Ужасы нашей жизни.

Глава первая. Предисловие.

Ужасы нашей жизни.

Предисловие.

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

...Есть в обычной жизни вещи, о которых не хочется рассказывать никому. События и случаи приходят, случаются, уходят прочь из памяти.

Если успеваешь и можешь их пережить!

Тогда прячешь эти прошедшие и произошедшие события, вместо осмысления, в самый дальний угол сознания. На дальнее, длительное, и полностью закрытое от всего мира и собственного сознания, хранение.

Потому что нечего вспоминать, настолько приключения бывали мелкими.

И не очень хочется о них рассказывать, потому что события сильно оцарапали душу.

Такой неприятностью, такой царапающей и саднящей досадою, потому что понимаешь:

Настоящие События вести себя так не должны!

У каждого из нас, как думаю, есть в голове образ Идеального Мира, где солнце светит ласково, трава зеленеет. А люди улыбаются всегда, как и положено добрым и доброжелательным людям.

Потому что сначала всё: Домашнее, родительское и педагогическое воспитание, а потом собственное сознание, приучает нас думать именно так.

Потому что обратный вариант может быть страшным...

Потому что, даже если, другой вариант развития событий и случается, то он становится ужасом. Он может убить…

Не стоит потом перебирать «воспоминания выжившего» в такой заварушке или конфликте. Стоит задуматься и поберечься. В следующий раз может так сильно не повезти…

Неприятные или ужасные события придут, нахлынут и унесут с собою. Не просто скверными воспоминаниями от истерзанной этими событиями души.

Но и сметут, могут смести такие неприятно - ужасные события, из этой жизни, с этой игральной, как в шахматы, жизненной доски, твое собственное, физическое тело.

Так страшно бывает понимать, что есть реальный мир, что он всё ещё существует. Но в этом мире, вот - вот, вот уже сейчас не существует больше тебя!...

Поэтому прячешься и молчишь. И не стараешься вновь переживать страшные или ужасающие, да и просто неприятные события…

И тут приходит Он! Конкурс! На одном из сайтов»...

Который прямо заявляет:

- Расскажите обо всех неприятностях, которые успели измучить Вас! Только в нашем конкурсе Вы сможете выплеснуть то, что не смогли бы рассказать никому!

И предлагает конкурс условия и тэги. И предлагает оплатить участие монетами сайта. Эти монеты не имеют хождения в реальной жизни. И для покупки в магазинах продуктов, монетки сайта тоже не имеют значения.

Но для всех "жителей сайта" монеты сайта имеют такое важное значение!

И от условий конкурса сначала отпихиваешься. Потому что понимаешь: Ни к чему мне это, не надо, вполне я без участия в этом конкурсе сумею прожить!

А утром поднимаешься вдруг, с твердой уверенностью:

- Буду писать! Мне это надо! - И наплевать, что на носу первая заочная сессия. Уже завален тест, не выучена программа. На днях сдается еще один экзамен и зачет!

Потому что выспанная за ночь идея, с утра требует немедленно быть написанной.

Идея теперь существует внутри меня, но живет сама по себе.

Идея отлежалась вместе со мною и выспалась ночью!

Итак, чувствуя себя Новой Шехерезадой, я начинаю свой рассказ…

Глава вторая. Ужасы.

Часть вторая. Ужасы.

...Мелькает электричка. Встречная.

Она пролетает так быстро, что деталей и подробностей не разобрать. Проносится с визгом, тонким и длительным.

Потому что навстречу электричке летим мы. Мы едем в Подмосковье. В гости к нашей бабушке. Она нас пригласила погостить на денек.

И потому ,что мы приехали в Москву утром. Немного посидели на вокзале, переживая тяжести дальнего пути.

Приглашение нашей бабушки пришлось очень кстати. Дети просили. Муж думал и молчал.

Но сестра мужа, подмосковная наша бабушка, была такой уже старой, ей исполнилось восемьдесят четыре года, что ведь могло же так случиться, что больше, по родственному, увидеться бы им с нашим мужем и не довелось…

Поэтому я уступила просьбам детей. Мы загрузились в электричку. Теперь летели второй час вперед, навстречу неизвестности.

Обыкновенные ужасы начинаются так просто и обыденно!

Бежит, спешит электричка, считает километры. А ужасы, бытовые, обычные, нас совсем рядом спокойненько ждут!

И ужас первый встречает меня, когда прибываем в провинциальный и маленький подмосковный городок Каширу. Стоянка электрички небольшая, очень короткая. От силы пара - тройка минут.

Люди впереди меня встают в тамбурах, готовятся к выходу заранее. И, краем глаза, отмечаешь, что чем дальше от города Москвы, тем меньше становится вокруг московского разма́ха в стройках и ремонтах, тем хуже выглядят окрестности, тем меньше вокруг, в московской провинции, остаётся столичного великолепия.

И люди становятся все проще. И одеваются скромнее, и выглядят так же скромно те, кто едет в дальнее Подмосковье, как только электричка, вторым часом своей езды, начинает удаляться от Москвы…

Красивые пальто на женщинах блекнут от пыли, становятся не светлыми и шикарными, а беловесыми. Заломы и складки у пальто на з&адницах появляются от долгого сидения на жестких и ребристых сиденьях электрички, отделанных мелкой деревянной реечкой.

Даже мужчины выглядят усталыми, отдавая ради московской работы четырехчасовый ежедневный проезд, испытание дорогой из своей личной жизни: Два часа дороги туда. И в тот же день два часа дороги обратно.

А между этими дорожными маршрутами еще и поработать где - то, в Москве, бывает надо…

И вот, электричка в Кашире встает. Люди выходят быстро. Мой ужас только начинается…

Инвалидное кресло, в котором с недавних пор только и может путеществовать мой муж, внезапно понимает, что железнодорожные перроны города Кашира, это не Москва.

Там, в Москве, все было вылизано и приспособлено для посадки - высадки и других нужд инвалидов.

А здесь, в Кашире, между ребристым полом электрички и надежным асфальтовым покрытием перрона железнодорожного вокзала существует такой широкий и зияющий провал!

Наша электричка в Кашире стоит не больше двух минут. Ужасные картины того, как я начинаю вытаскивать кресло с мужем внутри кресла и роняю его в зазор( провал?...), на рельсы и под колеса электропоезда, теснятся в моей голове и отдаются дрожью всего тела и рук.

Но дети уже вышли. Они выгрузили пачку памперсов, пачку пеленок, сумки с вещами и запасными штанами мужа, его продуктами. Потому что теперь, после своего тяжелого инсульта, муж может жить только на кровати. А передвигаться в инвалидном кресле.

Один сосуд, один только сосуд лопается в мозгу у мужчины. И вместо сильного, сноровистого и ловкого человека, настолько быстрого в движениях, что хочется назвать его приёмистым, как новый гоночный автомобиль!

Мужчина не перемещается, а срывается с места, если захочет действовать быстро и очень быстро. И я никогда не успеваю отслеживать начало или окончание его движения. Успеваю заметить только результат:

Мужчина опять переместился из точки «А» в точку «Б». И я опять не уследила за его перемещением.

Но все это закончилось вместе с инсультом! Мужчина еще может что - либо понимать. Еще пытается отвечать мне непослущными губами и заплетающимся о зубы языком. И я подозреваю, что большая часть его, моего настоящего мужа, все - таки живет внутри такого непослушного и ставшего обузой для него, а в ответственные моменты и для нас для всех, тела…

Мы и приехали - то в Москву вместе с мужем и детьми, чтобы показать мужа в московскую и высокотехнологичную больницу.

Но день сегодняшний уже начинал клониться к вечеру. А ночь надо было где -то пережить.

И я согласилась с желанием детей проведать нашу московскую, точнее, подмосковную бабушку…

А вот теперь понимала, что проиграла.

Мы не смогли добежать в Москве на железнодорожном и Павелецком вокзале,через весь перрон, к стоянке головного вагона электропоезда, который один только был оборудован железным противнем - сходнем, который выставляли помощники машиниста электровоза, чтобы помочь инвалиду в коляске, сьехать из тамбура электрички на перрон.

- Машинист электропоезда нас просто не видит! - Понимаю я. Сейчас поезд тронется. И, проплывая, мимо детей с авоськами и сумками, мы будем ехать в неизвестное и ужасное будущее, через все Подмосковье, в чужие места, до поздней ночи…

И там нас никто никогда не найдет!

- Какая же была идиотка! - Возможно, думала я, которая пыхтела и подтаскивала кресло, готовилась прыгнуть вместе с креслом через непреодолимую для инвалидного кресла пропасть между полом электрички и покрытием перрона.

А поезд уже шипел дверями, приготовляясь их закрыть! А динамик поезда кряхтел и кхекал, собираясь голосом диктора скомандовать отправление от остановки.

- Какая же я была идиотка, отзываясь на желание прид&урковатых детей увидать подмосковную бабушку! - знала точно я и катила, тащила кресло через провалы и препятствия порожка в тамбуре электропоезда.

Кресло теряло опору под колесами. Оно зависало.

И страшная картина мужа, зажатого вместе с креслом между дверьми электрички, стояла в сознании, не преследуя, а ужасая меня.

- Но муж не Волк из мультика «Ну, погоди!» - Очень точно понимала и знала я. - Не сможет он выжить, когда и если, защемит его дверями электричка вместе с креслом.

И, набирая плавно и медленно, разгон, потащит за собой, разнося на кусочки все тело, вместе с конструкцией кресла. По закоулочкам…

Мы, вместе с креслом, застревали в дверях, окончательно.

Тут старшая дочь, улыбнувшись непередаваемо и обольстительно, сказала мимо выходившим около нас мужчинам, которые торопились и были сосредоточенными, покидая подмосковную электричку в Кашире:

- А вы нам немножечко не поможете?

- Мой ребенок меня спас! - Понимала я. - Сначала почти угробил своим пожеланием повидать подмосковную бабушку. А теперь спасает, почти уже спас меня!

Прошипевши дверями, прощально и в последний раз, электричка проплывала мимо. Она плавно набирала разгон. И улетала по рельсам прочь в темнеющие быстро сумерки другого, незнакомого нам и дальнего Подмосковья…

Рассматривала печально детей, авоськи и сумки, мужа, разобранное на кусочки или разломанное инвалидное наше кресло и думала:

- Может ли быть худшая неприятность, и может ли быть больший ужас, чем оказаться вечером в незнакомом месте, на перроне, с беспомощным после инсульта мужем, который весит более восьмидесяти килограмм. И с полностью разобранным добровольными помощниками и попутчиками инвалидным креслом.

Они разбирали, дергая кресло на себя, с усердием. Они не могли перенести нас по воздуху, не маги были наши помощники, не Повелители Воздуха были они!...

Тяжеловатым для наших молоденьких помощников кресло с мужем оказывалось. И времени до отправления поезда мало было. И муж сидел в кресле, внутри.

Мне радоваться бы, что худшего ужаса мы избежали.

Муж цел был и невредим. Из электрички полностью выдернут.

Но было мне тошнехонько:

- А что же дальше теперь делать? - Так думала не я одна. Так ужас, что сидел внутри меня, подсказывал мне мысли.

Он угнездился внутри меня. Он вместо меня в моих мыслях со мною и за меня говорил…

Глава третья. Выдуманные существа.

Часть третья. Выдуманные существа.

...Конечно, женские мышцы не шли ни в какое сравнение с его могучими мускулами...

"Неукротимая планета". Гарри Гаррисон. Вместо эпиграфа...

...Сидела на корточках и собирала разломанное инвалидное кресло, как паззл. Не чувствовала себя продвинутым игроком «Лего» или «Майнкрафт», играми, которыми совсем недавно увлекались в реальности или в интернете дети.

Скорее всего, переходила от ощущения дикого и леденящего ужаса внутри себя, который говорил мне:

- Ну, вот ты и отпрыгалась! Куда, зачем и для чего ты сюда вообще заехала!

- Не слушал этот ужас моих возражений о том, что съездили недавно в Минск, столицу Беларуси. И ничего, выдержало кресло, совсем не развалилось. А то, что подлокотник выдергивается и выпрыгивает из боковинки кресла теперь, так кресло и было подержаным, когда его нам из соцзащиты, от щедрот соцзащитовских привезли.

И нечего было в Минске, чтобы мужа не уронить, на себя кресло за подлокотник резко рвать. Подлокотник выдержал.

Но вылетела из - под сиденья непонятная длинная шпилька.

Я долго смотрела на эту удлиненную железку. Я понимала, что это какая - то нужная деталь.

Муж посмотрел тоже и сказал, что это - шпилька.

Не ощущала я себя ни в Минске, ни сейчас, тем знаменитым мастером - часовщиком, которому по плечу отремонтировать и создать из разных деталей работающие часы. У меня, как и у каждого начинающегося мастера, после ремонта могли всегда или почти всегда, оставаться ненужные и лишние детали.

Теперь я понимала, отчего и зачем была нужна тонкая и загнутая, как проволочка деталь - шпилька. Тогда я не понимала, не смогла уследить. И потерялась шпилька, была выкинута вместе с мусором или осталась на съемной минской квартире, как ненужный элемент для основных хозяев квартиры.

Или для основных квартирантов минской квартиры, которая нашей была, потому что была нами оплаченной, только лишь месяц.

И то, только потому, что основной квартирант минской квартиры - китаец, уехал на полтора месяца в свой далекий Китай.

И, чтобы квартира не простаивала этот срок, законные хозяева квартиры сдали на месяц эту квартиру нам.

Так удачно нам подвернулась съемная квартира. А мы подвернулись, как съемщики хозяевам, потому что приехали в Минск на обследование и лечение.

Я думала ни о чем и, как опытный механик, прижимала хлипкие колеса к основанию кресла и нажимала на черный клапан колеса.

