Узы крови

Глава 1

«... Черноводск-13... Странное место, я вам скажу. Вроде бы ничего примечательного в нём нет – небольшой городок, окружённый лесами да болотами, с мёртвой промышленностью и никому не нужными людьми, перебивающимися нерегулярными заработками. Но есть в нём что-то такое… знаете ли, зловещее…

Не люблю я там бывать. Но иногда приходится – по работе...»

(вырезка из разговора с водителем-дальнобойщиком)

Мужчина неопределённого возраста курил, постепенно растворяясь в глухих сумерках, точно кусочек сахара, что я бросил в свой паршивый кофе. Пора было ехать дальше. Но я помедлил, включив камеру на телефоне. Навёл её дрожащей рукой на свой дымящий, как не в себя, «билет» до Черноводска-13. Щёлкнул. Затем ещё раз. Когда он поднял на меня осоловелые от недосыпа и тяжёлой жизни мутные глаза, я соврал, что увидел что-то – то ли летучую мышь, то ли ночную птицу. Водитель только скупо усмехнулся, отряхивая сигаретный пепел со своей потёртой коричневой куртки, но ничего не сказал.

Я перевёл взгляд на старое двухполосное шоссе, тёмной лентой уходящее в бесконечность. Крошечная заправка, окружённая непроходимым буреломом, да мёртвые дачи напротив, заросшие и отсыревшие – вот и вся цивилизация. Входящих не было. Но было одно исходящее, которое я так и не отправил.

«Скоро увидимся».

У меня вновь пробежали мурашки, стоило мне перечитать это сообщение, каким-то образом возникшее в моих «черновиках». Ещё тревожнее было спустя несколько лет смотреть на имя адресата.

Кристина Черных.

Моя старшая сестра.

Девушка, которую официально так и не нашли – и которую никто не искал так отчаянно как я.

Возможно, я просто сошёл с ума после недавней черепно-мозговой травмы, но…

... я всмотрелся в фото водителя.

Он точно был человеком.

На фотографии явственно, как на рентгене, просвечивался самый нормальный – без каких-либо дефектов или странностей – человеческий скелет. Но вот тень водителя, густая и глубокая, как мазут, была похожа на какого-то спрута, чёрного и хищного, словно космическая бездна…

Эх, Тина всегда любила космос и море.

Я же всегда их малодушно боялся.

Она широко улыбалась, фотографируя росчерки созвездий, и трещала о них без умолку; мечтала увидеть океан и то, как небо и волны сливаются в единое целое, точно в нежном поцелуе.

Я же дулся, устало отмахиваясь от злющих комаров, но всё же повсюду таскался за ней хвостиком, потому что никому, кроме неё, не был нужен. А ещё – рядом с ней мне не было страшно, и мир, как и жизнь, казался многообещающим…

… С тех пор, как она исчезла, я убедился, что мир – это просто набор переменных, а его красота – лишь оптическая иллюзия.

Возможно, мир всегда состоял из серых и коричневых контуров, зелёных огней, теней неправильных форм и жутких существ, выдающих себя за людей.

Я прикусил пересохшие губы, без удовольствия хлебнул остывший кофе и, выпив его залпом, точно рюмку черноплодки, выкинул бумажный стаканчик в мусорку и неуклюже залез на потрёпанное переднее сидение.

- Долго ещё ехать? – спросил я, уже зная ответ.

Водитель неопределенно хмыкнул – и покосился на маленькую иконку, прикрепленную к стеклу прозрачным скотчем.

- Как соизволит Святый «Кеша».

Заметка.

Иннокентий «Кеша» Блаженный.

Юродивый Заступник и Чудотворец, когда-то живший в темных и влажных лесах, и поныне окружающих Черноводск-13 и его «седую колыбель» – село Черноплодное, состоящее из нескольких раскиданных вдоль берегов речки Чернавки мрачных и неприветливых деревенек.

Обычно изображается как человек средних лет с восьмиконечной звездой, парящей меж двух ладоней. Несмотря на статус народного святого, официальной православной церковью признан еретиком – уж слишком часто его изображают с рогатым черепом вместо головы…

Наша с Тиной бабка, обитавшая прежде в странной и сгорбленной хижине на сваях, оставшейся, по-видимому, ещё от речной мельницы, уничтоженной во времена гражданской войны, время от времени говаривала, что этот загадочный юродивый – наш с Тиной предок. Правда это или же краснобайство – мне неизвестно и поныне.

... ведь бабка, и без того дурная на всю голову, окончательно помешалась после исчезновения Тины. Во всяком случае, так думают все, включая моего школьного приятеля Коляна – единственного человека, с кем я всё ещё регулярно списываюсь.

Покосившись на водителя, ловко выезжающего с крохотной парковки при автозаправке на пустое шоссе, я спрятался за наушниками, в которых играл альтернативный рок, и уткнулся в ВК-чат, перечитывая недавние сообщения.

Кеха, прикинь

я только что твою бабку видел

Она вела себя оч странно

3.12.

В смысле?

Что ты вообще ночью в Черноплодном забыл??

3.14.

Ты не понял

Я от Димона возвращался, после днюхи его

И встретил твою бабку на лестнице

Она от тёти Иры, походу, шла

Бормотала что-то себе под нос про каких-то бледных червей

обругала меня, назвав «розовым ничтожеством»

я так и не понял, за что, собс

твенно

3.19.

Ты уверен, что это была именно моя бабка?

3.19.

Конечно

Я ж твою бабку ещё с пацанства знаю

Думаешь, перепутал бы?

Я так офигел, увидев её посреди ночи, что в окно глянул

Куда она идёт вообще

Прикинь, Кех, она обогнула детскую площадку и зашла за гаражи

То есть, к оврагу пошла

3.25.

Последнее заявление меня встревожило ещё при первом прочтении.

Овраг, расположенный за кривым гаражным кооперативом, был де-факто незаконной свалкой – склон под крутым углом, много мусора, металлолом, грязь, сорняки чуть ли не по пояс… там не было нормальной дороги и можно было запросто нарваться на бездомных собак, которые, по слухам, однажды задрали какого-то бомжа. Неприятное место, в общем.

... И моей бабке там делать точно нечего ...

