйством на улице за столом. Соседка присматривалась к Марине, словно готовая в любой момент поливать её ледяной водой. Та, измученная нервами, только отмахивалась. Ей не хотелось, чтобы её спасали. Ей просто хотелось отвлечься. Поэтому обсуждали все подряд: погоду, цены на рынке, у кого лучше покупать простоквашу и пирожки, сколько телят народилось у дяди Бори, что творят в правительстве — всё, что угодно.

Когда солнце стало садиться, тетя Наташа засобиралась к себе. Марину уже отпустило и напрашиваться к ней она не стала. Вместо этого решила вернуться в большую хату и разобраться в шкафу. Целый день прошел, а она так ничего и не сделала. Соседка её на прощание обняла. На утро они условились вместе сходить на рынок. Жизнь становилась терпимее. Перед тем, как идти в хату, Марина бросила зерна курицам. Заперла курятник. Погрозила в маленькое окно пальцем, поймав пустой взгляд петуха. Поправила крышку на колодце. Подумала рассеянно, что дел с каждым днём всё больше и больше. А потом наконец пошла в дом.

***

В большой хате шкафы оказались полупустыми. Видимо, их после похорон разобрали в первую очередь, оставив только полезные в хозяйстве вещи типа древнего фена и вязанных носков. Баба Рая никогда не вязала. Наверное, носки были с рынка.

Состояние дома очень порадовало Марину. Ни пыли, ни насекомых — бери и живи. Даже странно, что они не попытались продать участок раньше. Чего вообще ждали, неясно. Не надо было даже трубы в ванной менять, настолько всё было хорошо. Да что там: обойдя всю хату, женщина так и не нашла толком, куда себя применить, и вернулась в маленький домик. При жизни бабушки они всегда оставались в нем. Проходя через двор, Марина покосилась на черешню. Та стояла, роняя крупные, дозревшие ягоды. Нужно было завтра что-то предпринять.

В хате она снова включила радио. Точка забубнила какой-то спектакль. Явно переводной. Американская классика? Может быть. Марина села перед сундуком. Не сомневаясь, откинула крышку. От чего-то она даже не подумала, что он мог быть заперт. Сундук оказался не полным. Да и вещи там были странные. Церковные ручники, хозяйственные свечи, какая-то миска побольше, такая же точно, но поменьше, пачка соли, палочка, детские краски, кусок угля… То ли бабушка складывала сюда, что ни попадя, то ли Марина нашла её тайник из тех времён, когда разум уже постепенно угас, и все, что угодно, могло показаться ценностью. Большая миска была, однако, очень уместна теперь: самое то для сбора черешни. Марина ее отложила. Запомнила на всякий случай свечи и ручники. Закрыла сундук и пошла разбираться со вчерашними записями в коробке. Время стремительно уходило. Если все будет тянуться так дальше, она не освободит дом и до Нового года. А с кем ей его здесь встречать? Даже Наташка не приедет. Тоска.

***

Марина любила двигаться от большего к меньшему. Поэтому с коробкой она поступила просто: села на поля вывалила ее содержимое рядом и начала раскладывать. Письма в одну сторону. Вырезки из газет и журналов в другую. Тетради с какими-то записями в третью. Именно они интересовали Марину сильнее всего: она очень рассчитывала выяснить, чем кормить кур. Сама она толком не разбиралась. Со свиньями было бы проще. Но страшнее. Мерзкие у них морды, особенно вблизи.

Когда с первичной сортировкой было закончено, Марина мельком просмотрела газеты. Там была всякая ерунда. Рецепты для вен. Для роста волос. Для крупной картошки. Календарь с фазами луны за февраль восемьдесят шестого. Сообщение о чьей-то смерти. Статья о развитии осетрового промысла в низовьях Волги — там когда-то работал Маринин отец. Молитва за здравие Матрёнушке. Рецепт капустных пирогов. Женщина, неосознанно улыбаясь, сгребла все это обратно в коробку, чтобы завтра вынести в мусор.

Следующими она стала открывать письма. И сразу запуталась: все они были исходящими. То есть, каждое было написано самой Раей. Уложено в не запечатанный конверт с марками и тщательно сохранено. Более того, письма согласно датам и именам адресатов, ни одного из которых Марина не знала, часто складывались в цепочки, явно подразумевая наличие ответов. Это поставило женщину в тупик. Бабушке возвращали письма? Но на конверте ни одного штемпеля. Она писала их в двух экземплярах? Так ведь траты… Ситуация выглядела странно. Марина решила её отложить до лучших времён: утро вечера мудренее. Теперь оставались тетради.

Вот в тетрадях сердце её запело. Чего там только не было: списки покупок за лохматый семьдесят девятый, билетики на автобус между страничек, замеры давления в течении недели в девяносто шестом, списки продуктов, скотины, долгов… Выцветшие чернила заполняли страницы, перемежаясь подчеркиваниями карандашом или ногтем. Марина листала, пропуская иногда по несколько страниц, цепляясь взглядом то за одно, то за другое.