Колесо вставало на место. А муж сидел в кресле и тихо, и монотонно, матерился.

Еще немного, еще два месяца назад, муж заикался в словах. Так долго он материться не мог и не умел.

Я понимала между делом:

- Восстанавливается муж, наверное!

Теперь прижимала второе колесо. Оно тоже вставало на место.

Входило в паз.Собиралось непонятным паззлом.

Я чувствовала благодарность к создателям и конструкторам кресла:

- Смогли ведь они! Это ж надо суметь! Создать агрегат так, чтобы такой неопытный ремонтник и никудышный мастер, как я, мог бы в сборке кресла и его ремонте разобраться.

Теперь приступала к ремонту боковины кресла. Но шпилька была потеряна.

А подлокотник кресла вырвали вместе с боковой стороной наши добровольные помощники в тот момент, когда в последние секунды перед закрыванием дверей электрички, рванули за кресло все вместе и вырвали - выкатили на перрон нашего мужа.

Муж был спасён, а кресло разорвано! Муж продолжал материться. Он очень устал. Его не грела больше возможная, будущая, встреча со своею старшей сестрою.

А я обошлась без шпильки. Подвинула мужа в кресле. Поставила боковину и подлокотник, подвигала чем - то внутри.

Деталь встала на место. С подлокотником и боковиной всё вместе в цельное кресло приросло.

Я удивилась еще раз практичности и гениальности конструкторов инвалидного кресла.

Попробовала вывезти кресло вперед и вдоль перрона. Кресло вихлялось, но вперед ползло.

Я понимала теперь почему наш муж отказался обследоваться у окулиста в Минске.

Он был лучшим механиком всегда, чем я.

Он знал, чем может потеря шпильки грозить. Могло точно так же сложиться кресло на ходу, когда бы преодолевали мы с этим креслом какой - нибудь подъем по дороге к больнице и к белорусско - минскому окулисту.

Вот там бы была трагедия. Вот там бы мы, неграждане в чужой стране, ничем бы себе помочь бы не смогли. Так и пропали бы в чужой стране, без следа, навечно...

Колеса кресла вихляются, но ползут.

Защиту от дурака, то есть, от меня, конструкторы, поставили на кресло достаточную.

И мне бы поверить в себя, но никак не могу. Боюсь посмотреть вперед.

До маленького зданьица Каширского железнодорожного вокзала еще такая большая остаётся дистанция!

Асфальт по дороге заменяется деревянным полом. Толстые плашки лежат давно. Они не сгнили, они расшатались и непригнаны, поэтому, лежат неплотно.

Колеса кресла вязнут, буксуют, вытянуть кресло ни взад, ни вперед не могу.

Тогда - то и закрадывается в душу сомнение, что существует в любой провинции такой невыдуманный прессой и административными постановлениями, актами, зверь, как благоприятная среда для существования инвалидов…

Пройдет среда, пройдет и пятница, и четверг.

А плашки так и останутся на перроне лежать. Образуют они достаточно ровный пол для всех тех людей и пассажиров, кто ходит, умея перешагивать через неровности и трещины.

И невозможно проехать здесь с коляской, ни с детской, ни с инвалидной. Никто и не пробует и не протестует. Все перешагивают. Привыкли…

А муж, с его весом в восемьдесят килограммов, как понимала теперь я, - может жить только лишь в столицах, после инсульта своего: В Москве и в Минске.

Ведь только там, в столицах существует и живет другой, выдуманный не для провинции зверь. И называется он - благоприятная среда для передвижения инвалидов...

- Я никогда бы не смогла провезти мужа и пары шагов, понимала я, - оставаясь в своем городе. Там настолько неровные тротуары, даже если их сломали недавно, вырывая всеми громадными плитами из земли.

А взамен, на песочек, положили ровненькую плитку - брусочками…

Все эти брусочки, положенные на песок то западают вниз, то горбом выпячиваются наверх.

И кружится голова, когда идешь и под ноги себе глядишь.

Проще уж не глядеть. Тогда тело само выбирает себе дорогу между препятствий и рытвин…

Но муж начал плакать, что глаз сильно болит, вернувшись из Минска. Оптимизация медицины. Я сделать ничего не смогла. За три последних года муж ни разу не был проверен окулистом.

Поэтому, сорвалась в Москву. А теперь застревала я, не в силах вывезти кресло из неровностей между деревянными плашками.

Но мимо проходящий мужчина вдруг отодвинул меня и взялся мне сам помогать.

- А женские мышцы всегда проигрывают мужским мышцам, - вспоминала я тот момент, когда удирал Язон дин Альт. А Мета сражалась и дралась с Керком, выигрывая для беглеца не минуты, всего лишь секунды…

Действие происходило в фантастическом романе Гарри Гаррисона "Неукротимая планета". Но оставалась верным и для реальной нашей жизни.

Потому, что там, где застревала и буксовала я, мужчина - помощник вез кресло с мужем, небыстро, но ровно. И даже кресло в его руках не разваливалось!

И вот перед нами возник Эверест! Он был небольшой и местный.

Десять ступенек вверх, преодолеть которые вместе с креслом было таким же захватывающим подвигом, как и покорить в одиночку Эверест. Ну, или Джомолунгму, Казбек, Эльбрус. И все остальные вершины вместе взятые.

Но наш помощник в жилетке поверх куртки, так похожей на форменную жилетку служащих вокзала, не растерялся. Он подкатил кресло к железным рельсам - балкам, что были приварены и закреплены, наложены поверх лестницы крутой.

И попытался вкатить кресло по этой выдуманной пародии на помощь для всех маломобильных граждан.

Его сил тоже не хватило. Кресло визжало, дрожало, отказывалось внутрь и наверх заезжать.

Спаситель наш и помощник буксовал недолго. Детишки, бросивши сумки и пакеты, облепили кресло, взялись помогать.

Усилиями нашего объединенного муравейника или колхоза, кресло скрипело, но волоклось вверх и вверх. Наш помощник в жилетке вокзала хрипел:

- Кресло колесами на направляющие для подъема не попадает! - Я упиралась и думала, что вымышленно ещё одно Вымышленное Существо: "Удобная инфраструктура для подъема колясок и кресел в Кашире" отсутствует, как данность, как класс.

Подъем мы преодолели все вместе. И если бы кто - нибудь не вынес тяжести пути, то муж полетел бы с верхотуры, разгоняясь всё сильнее.

Свалился бы он через хлипкое ограждение, на рельсы бы упал.

И с кем бы занималась тогда полиция и прокуратура, преследовала бы кого за небрежность или преступное легкомыслие?...

Но выехали все - таки на крутой и неприспособленный подъем. Отдышались.

СМС - ки пиликнувши, на телефон пришли:

- Проводить через московский метрополитен не можем до семнадцати тридцати московского времени. Слишком много заявок. Ваша заявка поступила поздно.

- Отказ в заявке. Погрузку - выгрузку маломобильного пассажира произвести на вокзале не можем. В связи с отсутствием возможностей и персонала.

...И только и подумала:

- Как много нынче развелось различных выдуманных существ. Которые только в законах существуют, живут и сидят. В договорах прописаны. И есть они во всех отчетах и называются там громко и звучно они: Помощь маломобильным гражданам...

А встанешь, хотя бы одной ногой на тропу железной дороги. И станет ясно,что нет никакой помощи, что выдуманы все эти существа.

Что существуют они только ради отчетности. Как выдуманные существа или как выдуманные сущности…

Часть четвертая. Депрессия.

В последнее время детишки все подрастали и подрастали. Воспитанные интернетом, занятной вещью, которая все больше и больше проникает в постоянную, обычную жизнь современных людей.

Интернет не спрашивает у народа ни разрешения, ни возраста. Он просто приходит и захватывает рядом с собою все, до чего сумел дотянуться.

Разные люди все больше и больше утопают в интернете. Не только молодежь.

Вот пожилая женщина сидит в трамвае. Она в свой телефон постоянно глядит. И нет ей больше дела до разных вещей, что возможно случаются в трамвае.

Она, через мобильную и сотовую связь, делами всего мира теперь увлечена. И вместе со всем миром и симпатичным, предложенным к просмотру сайтом, пересчитывает моя героиня и незнакомая мне женщина, бриллианты в короне английской королевы. И внимательно рассматривает драгоценности младшей из принцесс!...

Интернет дает доступ ко всем событиям мира. И потихонечку, и понемножку, навязывает объем новых стандартов и стереотипов, которые не всегда бывают правдивыми в обычной нашей жизни. А годными могут быть только лишь в среде интернетной…

Поэтому и появилось слово «реал», которое отграничивает события, существующие в жизни, от тех событий, что показывает видеофильм в интернете или сайт в интернетом доступе.

И дети мои, воспитанные, в основном, интернетом...

(Ну что же могла противопоставить интернет - образованию я? Работа. По профессии и домашняя. Обычная и не очень захватывающая…

Потому что настоящая работа - не цирковой и прекрасный трюк, который выполняется при полном макияже и параде работником, который сохраняет при этом, обаяние и прекрасный внешний вид!...)

Мои ребятишки теперь считали (они нахватались самых красивых образцов и образов работы в интернете), что самый главный тормоз, из - за которого не развивается наша семья, как до́лжно ей развиваться - это я.

Неправильно выгляжу, недостаточно ухожена или хорошо одета. И не ухаживаю за морщинами, как положено.

Не загоняю внутрь своего лица и в шею ботокс, как любимый всеми поколениями женщин продукт.

И старшая дочь взахлеб рассказывала мне, что из подслушанных ею разговоров учительниц не только старшего возраста, но и вполне молодых, даже молоденьких женщин, следовало, что омолаживающие уколы ботокса попробовали все учительницы школы. Или почти все.

Бедняжечки! Они пытались вернуться в те великолепные мгновения их наиболее привлекательной и очаровательной молодости!

Опять же, повинуясь четким указаниям из интернета…

Попытки объяснить ребятишкам, что интернет - образцы не всегда бывают оптимальны для обычной человеческой жизни, что после укалывания ботоксом морщины исчезают, но вместе с ними исчезает и мимика лица, вызывали только лишь пренебрежительное фыркание у подросших и всезнающих моих детишек...

Они все обо всем знали лучше! С ними говорил, им так рассказывал (и программировал их тоже…) сам Великий Интернет!

Так интернет становился Новым Богом Семьи. И муж, как только научился немного двигать руками, после своего тяжелого инсульта, просил у меня заплетающимся языком, дать ему не еду( еду и питье он просил потом, отдельно…), а телефон, с подключенным к нему интернетом.

Не умея понять сразу неразборчивый нынче мужской разговор, я переспрашивала и уточняла. Перед едой и питьем, так же, как и сменой памперса, мужчине нужен был только лишь интернет.

- Зачем? - Удивлялась я.

- Смотреть Тик - Ток, - отвечал мне Мужчина.

Все верно. Не очень хороша и совсем уже некази́ста бывала наша обычная жизнь ( если посмотреть внимательно и осторожно, как думаю, жизнь любого человека из самых разных моментов состоит. Мы просто через них проходим, неприятные моменты в своей обычной жизни не замечаем. А ролики интернета показывают только красивую или сильно приукрашенную действительность).

Итак, я снова была виновата.

Послушалась детишек, которые хотели увидеться с подмосковной бабушкой, помыться и постираться, переночевать ночь в домашнем уюте и тепле. Я не услышала молчаливые возражения мужа, который молчал, потому что не мог встать с инвалидного кресла после своего тяжелого инсульта. Мужчина не мог сделать больше никакое сложное дело сам ( нельзя же считать выживание на инвалидной койке, а потом в кресле, настоящим делом жизни для современного мужчины?...).

Теперь, ближе к вечеру, я завезла всю семью невесть куда. Теперь стояла на относительно ровном пригорке перед небольшим зданьицем Каширского, подмосковного, железнодорожного вокзала. И даже не знала, что же теперь я должна буду сделать…

- Так! Я вызываю такси! - Заявляла уставшая от моих молчаливых переживаний, моя старшая дочь.

Старшая дочь была очень продвинутой. Она имела мобильный, сотовый, телефон не только с подключенным интернетом, но и с «Госуслугами».

Поэтому получала небольшую зарплату. И распоряжалась ею так: Жила свою жизнь, следуя образцам «красивой жизни». И так, как было принято в тех, наиболее зажиточных кругах, среди людей, вокруг которых моя старшая дочь вращалась.

Поэтому зарплата моей старшей дочери ежемесячная, уходила «влет» за полторы - две недели постоянных, роскошных затрат. В оставшееся от зарплаты до зарплаты время моя старшенькая экономила, как могла.

И называла такие мизерные суммы: В сто или двести рублей, которые она могла потратить в течение дня, с учетом проезда, что я хваталась за голову от ужаса. И пыталась ей помочь, подсовывая, хоть какую - то, имеющуюся у меня наличную купюру.

Лишь бы дочь выжила! Лишь бы она до зарплаты своей дожила! Лишь бы она не залезла все дальше и глубже в свои, по кредитной карте, кредиты!

Но вот сейчас, я смотрела на свою старщую дочь с восхищением и благодарностью!

Она сумела! Она выход нашла! Она сейчас вызовет такси нам так, что спишутся у нее деньги безна́лом через приложение, а мы все вместе реально и всей семьёй, поедем к бабушке!

… Такси приехало вскоре. Было небольшим и уютненьким автомобильчиком белого цвета.

Припарковалось прямо в грязь. Вокруг всего места парковок такси распростиралась большая и грязная, боюсь, что и глубокая тоже, лужа.

На моей старшей дочери были моднячие белые кроссовки. Если она в эту лужу вступит, то грязные воды зальются ей в кроссовки. Будет испорчена обувь, промочены ноги. А мы еще только начинали свой осенний маршрут.

С места водителя выскочил шофер такси. И тоже оказался женщиной.

