В дороге

Глава 1

Как же я люблю дорогу! Люблю, устроившись на заднем сиденье папиной «лады», слушать оживлённые беседы родителей, смысл которых почти всегда остаётся для меня тайной, глядеть в окно на проплывающие леса и нивы, и чувствовать, как, задремав, склоняет голову мне на плечо моя сестрёнка Лина. Но, если задуматься, ещё больше я люблю предвкушение скорой поездки…

Когда вставать наутро не в тягость, ведь уже за порогом ждёт большое путешествие, и мама с папой давно на ногах, суетятся, как живое воплощение недоступной нашему маленькому народу взрослой собранности. Приступая к завтраку, замечаешь расставленные у входной двери пузатые сумки, ежеминутно полнеющие всё больше, с чувством ответственности уплетаешь свой омлет – на дорогу, знаете ли, нужно основательно подкрепиться! – а потом не менее усердно помогаешь папе перетащить всю поклажу в багажник, уже наполненный чем ни попадя. Прихватываешь свой рюкзачок, по просьбе сестрёнки бежишь за игрушкой, которую та забыла в кухне, и, забравшись в салон, победно захлопываешь за собой дверцу, словно подводя этим решающую черту во всех приготовлениях.

А под самый конец минуты тянутся особенно долго. Сидишь, не отрывая глаз от крыльца, гадаешь: когда там появится мама, когда довершит дело, провернув ключ в замочной скважине, и нагрянет она – дорога…

Так и было сегодня. Тринадцатое апреля – день рождения нашей бабушки, живущей в соседнем городе. Там нас ждут застолье, душевные блюда, улыбки и смех на любой вкус. Когда видишь своих бабушек и дедушек, дядей и тёть, двоюродных братьев и сестёр так редко – просто невозможно любить их ещё сильнее. Лишь двухчасовой переезд отделяет нас от благодати семейного уюта. И, учитывая все примыкающие обстоятельства, все маленькие удовольствия и радости поездки, дорога становится как бы мостом меж двумя мирами, в преодолении которого есть своё, особенное очарование.

И вот мелькают за окном космато-зелёные тучи ельника, на холмах теснятся сёла, маня детский ум скрытыми в них приключениями и тайнами, а придорожные кафешки, очаровательные своей наивной неказистостью, купаются в лучах весеннего солнца. На ясном небе медлительный путь проделывают пышные облака, и папа с мамой, посмеиваясь, ведут какой-то лишь им понятный разговор. Время от времени мама оборачивается к нам, проверяет, как там поживают «её котята» на задних сиденьях. Поправляет плед, которым укрывается Лина, и с улыбкой отвечает на очередной брошенный дочерью бесхитростный вопрос.

– Папа, – как-то испуганно заговаривает Лина, вытягивая шейку и заглядывая в лобовое стекло. – А почему машины ездят так быстро, но никогда не стукаются друг о друга?

Мама с папой обмениваются короткими взглядами. Папа улыбается в свои густые усы, поправляет солнцезащитный козырёк и поручает мне важное задание:

– А ты возьми и у брата своего спроси! Он у нас без пяти минут водитель, уже и за рулём сидел!

И я объясняю ей, что так и так, есть правила дорожного движения, их каждый водитель знает наизусть, и когда соблюдает, у него ну никак не получается стукнуть свою машину о чужую. Бывают, конечно, водители-растяпы, которые не соблюдают этих правил; такие могут в кого-нибудь врезаться на дороге, но за это у них дяденьки из милиции отбирают права. Довершаю я тем, что вот наш-то папа не из этих, он уже три автомобиля водил до «лады» (привожу ей список) – так что волноваться ей совершенно точно не стоит.

Лина дослушивает с широко распахнутыми от любопытства глазками. Она бросает недоверчивый взгляд на маму, словно ожидая от той подтверждения моим словам.

– Вот видишь, какой у тебя брат молодец, – улыбается мама. – Как подрастёт, будет тебя на своей машине катать.

– Будет, будет! – смеётся Лина. И невозможно передать, как много значит для меня в этот миг мамин поощрительный взгляд.

По встречной полосе, вздымая колёсами облачка пыли, с рёвом проносятся грузовики. Папа уверенно держит руки на руле, то сбавляя ход, то прибавляя, и каждый поворот кажется таким неспешным, таким плавным, что возникает чувство, будто мы плывём на паруснике по необъятным водам безмятежного моря. Солнце заливает салон нежно-золочёным светом. Неизбежно начинает укачивать; веки слипаются, как у какого-нибудь почтенного старца, исчерпавшего силы за годы созидательных дум; ещё немного, ещё совсем чуть-чуть – и вот какая-то часть меня уже не здесь, не на заднем сиденье «лады», а взмывает над дорогой высоко-высоко и уносится в те дали, которые бодрствующий не может ни увидеть, ни почувствовать…

Вдруг – вой тормозов. Мамин истошный крик, визг сестрёнки. Меня швыряет в сторону, я ударяюсь головой о дверь, чувствую во рту вкус крови.