Но ещё больше я встревожился, когда на следующий день Колян, не поленившийся заглянуть к тёте Ире, прислал мне фотографии входной двери её квартиры, на которой красовалась жутковатая восьмиконечная звезда – почти такая же, какую обычно изображают в руках Иннокентия Блаженного. Звезда эта была красновато-чёрной, но то была не засохшая человеческая кровь, а сок черноплодки, чьи ягоды валялись под дверью, словно крошечные мины…

У меня защемило в груди, когда я увидел эту звезду.

Мне вспомнилась похожая, только нарисована она была не на двери квартиры, а на асфальтированной дорожке. Туда выходил остеклённый балкон Тёти Иры, в двушке которой мы с Тиной жили после того, как наш отец свёл счёты с жизнью в связи с сокращением, а мама… опустилась и лишилась родительских прав.

Но НЕ это убедило меня ехать немедленно.

В тот же день пришло ещё несколько сообщений от Коляна – и я понял, что если упущу возможность во всём разобраться сейчас, то, вероятно, никогда не узнаю правду о том, что же случилось с Тиной на самом деле.

* * *

Я не заметил, как задремал, скрестив руки на груди.

Сон был рваным – и я мало что запомнил.

Но мне снилась сестра.

Она, восторженно улыбаясь, читала мне Лавкрафта, шелестя страницами бережно подклеенного собрания сочинений, и увлечённо, почти заговорщически, рассказывала различные страшилки.

Некоторые из этих историй я уже давно знал наизусть. Но все они были лишь затравкой – мрачным минорным мотивом, настраивающим воображение на нужный лад.

Вот сестра в очередной раз поведала мне о мальчике, что утоп в местном водохранилище, на дне, которого, чуть позже, были найдены и другие человеческие кости, в основном, детские. Многие из них были так или иначе деформированы. В курилках и интернатах гуляла байка, что раньше родители больных и просто ненужных детей топили на ближайших болотах или скидывали туда уже придушенные тела…

- «... но болота мелели, дробясь на всё более мелкие запрудки, а Черноводск рос медленно, но уверенно; прямо как пятно бензина в грязной луже, оставшейся после проливного дождя. Добывался торф, шла вырубка леса, строились дороги...

Избавляться от детей стало не так-то просто; всюду чьи-то глаза. А если уйти в совсем уж дикую топь, то можно и самому не вернуться. Поэтому местные стали топить детей в водохранилище, и, если бы однажды там не погиб этот мальчик, никто бы так и не узнал обо всех этих несчастных детях – и их одинокие души навсегда остались бы под хладной толщей воды ...»

... Признаться, старшая всегда умела меня напугать, а я, хоть и был слаб и робок, был и рад испугаться, если меня пугала именно Тина... потому что после этого сестрёнка всегда, ласково глядя мне в лицо, придвигалась поближе и, мягко меня приобнимая, укрывала клетчатым пледом. Теплый апельсиновый свет старой лампы успокаивал – как и её пульс, заменяющий мне материнский...

- Если я п-потеряюсь, ты б-будешь меня искать?.. – спрашивал я, шмыгая носом.

Почему-то самым страшным мне казалась именно эта часть. Тот факт, что, и без того преданные своими родителями дети, были совсем никому не нужны.

- Буду, - серьёзно отвечала мне Тина - а ты меня, Кеня?

- Буду, - бормотал я, вытирая непрошеные слёзы и обнимая сестру крепко-крепко; меня почему-то неизменно смущало, когда она звала меня в подобные моменты не «Кехой», а «Кеней».

Но я был не против. Всё потому, что это был наш с ней секрет. Она никогда не звала меня так, если рядом был кто-то ещё.

Затем сестра обычно начинала смеяться – и хитро прибавляла:

- Что-то мне подсказывает, что, если мы с тобой всё-таки потеряемся, то потеряемся вместе, Кех.

Услышав эти слова, я всегда улыбался от облегчения и тихой радости. Я понимал, что Тина меня так подкалывает, ибо временами я, и правда, шатался за ней, будто привязанный, но мне было всё равно. Пусть другие пацаны меня задирают и зубоскалят время от времени от непонимания и от зависти – ни у кого из них нет такой классной старшей сестры, как у меня.

Следующая история уводила нас от Черноводска-13 к обожжённым развалинам старой церквушки, расположенным на небольшом перекрёстке перед поворотом на село Черноплодное. Я не раз видел заросшие крапивой и лопухами зловещие камни, когда мы приезжали к бабушке или навещали могилы родственников на старом кладбище. И это место меня всегда чертовски беспокоило. Все звуки там, словно замирали, всё ещё трепеща перед теми ужасными воплями, которые когда-то разрезали местный воздух…

Дело в том, что однажды… местный батюшка помутился рассудком. Он долгое время чудил по мелочам, но никто не придавал этому значения. Мало ли у кого какие странности могут быть. Ну, переборчив мужик в еде, если не сказать даже, что откровенно привередлив. Ну, мерещатся ему какие-то жучки-червячки всюду из-за плохого зрения. Ну, косится он недобро на маленьких детей, словно заранее подсчитывая их будущие грехи…

Всё это – и многое другое – припомнилось уже «опосля» того случая, когда батюшка поджёг самого себя прямо во время богослужения и сгорел заживо вместе с прихожанами, что на тот момент были заперты с ним внутри. Именно так, «заперты». Никто не смог выбраться, кроме нескольких человек, которые сумели разбить окно и в страшных ожогах вывалились на снег.

Дальнейшее расследование показало, что батюшка, по-видимому, страдал от шизофрении. Вся его келья была исписана странными рисунками, изображающими то ли трёхголовых змей, то ли трёхголовых червей…

В общем, он намеренно запер двери, проглотил ключ, разлил по углам бензин, и …

... Ныне эти развалины обходят стороной даже бомжы с наркоманами – говорят, им снится, будто они горят заживо…

- ... Люди часто не замечают чужого безумия, пока не сталкиваются с ним в лобовую. А после обычно уже слишком поздно что-либо делать, – вздыхала Тина.

Я кивал. Эта история не вызывала у меня слёз. Она вызывала у меня вопрос – всегда один и тот же, просто в разных формах. Я никак не мог понять, что важнее: замечать чужое безумие вокруг себя или умело скрывать своё собственное, не позволяя себе навредить окружающим?

На это сестра всегда отмалчивалась. Её взгляд становился холодным и твердым, как речные камни. Затем она улыбалась – лишь уголками губ – и взлохмачивала мне волосы.