Согласно правил, привнесенных из интернета, в этом маленьком городишке с лужами, водительница такси тоже одевалась, как на парад. И куртка у нее была идеально - светлая. И кроссовки яркие и дорогущие!

Я посмотрела на мужа. Мы были одеты практично и тепло. Для разных капризов погоды, что могли случиться, в октябре месяце.

Муж, в своих сапогах г&овнотопах, новых, но очень несовременных (там резина была напылена, на сапогах, до щиколоток. Потом начиналась для сапогов утепленная часть) вполне мог лужу преодолеть. И с моей помощью попасть в салон легковой машины, на заднее пассажирское сиденье.

Мы это с мужем сделали!

Наши прекрасные образцы из интернета: Дети и водительница такси, топтались рядом растерянно, смотрели по сторонам и вдаль!...

Оставалось загрузить в багажник инвалидное кресло. Таксистка кинулась на помощь. Кресло было увесистым. Килограммов пятнадцать, если держать его на весу.

Таксистка кинулась на помощь. И затопталась на берегу огромной и грязной лужи…

Все верно!

Вступивши в эту лужу, как в неизвестное г&овно, таксистка тоже рисковала замочить и навсегда потерять свои дорогие и модные кроссовки…

- Я справлюсь! - Пообещала таксистке я. И справилась. Потому что мои сапоги, не очень модные, но прорезиненные до щиколотки и практичные, не заливались от уровня той грязной воды, которая накопилась в этой большущей луже!

Уложила в багажник инвалидное кресло, приняла и расположила в багажнике все нужные сумки. Ни разу не замочила ноги.

Осторожно выбралась на сухое место. В этой неизведанной Великими Путешественниками акватории и луже, можно было спрятать и люк без крышки, открытый в канализацию. И разные другие впадины и колдобины…

Залезла осторожненько на краешек сиденья сзади, присела рядом с мужем.

(Таксистка, Слава Богу, за грязные и мокрые сапоги в салоне не ругалась).

И только лишь хотела негромко сказать:

- Спасибо всем! Мне тоже спасибо, как благодарность выношу! Вы зря всегда и навсегда продолжаете меня ругать. В определенных местах я могу оказаться вам всем полезной!

Но дочь старшая, развернувшись с переднего места, сказала требовательно:

- Ну! Ты почему так долго? Мы стоянку просрочили. И у меня теперь деньги списывают с телефона. За простой такси списывают, деньги идут. Ты говори адрес быстрее, чтобы мы поехали.

Сказала автопилотом адрес подмосковной бабушки, не стала на сиденьи устраиваться удобно, привычно проваливаясь в свою постоянную депрессию, подумала:

- Ведь только же потому, что была одета не прекрасно и расфуфыренно, но практично и тепло, смогла сделать ту часть работы, которую никто из красиво одетых гражданок рядом, никогда не смог бы сделать.

Не загрузила бы мужа и кресло, пришлось бы отказаться от поездки в этом такси. Деньги бы все равно списали через интернет. Поездка бы не состоялась вообще…

Проваливаясь в свою постоянную депрессию еще дальше, еще глубже, еще чуть - чуть, продолжала депрессировать снова и думала:

- Ну почему же, почему, начиная с какого - то времени и возраста, любой мой поступок, любой Мой Гражданский Подвиг во имя Семьи, Гражданского Благополучия или Счастья Всех, встречает не одобрение окружающих и близких, не нейтральный ответ, а только лишь четкую, всегда негативно окрашенную реакцию?...

Глава пятая. Сверхспособности.

Часть пятая. Сверхспособности.

Перебирала ногами, старалась быть, если не быстрой, то шустрой.

Памперс мешал. Не умела носить памперсы ни с элегантностью, ни со вкусом.

Перед самой поездкой в Москву муж посмотрел на меня и сказал:

- Там, где мы сможем останавливаться, не всегда будет доступный туалет. Или же время на поиски туалета.

Ты будешь спокойнее себя чувствовать, если на тебе под трусы памперс будет надет.

И это была первая удлиненная речь мужа с того времени, как он, три года назад свалился после инсульта. В больницу уезжал на медицинской каталке, носилках «Скорой Помощи». А вернулся из местной больницы, подлеченный, но без возможности ходить или связно разговаривать...

- И что же тогда к нам домой психиатры - то из больницы стадами бегают, - бессильно подумала я тогда. И пошла считать памперсы в остатках, соображая, по сколько штук памперсов для взрослых уйдет у мужа на поездку в Москву, чтобы сменяться почаще. И весь остальной народ на вокзалах и в поезде запахами не шокировать. Потому что любой памперс со временем начинает пропускать наружу запахи мочи и другие...

И надо в поездках памперсы как можно чаще менять.

Перебирала памперсы, выкраивала для себя пару - тройку штук на всю поездку.

И удивлялась, что если даже мне, совсем неспециалисту в области психологии человека, заметно, что муж не осваивается с болезнью, нет.

С такими нарушениями жизненных функций смириться и справиться нельзя. Нельзя жить смиренно и понимать, что никогда уже не будет принадлежать тебе на правах собственности твое такое большое и сильное тело. Как раньше принадлежало.

Только лишь на пая́х с болезнью. И болезнь, общее постинсультное состояние выхватывает из возможности двигаться самостоятельно, все больший и больший объем оставленных для тела движений…

- Но что же психиатры - то, - не понимала я. - Они же специалисты. Как могут они говорить, что мой муж - ихней психиатрией поражен?...

Конечно он плачет, конечно, он призывает смерть побыстрее, потому что вынести такое беспомощное и постоянное состояние не помогут никакие мужские сверхспособности...

- Но вот ведь, сориентировался. Муж сам, он первый понял, что только лишь в штанах, поднимая его одного или вместе, с креслом, из последних сил, я от натуги могу обос&саться.

Получится сильная неприятность, потому что расстояния на московских вокзалах просторные.

Где туалеты находятся неизвестно. А нам отыскивать разные клиники нужно, чтобы мужа в больницу положить. Или, хотя бы, принять его у окулиста и у врача - невролога. Совсем не будет у меня, у нас времени, чтобы туалеты срочно искать, или лужи на перроне подтирать. И служить для всех пассажиров поезда напоминанием, о том, как не надо так неправильно жить!

…Сейчас я шла быстро, почти бежала, по одинокой и пустынной, темной оттого, что ночной дороге.

Мрак сгустился так быстро, а сумрак вечерний и голубой, потом синий, исчез.

И выяснилось, что дорога, такая короткая и уютная, когда по ней едешь в таксо́, загрузившись всей семьею, становится вдруг длинной, непонятной и очень темной.

Свои шаги, оказываются, вдруг, очень короткими.

И никакие сверхспособности к ориентированию на местности не помогают понять, правильно ли, туда ли идешь…

Когда ехали в такси, дорога к нашей подмосковной бабушке была, кажется, только одна. Откуда же теперь, в глухой и темной осенней ночи, взялось столько ответвлений и съездов от той дороги, по которой я сейчас шла быстро, почти бежала.

И торопилась вернуться, потому что все события опять неправильной дорогой пошли! И все мои способности к ориентированию молчали.

Когда мы высадились последовательно: Пакет с памперсами, пакет спеленками, остальные сумки, вылезли дети, последними из такси вылезла я, инвалидное кресло выволоклось вслед за мной. И муж, чуть позже потому, что запихивался в инвалидное кресло успешно, но по частям...

Я выставила последнюю деталь - непослушные ноги мужчины на подножники кресла. И выпрямилась собираясь перевести дух.

И все мои способности молчали, что надо убираться отсюда немедленно, нельзя, ни под каким видом нельзя отпускать маленькое, но такое уютное такси!

Наша бабушка ожидала нас на краю дороги. Она еще больше высохла за тот десяток лет, что мы ее не видали.

Светлана Дмитриевна была теперь невысокой и очень тощей старушкой.

А ведь такой бодрой и боевой она всего только десять лет назад была!

В возрасте около семидесяти лет, Светлана Дмитриевна приезжала к нам в гости. Потом, погостив и переночевавши у нас одну ночь, собиралась к сыну, Игорю, в Тольятти. Теперь Игорек погиб на СВО.

И надо нам было, обязательно надо, встретиться всем вместе,в последний раз, по - родновски. Почтить память погибшего. И знать, прощаясь, расставаясь утром навек, что больше, быть может, мы никогда уже, в этой жизни, не встретимся так, как сейчас, не соберемся все вместе никогда уже больше...

Я перекатывала кресло на другую сторону асфальтированной дороги. Я начинала верить, что все постепенно налаживается.

И вспоминала, как сидела дома (а если бы не болезнь мужа, так и остались бы мы, всей семьей, вечными домоседами…).

Услышала, нет, скорее, приняла, даже не слухом, а какими - то неясными мне, непонятными самой, способностями, постороннее шевеление за границами дома и двора.

Не то стучались в ворота, но очень тихо, не то звали по имени, не разобрать, Сергея или меня…

Не доверяя окончательно новым своим сверхспособностям, я вышла проверить новые события к воротам. Открыла их и там, поздней ночью нашла совсем замерзшую Светлану Дмитриевну, сестру мужа и нашу подмосковную бабушку.

Она без предупреждения приехала, слезла с железнодорожного вокзала в нашем городе. Поехала разыскивать нас.

Меня до сих пор трясло, как только я вспоминала этот эпизод. Одна, в незнакомом городе, приехавшая без предупреждения, пожилая и слабенькая женщина, могла бы совсем замерзнуть в лютые зимние морозы, если бы не вышла я так вовремя.

И долго я потом благодарила неведомые мне способности или сверхспособности, которые подтолкнули меня отозваться на слабое шевеление у ворот, снаружи, на слабые звуки откликнуться, выйти, открыть, оттянуть на себя тяжелую железную дверь.

А наша бабушка была очень бодрой старушкой. Она никого и ничего не боялась.

Не понимала, может быть, что мы - не Москва, мы глухая провинция. Что если бы я ей дверь не открыла, то только лишь от нас обратно на вокзал выбираясь, наша московская бабушка и замерзнуть могла.

Таким поздним вечером, почти уже зимней ночью, трамваи по улицам города не ходили. А поймать такси в нашей провинции тоже нужно суметь.

Но наша бабушка не боялась. Она отогрелась немного, раздала всем подарки московские, проведала своего младшего брата, моего мужа, который был намного младше ее. И рано утром собиралась снова в дорогу.

Проведать еще надо было нашей бабуле своего сына, Игорька, который жил в другом городе, за три - четыре часа езды на автобусе от нашего городка.

Я провожала бабулю на автовокзал. Стояла и ждала отправления автобуса, махала вслед рукой.

Я никогда не могла объяснить нашей бабуле, что провинция живет совсем другой жизнью, чем яркая и блестящая Москва. Что все провинциалы, вместе с наступлением темноты и ночи, расползаются по домам. Трамваи уходят от рельсов и трасс, становятся на всю ночь в депо.

И все мои способности (сверхспособности исключались…) не могли убедить нашу бабушку так больше собой не рисковать.

Бабуля навещала нас когда могла и как хотела.

Последние десять лет к нам не приезжала. Очевидно, стала для поездок стара и слаба.

И вот мы приехали к не, к нашей московской, точнее, подмосковной, бабушке.

Я перешла через дорогу, выталкивая перед собой мужа в инвалидном кресле.

Я подошла к нашей бабушке. Мы поздоровались и обнялись. Я удивилась, какая же она, наша бабушка, стала маленькая и сухонькая совсем.

- Здравствуй, дядя! - Сказала бабушка и подошла поближе к мужу. Они продолжали называть друг друга их прежними и старинными детскими прозвищами из давно ушедшего детства обоих, сейчас давно уже взрослых людей.

Вдали на шоссе показалась машина.

- Давай, давай, - заторопила меня бабушка. - Нам надо дядю с проезжей дороги убирать.

Я ухватилась за ручки - держалки за спинкой инвалидного кресла. Стала свозить кресло вперед и прочь от дороги. Тропинка уходила круто вниз от отасфальтированной дороги.

Я стала разворачивать кресло. Оно пошатнулось. Попало колесом не в кювет, а в большую промоину, почти овражек, что оказался вдруг в ихнем Подмосковье, на месте пологого и ровного бордюра для дорожки, что вела вниз.

- Тут никакие мои способности и сверхспособности не помогут! - Понимала я. Старалась, удерживала кресло.

И дети стояли далеко, ничего не видели. Помочь мне ничем не могли.

Кресло валилось в промоину. Муж с кресла летел. Способностей больше не оставалось, сверхспособностей тоже не было. Ни кресло удержать, ни ситуацию спасти…

Беспомощным и большим, пойманным в ловушку жуком, муж слабо ворочался на дне песчаной промоины - ямы, что нам подсунули вместо хороших и благоустроенных дорог в их очень благополучном и обеспеченным всеми видами дорог и благоустройств Подмосковье…

Часть шестая. Временная смерть персонажа

Как строили лодки. И лодки звались: Вера, Надежда, Любовь…

Из репертуара группы «Машина времени». Вместо эпиграфа.

Шла быстро. Почти бежала вдоль по дороге.

И удивлялась, насколько же вечерняя дорога среди темных деревьев и лесопосадок внутри Подмосковья, выглядит другой: Опасной и неразведанной. Если по ней передвигаться пешком, а не ехать в уютном такси.

И памперс мой, который всегда сберегал время на поиски туалета, который раскрепощал меня и возвращал уверенность, что я такая же среди всех других людей, похожа на людей обычных, толстый памперс на бедрах мешался и мешал передаигать ноги.

Но ужас оттого, что все в моей жизни потеряно, заставлял переставлять ноги и идти вперед.

На темной дороге хотелось пригнуться и спрятаться от огня фар и света проезжающей вдоль по трассе автомашины.