Тьма.

***

Открыв глаза, я вижу над собой небо. Другое небо. Изодранным сизым ковром его застилают куцые облака, оно до неузнаваемости угрюмо, и ни капли солнечного света не пробивается сквозь его полог. Лежу на мокрой земле. Лишь один вид пропитанной влагой почвы да скользкая трава позволяют мне понять, что она мокрая. На моей одежде что-то бордовое, липкое. Похоже, кровоточит ссадина на голове, но даже если я испытываю боль, то совершенно не понимаю этого.

Да проснулся ли я вообще?..

Метрах в пяти от меня, опрокинувшись колёсами кверху, лежит наша «лада». Двери распахнуты, стёкла разбиты, крыша смята под весом искорёженного корпуса. Не раздумывая ни секунды, бросаюсь к машине, зову маму, папу, сестру, но, когда опускаюсь на колени и заглядываю в салон, не вижу внутри никого – только осколки стекла и плед, которым укрывалась сестрёнка. Он скомкался, промок. И хотя желание поскорее отыскать родных не позволяет мне приглядываться, на шерстяной ткани я вскользь замечаю несколько лоснящихся алых пятен…

Вскочив на ноги, во всё горло зову родителей. Ответ мне – стон холодного ветра, в чьём порыве – смесь горестного сочувствия и чего-то необратимого. Неподалёку на маленьком болотце шуршит рогоз, его цветки издевательски шепчутся о моей растерянности, гадая, что предприму теперь я, напуганный и смущённый. Новый крик вспарывает тишину. Потом ещё один и ещё, но чувство такое, будто сам простор этого места проглатывает мой голос; крик пропадает втуне, с каждым разом слабеет и уже не может достичь цели, с каким бы отчаянием я ни выталкивал его из себя.

Почему их нет? Почему я здесь один? Они не могли меня бросить, они точно где-то рядом, я не должен здесь оставаться, я должен их найти!..

Неимоверным усилием сопротивляясь панике, поднимаю взгляд на дорожную насыпь. Травянистый склон усеян содержимым нашего багажника, из-за края выглядывает смятое заграждение: вот где машина вылетела с дороги! Придя к такому выводу, тут же застываю в недоумённом ужасе. Ни звука. С того самого мига, как я очнулся возле «лады», по трассе не проехал ни один автомобиль, ни разу до моих ушей не донёсся рёв мотора. И потом, где же виновник аварии?

Такого просто быть не может! Глупость какая-то!

Взяв себя в руки, мчусь к насыпи и начинаю карабкаться вверх. Со стороны она казалась совсем невысокой, а теперь я словно взбираюсь по неприступному валу, каждый шаг даётся с трудом, всё равно что невидимая рука с силой тащит меня назад. В том месте, где «лада» кувырками летела со склона, трава заметно примята и вскопана. Вот мамина сумочка с разбросанной косметикой, вот сестринская пластиковая кукла с отвалившейся головой и серебристыми волосами, папин набор охотничьих ножей… Если авария случилась на оживлённой полосе, думаю я, их давно уже выручили, наверняка они у дороги, ждут, когда я приду в сознание и найду их!

Потерпите ещё немножко, не оставляйте меня, я отыщу вас, я уже здесь, уже вот-вот, уже…

Вместе с налетевшим шквалом делаю последний рывок и достигаю края насыпи. Выпрямившись, окидываю взглядом равнину, до самого горизонта простёршуюся за перевёрнутой машиной. Равнодушные холмы, крохотные болотца, вдали мелко чернеют крыши старенького посёлка. Слева виднеется поле подсолнухов, раскачивающихся под напором ветра. Изодранные облака плывут над миром, безропотным, будто бы спящим, но есть в нём что-то неправильное… Он напоминает мне мертвеца, тихо и безмятежно почившего в своей постели: на лице – улыбка, за которой не отыскать души.

Обернувшись к дороге, успеваю сделать только шаг к помятому барьеру. Тело сковывает паралич, ноги перестают слушаться, в глазах двоится. По другую сторону шоссе я замечаю их. Замечаю – и прихожу к чудовищному пониманию, которое тотчас обрекает меня, пусть я пока не в силах его истолковать.