Вот бабушка покупала курей. Сразу десяток. Одна была белой, шесть рябыми, три черными. Петуха брать не стала, дома свой был.

Вот не взошли кабачки: Петрович продает дурную рассаду.

Вот разобрали баню. Слишком там было шумно ночами.

У Петровича сдохла собака. Помидоры взошли. На соседней улице лопнула труба.

Марина читала с увлечением. С таким увлечением, что сама не заметила, как забралась с тетрадями под кровать и так там и уснула, прячась от Сашки с его глупостями. Если бы он её нашел, опять бы позвал играть в салочки. А ей надо было читать.

7. Гости

Утром тётя Наташа сама заявилась в гости. Марина застала её, выбравшись из-под кровати и направляясь в большую хату умыться. Соседка стояла над колодцем и бормотала что-то в него. Марина не стала её окликать. Замерла на крыльце, наблюдая. А та постояла. Погудела что-то в темноту. Подняла голову и улыбнулась.

— Проснулась? Ох, поздно вы, городские, встаёте…

— Доброе утро. А вы чего там?..

Соседка улыбнулась.

— А вода тут хорошая. Вкусная. Пробовала уже?

— Так вы вроде колодец ругали…

— Так то когда было, Мариш? С тех пор много воды утекло. Ты бы сама попила и другим набрала. Только чужим не давай. А то повадятся ходить, не отвадишь. Тебе Рая не говорила?

— Про воду?

— Про гостей.

— Ну… — Марина задумалась, разглядывая следы под окном, — вроде не говорила.

Соседка только сощурилась.

— Ну, как придут, ты не них не смотри. Они тут стеснительные.

Марина кивнула.

— Не буду. Собрать вам яичек? Мои уж снесли, наверное.

— А собери. Мне пяток хватит.

— Вы садитесь пока, я сейчас тогда, мигом.

Она пошла к курятнику. Узкий лаз среди роз, между старых досок, обитых какой-то рванью, давил. Марина протискивалась, удивляясь, как здесь пробиралась рослая Рая. Наконец, дёрнув ногой, Марина ввалилась в душную темноту. Вокруг булькало и клокотало, шелестели крылья по углам, скребли длинные когти. Она слепо вытянула руки, пытаясь нащупать стены, но вокруг была пустота. Она шагнула и наступила на что-то мягкое. Оно дёрнулось, брызнуло из-под ноги, но не закричало. Марина прикрыла нос предплечьем. Сладковатая вонь птичьего помёта забивала нос. Она крутанулась ещё раз, помня, каким маленьким курятник казался снаружи, но снова и снова под руками оказывалась пустота.

Кто-то царапнул её по голой ноге. Она зашипела и отмахнулась.

— Где ж вы, заразы такие…

Стена скакнула под растопыренную ладонь. Марина впилась в нагретое солнцем дерево и вдруг сама не понимая зачем, рявкнула:

— Не будет яиц, каждая в бочку пойдет!

Клокотание смолкло. Освоившиеся в темноте глаза выцепили очертание насеста. Марина усмехнулась. Яиц было предостаточно. Она собрала в подол полтора десятка.

— И не дуркуйте мне тут!

На свет она вышла довольной. Соседка смотрела, сидя на ступенях маленькой хаты. Марина выдала ей яиц.

— А чем вообще курей кормят?

— Твоих — всем подряд. Только ягоду перестоявшую не давай, они с ней пьянеют.

Марина вскинула брови.

— Да что вы? Я тогда пшена им куплю на первое время. Думаете, пару можно на суп пустить?

Соседка захохотала.

— Можно, можно… Другим будет урок… Ой, дочка, ты меня насмешила… Суп тебе будет знатный… Ох…

Она встала, утирая глаза.

— Ты заходи, если что, водочки выпьем, посидим. Я чужих не люблю, а свои всегда рада.

— Тёть Наташ, а что за вдова здесь живёт?

Соседка прищурилась.

— В черном-то? Лидка с Липовой. А чего?

— У нее хлеб не поднимается.

Тётя Наташа снова повеселела.

— А кто ж ей, дуре, виноват? Не надо лезть, куда не просят, так и беды не будет. Она тебе ещё чего говорила?

— Бесовским отродьем назвала.

— Ба! Ишь, бестолковая баба… Да ты не грусти, больше не назовет. Ты куриц лучше корми… Они животные умные, многое знают, многое могут.

Марина засмеялась.

— И в суп хорошо.

— И то правда, — соседка весело кивнула. — Всё, Мариша, я пойду, огород ещё. Ты тут давай, не скучай, заходи, как время то будет. Чай не чужие.

Тётя Наташа ушла. Марина ещё постояла. Потом набрала воды в кастрюлю и поставила яйца вариться. Целый десяток ей было многовато, но об этом не подумала. Ей вообще как-то не думалось. И когда яйца сварились, она взяла миску, старую лестницу и полезла на дерево. Нужно было собирать ягоды.