- Наверное, мораль в том, чтобы допускать, что любой, даже очень хороший человек, при ближайшем рассмотрении, может оказаться немножечко ненормальным. Включая тебя самого и тех, кто тебе дорог.

- По-моему, ты… нормальная?

- Точно? Когда я тебя щекочу, ты, как правило, считаешь иначе!..

В этот момент Тина обычно начинала тянуть ко мне свои руки, а я почти отрепетировано падал на спину, изображая щенячью покорность, и всячески молил о пощаде. Иногда это работало, иногда – нет...

Но смеялись мы в любом случае.

А после «переменки на смех», как сестра это называла, наступал черёд третьей истории.

Она была о странных людях, которые каждый день приходят к закрытому бесхозному ларьку рядом с нашей детской площадкой. Вроде люди как люди, только серые какие-то и молчаливые, а ещё от них пахнет чем-то колючим и отталкивающим. Приходят они всегда в 4.44, когда даже любящие покуражиться пацаны и мужики уже расходятся по домам. Согласно поверью, ни в коем случае нельзя смотреть им в глаза, иначе они обязательно выяснят, где ты живёшь, и принесут тебе под дверь чёрную коробку с неким «жутким подарком». Те, кто выбросит коробку, потеряют члена семьи, а те, кто откроет, умрёт сам в течение недели.

Эта история, в отличие от первых двух, намного больше напоминает обычную страшилку... и всё же для меня она была самой пугающей из трёх. Почему?

Потому что однажды осенью, когда отопление ещё не дали, сестра проснулась где-то в 4.37 от холода и решила прикрыть окно... Пока она возилась с ним, она увидела ИХ. Две серые фигуры появились из туманной дымки, как изображения на старых полароидных снимках.

… Но прежде чем Тина встретилась с ними взглядом, она обернулась, услышав, что я ворочаюсь и зову её в полусне.

Что было бы, если бы я не проснулся?

Тина бы пропала? Сошла с ума? Об этом было страшно даже подумать…

И следующие слова сестры меня отнюдь не успокаивали:

- Но знаешь, Кех... если бы я всё-таки нашла ту самую чёрную коробку под нашей дверью... Я бы точно открыла её. Ведь просто выбросить её – значит, обречь на гибель тебя.

- Или тётю Иру. – Напоминал я.

- Или тётю Иру... Мне бы не хотелось вас оставлять, но терять – причём, по собственной же дурости – это было бы хуже, чем просто ужасно.

Я был зол на Тину, когда она говорила так, но знал, что и сам сделал бы точно такой же выбор и по тем же самым соображениям.

А посему я всегда остерегался выглядывать на улицу около 4.44 утра. Мне не хотелось причинять Тине боль. Ведь если сестра была готова выбрать смерть, лишь бы умирать не пришлось мне, она бы расстроилась, если бы я оставил её…

... по этой же причине сама Тина больше никогда не смотрела на улицу в 4.44.

После этих трёх историй, въевшихся мне в память, точно штрих-код от бесконечных повторений... Тина выключала свет и рассказывала мне ещё одну – последнюю. И эту историю я всегда слушал с чувством неописуемого восторженного любопытства…

Она говорила о Звёздном Скитальце, которого можно увидеть, когда крадущиеся с болот туманы накрывают белоснежной волной весь Черноводск-13…

… Он пришёл со звёзд. Когда-то, возможно, он даже был их частью. Иссохший исполин, ростом, наверное, с девятиэтажку, величественно уходящий в сумрачное небо. Гигантский Скелет. Остов из костей, корней и металлических конструкций. С глазами, сияющими, будто приманка жуткого морского чёрта. ОН страшен… нет, не так. Он ужасающ! И, всё же, он по-своему добр.

Мне кажется, однажды я видела его часть – ту, которую туман обнажает, как море обнажает свои тайны, оставляя их на берегу. В НЁМ было что-то запредельное, почти священное. Не божественное. Не дьявольское. Но поражающее до глубины души. Он был, он есть и он будет всегда – даже когда от человечества не останется ни единой пылинки. Даже когда от меня самой – во всяком случае, той меня, что есть сейчас – ничего не останется… Если ты когда-нибудь потеряешь меня, спроси его, где я, и ты обязательно меня найдёшь, живой или…

… нет, только не мёртвой.

Кричало моё сердце тогда.

... пожалуйста, хоть бы и мёртвой, только… найдись, Тин!

Кричит оно сейчас.

…

…

…

- Эй! Парень! Приехали! Где тебя высаживать?..

Я вяло ответил, сонно моргая, и через 10 минут водитель притормозил около узла теплотрассы. Мы попрощались, пожелав друг другу всего хорошего, и я вышел, спрыгнув на землю.

Я подождал, пока водитель не свернул к старой, наполовину законсервированной промзоне, после чего пошёл вдоль старых труб. Тропка, проложенная обходчиками и собачниками, тянулась между тёмно-коричневых стволов, уходящих высоко в утреннее небо.

Раньше мы с Тиной любили гулять вдоль теплотрасс. Ей нравилось вслушиваться в их пульс, нравилось зарисовывать их – и фотографировать птиц и городских котов, привлечённых их теплом. Конкретно эта теплотрасса не была мне знакома, но напоминала ту, возле которой я и Тина, а иногда и Колян вместе с нами, тусили после школы. Рядом был ров, в котором мы летом изучали головастиков и ловили тритонов – чтобы подержать, изучить... Потом мы их отпускали.

Услышав стук дятла, я по привычке остановился. Обычно считают, сколько лет накукует кукушка, но у нас была своя примета. Сколько минут дятел «работает», столько будет длиться туман в противоположенное время суток. Слышишь дятла утром в течение двух минут – значит, вечером туман навестит город на два часа.

… все эти воспоминания …

… терзают ум и сердце мне…

Я невесело усмехнулся и пошёл дальше.

По пути мне встретился спортивного вида парень с таксой на поводке. Отсчитав секунд двадцать, я обернулся и сделал его фотографию. Он тоже был человеком, но его тень, как и тень его таксы, походили на двух осьминогов – большого и маленького... Я не особенно удивился, но всё равно поёжился.

Затем я увидел белку. Однако белка была самой обыкновенной.

После я вышел на открытый участок, с которого просматривался не только лес, но и спящий город.