...Вспоминались школьные годы. Деревенская, неосвещенная уличными фонарями жизнь, вечерние, подготовительные к экзаменам выпускным, факультативы, как поздние и очень поздние занятия в деревенской школе.

Факультативными занятиями называл вечерние и дополнительные уроки наш учитель - физик.

Он к нам приехал в деревню из большого, почти столичного, города. Он попал в нашу школу случайно, здесь, в селе быстро женился.

И, потому что жена была местная, деревенская, теперь уезжать назад, в свой город наш учитель не хотел. Но и в деревне не мог окончательно прижиться.

Поэтому брался за голову. И не мог понять, как вложить в мозги обыкновенных и сельских девчонок и будущих выпускниц, хотя бы, часть, хотя бы, капельку своего блестящего знания физики.

Поэтому наш новый учитель - физик и назначал постоянно дополнительные уроки, беспокоился за свой выпускной класс.

Не знал, очевидно, наш учитель, насколько темными и страшными бывают поздним вечером, тем более ночью, глухие проулки, улицы, внутри деревни. Привык наш учитель к постоянному освещению городских улиц электрическими фонарями и светом от рекламы магазинов и ярких витрин...

А деревенская мораль строга и такова, что если случится с тобой что - нибудь, какое - нибудь дело нехорошее, то виновата во всем бываешь только ты одна.

И вот, как в далеком детстве, хотелось мне сейчас пригнуться от фар любой встречной или обгоняющей меня автомашины, потому что умирал от страха внутри меня, и умер наконец - то мой взрослый и главный герой, тот самый персонаж, которым и была я.

Опять я становилась той перепуганной девчонкой девятиклассницей, которая возвращалась из школы домой поздней ночью. И пряталась из осторожности, то приседая за поленницу дров, то припадая всем телом к столбам у ворот, стараясь спрятаться в их густой и темной тени, стремясь и сама стать тенью, если раздавались голоса невдалеке или навстречу шла компания.

И пряталась та девочка от фар редких на деревенской улице машин. Благо, сделать это было легко. Разных укрытий из различных препятствий и гор недоразобранного строительного мусора на деревенской улице перед дворами всегда бывало предостаточно.

Мой взрослый и более опытный персонаж внутри меня совсем не хотел умирать. Ему не хотелось отдавать свою жизнь, хотя бы и на время, в руки той неопытной девчонки, которая, хотя и выжила в своё тяжёлое и трудное деревенское детстао, но не была ни смышленой, ни образованной.

. И с каждой секундой своих теперешних подмосковных, приключений начинала паниковать все сильнее и больше.

А более взрослый персонаж внутри меня, которым я и была долгое время своей настоящей взрослости, был сам полумертв от ужаса и паники. И все - таки старался думать, а не переживать, пытался разобраться.

- С какого же времени события начинали складываться не так? - Бежала вдоль по дороге и думала уже не только я, но и та смесь из разных, паникующих внутри моего сознания персонажей и кусочков личностей, каждый из которых раз за разом брал верх надо мной.

А потом никто из них не справлялся. И снова, и вновь умирал от ужаса.

- Мы справились, - вспоминала я, - мы благополучно всей семьей доехали до остановки у дома, где жила наша бабушка, - так понимала я, вспоминая свое окончание поездки в Кашире.

Мы уже добрались до нашей подмосковной бабушки.

С какого же времени события стали идти неправильно. И все события вдруг развернулись не так?...

Муж лежал в канаве, на съезде, у дороги. Мужчина упал вместе с креслом. Мужчине было не больно, но неудобно на влажном песке лежать.

Подняться и выползти из канавы наш муж самостоятельно тоже никак не мог. И все, что ему оставалось - это тихо и постоянно материться, почти не повторяясь в матерных сравнениях и эпитетах.

Мы с нашей бабушкой и моей старшей дочерью бестолково суетились вокруг. И не хватало наших сил, чтобы вытащить большого мужчину из ямы, чтобы поднять его на ноги, чтобы каким - то иным путём усадить в инвалидное прогулочное кресло.

- Кончай смеяться! - Восклицал внутри меня, почти уже умерший от ужаса, мой основной персонаж и главный герой, тот самый вид моей взрослой личности, которой считала я сама себя, до тех пор пока не впала на незнакомой подмосковной дороге в сильнейшую и неконтролируемую панику!

- Кончай над всеми нами смеяться! - Требовали теперь все личности внутри меня, расщепленной ими же на разные и многие части:

- Администрация всего Подмосковья, - добавлял возмущённый персонаж внутри меня. И я не могла разобраться - кто! - Сначала не предусмотрела, потом денег не нашла, чтобы убрать канавы и ямы вдоль дорог в Подмосковье, в Кашире тоже.

Не предусмотрено здесь никакого благоустройства дорог, нет съездов для инвалидов, если они прогуливаются вдоль дорог, находясь в прогулочном инвалидном кресле.

В чем можешь быть ты виновата, - продолжал возмущаться на меня хор личностей или коктейль внутри меня, - если из всей доступной для инвалидов инфраструктуры или благоустроенной жилой среды, вокруг только одни ямины, колдо&ёбины, да рытвины.

Переполняясь благодарностью ко всем тем личностям, что жили теперь внутри меня. И даже если умирали от страха некоторые, то находилось ещё несколько! Я слушала и тоже оживала понемногу после своей очередной безвременной смерти от страха и ужаса.

И вспоминала, что напряглась я, как напрягались мы все. И вытащили все - таки, мужа Сергея из той глубокой ямины и рытвины.

Затем посадили мужа в кресло. Сергей материться не переставал. Муж слишком сильно был измучен дорогой, приключениями, путешествиями…

Я посмотрела вдаль. Тропинка к дому нашей бабушки уходила довольно круто вниз.

И превая здравая мысль пришла в голову:

- Надо бы посмотреть подходы и подъезды к бабушкиной квартире.

Быть может, они в таком состоянии, в таком полном неблагоустройстве, что мы и проехать - то на инвалидном кресле не сможем. А пешком муж не сможет и двух метров сам пройти.

Я позвала старшую дочь. И мы отправились исследовать подходы и подступы...

Некошенная трава росла вокруг. И выходила к тропинке кочками. Она щекотала нам ноги чуть повыше колен.

- Нам надо возвращаться. – Сказала старшей дочери. От мысли крамольной немедленно обмерла.

Но понимала, что сказала сейчас единственно правильные слова. По этим неухоженным дорогам и я сама, пешком, с трудом пройти смогу.

Не Маг я Воздуха, не Колдунья силами Земли, не Повелительница Стихий. И никогда ей не буду!

Я кресло инвалидное, как ни стану стараться, никогда не перенесу, вместе с мужем в нем, внутри, на полтора километра полностью неблагоустроенной территории. Ни для здоровых жителей Подмосковья территория благоустроена не была, тем более для инвалидов и других маломомобильных граждан…

Мы стали возвращаться. И старшая дочь пыталась меня уговорить. Я ей не возражала. Свои силы знала и понимала, что не смогу по воздуху мужа так далеко отнести, чтобы приземлился он точно у входа в квартиру нашей бабушки.

Не отвечала на возражения старшей дочери. Вперед (назад?…) упрямо шла.

С того момента, как муж после своего инсульта слёг, я научилась определять пределы своих сил и выносливости. А вот моя старшая дочь, похоже, еще не всё о своем собственном организме, знала…

...Мы ссору застали в полном разгаре. Как только вернулись из Экспедиции по Изучению Местных Особенностей и Мест…

И никогда мне теперь не узнать, отчего все началось. И почему так ожесточенно начали ссориться ближайшие родственники...

Мой немногословный и больной после тяжёлого инсульта муж, и его старшая сестра, совсем пожилая женщина, Светлана Дмитриевна.

- Хватит! - Возмутился мой младший ребенок. - Мне надоело слушать ссоры. Я ухожу!

Мой младший подхватил свой рюкзак. Пошел на выход, к дороге, не разбирая дороги, по местам нехоженным.

Беспомощно оглядевшись, я всех остальных своих родственников нашла. Вполне пока живыми они были и благополучными. И только оживленно ссорились или присутствовали при ссоре, как моя старшая дочь.

А мой младший уходил один, в неизвестность, и в темный вечер, потом в черную ночь.

Не разбирая дороги, совсем какой - то другой дорогой выходила теперь я, бросилась догонять младшего, чтобы спросить у него:

- Куда же ты пошел? Один, на ночь глядя...

На темной дороге, в незнакомом месте тебя может сшибить любая неизвестная нам машина. Никто не придет на помощь. Я даже тебя совсем никогда не найду!

Так думала я, старалась догнать. И постоянно, на всем пути, как всегда, умирала от страха за судьбу своего собственного, самостоятельного, младшего де́тища!...

Глава седьмая. Вампиры.

Часть седьмая. Вампиры.

- За что же ты меня так мучишь:

- Хотелось мне спросить у моего младшего ребёнка, как только я, поднявшись к асфальтированной не очень ровным асфальтом, подмосковной дороге, догоняла своё младшее детище.

Решение ехать в Москву принимали вместе, потом решение ехать из Москвы в Каширу тоже принимали все вместе. И младший мой ребёнок не протестовал, когда, собравшись на мягких зеленых диванчиках обтянутых нежной и зеленой искусственной кожей, собравшись в зале ожидания для маломобильных граждан, решали наш вопрос о поездке, по - семейному.

Я приноравливалась к шагу Возмущенного и Взбудораженного Молодого Человека. Я не решалась ни спросить, ни навязать своё решение ему сейчас, когда он был в таком Возмущении оттого, что устал, перестал верить, устал надеяться. И я не решалась начать свой воспитательный разговор.

В ответ я бы получила новый гневный взгляд. И сложный вопрос?:

- Мать, зачем ты опять вампиришь? И к чему теперь еще, непонятному и новому и ненужному, тебе бы еще раз захотелось принудить меня?

Современные дети, воспитанные и воспитываемые школой в новых правилах: Уважения к Самостоятельной Детской Личности и Соблюдения Прав Ребенка, никаким образом, не походили на нас.

На тех же самых детей, которыми мы были в этом возрасте, только лет двадцать пять - тридцать пять назад.

Нас даже не заставляли помогать по хозяйству, мы сами должны были догадаться, что пришла пора начинать делать это. И быть помощницами или помощниками матери с отцом, с детства и на всю жизнь!

А современных детей школа учит, что из них выйдут, уже выходят прекрасные лидеры. Вот - вот они выходят, уже к выходу из собственного сознания всем лидерством подошли.

Все верно! Обществу бывают нужны лидеры. И некоторый излишек вожаков и лидеров на тот случай, если они, вдруг понадобятся, выращивают всей школой для общества и про запас.

Но в жизни реальной руководитель крупной корпорации может быть один, в крайнем случае несколько, на небольшой современный город. И маются остальные граждане, так и невостребованные в лидеры, потом всю долгую жизнь, расстраиваются, что, может быть, светила им блестящая карьера.

Но где - то они не смогли, не успели сориентироваться, не дотянули. И славная блестящая жизнь и удача, прошли мимо них, обошли стороной!

- А мы куда идем? - Осторожно спрашивала я, метров через пятьдесят быстрого своего шага рядом с неприступным детищем.

Мой ребенок шел и молчал. Жалела, что заговорила слишком рано. Надо бы еще немного было молча рядом с ним идти.

Но очень болели ноги, которые сегодня истоптали два вокзала в Москве и один вокзал в Кашире. А потом поднимались по неизвестной тропинке на холм высокий, выбирались к дороге заасфальтированной. А теперь неизвестно куда, вслед за собственным ребенком шли.

В тот миг, когда я уже перестаю надеяться на связный ответ и считаю, что заговорила слишком рано, мой ребенок мне отвечает:

- Я возвращаюсь на вокзал.

И понимаю, что вся ситуация такова. Наш муж до инсульта, и во время болезни, оставался тем самым лидером. А значит был мужчиной сложного характера.

И подрастающий малолетний, но уже самодостаточный человек, настолько «наелся» издержек проживания с ярким и харизматичным лидером в доме, что переставал надеяться на успех взаимных переговоров всех родственников, которые могли бы закончиться в мире: В семейном уюте и в тепле…

Поэтому и решительно, человек покинул нас, доставивши остальную семью до точки места встречи всех родственников. И намеревался скоротать ночь, дожидаясь нас, сидючи на жесткой лавке железнодорожного вокзала в небольшом городке Кашире.

Наш юный путешественник оставался путешественником неопытным. Он просто не подозревал, что на ночь железнодорожный вокзал в Кашире может быть закрыт на замок и на ключ.

И тогда, всех, кто задержался на вокзале после времени прохождения последней электрички на Москву, просили бы освободить здание вокзала и подождать его открытия на улице. А это самые глухие ночные часы…

- Смотри, там кто - то стоит, - замечаю человека под грибочком около продольного и непонятного продольного я. - Давай подойдем, посмотрим. Наверное, это остановка. Тогда нам лучше автобуса подождать.

Здесь остановки длинные, дорога темная. Зачем ноги усталые лишний раз бить, на вокзал нам с тобой пешком возвращаться.

В глубине души я мечтаю, чтобы детеныш прошелся немного по дороге, остыл и успокоился. Затем, (о, счастье мое!), согласился бы вернуться, чтобы решить все проблемы, возможно, затихающего конфликта между родственниками. И где - то найти, хотя бы, на эту ночь, приют или семейный привал…

- Мать, ты опять вампиришь, - Говорит мне ребенок устало и, от усталости, глухо. - Мы шагов двадцать пять назад подходили к тому месту, где тебе тоже остановка автобуса померещилась. А это были мусорные баки.

Действительно. Мы проходили мимо места, где выстроились, темной линией, несколько мусорных баков. Очень похожи были баки, поставленные рядко́м, в вечернем сумраке, на очертания остановки.