Держась за руки, они безмолвно стоят перед противоположным заграждением. Самый первый слева – папа; я сразу узнаю его широкие плечи, клетчатую рубашку и крепкую мужскую руку с обручальным кольцом, сжимающую маленькую ручонку сестры. Ситцевое платьице Лины побледнело, прежде яркий малиновый цвет кажется тускло-голубым, а спутавшиеся волосы, утратив свою шелковистость, заунывно развеваются на ветру. Другой ручонкой она держится за маму; та по-прежнему в вельветовых брюках и толстовке, в которых была на протяжении поездки. Как и всякий любящий сын, в маме я привык видеть самую красивую женщину на свете, но, когда я смотрю на неё сейчас, её стройная фигура и густые каштановые косы выглядят почти прозрачными. Будто все яркие краски просочились сквозь неё, как вода сквозь песок, оставив на прежнем месте одну только тоскливую неприглядность.

– Мам! Пап! – кричу я и перемахиваю через ограждение. Мои ступни достигают той черты, где гладкая почва примыкает к дорожному асфальту, и – останавливаются.

Я не могу двинуться дальше. Не могу, хотя все желания, которые только способны прийти сейчас мне на ум, вертятся вокруг неподвижных фигур на другой стороне дороги.

Она не пускает меня! Эта бесконечная линия асфальта, покрытая пылью и наполовину стёршейся разметкой, не даёт мне добраться до мамы с папой! И движение… Почему на дороге, от края до края, нет ни одного автомобиля!?

Молчаливые, неподвижные. Далёкие. Мне хочется плакать, но глаза отказывают наполняться слезами. Сделав ещё одну бесплодную попытку шагнуть, падаю на колени, вновь не чувствуя никакой боли, и вкладываю всю возможную силу в свой дрожащий голос:

– М-мама! Папа! Лина! Почему, почему вы там стоите?.. Ответьте мне! Не молчите, это же я… я…

Собственное имя застревает в горле. Я не вижу их лиц. Точно знаю, что они смотрят на меня, чувствую на себе их взгляд, но… ничего, совсем ничего не могу сказать об их лицах! Не могу, потому что… потому что не имею слов, чтобы описать ту совершенную, неизбывную пустоту, которая заключена в них…

– Почему вы там стоите?.. – сдавленно всхлипываю я. – Смотрите, это же я, ваш… ваш…

Кто же?..

Если когда-то у этой сущности и было имя, холодные стремительные ветра давно унесли его, развеяв над полем подсолнухов, под безразличным взором небес, затянутых саваном серых облаков и лишённых малейшего намёка на лучик спасительной надежды. Равнина за моей спиной забылась беспробудной дрёмой. Ни жизнь, ни смерть не обитали на ней – было лишь нечто среднее, промежуточное и оттого несравненно более кошмарное, чем обе эти крайности. Я наконец сознаю суть произошедшего с нами, и, уничтоженный роковым бессилием, в обречённом на провал рвении хоть что-нибудь изменить, начинаю биться головой о край асфальта и раздирать ногтями свои веки.

А силуэты на противоположной стороне дороги – те, в которых я, к своему ужасу, узнал родителей и сестру, – не шелохнувшись наблюдают за моим припадком…

***

Придя в себя, я жадно хватаю ртом воздух и начинаю водить глазами из стороны в сторону. Что это? Залитый мягким золотистым светом салон. Мама, выглядывая из-за пассажирского сиденья, смотрит на меня с удивлением и тревогой.

– Дим! – она тормошит моё колено – Дим, успокойся! Что случилось? Тебе кошмар приснился?

– Кошмар?.. – со слезами на глазах выдыхаю я. Повернувшись, замечаю испуганное личико сестрёнки. Понимание того, что я послужил причиной её страха, тут же выливается в болезненный укол совести. Папу я не вижу, но по его напряжённому молчанию становится ясно, что и он озадачен.

– Чего там у тебя, Дим? – раздаётся его низкий голос.

Сон! Бешеная дробь сердцебиения замедляется, дыхание приходит в норму. Ну конечно – что за чушь!? Какая там пустая дорога, какое пасмурное небо, когда всё вокруг сияет, все живы и здоровы, и сосем скоро мы окажемся у бабушки, в доме семейного тепла и безграничной заботы?

Постепенно на моём лице вырисовывается улыбка. Я улыбаюсь широко, искренне и счастливо, как не улыбался ещё никогда, и ещё шире от того, что моя радость передаётся родным.

– Со мной, – смеюсь я, – со мной – ничего. Нелепица какая-то приснилась, вот и всё!

Лина подхватывает мой смех. Взяв с меня обещание рассказать об увиденном во сне, когда приедем, мама с папой возвращаются к своему таинственному разговору.

Обняв сестру, я откидываюсь на подушку и прикрываю веки. Подумать только, приснится же такое! Почему вдруг это мрачное видение решило посетить меня теперь, именно в этот беззаботный час? Почему в дороге?

И тогда – вой тормозов. Мамин истошный крик, визг сестрёнки…

Тьма.