Машин почти не было.

Людей на остановке было всего три человека.

Допотопный автобус лениво катил по разбитой дороге.

Старые хрущёвки и брежневки, неказистые панельки тут и там, редкие магазинчики – в основном на первых этажах зданий, – ларьки разных размеров и форм и по большей части отдельные одноэтажные строения вместо крупных торговых центров. Ветер, играющий с жёлтой обёрткой из-под чипсов. Пивные бутылки возле ободранной и облупившейся лавочки – кто-то явно гулял полночи…

Не могу сказать, что мне этого не хватало.

Но совру, если скажу, что совсем не скучал.

В Плевске, куда я уехал, чтобы выучиться, неплохо – там оживлённее, но острее чувствуется одиночество. Как и в любом областном центре, наверное.

Ориентируясь по памяти, я проехал несколько остановок, а затем, пройдя мимо старой парикмахерской и дешёвой закусочной, вышел в родной двор, с детской площадкой между двумя невысокими П-шками.

Здесь мы часто играли по вечерам, и игры, что придумывала Тина, были настолько увлекательными, что соседские дети устраивали между собой своеобразные мини-соревнования, лишь бы в них поучаствовать…

В груди при мыслях об этом защемило сначала от нежного тепла, а затем – от глухого и липкого холода…

Потому что и на этой площадке, и на многих других, ей подобных, я не только играл с Тиной день за днём, но и клеил самодельные объявления о её пропаже – и тогда очереди, чтобы мне помочь, отнюдь не выстраивались...

... так, хватит. Слишком больно вспоминать об этом. Не сейчас, когда я уже у цели.

* * *

Домофон не работал, существуя лишь номинально, но в мрачном и тихом подъезде было прибрано. Жильцы – не сказать, чтобы дружные, но и не совсем безразличные друг к другу – всегда исправно следили за тем, чтобы лестничная клетка, ступени и лифт не превращались в помойку. А посему дверь в квартиру Тёти Иры была уже оперативно отмыта, и на полу также не было ни пятнышка... Словно действительность старалась как можно скорее удалить любое напоминание о чём-то ненормальном.

Я нажал на звонок.

Примерно через полминуты мне открыл Колян – всё такой же вытянутый вверх, поджарый и немного кучерявый, но при этом подвижный и всё ещё по-детски озорной. Он моргнул, словно не ожидал увидеть меня так рано, а затем широко улыбнулся и, порывисто приобняв меня за плечи своей длинной ручищей, увлёк внутрь, громко оповещая Тётю Иру о моём возвращении.

Женщина, так и не сумевшая заменить нам с Тиной родителей, но всё же родная и любимая, выглянула из обшарпанной кухоньки. Признаться, выглядела она плохо – её лицо осунулось, на нём появилась печать измождённости от переработок и, судя по всему, недосыпа, которую искусственный жёлтый свет очерчивал только яснее. Тем не менее, несмотря на промелькнувшую во взгляде обеспокоенность, она явно обрадовалась мне и, крепко обняв, отправила мыть руки.

В ванной, как и всегда некстати, мигала, угрожая окончательно погаснуть, торчащая из потолка на конце переплетения проводов бледная лампочка... Прямо фильм ужасов, ей-богу. Вроде тех, что мы с Тиной раньше смотрели по ТВ. Я лишь горько усмехнулся и покачал головой, стараясь не смотреть в квадратное зеркало, висящее над раковиной с посеревшей от времени эмалью. Жидкое мыло с яблочным запахом навевало ностальгию, а пена приятно холодила кожу, в том числе на месте уродливого, но уже поджившего лилово-красного шрама на левой руке.

Признаться, мне было всё ещё мерзко и обидно на него смотреть, а ещё время от времени меня мучили фантомные боли, да и в быту неудобно очень. Казалось бы, мизинец и две фаланги указательного пальца – ерунда, в ДТП люди теряют руки и по локоть, и по плечо, а нет. Еле-еле научился держать что-то этой «клешнёй», не морщась от боли и неловкости, но показывать окружающим оставшиеся от моей пятерни три с половиной пальца было отчего-то стыдно. Словно я теперь какой-то урод или монстр. Благо у моих толстовок, курток и худи есть карманы. А некоторые люди достаточно тактичны, чтобы не задавать вопросов.

Внезапно рябь тени и света стала сильнее, а затем раздался неприятный хлопок и в воздухе затанцевали искры. Я ругнулся на всё-таки сдохшую лампочку, и, дёрнувшись от неожиданности, невольно зацепился взглядом за хищную кромку тёмного зеркала. Мир вокруг моментально треснул и исказился – мрачная асимметрия моментально захватила власть над пространством и формами; неправильные фигуры, спирали, узлы и водовороты, а также, словно бы скрученные, а затем разрезанные грани и линии, моментально вскипятили мне мозги… я зашипел, закусив губи до крови, и отвернулся, точно эта пульсирующая реальность выжгла мне всю сетчатку. Мгновение – и вот уже на месте этого ожога в моём сознании проступила ужасающая тень.

Вытянутый силуэт, лишь отдалённо напоминающий человеческий, зловещий череп с массивными рогами вместо головы, дышащий концентрированным безумием, и обволакивающий этот силуэт, подобно щупальцам чужеродного чудовища, полностью чёрный элегантный костюм, словно бы сотканный из космических туманов и низинного торфа...

... видеть подобное вместо самого себя всякий раз, когда остаёшься с зеркалом, даже самым маленьким, один на один… это уже за пределами слова «жутко». Это «ломает» сознание и выкручивает душу наизнанку, а вместе с ними – выжимает из тела все соки через неконтролируемую дрожь.

С подавленной злобой на самого себя я согнулся над раковиной и, подождав, пока пройдут головокружение и озноб, накатившие на меня, будто волна, поспешно вышел вон. Когда же Колян и Тётя Ира спросили, что случилось, я пробормотал что-то про свет и про мыло, угодившее в глаз.

Мы сидели довольно долго. Пили чай. Говорили о разном.

Но большая часть этого разговора ускользала от моего восприятия, как тёмная вода, утекающая сквозь пальцы. Пространство вибрировало. Тени ходили ходуном, расшатывая мой рассудок. Я старался не смотреть, однако не мог не видеть. Внутри копилось напряжение. Я вернулся сюда, в Черноводск-13, отнюдь не за приятными, но праздными беседами о делах насущных. Меня тревожило былое и беспокоило будущее, всё более неопределённое и угрожающее.