Но около того места, где мы сейчас проходим установлен фонарь, стоят два человека, виднеются конструкты остановки автобуса.

Это она. Остановка автобуса. И мы ее действительно нашли.

Автобус подошел вскоре. Шофер нас обилетил. Сказал, что железнодорожный вокзал будет следующей остановкой.

И добавлял, что вокзал в Кашире закрывается на ночь. Железнодорожный вокзал - с часу ночи до четырех утра.

Автобусный вокзал во сколько закрывается водитель автобуса не знал. Но знал очень точно, что и автовокзал тоже закрывается на ночь. Потому что, по делам службы, каждый день на автовокзал приезжал.

Итак, мы высадились на станции ж/д вокзала.

- Быть может, ты уже успокоился? - Хотела спросить я. - Мы можем вернуться?

Ухватившись за лямки рюкзака, мой ребенок угрюмо пёр к зданию ж/д вокзала. Ни в какие переговоры со мной он больше не вступал. И только лишь в помещении вокзала, освещенном лампами, яркими и электрическими, я узнавала у дежурного кассира, спрятанного в кассовом окошечке за стеклом, когда же будет последняя электричка на Москву и во сколько их, каширский вокзал закрывается.

Потом, понимая, как любая информация важна, приносила эти сведения своему ребенку.

И встречалась с его безразличным взглядом. Человек был настолько молод, что перспектива оказаться в час ночи и до четырех часов утра на улице человека не пугала.

- Дети бессмертны так же, как и несвоевременно умершие вампиры! - Понимала я. - Ни тех, нидругих не пугает возможность погибнуть.

Но понимая теперь сложившуюся ситуацию, не переставала за своего младшего бояться...

И только лишь открывала рот, чтобы спросить:

- А почему и за что ты постоянно считаешь меня Главной Семейной Вампирессой, если соглашаешься со мной вместе поехать. И никогда не возражаешь, если я собираю всех Вас вместе.

И посоветоваться к вам ко всем вместе иду?...

Но в этот момент зазвонил мой смертельно уставший за день сотовый и мобильный телефон. Там оставалось заряда в батарее на один - два звонка, не более…

И старшая дочь, в трубку, рыдающим голосом заявила (завопила?...), что они вместе с бабушкой пытались провезти Сергея в его инвалидном кресле до входа в квартиру. Не удержалии и опять свалили на землю кресло.

Вместе с мужем, естественно. Но ихних слабых сил не хватает, чтобы нашего мужа с земли поднять!

- Пожалуйста подожди меня, хотя бы, на вокзале, - попросила я своего младшего, когда телефон вместе с рыданиями старшей дочери в трубке, вдруг разрядился окончательно и замолк.

- И если мы не сможем вернуться в ближайшие час - полтора, вместе с мужем, моей старшенькой и его прогулочным инвалидным креслом, то уезжай вместе с последней электричкой обратно, из Каширы в Москву.

Деньги наличные я тебе оставила. Их хватит на обратный билет, на воду и на пирожки. Тебе этой мелочи хватит. У тебя с собой столько наличности есть.

Конечно же я боялась оставлять своего младшего ребёнка на вокзале одного, без защиты, на незнакомом, пригородном и маленьком вокзале. Конечно же, я боялась даже представить себе, как он, один, будет ехать в незнакомую Москву в самой последней и поздней электричке.

. Но завезла их всех в Каширу, получается, я. И вызволять тоже мне всех вместе теперь нужно.

Поэтому и шла сейчас, так быстро, как могла, почти бежала.

Искала среди своих неравномерных но быстрых своих шагов ответ на вопрос:

- Почему? Ну, почему мой ребенок называет меня привычно и всегда вампиршей? Что я ему плохого делаю? Даже не принуждаю его почти никогда и ни к чему.

И что же за зараза приходит теперь в дом так часто и расползается с интернет - сайтов, что нынче любое слово родителя, даже если он полностью согласен с ребенком своим, а также со мной, с ним и с тобой, подвергается уничижению и обсмеянию.

И вот я теперь по дороге ухожу, после интернетного и неформального обучения деточек, не то нежитью, не то живым неупокойником.

И никто даже не хочет потрудиться и ответить мне на вопрос:

- За что же со мной поступают так?

Молчит, не снисходит до меня с объяснениями мой возвыщенный интернетом ребенок. Молчит, тоже не отвечает на вопросы, (потому что телефон разрядился...) сам Великий Бог Интернета: Гугл и Интернет - поисковик Яндекса!

И только лишь споткнувшись в темноте об очередную кочку на дороге, равновесие выдержала и не упала, но злобно подумала:

- А вот настоящие вампиры дорогой этой неутоптанною, пешком по ней не пойдут!

Настолько дорога плохая и не годится она, даже своею обочиной, ни для каких пешеходных прогулок!

Настоящие вампиры сидят в своих неплохих кабинетах. Они получают неплохие суммы и дотации на развитие инфраструктуры хороших подмосковных дорог.

А средства эти собираются, как будто бы по капле выжимается из бюджета кровь,приходит она, стекается из средств порядочных налогоплательщиков.

И куда же потом эти средства идут?...

Вот где они, вампиры сидят, вампирскими семьями, целыми гнездами.

И мне никогда не добраться туда, чтобы увидеть их, чтобы сказать, что они, а не я вампиры настоящие, потому что высосали из меня, заменили злостью и отчаянием, обычное человеческое желание - повидать престарелую бабушку.

Мне никогда этим вампирам не сказать, что так делать нельзя!…

Часть восьмая. Выживание.

Шла по дороге, как могла быстро. Возвращалась пешком к дому нашей подмосковной бабушки от железнодорожного вокзала небольшого подмосковного городка Каширы.

И все деревья вокруг дороги внимательно глядели на меня, покачивали кронами, сомневались, что на этой дальней дороге сумею я выжить.

Я и сама сомневалась. И был бы мне интернет в помощь, могла бы вызвать, за любые деньги, любое такси, чтобы только подобрало оно меня на темной лесной дороге, где между лесов и канав сквозила, как в страшной, недетской, сказке, единственная путеводная нить - неширокая дорога через пространства и леса.

И не было большой разницы, что события происходили внутри города. Я этот город не знала, его строения не понимала. Мне этот город совсем не был знаком.

Ушли те времена, когда с одной только палочкой - холудиной, я бегала в овраги около своего села. Искала заблудившуюся там корову.

И что меня тогда вело: Родительский ли наказ - без Зорьки (коровы нашей) не возвращайся или полная уверенность в собственном бессмертии.

- Дети о собственной смерти ничего не знают. – Объяснял мне потом, в моей взрослой жизни, всезнающий и всепонимающтий Хозяин Семьи, мой собственный муж.

И я бежала в детстве по оврагам отважно, тоненьким прутиком размахивала, корову находила и домой пригоняла. Не обращала внимания на синие, вечерние тени. И не боялась никого и ничего.

А вот теперь, прошли годы и я научилась бояться. Не за себя научилась бояться! За жизнь, здоровье и счастье детей...

И, если бы была одна, отвечала бы только лишь за себя, то оставалась бы в освещенном здании железнодорожного вокзала, дожидалась бы там кассиршу, что появлялась периодически в кассе, возникала лицом и частью шеи за маленьким окошечком со стеклом. И уезжала бы в Москву с первой же проходящей мимо Каширы электричкой.

Но я была не одна. И собирала, разыскивала по оврагам и кустам подмосковной Каширы, свое непослушное, в разные места разбредающееся стадо.

Мобильный телефон сдался первым. Не получая зарядки электричеством, он сдох…

И не было у меня больше никакого помощника. Могла я надеяться только на свои ноги, которые несли меня по дороге, но неизвестно куда…

Вдоль по дороге уходили все новые и новые ответвления тропинок и дорог. У меня не было времени. Не могла, не успевала, их все исследовать. Уже подозревала, что потерялась. И, понимая, не выжила, что пропала в густых лесах и лесопосадках Подмосковья, не могла даже передать свой последний привет никому.

Телефон молчал и экранчиком синим, мобильным своим не светился. Счастливый! Он мог себе позволить сдохнуть без питания.

А я должна была выжить!

И, пробегая мимо конструкции, в которой близорукий глаз, в темной ночи, с трудом, опознавал конструкцию автобусной остановки, я обращалась к одинокому пассажиру, что около автобусной остановки стоял. Очевидно, автобуса ждал:

- Скажите, пожалуйста, а как пройти на улицу Путейскую, дом девятнадцать? Я по правильной дороге на эту улицу иду?...

Мне отвечал пассажир:

- Я не здешний. Я не знаю.

- О, ужас какой! - Понимала окончательно перепуганная и невыжившая я. - Наполнен маленький городок Кашира посторонними неизвестными личностями. Они не знают адресов, не понимают всей важности правильных названий и фамилий, также не могут помочь в разведывании явок и дат…

- Все кончено! - Понимала я. - Окончательно в этой Кашире заблудилась.

Еще немножечко вперед пробегу и возвращаюсь на остановку, к единственному пассажиру, чтобы вернуться на вокзал, чтобы сохранить и сберечь, хотя бы мелкого своего детёныша.

Все остальные: Муж, наша бабушка, моя старшая дочь, - взрослые, самостоятельные, дееспособные личности.

Сами и без меня разберутся, как им дальще жить. И из придорожных канав вылезать(выползать?...)

Я начинала храбро исследовать очередной съезд с промоинами. Съезды с дороги повторялись с пугающей периодичностью. Они уходили ответвлениями, через каждые пятнадцать метров от дороги.

Всегда были украшены канавами и мелкими овражками, всегда вели в неизвестность и темноту…

- Еще одно ответвление исследую, - паниковала я. - И, может быть, в конце пути, знакомого мужа вместе с его инвалидным креслом найду. Мне увлекаться очень не стоит. Я всю Каширу, изрытую промоинами не обследую.

Я в этих ночных, экстремальных исследованиях, сама незаметно для всех пропаду!

И уходила в темноту на следующее ответвление от дороги, на следующее направление. И еще раз на следующее…

В конце своего пути, упиралась, каждый раз, то в гавкающую чужую собаку, то в незнакомый мне гараж, то в неизвестный дом.

И чувство ужаса от того, что совсем потерялась и пропала, становилось все сильнее, было непередаваемым и непроизносимым.

Обычно, каждый из нас, всегда или по мере возможности контролирует окружающую его обстановку. Но страшно бывает оказаться темной ночью, в незнакомом месте, без других ориентиров, кроме равнодушных звезд.

...Да и звезды, в этой небольшой Кашире, светили тускло, потому что близость к Москве подсвечивало понемногу небо, превращая весь купол неба, ограниченный темными тенями деревьев, в розоватое, местами белесое, разбавленное серым, молочко…

- Еще один съезд исследую, - решалась я. – И буду возвращаться на остановку.

Сходила по крутой незнакомой тропе. Пробиралась тропинкой вниз.

И слышала знакомые, рыдающие звуки.

Там кто - то, усталый совсем, пытался материться из последних сил.

А голос, губы и язык, ему не подчинялись. Его не слушались…

Глава девятая. Индивидуальное выживание.

Часть девятая.

Индивидуальное выживание.

Снова шла вперед. И узнавала знакомые окрестности.

Вот покосившийся усталый забор, почти прилег на сарай, высокий и темный.

Вот и машина знакомая, фургон стоит.

Я видела эту машину, когда вылезала, своим первым приездом, из такси! Я ее запомнила!

Окрестности, освещенные в глубинах неизвестных проходов, переходов и дорожек вели внутрь двора. И выглядели так, точно здесь разворачивалось неведомое сражение!

Земля и без того здесь неровная раньше была. Теперь же выглядела так, точно ее разрушали долго и упорно: Танками или экскаваторами.

- Они не послушали меня! - С обжигающей изнутри радостью, понимаю я. Я выжила, получается в предыдущей главе, если могу сейчас осматривать окрестности.

И я живая пока. Даже если заблудилась много - много раз на темной ночной дороге.

И понимала тогда, что никакого мужа и никакой бабушки уже никогда на этих ночных дорогах, я не найду.

Но все - таки, каким - то чудом нашла.

Я в правильный отно́рок от перехода к асфальту спустилась.

Уже научилась узнавать и, даже кажется, ориентироваться в том непрерывном отсутствии благоустроенной инфраструктуры для проживания стариков иинвалидов, которая одна только могла бы помочь и спасти их, их выживание, если бы об этом выживании кто - нибудь, когда - нибудь, из руководящих и ответственных, соблаговолился и задумался бы…

- Сражения человека с природой происходят постоянно, - понимаю я, когда спускаюсь по тропинке дальше, иду на голос, опознаю его, как голос своего мужа. И спотыкаюсь о посторонний предмет.

Предмет мягкий. Приподнимаю за ручки его.И опознаю, как дамскую, нет, женскую сумку.

- Не всякое сражение человека с природой заканчивается благоприятно. - Вновь понимаю я. Хватаю сумку за ручки, как важный трофей. И, спотыкаясь, на рытвинах, спешу дальше, на голос мужа.

Муж несомненно владеет телепатией, потому что прекративши ругаться и материться, а также звать свою старшую сестру на ромощь, он, из последних сил, тихонечко завопил:

- Татьяна!

- Они не послушались меня. Они мне не поверили, они все! - Понимаю тем больше, чем ближе подхожу к мужу.

Наша бабушка и моя старшая дочь не поверили моему убеждению, не вняли моим разъяснениям, что по этим зарослям мы мужа в инвалидном кресле до входа в квартиру не провезем.

Они решили, что их слабых женских сил хватит, поэтому застряли вместе с мужем и креслом как раз на половине дороги.

- Татьяна, это ты? - Говорит муж. - Вместо ответа вставляю на его колени свой трофей, крокодиловой искусственной кожи женскую сумочку.