***

Марина устроилась на толстой ветке черешни, обнимая миску. Ягод было полно. В миску попадало меньше, чем в рот: слишком они были вкусные. Женщина тянулась то к одной, то к другой веточке, пачкалась, облизывала пальцы, а снизу сидел Сашка и смотрел на нее одним глазом.

— Сладкая?

— Очень.

— Мне хоть чего соберёшь?

— Сам собирай. Что тебе, трудно?

— Не. Лень.

Марина усмехнулась.

— Соберу. Хватит вам обоим.

— Хватит, конечно. Наташка-то черешню почти не ест.

— А ты и рад.

— Я и рад.

Она бросила в него ягодой. Та угодила в плечо и покатилась вниз по светлому льну.

— Маринка…

— Сам виноват.

В её голосе прозвучал стыд.

Из кухни показалась Наташка.

— Вы есть собираетесь?

Саша повернулся на нее.

— Малая уже ест.

Наташка закатила глаза. Взяла ковшик, вышла к колодцу и зачерпнула из наполненного ведра воды. Села рядом с братом и отпила.

— Марин, не наедайся, живот болеть будет.

Та показала ей язык. Сестра цыкнула языком и улеглась в траву.

— Бестолочь.

— Давай играть в города?

— Караганда. Тебе на «А».

— Алматы.

Марина сморщилась. Они всегда её переигрывали.

***

Миска была полна только на половину, когда что-то в воздухе изменилось. Запахло холодом и пылью. Солнце стало белее. Александр сел. Его взгляд сфокусировался в пустоте.

— Мама пришла. Не смотри на мать.

Наташа уставилась в ноги. Марина замерла. На самой периферии зрения, словно круги на воде, обозначилась чья-то фигура.

— Лондон. Тебе на «Н».

— Не смотри. Тебе на «И».

— И она уйдет. Тебе на «Т».

Марина замешкалась, не понимая, что говорить. Моргнула. Открыла глаза — и всё же посмотрела туда, где-то что-то дрожало и плыло.

Наташа вскочила первой.

— Мама, я мою посуду!

Сашка схватил топор.

— Мама! Дрова!

— Марина завертела головой и завизжала:

— Мама! Ягоды на варенье!

Чудовищная фигура обвела их голодным взглядом маленьких глаз. Вытерла о халат старые, толстые искаженные варикозом и старостью руки. И медленно, медленно начала угасать, словно приняв их оправдания. И обещая вернуться.

Первым остановился Саша. Уронил топор в траву и медленно, недоверчиво пошел к дереву. Марина, беззвучно плача, передала ему миску с закисшей в ней ягодой. Соскользнула вниз и заревела. Из кухни вышла бледная Наташка.

— Всё, всё, Мариш, всё… Все пойдем сейчас в дом, включим фильм… Выбрось эту ягоду завтра в помойку, ну её к черту… Всё, идем, отдохнем…

Она кивнула сестре, вытирая глаза. Она очень боялась матери. Хорошо, что теперь они снова втроём. Что теперь все нормально.

Из дома выглянула Катюха.

— Что, мать приходила?

Наташа кивнула.

— Да. Ушла.

Брат ухватил её за руку. Прижал к себе малую.

— Наташ. Катьку мать ещё месяц назад забрала.

И двор медленно почернел. И Катя вдруг стала выше, толще, страшнее.

И Марине это не понравилось.

***

Она шагнула вперёд.

— Я тебя не звала.

Фигура опустила на нее поросячьи глаза. Колыхнулась в её сторону. Марина отшагнула от брата навстречу матери. В груди поднималась злость. Слов не осталось. Она нагнулась и подхватила с земли заплутавшую черную курицу. И быстро, страшно, привычно переломила ей шею. Бросила дергающийся трупик к материным ногам.

— Это я тебе приказываю, а не ты мне.

Фигура дернулась. На призрачном лице мелькнула беспомощная растерянность. Она взмахнула синюшной лапой, хотела дотянуться, схватить, но вместо этого лицо её поплыло, морщины, темные пятна, грязь на коротких ногтях — все потекло, мешаясь в одну тошнотворную массу. По обезображенному тело прошла судорога агонии.

И всё исчезло. И снова был день.

И на траве сидел Сашка в перепачканной соком рубашке. И Наташа была где-то далеко, с семьёй. И курицы разбрелись по участку.

Марина тяжело опустилась рядом с братом. Обняла его и уткнулась в пропахшую летом шею.

— Останешься на обед?

— И на ужин, Мариш. И на выходные. И на Новый год. Пустишь?

— Пущу. Твой дом, твоя кровь.

— Тогда давай сварим суп?

— Курей не отдам.

— Из свинины.

Она засмеялась.

— Сварим. Как я по тебе соскучилась.

Он обнял её сильнее.

— А завтра за одуванчиками пойдем. К реке.