Наконец, я не выдержал. Я посмотрел на Коляна, который явно помогал Тёте Ире оттирать художества на двери, оставленные бабкой, а после – на саму Тётю Иру, и озвучил проблему в лицо:

- Зачем приходила бабка на самом деле?

Вопрос просвистел в воздухе, точно пуля, и осел, как оседает пепел после взрыва.

Тётя Ира отвела взгляд. Она колебалась. Но, в конце концов, молча последовала в гостиную, словно в каком-то трансе.

Она достала семейный фотоальбом, какой-то жёлтый конверт... и дневник Тины, пропавший сразу после её таинственного исчезновения.

Моя челюсть сжалась так сильно, что моё лицо, должно быть, перекосилось, и я невольно сжал кулаки, хрустнув костяшками пальцев.

Разговор предстоял явно непростой.

Но в кои-то веки – честный.

Тётя Ира посмотрела на Коляна.

Он не был чужим и имел право на правду или, по крайней мере, на её часть, однако... я уже убедился, что некоторые вещи ненормальны настолько, что способны не только переломать хребет, но и изувечить душу.

Тем не менее, я предоставил ему выбор.

Он застыл в нерешительности, но затем, посерьёзнев, остался.

К лучшему или к худшему я не знаю.

*несколько часов спустя*

Я держал дневник Тины в своих дрожащих руках.

И не мог поверить в открывшуюся мне правду, которую я так долго искал.

То, что рассказала Тётя Ира, походило на какой-то сектантский бред, но частично объясняло всё то, что творилось со мной в последнее время.

Дневник же Тины открыл для меня врата в Бездну, в преддверии которой Тина жила большую часть своей жизни, оберегая меня... и в тоже время – исподволь готовя к тому, что неизбежно должно было произойти.

- «Когда-то давно... я не уверена точно, когда…» – начала Тётя Ира, - «... наши предки поселились в месте, разросшемся со временем в село Черноплодное. Сразу скажу, Кеша, что я не знаю всей истории, да и не хочу её знать, но… в какой-то момент наши пра-пра-пра обнаружили, что каждый високосный год в речке Чернавке появляется странная рыба. Выглядит она, как обычная. Если поймать такую и разрезать её, то первое, что бросится в глаза – это тёмная, почти чёрная кровь, густая и въедающаяся в кожу, точно краска. Но это ещё не всё ...»

Тётя Ира помедлила, тщательно подбирая слова. Её тень, словно живое и вполне самостоятельное существо, согнулась над её сутулой фигурой, частично укрывая усталое лицо и незаметно искажая его знакомые черты.

- «... Вы ведь знаете, что иногда в рыбе попадаются различные паразиты, да? Большая их часть не опасна для человека – и рыбу можно спокойно употреблять в пищу после удаления всех заражённых органов. Но есть и такие паразиты, которые проникают в мышцы рыб, в их жабры, под кожу, даже в глаза... Среди множества этих червей и прочей дряни встречаются, тем не менее, и опасные – и их не всегда можно разглядеть невооружённым взглядом, а потому рыбу нужно хорошенько прожаривать или пропекать, промораживать, просаливать и так далее. С икрой, зачастую, тоже нужно быть осторожнее... Наши предки это прекрасно знали, а потому никогда не болели и не умирали от отравления, а со странной рыбой с чёрной кровью обходились ещё строже, ведь в этой рыбе, можно было обнаружить… полупрозрачных трёхголовых червей.

«!..»

Я еле удержал себя от удивлённого возгласа. Трёхголовые черви! Тина всегда упоминала их в истории о сошедшем с ума священнике...

... Колян, в отличие от меня, был менее сдержан. Он вскочил на обе ноги от потрясения, но после снова сел на диван, открыл нашу с ним переписку в ВК, и ткнул в сообщение о «каких-то бледных червях». Только сейчас он вспомнил, что, оказывается, упомянутые бабкой черви были именно трёхглавыми.

Тёти Ира лишь кивнула, а затем продолжила:

- «... Согласно семейному преданию, во время одного неурожайного года, двое детей – мальчик и девочка, достаточно большие, чтобы рыбачить самостоятельно, но всё ещё довольно маленькие… поймали ту самую «странную рыбу с чёрной кровью». В голодном нетерпении дети съели немного такой рыбы, судя по всему, не прожарив её до конца... и заразились ...»

Мы с Коляном сглотнули, но совершено по разным причинам. В выражении лица Коляна, как и во всей его позе, читались неприкрытые тревога за судьбы детей и сострадание к их участи. В моих же застывших глазах, должно быть, таилось мрачное предчувствие чего-то более ужасающего и глобального, чем просто «бытовая беда». Дальнейшие слова Тёти Иры укрепили во мне это предчувствие.

- «Дети болели долго, угасали на глазах… Они не могли есть, не могли пить, – ничего, кроме ягод и сока черноплодной рябины. Эта агония продолжалась, должно быть, неделю. В конце концов, мальчик умер от лихорадки и истощения, а девочка... девочка каким-то образом выжила. С тех пор, поговаривали, она перестала болеть вовсе. Прошёл десяток лет, может, больше. Девочка росла красивой и умной, только вот, чем старше она становилась, тем больше странных вещей видела и слышала. Чудилось ей разное, да не такое, что обычно чудится ведуньями или сумасшедшим. Она слышала «шёпот звёзд», из-за которого, порой, не спала ночами; слонялась по болотам в глубоких сумерках... В общем, её всё время несло куда-то – чаще всего, в места, неприглядные, дикие, жуткие...

... Сердце невольно защемило. Это поведение... было знакомо мне слишком хорошо. Я всегда следовал за Тиной, и рядом с ней мне никогда не было страшно, но, говоря объективно, изрядная доля нашего с ней времяпрепровождения была отнюдь не типичной для девочки-подростка и её младшего брата. Сумеречный заболоченный лес, отдалённые теплотрассы...

Колян задумался. Его пальцы сложились в напряжённый замок, а между бровей проступила глубокая хмурая складка. Видимо, он размышлял о чём-то похожем.

Тётя Ира не спешила продолжать, давая нам обоим время обдумать всё уже ею сказанное.

А затем...