Нельзя было бросить чью - то сумку в темноте. А чья она, неважно. Потом разберемся, когда на свету и в обществе живых людей очутимся.

Я слишком долго таскала на себе мужа, после его парализации, и знаю теперь: Вещи и события имеют вес, массу, размеры и даже инерцию.

Я потихонечку, упираясь своей массой тела в кресло мужа и разворачиваю его задом наперед.

Так будет легче вывозить. А если вывезу кресло назад, на асфальтированную дорогу, то у меня, у мужа, у остальных людей, появится реальная возможность не надорвать себе пупок, а выжить!

Кресло понемногу подается. Как та собака по кличке Бэк, из рассказа Д. Лондона «Зов предков», использую инерцию своего тела и кресла, добавляю креслу движения. Но пес Бэк обладал феноменальной собачьей силой, а я только лишь привычкой выживать в самых разных условиях.

Под ноги подворачивается совсем другая дорога. Подошвы ног уже понимают, что новая дорога лучше.

И только лишь потом, усталый мозг вспоминает, что это та дорога, по которой уходил мой младший ребенок вперед ( назад?...) и вверх, стремясь уйти от конфликта родственников, чтобы на железнодорожный вокзал вернуться.

Так, потихонечку и понемножку, под тусклым светом постепенно подступающих ко мне фонарей, везу я кресло с мужем, чтобы ближе к асфальтовой дороге подобраться.

Там будет ровная поверхность, там начнется движение, там вернется жизнь!

А здесь и сейчас существуют только натуга, только напряжение, только усилия, чтобы сохранить скорость и равновесие кресла с его такими неуклюжими в траве, неловкими колесами. Муж едет вверх, вместе с креслом, спиной вперед и молчит. И это хорошо!

Потому что, если он начнет вдруг стонать, переживать и жаловаться, а я попытаюсь ответить ему, то кресло вытащить я уже не смогу. Все силы уходят только на то, чтобы тянуть и не ронять мужа в инвалидном кресле…

И все - таки на дорогу я кресло с мужем не вывезла.

Промоина, скрытая светом фонаря, попалась под правое колесо. Муж начал заваливаться. Масса его тела кренила кресло вбок.

Все больше и больше вырывала ручки кресла из рук у меня. И если бы кто - нибудь из родственников, в этот момент, рядом был, он мог бы заранее посоветовать с характерным московским выговором:

- Туда не ехай! Ехай сюда! - И я бы смогла скорректировать направление. И в яму колесом не угодить, не попасть. И на ровное место мужа в кресле вывезти.

Но не было рядом никаких родственников. Решали они какие - то свои неотложные дела.

И муж заваливался в яму. Держала из последних сил. Мечтала:

- Вот если бы старшая дочь, вот если бы она сейчас подошла. Мы кресло бы удержали. Муж в яму бы не угодил.

И мы бы мужа спасли и на асфальт вывезли. Мои мечты были услышаны!

Есть, если не Боги, то некоторая Всемогущая Сила на земле. Откуда - то, из темноты, показалась старшая дочь. Она ко мне подбежала, взволнованная из последних сил:

- Мама! Я так боялась, что ты совсем не появишься. Сюда никогда больше не придешь! - И я забывала, что на долгом своем пути, терялась, погибала и выживала, несколько сотен раз.

Обо мне помнили! Меня ждали! Меня хотели увидеть и живой, а не мертвой найти!

А кресло проходило, тем временем, точку невозврата. И падало, несмотря на все наши усилия, теперь уже мои, вместе с дочерью, нас двоих.

Кресло летело в неглубокую, но коварную яму, очередную промоину, перед самым выходом ровную дорогу, на асфальт…

Часть десятая. Коллективное выживание.

Большим и беспомощным жуком мужчина барахтался на дне неглубокой ямы. Его теплая куртка с расцветкой под «камуфляж» совсем распахнулась на груди и раскрылась, как большие крылья бронзовки, нарядного и большого золотисто - желтого жука, которого я, иногда, выкапывала лопатой, если выходила «огородничать», прибираться на газоне около дома. Или ухаживала за посадками и рыхлила землю на расположенном около дома садовом участке.

И блестела куртка мужа в неверном свете далеких уличных фонарей, отливала нарядным и зеленым цветом точно так же, как блестящие надкрылья, что разламываются напополам на спине у жука - бронзовки.

Стояла прямо над ямой. И не любовалась блестящими надкрыльями, распахнутой курткой, нет.

Все мои вновь приобретенные инстинкты по перетаскиванию мужчины и мужа с инвалидного кресла на кровать. А с кровати снова в инвалидное кресло, очень четко и внятно говорили мне о том, что не смогу я поднять большого и высокого мужчину. Не сумею выдернуть его из ямины и назад, и высоко вздёрнуть, чтобы на кресло поднять.

Вернее, смогла бы, но для этого мне пришлось бы самой ложиться в яму. Только тогда, используя свои вес и массу, я бы могла осторожненько вытолкать мужа снизу на поверхность ямы - промоины.

Но безнадежно бы перепачкалась тогда бы сама. А сменной куртки и другой сменной одежды у меня с собой не было.

- В дороге выживаешь только тогда и только до тех пор, пока сливаешься с общей массой пассажиров. - Я знала об этом давно. А сформулировать только сейчас смогла.

Пока училась, в ранней молодости, много ездила. В Москву, в Крым, в Симферополь, в далекую и уютную, моего дядьки родственника, крымскую деревню - станицу…

Поселение, где жил дядька называлось по - другому: Уютное или Привольное, как на всех территориях близких к Украине или принадлежащих, ранее, ей, любили называть небольшие сельские населенные пункты непонятными, но ласковыми, почти что русскими именами.

И каждый раз, в дороге, наблюдая за разными людьми, понимала, что никто не может быть элегантным, оставаясь внутри очереди в женский бесплатный туалет на московском железнодорожном вокзале. Или же просто проведя в дороге, пересаживаясь из поезда в поезд, два - три дня. Невозможно привести себя в полный порядок без отмывания в душе, без смены одежды на чистую и выглаженную или новую, также невозможно быть нарядной без отсыпания и длительного отдыха.

Муж после первого своего упадания в яму стал похож на БОМЖа со стажем. Теперь добавилось второе падение и дополнительная грязь на его теплых штанах. И куртке тоже...

И наплевать, что внутри ямы был не жидкий ил и глина, а песок. Одежда перепачканная песком, отпугивает других людей нисколько не меньше, чем одежда испачканная глиной!

Поэтому я не стала влезать в яму. Стояла сверху, просчитывала, как я могу помочь.

И по всем прикидкам выходило, что как бы я ни старалась, моих сил все равно не хватит на безопасное вытаскивание мужа. И даже остаться чистенькой я тоже не смогу.

Ребенок вертелся рядом. Он жаловался, что бабушка, вместо того, чтобы мужа помочь и перетащить, вдруг стала ругаться и обзываться.

- И как же она стала обзываться, дочь? - Спросила я, обдумывая План.

План по вытаскиванию мужа не придумывался. Осталось только старшую дочь выслушивать…

- Она называла тебя святой женщиной, мама, - мне говорила старшая дочь, - потому что рядом с Сергеем с его поганым характером живешь. Потом, когда муж, вместе с креслом, не смог проехать через кочки. И япросила Светлану Дмитриевну немного помочь, она подошла и попробовала кресло подтолкнуть. Но не смогла вытянуть кресло тоже. А ты, мам, смогла! Ты дотянула почти до верха его.

Все верно, понимаю я. Их слабых женских, даже сдвоенных сил, не хватало,чтобы вытащить мужа в кресле на ровную дорогу.

Поэтому бабушка перенапряглась. Поэтому она, успокаивая нервы, стала кричать и ругаться.

- Пожилые люди часто плачут и жалуются так, что их стоны и вопли похожи больше на ругательства, чем на жалобу. Старые люди вообще неуместны в этой жизни, которая больше не создана для них. Их время прошло. И они должны навсегда уступить свое место молодежи, - собираюсь объяснить дочери, что нет смысла обижаться на старенькую бабушку, потому что мы все равно уезжаем назад, в Москву.

...Если только сумеем мужа из этой промоины вытащить и в кресло поднять. Наша бабушка подходила к нам из темноты.

Она всех ругала. Она обижалась на весь мир. И называла всех, кого только могла упомянуть, сплошными и абсолютными проститутками.

Не могла бы сказать, что понимаю во всех местах ее обзывательств старую женщину и старшую сестру своего мужа. Но люди, которые спокойно жили в Ташкенте, столичном городе тогдашнего Узбекистана, не могут перестать обижаться на жизнь, если судьба, политика и другие вынужденные обстоятельства, вынудили русских людей поспешно бежать «на Русь».

Бросали, не умея продать квартиры в столице. Или отдавали их за бесценок. Не могли выкупить контейнер и приезжали в Россию налегке, почти без имущества и вещей.

И всех денег нашей бабушки, вырученных за проданное ею в Ташкенте просторное жилье хватило только чтобы часть старого дома в неухоженном Подмосковье выкупить…

И мы так неудачно приехали в гости. Теперь не смогли проехать в своём инвалидном кресле до входа в жилье.

- Полиция! - Вдруг вскричал мой муж. - Вызывайте полицию!

Я понимала мужа. Мы все - таки были в России. Вызвавши ППС( Патрульно - Постовая Служба), могли бы надеяться, что приедут два крепких и молодых паренька, служащие полиции.

Они моментально бы выдернули нашего мужа из промоины, из песка. И усадили бы его в инвалидное кресло.

Но нет сейчас рядом с нами, отсутствует в нашей группе мой младший ребенок. Вдруг, нас в полицию надолго, для выяснения личностей, на всю ночь заберут.

А железнодорожный вокзал Каширы закрывается ровно в час ночи. Мой младший ребёнок останется один в незнакомом городе, на тёмной ночной улице...

Я не могла так рисковать. И не рискнула вызвать полицию.

Откуда - то появилась старшая дочь Светланы Дмитриевны - Жанна. Она сразу сообщила мне:

- Мы не возьмем Сергея к себе. Вот что хотите, то с ним сами и делайте. Бери, увози и назад его забирай! - И голос единственной племянницы у мужа был раздражённым и гневным.

Я возражать не успевала. Я обижалась. Вытаскивала из кармана и показывала билеты.

Когда в горле уходил комок обиды говорила:

- У меня есть билеты на обратный рейс. Я мужа в Москве и в Подмосковье не брошу. Я обязательно его в свой город назад привезу.

И так захотелось мне, вдруг, разругаться. Спросить:

- А что же вы двадцать пять лет моего замужества регулярно говорили и писали мне о том, что мы одна семья.

Посылки присылали. И я всегда старалась отдариваться. Родновским вашим отношениям пыталась соответствовать.

Кто мне возместит теперь моральный вред, вернет затраты душевных сил, потраченных на мою ложную или несбыточную мечту, что есть у нас родня. И есть хорошие родственники со стороны мужа.

Все отменила одна нехорошая дорога, непроезжая для одного инвалидного кресла.

Не состоялись дущевной встречи родственников из - за неразвитой и неблагоустроенной инфраструктуры неухоженных подмосковно - каширских дорог...

Часть одиннадцатая. Специальное выживание.

Стоя над трупом полностью поверженного врага, московские наши родственники продолжали выяснение отношений.

Подтянулась, чуть погодя, внучка Диля. Она на своей машине приехала.

И к нам, всем вместе собравшимся, тороплио подошла.

И получасом назад, я бы ещё обрадовалась и решила, что все наши дела начинают понемногу налаживаться. Добавился еще один молодой и здоровый, не измученный так, как мы сегодня, новый человек, пусть бы и была внучка - женщиной.

Теперь же, начинала сомневаться. Слишком многие и резкие слова были московскими родственниками сейчас высказаны.

И сомневалась теперь я, что захочет внучка на своего двоюродного деда, свою аккуратную машинку потратить.

Дед был больной, испачканный в песке, беспомощный и старый. А люди вокруг собирались московские. И сильно перепуганные тем фактом, что я, не справляясь больше сама с ситуацией, могла подкинуть им тяжелобольного брата, дядю и деда на их полное обеспечение.

- Они, в Москве, все теперь такие, - понимала, каким - то наитием, каким - то своим деревенским чутьем я. Москва - это не наша родная деревня, где потерявшись в глубоких лесах, рады любому гостю, потому что гость и путешественник им новости с Большой Земли принесет. И может рассказать историю, какую -нибудь, очень интересную.

Здесь, в Подмосковье и в самой Москве, измученной людьми, как непонятными , неправильными, нашествиями, люди сторонятся других людей.

Не зря они так жужжат на вокзалах, обсуждая между собой, подробности отправки пассажиров, на всех вокзалах, где существуют ответственные лица. Потому, что предусмотрена нынче в Москве, ответственность, ответственность, за оставление в опасности, оставление без помощи, инвалида, маломобильного пассажира. Потому и обсуждают, потому и боятся под ответственность попасть...

Потому что случаются, видимо, в Москве, на каждом шагу, постоянные факты неоказания помощи...

Муж слабо зашевелился в своей яме.

- Давайте поднимем его, - сказала внучка Диля, ко мне обращаясь. Я покачала головой.

Мне не поднять, не вытащить мужа моего. Я слишком много сегодня работала, инвалидную коляску за собой, вместе с мужем, таская…

И весь организм сказал:

- Хватит! Я больше таскать его, по бездорожью, на себе, не могу. Муж, пока он после инсульта, снова не научился, хоть немного ходить, как обещала нам минский невропатолог в Беларуси, если мы сменим лечение постинсультника с российского стандарта на белорусский…

А я не успела, не смогла, до поездки в Москву, даже согласовать новые стандарты лечения, не то, чтобы добиться для мужа бесплатного лекарственного и российского обеспечения…

Не принимали стандарты российского обеспечения лекарствами рекомендации столичного невропатолога, но из чужих государств...