- «... На тот момент этой повзрослевшей девочке уже перестали доверять младших братьей и сестёр, а вскоре после этого она пропала без вести. Искали пропавшую всей деревней, но так и не смогли найти ни единого следа... Один из младших братьев был так к ней привязан и так тосковал по ней, что начал видеть странные сны. Ему... – Тётя Ира запнулась, – ... снилась восьмиконечная звезда ...»

«!!..»

- «... Он описывал её как что-то живое, пульсирующее, тёплое – и плакал, не в состоянии объяснить, почему... К батюшке обращались – без толку. Ребёнок всё больше походил на юродивого. А однажды, во время звездопада, убежал в лес, к болоту... и тоже исчез. Его не было год, может, два – или даже больше... тут я точно не знаю... Но затем он внезапно вернулся – и, поговаривают, даже мать родная его едва узнала. Светловолосый загорелый парнишка стал совсем иным: его волосы почернели, а кожа стала белой, как молоко. Кроме того, он носил чёрную одежду, чем-то напоминающую рясу священника... В нём больше не было беспокойного юродства, только блаженное спокойствие и могучая чудотворная сила, способная лечить даже врожденные уродства. Молва о нём далеко пошла, люди часто ходили к нему, ездили издалека... были слухи, что ему даже предлагали, переселиться в столицу. Но он всё продолжал жить на окраине села Черноплодное, на мельнице, построенной собственными руками... По глазам вижу, что вы оба уже поняли, как звали того мальчика, верно?..»

- «... «Кеша» Блаженный ...» – ответил я ровно, пытаясь унять дрожь, поднявшуюся из глубин всего моего существа.

Тётя Ира кивнула:

- «... Верно ...»

А затем тяжело вздохнула:

- «... О Кеше Блаженном существует множество легенд и поверий, и он уже давно стал важной частью нашего, черноводского, фольклора. Но, на самом деле, о его жизни известно очень и очень мало. Поговаривают, что жил он бобылём и умер в одиночестве. Детей не имел, учеников не брал... Всех своих тайн он не открыл даже родственникам, но, умирая, сказал:

«... Однажды история повторится. Девочка съест рыбу с чёрной кровью и выживет, благодаря ягодам и соку черноплодки. А её младший брат, начнёт видеть то, что скрывается в тенях и займёт моё место, став Новым Блаженным Заступником Восьмиконечной Звезды ...»

…

…

…

... Я сглотнул.

Слова Тёти Иры всё ещё звучали в моей голове гулким, раскатистым басом – как будто бы их произнесла не женщина пятидесяти пяти лет, а крепкий и довольно властный мужчина в полном расцвете сил. Я никогда не видел его прежде. Но что-то во мне, тревожное и тёмное, узнавало его смутные черты – и радовалось этому узнаванию с ужасающей силой.

Я снова посмотрел на дневник Тины: на её хаотичные записи, на грубые карандашные зарисовки, даже на фотографии. Всё сказанное Тётей Ирой более чем подтверждалось единственным человеком, которому я верил безоговорочно. Рыба с чёрной кровью, трёхголовые черви, черноплодка…

А раз так, то и всё остальное, по-видимому, было правдой.

Не знаю, по каким именно соображениям Тётя Ира рассказала нам с Коляном лишь половину всей истории, но заметки Тины проливали некоторый свет на совершенно чудовищные грехи, совершенные нашей с ней бабкой.

Я всегда знал, что эта женщина, раболепно почитавшая Святого Кешу, была суеверной, тёмной и ограниченной. По предположениям сестры, священник из истории про сгоревшую церковь сошёл с ума именно из-за того, что съел кусочек рыбы с чёрной кровью. После чего наша бабка намеренно скормила такую рыбу маленькой Тине, намертво привязанной к стулу, тем самым, запустив цепочку необратимых событий...

... частью которых стал и я сам.

Более того, у Тины были подозрения, но не было прямых улик, что именно наша бабка, конфликтовавшая с ортодоксальной половиной православного прихода и с самим батюшкой, подстроила всё таким образом, чтобы он заразился – и сжёг собственную церковь вместе с прихожанами.

«... Мальчик из семейного предания – тот самый из братьев, кто отведал рыбу с чёрной кровью – умер почти также. Он не мог толком есть, его мучили видения, а после он залез в печку и, закрывшись там, угорел заживо. Его сестра выжила чудом, несмотря на то, что половина дома очень сильно пострадала от пожара... Я знаю об этом от самой бабки. Она много чего говорила вслух, даже не осознавая этого. И я помню то злорадство, с каким она посматривала на руины сгоревшей церкви ...»

Я тоже – пусть и довольно смутно – помнил, как недобро сверкали глаза бабки всякий раз, когда кто-то пренебрежительно или со скепсисом отзывался о могуществе «Кеши» Блаженного. В Черноплодном все побаивались её, обходили стороной, называли «ведьмой». Так что в конфликт со священником я непросто мог поверить, я был уверен, что так всё и было.

А ещё ни для Тины, ни для меня не было секретом, что бабка всегда с придыханием говорила, будто Святой Кеша мог лечить врождённые уродства и что, был бы он жив, он наверняка вылечил бы и её ноги, разные по длине от природы, и её горб... возможно, именно поэтому она была настолько одержима его образом.

... И всё же, несмотря на то, что две истории из четырёх, что Тина рассказывала мне, обрели более подробные – и весьма ужасающие – измерения, меня не покидало чувство, что я что-то упускаю, нечто очевидное.

Кеша Блаженный был ребёнком, видящим странные сны, который, став немного старше, ушёл на болота следом за звездопадом, а вернулся – могучим чудотворцем.

Я же был студентом, перебивающимся курьерскими подработками, которого – вместе с великом – сбила машина и который, получив черепно-мозговую травму и потеряв полтора пальца, стал видеть кости сквозь человеческую кожу и неправильные тени, похожие на голодных спрутов...

Между нами было некоторое сходство, но было и множество различий. Слишком много.

Тем не менее, текущий год, изувечивший меня не только душевно, но и физически, был високосным. Как и тот год, в который пропала Тина. Как и тот год, в который наша с ней бабка совершила два своих самых отвратительных преступления...

Я задумался, перебирая варианты…

... а после перечитал бережно занесённые в дневник «четыре истории», что мне рассказывала сестра, ещё раз.