И муж мой, пока что, совсем не мог ходить. А его двоюродная внучка Диля настаивала.

- А, может быть, действительно, экипаж полиции по телефону экстренной помощи позовем? - Спросила я.

Вмешалась в разговор сестра мужа Светлана Дмитриевна:

- К нам сюда полиция ни за что и никогда не приедет! Напрасно будете вызывать. Напрасно будем ждать!

- Возможно, - мысленно согласилась я. Вот никогда не понимала тот факт, теперь уже прямо установленный для всех, в семье моего мужа, потому что повидала одним разом почти всех своих московских родственников по мужской линии...

Кто больше всех везет, на том и постоянно едут.

Таскала ли до инсульта мужа тяжести, активно помогая ему. Но дотаскавши, почти наравне с мужем тяжести, потом оставалась, задерживалась на улице, чтобы прибрать место ремонта, инструменты и весь двор.

А только лишь заходишь в дом, муж сразу ложится отдыхать. Мужчина устал. С дивана своего активно требует, чтобы подали ужин и напоили чаем его.

Теперь в первый раз увидела, впервые увидав всех своих московских родственников вместе, на собственной территории и на своей земле, откуда хвосты у этой привычки вырастают. Здесь вся семья была в таких стандартах воспитана.

- Зачем мне такие родственники? - Горько подумала я. - Сами же пригласили в гости. Ведь знали же, что дороги в их гостеприимный дом для неходячего человека непротоптанные, непроезженные.

Ну, ладно, я круглая и полная дура была, потому что хотела отдать долг памяти за погибшего бойца, за племянни камужа, за Игорька, на СВО (Специальной Военно Операции) недавно погибшего…

И мужа тащила, из последних сил сюда, чтобы собраться вместе, чтобы о погибшем герое погоревать!...

И, кажется, эти слова я сказала вслух. Потому что ополчились на меня ругаться, всем хором, все мужчины московские родственники.

- Дочь, вызывай, пожалуйста, такси, - не пытаясь перекричать сразу всех родственников, попросила я. - Быть может, поднять мужа из ямы нам поможет таксист, если приедет такси с водителем - мужчиной.

А если у тебя не хватит денег на телефоне, то ты мне скажи и я обязательно тебе наличными деньгами доплачу. И все долги за такси обязательно верну тебе.

- И если мы сейчас сумеем выбраться из ямы, если уедем от вас, не надо нам больше писать и звонить. Не нужны нам такие теплые, родновские отношения! - Сказала, принимая Последнее и Окончательное Решение, обращаясь ко всем своим московским и бывшим родственникам мужа!...

Глава двенадцатая. Необщее выживание.

Часть двенадцатая. Необщее выживание.

- Но женские мускулы обязательно проигрывают мужским.

Г. Гаррисон. Не очень точная цитата из повести «Неукротимая планета».

Вместо эпиграфа…

...В дальнейшем мы ругались. Я не могла объяснить бывшим родственникам мужа, что мне мужчину на себе не поднять. И всеми остатками здравого смысла оценивала ситуацию, как думала, правильно...

- Такси приедет через пять минут. - Сказала моя старшая дочь нейтрально и очень спокойно.

- Таксист, если увидит мужа, лежащего в этой рытвине, он ни за что нас, обратно, на вокзал не повезет, - понимала я. - Не сможет водитель машины, ни за какие деньги не сможет он, преодолеть естественного отвращения к подъему человека из - под земли, погрузке его, грязного, в свою любимую машину.

И перевозке…

Не вынесет у водителя его нежная душа такой порчи его машины. Провальную акцию придумала моя старшая доченька.

- Ладно, - сказала я. - Оставлю я вам тогда мужа. Вытаскивайте его сами из земли, как знаете. А мы на автобус пошли. Уедем на вокзал, а там в Москву. Пошли! - Кивнула я дочери.

А вы присылайте потом мне мужа, если захотите, хоть в целом виде, хоть посылками, хоть по частям. Лишь бы он дошел постепенно до места своего постоянного, в нашем городе жительства...

И развернулась, собираясь совсем уйти.

Всегда удивлялась, как Окончательная и Последняя Решимость, действует на людей. Всегда старалась быть мягкой и нерешительной, потому что, сказавши однажды, что уходишь, надо уходить насовсем.

Нельзя после Последних и Решительных Событий останавливаться на полдороге!

Я разворачиваюсь, чтобы уходить. И что - то менялось за моей спиной.

Жанна, племянница мужа, и Диля, его двоюродная внучка, вербуют старшую мою дочь, чтобы она им помогла. И группой полностью рассвирепевших женщин, старательно вытягивают мужа из ямины.

Мужчина ворочается, корячится и хрипит. Ругаться он уже не в силах, сорвал себе голос.

И это хорошо!

Потому что если бы он послал снова матом, всю бабскую команду разом и каждую исполнительницу, по отдельности, то развалился бы женский триумвират.

Почтение к Мужчине в этой семье заложено еще среднеазиатскими нормами почитания Хозяина Дома. Оно распространяется на всех мужчин этой семьи.

Поэтому хорошо, что муж сорвал горло от возмущений, ругательств и мата, давно не пил он воды. Сейчас он даже не хрипит, он висит между всех женщин и моргает глазами.

Каким - то чудом, к моменту приезда такси, наш муж оказался водружен в свое собственное инвалидное кресло.

Каким - то чудом водитель такси оказался мужчиной. Он не заметил, в неверном свете фонарей, насколько был грязным муж, вытащенный из - под земли.

Водитель такси деятельно включился в тяжелый процесс запихивания мужа из кресла инвалидного, на заднее сиденье машины.

Я тоже нашла себе занятие. Привычно паковала кресло, утрамбовывая его в багажник. Инвалидное кресло почему - то подчинялось только мне.

В других руках выпускало лишние углы, скреблось колесом, цеплялось рычагами…

Поехали, как только загрузились, без слов прощания с родственниками, без эмоций, без слез…

Потом будет время осмыслить, что же произошло этим вечером, если только выживем...

Настолько я близко подошла к пределу собственных сил, что если бы не ответственность и страх за всех остальных, то положили бы меня на дорогу, только чтобы без забот. И так бы и лежала на дороге, отлёживалась бы, не ощущая холода. И не двигалась бы столько свободного времени, без сил и без чувств…

А еще лучше, просто, легла бы и сдохла!...

… Уже подъезжаем к вокзалу. Все мои побеги и пробежки под луной - один плевок километражом, пять минут езды, для проворной машинки нашего водителя.

Ему старшая дочь скидывает купюру покрупнее, омтавляет "на чай". И наш водитель выгружает нашего мужа, почти без нашей помощи.

Теперь я ученая. Сначала младшего ребенка нахожу. Он так и сидит, нас ждет в здании Каширского железнодорожного вокзала.

- Ты прав был, - говорю человеку я. - Когда самостоятельно решил. И когда уходил. Не родственники они нам больше после таких взаимных высказываний!

Но время никому из нас нельзя терять. Осталось всего две ночных электрички на Москву, которые проходят через поздней ночью через Каширу.

И надо обязательно дорогу, как трассу посадки - высадки просмотреть. Чтобы суметь и привезти мужа на посадочный перрон, чтобы не вывалить его по дороге под колеса электропоезда.

Со старшей дочерью идем разведывать дорогу.

- Я здесь мужа с креслом не провезу, - понимаю, проходя деревянным настилом через ступенчатые покрытия деревянных полов, ведущих к перрону и к остановке электропоезда.

Мы возвращаемся. И на крыльце встречают нас два полицейских из службы линейной полиции.

Допрос ведется на ходу:

- Что делаете здесь ночью и почему оставлен был без присмотра инвалид в инвалидном кресле. - Моя дочь сориентировалась первой. Она говорит:

- А, может быть, вы нам поможете?... Мы приезжали сегодня из Москвы в Каширу, чтобы напоследок увиделись родственники. Но там, в Кашире у вас, такое бездорожье, что мы на кресле инвалидном, проехать к дому нашей родственницы не смогли.

Теперь, без вашей помощи, не сможем никак инвалидное кресло на перрон, вместе с инвалидом, вывезти.

Дочь может так говорить, понимаю я. Она очень ещё молодая и красивая.

А я так устала. Мне нечего больше терять.

Поэтому говорю, повторяю манеру допроса, где прокуроры делятся на добрых и злых прокуроров:

- Мы все равно не сможем вытащить кресло с мужем на посадочный перрон. Там слишком тяжелая для нас дорога.

Мне проще оставить его, мужа моего, здесь, под ваш присмотр. Мы сами уедем, вместе с детьми, в Москву, последней, ночной электричкой.

Иначе вокзал закроют на ночь. И негде нам будет ночевать. Не можем же мы сидеть в октябре на ступеньках и замерзать всем цыганским табором.

А мужа беспомощного оставим вам. Вы заберете его в обезьянник. Он там прилечь сможет. И не замерзнет за ночь до смерти.

Ему водички тепленькой надо найти и обязательно дать.

А мы из Москвы, когда вернемся, обязательно запросим, телефонным звонком или письмом, чтобы нам вернули нашего мужа в Москву.

Потому что сегодня, я сделала все что могла. И даже больше, чем могла. намного больше...

Я только не знала пока ехала к вам, сюда, как могут встрече родственников помешать Ваши каширские неправильные дороги!...

Часть тринадцатая. Всеобщее выживание.

...Устала так, что смотрела на Представителей Власти спокойно. Мне больше совершенно нечего было терять.

И что могли бы сделать со мною два молодых и очень, наверное, симпатичных полицейских из линейной службы охраны железнодорожного вокзала в Кашире, если я сама решала сейчас свою собственную жестокую проблему:

- Устала так, что не поднимаются уже ни руки ни ноги. Устала нервничать, устала постоянно переживать за детей и за мужа.

Устала таскать тяжести и вывозить на руках или, вместе с тяжестью и с инерцией кресло, на корпусе своем тягать, все инвалидное немаленькое кресло...

И муж, когда сидел в кресле, тоже инерции и тяжести, при перевозке, добавлял.

И организм, не надорвался еще, но сказал внутри меня свое решительное:

- Хватит! - Сама не справишься.

На детей можешь не рассчитывать. Они, для этого тяжелого дела - слабенькие.

Должна решить сейчас, каким же образом ты мужа на вокзале оставляешь.

Я не могла на это дело решилться, хотя и понимала, что мужа, за ночь, скорее всего, здесь, в Кашире, не убьют.

Но не могла смириться с таким своим решенем. Душа его не принимала.

Уж очень решение оставить мужа в Кашире оттого, что с тяжестями жизни не справилась, было настолько непопулярным, что я начинала понимать всроссийское правительство сразу:

Очень долго они тянули с решением прибавить рабочих лет людям предпенсионного возраста. Не отпускать в пятьдесят пять лет людей на пенсию.

Нелегко принимать непопулярные решения. Вся жизнь запрещает делать это, все человеческие настроения, весь окружающий электорат.

Но не было никакого другого выхода ни у меня, ни у всего русского Правительства. Ему не хватало людей по всей стране, чтобы могли люди работать.

И я тоже больше так тяжело работать всем организмом своим не могла.

Поэтому посмотрела на полицейский патруль, еще раз сказала:

- Я мужа через все ваши на́стильные полотна до перрона посадочного, до электрички, на Москву не дотащу, кресло инвалидное не вывезу.

Там доски между линиями на́сатила неровные. Если я его возьмусь везти, то кресло застрянет. И я его не вытащу.

Уже ночь. Машинист электропоезда нас не увидит. Я мужа под электричку живого и беспомощного, на смерть не поволоку.

Пока есть время, скажите пожалуйста, как мне оформить заявление, чтобы вы его забрали до утра. А я потом, по инциденту, по последствиям, приеду за ним сама. Или о помощи кого - нибудь из ответственных лиц в Администрации Подмосковья попрошу.

Длинная пауза тянется и тянется. На меня свотрят внимательно оба полицейских, весь патруль. Один из патрульных говорит:

- Странная Вы женщина! - Не возражаю.

Как объяснить хорошо отдохнувшему перед сменой молодому человеку, что есть такая усталость запредельная, после которой и койка железная в камере предварительного задержания, в "обезьяннике", райским лежбищем покажется. Лишь бы не трогали, лищь бы полежать немного дали.

Лишь бы работой непосильной не загружали больше, дали бы отдохнуть до утра.

Но вмешивается старшая дочь, меня защищая. Она говорит:

- Мать очень устала. Она все это кресло возила и на себе вывозила. - Потом дочь долго о подвигах моих рассказывает.

Я удивлялась бы, если быоставались силы:

- И что, это все тоже натворила я?!...

И чудо случается. Получается то, что не смогло бы выйти у меня, если бы просила не бросать нас всех на вокзале, который на ночь закрывается.

Пожали бы плечами тогда, как думаю, любые нас выслушивающие. И отошли бы подальше. Поспешили бы прочь.

Москва слезам не верит. Подмосковье, как понимаю, тоже.

Но я не прошу пощады или помощи. Я даже конфликта с требованиями помочь не устраиваю. Я обещаю оставить мужа, потому что сил не хватает.

. Потому что переезд через железнодорожные пути в инвалидном кресле, для этих деяний совсем не приспособленного, означает форс - мажорные обстоятельства, которые Каширским Протоколом Расследований оказались не предусмотренными.

Как преступления против человека и против личности мои будушие деяния не предусмотрены Протоколом Расследования.

А вот на оставление в опасномположении, оставлении без помощи маломобильного российского гражданина, они тянут вполне. Но отвечать за это деяние я не буду, сдохну вскоре, от перенапряжения, если не посижу немного, не отдохну.