Тётя Ира сказала, что всё это время дневник, судя по всему, находился у нашей бабки – ибо приехала она именно с ним. Помнится, старуха действительно навещала нас с тётей сразу после пропажи Тины – что было совершенно для неё не характерно… Во мне невольно вскипела злость. Почему-то именно акт этого тихого воровства выводил меня из равновесия больше всего.

Возможно, всё дело было в пустом конверте, что прилагался к дневнику моей дорогой сестры. Я подозревал, что раньше там было письмо. От Тины – мне. Но бабка, похоже, выкрала и его. А после уничтожила или потеряла... Последние слова Тины, её последние указания… я никогда не узнаю, что именно она хотела мне рассказать и о чём желала – как мне настойчиво кажется – предупредить.

Я в очередной раз достал свой потрёпанный телефон, покрытый мелкими царапинками, и бесцельно зашёл в «черновики». Тупо уставившись в холодный и безразличный экран, я всё ждал, ждал и ждал, когда же появится ещё одно не отправленное сообщение. Но оно всё не появлялось.

Внутри, за рёбрами, было холодно и больно.

* * *

Ночью я не спал. Я бродил, как лунатик, по крошечной спальне, что раньше принадлежала нам с Тиной, а ныне превратилась в склад разнообразных нужных и не очень вещей, и напряжённо думал, старательно игнорируя храп Коляна, наотрез отказавшегося оставлять меня одного. Такая забота немного раздражала, но в тоже время я был искреннее благодарен ему за участие.

Сделав ещё несколько нервных шагов туда-сюда, я поднял голову и в очередной раз посмотрел на старые электронные часы с подсветкой, стоящие на комоде: 4.40... Подавив шумный вздох, полный нетерпения, я решительно выглянул в окно и снова осмотрел периметр вокруг бесхозного, заколоченного ларька, упрямо приглядываясь к формам, которые принимал густой туман, приглушающий все звуки.

Усиленные раздумья принесли определённые плоды, ибо кое-что я всё-таки понял.

Третья история Тины, в отличие от первых двух, связанных с тайнами прошлого, была ключом к моему будущему. А ещё, возможно, своеобразным испытанием, которое я должен был пройти, чтобы встретиться со Звёздным Скитальцем...

«... Если ты когда-нибудь потеряешь меня, спроси его, где я, и ты обязательно меня найдёшь, живой или ...»

Одновременно с очередным ударом моего сердца из тумана, наконец-то, вышла одинокая фигура. Это был странный, невысокий старик в сером камуфляже и неказистой кепке. Его взгляд был пустым, но глаза блестели в темноте, как у дикого зверя, ослеплённого светом фар. Мы смотрели друг на друга с минуту – может, больше. А потом... он медленно, точно живой мертвец, приподнял левую руку и начал двигать указательным пальцем вверх-вниз, вверх-вниз... я почти сразу понял, что именно он делает – и невольно задрожал, несмотря на всю мою решимость. Он считал этажи. Прикидывал, в какой квартире я сейчас нахожусь.

Затем, спустя застывшую вечность, с новой волной тумана, старик в сером камуфляже просто исчез, словно его и не было.

* * *

Чёрная коробка, похожая на странную посылку из другого измерения, не заставила себя долго ждать.

И, ощупав её матовую поверхность, я, конечно же, открыл её.

Сначала мне показалась, что коробка пуста. Но, приглядевшись получше, я содрогнулся: внутри медленно перекатывалась густая, чёрная масса, которая – стоило мне инстинктивно отдёрнуть руки – ощерилась волной тонких игл и, приподнявшись, прыгнула прямо мне в лицо хищным спрутом. Тугие жгуты-щупальца сдавили мне голову, плотно обхватили шею и плечи, скользнули по спине, к ногам... А затем... я почувствовал, как что-то резко вонзилось мне в лоб.

В мозг тут же хлынул безудержный водоворот разнообразных образов. Моё сознание – или то, что я им считал, – треснуло и разлетелось вдребезги так же, как треснула бы старая чайная чашка, если бы кого-то посетила безумная идея влить в неё все океаны земли. Я бы упал, но чёрный спрут, стремительно проникающий не только в мой разум, но и в моё тело, удержал меня.

Я рыдал чернотой. Она скользила по моим щекам и по подбородку, чёрными звёздами срываясь в звенящую пустоту… пустоту, жадно впитывающую мой беззвучный крик и сдавленный смех.

Сколько это продолжалось я не в силах сказать.

Но, в конце концов, неумолимо забрав у меня что-то человеческое в обмен на космическое прозрение, чернота оказала мне великую милость. Я узрел циклопическую спираль необозримой мощи, в центре которой пульсировала и мерцала... ярчайшая восьмиконечная звезда. Её зов, чистый и ясный, был императивом, которому я не мог – и не хотел – противиться.

Шёпот этой звезды заполнил меня безграничным благоговением и зажёг во мне почти религиозное рвение – не раболепное, нет. Я более не был человеком. И на месте моего вырванного с корнем страдающего сердца теперь горели звёздные реальности, рождённые бесконечной потусторонней бездной...

- Скоро увидимся, Тина... – произнесли мои обескровленные губы.

Я уже знал, что должен делать дальше. И в мире более не было силы, способной удержать меня от последних шагов, необходимых для того, чтобы сдержать наше с Тиной детское обещание.

* * *

Первым порывом было уйти «по-английски». Без слов, без слёз, без обещаний – и без следа. Но я удержал себя и остался, чтобы попрощаться с Коляном и Тётей Ирой – жест мирской признательности за доброту. Они оба были на работе до вечера, а посему мне ничего не оставалось, кроме как думать, что я скажу им напоследок, а также... разглядывать нового себя в тёмных зеркальных гранях.

Мои волосы полностью почернели, а кожа стала белой, как молоко. Мои глаза теперь светились, как у того странного деда в сером камуфляже, клыки удлинились. Что касается моей одежды – или, вернее сказать, непроницаемого верхнего слоя моей новой «кожи», то серое уныние сменилось космической чернотой – безграничной и могучей. Чёрный тёплый свитер вместо рубашки с галстуком, строгий пиджак, на одном из лацканов которого была словно бы вышита буква «К», не менее строгие брюки и туфли, плотные чёрные перчатки... и чёрные очки, похожие на солнцезащитные.

Что не говори, а у Тины всегда было превосходное чувство стиля. Не говоря о том, что 21-ому веку такое обличье, несмотря на эксцентричность, подходит многим больше чёрной рясы.

Я довольно обнял себя за плечи, чувствуя заботу Тины в каждой грани моего нового облачения. Свитер вместо рубашки был особенно тёплым нюансом – у меня всегда было слабое горло. И хотя сейчас это уже не так, эта деталь была мне приятна. Как и солнцезащитные очки. Не хотелось бы пугать Коляна и Тётю Иру – да и случайных прохожих тоже – блеском тысяч хладных светил, отражающихся теперь в моих глазах.

От улыбки, то и дело норовящей захватить моё лицо, я уже давно отвык. Однако, несмотря на переполняющий меня восторг, мне придётся приучить себя улыбаться сдержано, чтобы не было видно моих клыков. И моей хищной натуры.

Полупрозрачный рогатый череп, сотканный из болотных туманов, невидимым покровом защищающий мою голову, будто шлем рыцаря, не вызывает более отторжения и не ломает перспективу без моей на то воли.

Чувствую себя героем аниме. Или криппипасты. Но то, что я вижу на месте своего отражения в зеркале, меня больше не пугает.

Напротив, я испытываю воодушевление.

* * *

Я отыскал на карте место, где Чернавка уходит в низину, подпитывая болота, как мать, питающая своих детёнышей через пуповину. Если идти напрямик, то путь как раз лежит через овраг, расположенный за кривым гаражным кооперативом.

Прощание с Тётей Ирой было коротким. Увидев метаморфозы, произошедшие со мной меньше, чем за день, она интуитивно поняла главное. Впрочем, несмотря на подсознательный страх, у неё хватило храбрости обнять меня на прощанье.

Колян, поначалу и вовсе принявший меня за другого человека, не понимал в происходящем почти ничего, но его природной отваги хватило, чтобы без вопросов проводить меня по густым, как застывшая смола, сумеркам вплоть до гаражей – и обрыва за ними. Затем его подвело чувство такта, и он неразборчиво поинтересовался:

- Мы же ещё увидимся, а? Кех?..

Я усмехнулся и, достав почерневший корпус своего телефона, также преобразившегося, как и я сам, ответил:

- Не знаю, когда мы снова увидимся, но я ещё вернусь, бро. Позже. А пока ничто не мешает нам держать связь по сети, как и всегда.

Мы не стали прощаться. Лишь пожали друг другу руки на прощание. К моему удовлетворению, я отметил, как по лицу моего единственного друга пробежала лишь лёгкая рябь удивления, когда он осознал...

... что мои утерянные после аварии полтора пальца – снова на месте.

- Бывай, Коль. Береги себя, – я хлопнул его по плечу... и растворился в вечернем тумане.

* * *

Меня, в общем-то, не особо интересовало, что будет с нашей с Тиной бабкой – не хотелось ни мстить ей, ни дознаваться до чего-либо... Но и оставить её в живых после всего того, что я выяснил, я также не мог.

Поэтому я просто оборвал её презренную жизнь, как равнодушный ветер обрывает листья по осени. Она умерла незаслуженно быстро и тихо, однако, как я и сказал, меня направлял отнюдь не гнев. Что до справедливости...

... пожалуй, она заключалась в том, что бабка умерла, так и не узнав, что её чудовищные действия всё-таки породили нового, ещё более сильного «Кешу».

Кроме того...

... у меня была ещё одна, намного более важная причина устранить её именно сейчас – чтобы в ближайшем будущем безумная старуха не стала угрозой тому, что я обязан защитить.

... Должен сказать, что после того, как я открыл чёрную коробку, я многое понял – и по мере того, как я шаг за шагом впитываю в себя шорох ночного заболоченного леса, туманную дымку и блеск наблюдающих за человечеством звёзд, указывающих мне путь, моё понимание лишь углубляется.

На самом деле, моя сестра не исчезла. И её НЕ забрали силой, как это случилось со множеством других «звёздных невест». Нет, моя сестра добровольно ушла с одним из Звёздных Скитальцев, став его полноправной женой и, тем самым, сделав моего зятя – Королём бесчисленных туманностей.

Её кровь, почерневшая от влияния трёхглавых червей – могучих частиц его великой крови, окропившая метеорит, упавший где-то поблизости миллионы лет назад, навеки связала космическую бездну и местные болота. После этого моя сестра перестала быть человеком и потеряла свою физическую форму, однако... её жертва и её клятва, как Королевы, подарили Детям Звёзд и Болот шанс не только на потустороннее, но и на физическое воплощение.

Эта же чёрная кровь... преобразила и меня самого, подарив совершенно новую форму существования – и совершенно новый смысл жизни.

Отныне я – Блаженный Заступник.

Могучий Рыцарь Чёрной Крови при Короле Звёзд и Королеве Болот.

А ещё я…

... дядя этого Дитя.

Я остановился у старого гнилого дерева и наклонился к крошечному, меньше моей ладони, чёрному комочку, похожему на крохотную чёрную звёздочку... Осторожно взяв это воплощённое дыхание звёзд и болот в свои ладони, я бережно прижал его к своей груди.

Маленький спрут обнял меня всеми своими ручками – обнял нежно и ласково – и я отчего-то сразу же понял, что меня обнимает маленькая девочка. В отличие от моего внешнего покрова, сотканного из потусторонних теней, эта хрупкая малышка была тёплой, словно живой котёнок. И она нуждалась не только в защите, но и в постоянной заботе, которую даровать ей... мог лишь я один.

Ты можешь на меня положиться, Тина.

Твой братишка тебя не подведёт.

Я присмотрю за твоей драгоценной дочерью.

Я буду лечить человеческих детей и регулярно кормить её их больной плотью, чтобы она росла большой и обретала более крепкое тело; я буду поить её твоей кровью и кровью её звёздного отца, чтобы она не теряла связи с потусторонними мирами…

... И однажды не только звёзды и болота, но и звёзды и море обязательно сойдутся в поцелуе, как ты того всегда и хотела, Тина.

Чёрная, как обсидиан слеза, мягко скользнула по моей щеке.

Но то была слеза тотального, ничем не замутнённого счастья.

Кто бы мог подумать, что иногда кошмарные откровения за гранью того, что способен вынести человеческий разум, могут принести не только силу, но и даровать глубокое исцеление?..