И только лишь потом, может быть, водички немножечко, попить захочу. И мне пока абсолютно всё перед глазами фиолетово, мне все равно.

Сижу на бордюрчике у тротуара железнодорожного вокзала в Кашире. Тротуар вокруг вокзала проходит, все окрестности окаймляет.

Старшая дочь, апеллируя стандартами профессиональными, взывая к производственным отношениям милосердия и помощи, рассказывает о том, как обращаются с детьми на их педагогической работе психологи. Дочь старшая еще сражается.

И, кажется, уговаривает полицейский патруль нам помочь!...

Сижу на бордюре. Звездное небо рассматриваю.

Не чувствую холода от бетона. Просачивается он сквозь штаны. Но холода не замечаю. Простуда потом, если будет, то состоится. Простуды и воспаления потом скажутся.

Во время войн больших, читала в одной психологической, прикладной к жизни книге, люди во время войны не болели гастритами и вирусными гриппами.

Адреналином боев и схваток эти болезни выжигаются.

И только дожившие и выжившие от боев, ранений и схваток, могут позволить себе поболеть «гражданскими» болезнями. И то, только лишь после войны.

Не отвлекаюсь. Смотрю на небо каширское. Звезды виднеются плохо.

Сквозь небо не темное, а разбавленное разными видами освещения, как молоко, как неизвестный новый кефир. Или другой молочный продукт, названия которого я пока не знаю.

Но лучше уж смотреть на неясные звезды, чем слушать, как оживает и стонет в кресле муж, которого славные ребятишки из линейной дорожной полиции, разобрали вместе с креслом. И покатили куда - то.

И начинают везти по переходам, вдоль путей. Они выруливают креслом. Они приняли решение помочь нам и отвезти мужа на перрон посадочный.

И я должна быть благодарна им! Но это потом я буду чувствовать благодарность. Когда и если выживу.

Сейчас сижу, сторожу сумку, брошенную мне второпях старшей дочерью вместе со всеми ее дипломами. Должна была дочь съездить в Москве и документы на себя, как на специалиста на набор учителей в Подмосковье, всем пакетом документов, сдать.

И понимаю я сейчас, что главное сражение, главная схватка за жизнь мужа, разворачивается в эти минуты...

Лишь бы муж не отдышался от своей усталости. Лишь бы не оживел настолько, что не начал бы он материться, проклиная всех и вся...

Муж знает так много хороших и разных матерных слов и выражений. Обидятся ведь тогда молодые служащие в полиции.

Они и так нам от доброты своей, вразрез всем инструкциям помогают.

Я понимаю чуть - чуть, немного отдохнувшим, от усталости, своим сознанием, что больше проблем бы намного было, если бы молодые ребята душою почерствее оказались.

Если бы действовали они по инструкции. Прошли бы мимо нас, терпящих главное в своей жизни бедствие.

И я должна благодарить их всей душой, всем своим сердцем, всю свою жизнь.

Если только выживу, если сумею, если дожить до своего выживания смогу!...

Часть четырнадцатая. Предпоследнее выживание…

Переходила через железнодорожные пути. Шла по мосткам, что были неширокой дорожкой выстланы между всеми железнодорожными стрелками, путями и рельсами.

Передо мной пробегали электропоезда.

Уж сколько раз твердили миру: Средствами Ютуб, новостями других сайтов интернета, как бывает опасно перебегать через дорогу прямо перед носом быстро идущего поезда.

Не могут поезда затормозить срочно, У поезда есть масса, есть скорость. И есть инерция. И как бы ни нажимал машинист поезда, как бы ни давил он на стоп кран, поезд все равно пробежит несколько десятков метров до своей полной остановки.

И сумеет сшибить и размазать, растереть в однородную кашу, все тело неосторожного путника, не вовремя на железнодорожных путях появившегося.

- Но если звезды зажигают, значит это кому - нибудь нужно, - писал поэт, по - моему, этим поэтому был Маяковский.

Не обращая внимания на все предупреждения поэта и интернета, выложили на путях и через все пути, пересекая их поперек, провели в Кашире, наземные, настильные, из деревянных плашек, переходы...

Потому что альтернативный и безопасный высокий мост - переходник, висел над всеми путями так высоко и был настолько затемнён, а не освещён, что в темной ночи, карабкаться по ступенькам, было, наверное, так же опасно, как и по земле темной ночью ходить.

И смелые каширские жители использовали быстрые способы передвижения. Через наземный переходник всегда ходили.

И этой же дорогой мужа в инвалидном кресле, благословенные помощники - полицейские, на посадочный перрон до Москвы привезли…

Спешила на тот же посадочный перрон, с сумками, своей старшей дочерью обрадованная.

Одно опасное приключение закончилось. Мужа благополучно к остановке электрички на Москву перевезли.

Теперь шла вперед, сгибаясь под тяжестью сумок, пачки с памперсами, стаканчиков с кофе или с чаем, котлет и пирожков, в привокзальном буфете выкупленных.

Никто из семьи не ел с раннего утра, волновались и торопились мы сильно, чтобы успеть перебраться с Казанского вокзала на Павелецкий. И уехать оттуда, с Павелецкого вокзала к Подмосковной бабушке, в Каширу.

Муж сидел грустный, сгорбившись, как будто бы, нахохлившись. Стаканчик с чаем взял, котлету начал есть.

Мужчина сидел в своем инвалидном кресле нахохленный и грустный, как старая, измученная ворона. Только они, эти темные птицы, подлетая зимой близко к человеческому жилью умеют грустить и хохлиться, спрятавши голову в покрытые темными перьями плечи. Истановятся так похожи на людей!

Муж взял стаканчик чая. Его постепенно выпил. Я понимала, как он измучен. Но понимала также: Будет жить!...

Технология, отработанная мною на кошках, подсказывала, что каким бы ни был измученным кот, как бы он ни болел, как бы ни уставал, даже если сваливалась сальными перышками шерсть у кота на грудке ( верный признак того, что кошка больна или переживает. Или же ей, кошке, плохо и очень плохо), но если кот ворчал, мурчал и пищу, ему предложенную, ел, то должен был этот котяра выжить.

Дети разобрали котлеты и стаканчики с чаем и кофе. Смотрела на детей и вспоминала, что с утра ничего не ела сама.

Но рук у меня было только две.

И не Богиня я, не Шива, индийское божество, не Вшива. И не восьмирукая…

Поэтому взяла столько стаканчиков с горячим питьем, сколько в руках смогла уместить, чтобы донести через все переходы, вокзальные и железнодоро́жно - путейские.

Так, чтобы не расплескались по пути стаканчики с горячим или теплым питьем, прикрытые плотными крышечками...

Итак, все пили кофе или чай. Закусывали вокзально - буфетной выпечкой. Согревались от теплого питья на холодном ветру.

Дочь старшая стремилась рассказать, как она уговаривала наш спасительный полицейский патруль от нее коробку конфет в подарок принять.

Откусывала от котлеты кусок за куском. Жевала. Запивала кофием.

Я слюнки проглатывала.

И думала, не будет ли неприличным мне кусочек от котлетины старшей дочери попросить и откусить.

Но смотрела потом на котлету в тесте и понимала, что выпечка маленькая.

Самой старшей дочери не хватит перекуса, чтобы червячка заморить.

Так уходило постепенно напряжение от тяжёлой и дальней дороги. Так я понемножечку успокаивалась...

Мы ехали в гости. Озаботились подарками и угощениями.

Когда стали ругаться, бабушка отдала мужу коробку конфет назад. Бросила ее, в запале страстей, на колени мужу, попала прямо в кресло инвалидное.

- Ты понимаешь, - спросила я старшую дочь, что глупостью обернулась всянаша затея? Не состоялся Праздник Встречи Родственников, не получился общий Родновский Сход. И общий Герой Семьи, Ветеран СВО, ушел на тот свет всеми членами семьи, что пытались собраться вместе, никак не оплаканный…

- Я понимаю, - мне отвечала старшая дочь. - И если бы я только знала, что так может случиться, я ни за что бы не позвала вас всех в Подмосковье к бабушке. Искала бы я тогда сразу съемное жилье в Москве.

Я понимала это тоже. Усталость и несчастье были такими сокрушительными. Несчастье и неудача давили сильно, к земле пригибали и придавливали.

Но надо было выбираться. Из той передряги, в которую я всем домашним своим позволила влезть…

И не успел муж доесть свою котлету, и не успела я предостеречь свою старшую дочь, чтобы она так активно не пыталась коробками конфет для нашего спасительного полицейского патруля отдариваться. Своя у них была должностная инструкция у наших доброжелательных полицейских, у наших, бескорыстно помогающих нам патрулей.

И прямо запрещали все должностные инструкции принимать ответные небольшие подарки от благодарного за им за помощь населения!

Я снова не успевала ничего! Уже подошла электричка. Билеты были выкуплены в кассе вокзала у нас. Электричка стояла на станции Кашира всего полторы - две минуты.

Два раза жевнуть котлету в тесте во время стоянки электропоезда еще было возможно. Забраться с инвалидным креслом в вагон электрички - нет.

Та электричка, что ушла в темноту без нашей посадки была предпоследняя.

Еще оставалась одна электричка, ночная последняя. Наш последний шанс на удачное возвращение в Москву.

Напротив нашего перрона встала рядом с остановкой и стояла долго другая электричка

Совсем она пустая была. Старшая дочь подошла к окну машиниста. Дочь спросила у него, не этим ли рейсом, не с этой ли платформы, уходит последняя электричка на Москву.

- Нет. - Отвечал нам машинист. - Я ухожу в депо после отсто́я. Вы к машинисту последней московской электрички подойдите, когда он встанет головой поезда около вас.

Он подождет вашей загрузки. И. может быть, кто - нибудь, еще поможет.

Совет был хороший. Мы принимались электричку последнюю ждать…

Глава пятнадцатая. Последнее выживание.

Часть пятнадцатая. Последнее выживание.

Над нами баржи Абаддона…

Из песни. Из репертуара Саши Кладбище. Вместо эпиграфа…

Бежит спешит электричка. Торопится. Еще немного, еще чуть - чуть, скоро покажется Москва. Последний бой начнется тоже. Он трудный самый.

Начнутся хождения и поездки по Москве с тем, ради чего я в Москву и ехала. Надо будет созвониться, записаться. И показать мужа медицинским специалистам в Москве.

А мне бы сейчас, немного попить водички. Совсем предел мечтаний, если водичка для питья будет немного тепленькой.

И прислониться бы на сиденье. Немного выспаться.

Читала в одной литературной статье. И, потому что статья была литературная, этот абзац запомнила.

Статья была психофизиологическая. Рассказывала о человеке, его организме. И о возможностях человеческого организма статья рассказывала тоже.

И говорила статья, если Вы устали так, что проголодались сильно, то это еще не усталость.

Бо́льшая степень усталости начинается, когда всем организмом, до дрожи, хочется пить.

А если уже устаешь настолько, что и пить больше не хочется, а только лишь упасть и отлежаться, то это и есть она, последняя и финишная стадияусталость.

- Как много всякого мусора скапливается, к середине жизни, в голове, - понимаю я и стараюсь найти на пересохшем, от долгой жажды, языке, хоть капельку влаги, чтобы облизнуться, чтобы так смочить пересохший рот. И не могу...

- Читала популярную статью о воздействии усталости на организм человека, просто так, из интереса. А сейчас сижу на жесткой лавке внутри пустого вагона последней электрички на Москву. И понимаю, что есть мне совсем уже не хочется. И никогда не захочется...

Состояние организма колеблется между упасть куда - нибудь и на несколько минут ( часов) отрубиться. Или же:

- Дайте мне капельку водички( подойдет любая жидкость: Лимонад, молоко, квас, соки…), умираю пить хочу!

Но мелкий мой ребенок страдает в отсутствие внутри электрички туалета. Его финальная усталость нашла, для воплощения, другую форму, не такую, как у меня.

Я предлагаю пос&сать в крепкий и новый, совершенно чистый пакет. Электричка последняя, идёт в Москву совершенно пустая.

Все действо займет полторы, не больше минуты. И мы успеем прорваться! Получим полное облегчение! А я потом пакет завяжу, заверну в еще один пакет.

И, в таком виде, довезу до Павелецкого вокзала в Москве. А там свернутый пакет выкину в урну ближайшей мусорницы. И проблема разрешится сама собой!

- Ты глупая совсем! - Отвечает мне мой продвинутый в компьютерах, средствах связи и в интернетах, ребенок. - В электричке везде камеры понатыканы. Потом нас арестуют за нарушение порядка в общественном месте. И в суд потащат, к ответственности привлекут.

Ответственность, это последнее, что мне хотелось бы иметь в своем семейном и длинном послужном списке. Но немного подумавши, отвечаю:

- А в чем состав преступления - то поездная, линейная и транспортная полиция найти сумеет, даже если на камерах наш поступок случайно разглядит?...

Мы не вандалим, электричку не портим, и не испортим.

Я самый крепкий пакет для твоего обос&сывания подберу. Тем более, что из тамбура уже несет такой смесью всяких форм свежей и давненько выс&санной жидкости, что если бы за это действие всех сажали, то дневные электрички в Подмосковье ходили бы бо́лее пустые, чем едет последняя электричка сейчас.

Сидели бы все на нарах, срока бы ча́лили, потому что не находили никогда, как чувствую, мужики во́время туалета или биотуалета. И отливали там, где настигала их крайняя нужда.

Ребенок дослушивать меня не стал. Очевидно, крепко его поджимало.

Он устремился из нашего головного вагона в хвостовую часть электрички. Детеныш пробегал через вагоны, проскакивал через тамбуры поезда в поисках заветного местечка, чтобы решить, хотя бы часть, своих проблем!

Последовала за ним, на ходу опять соображая.

Что не совсем у меня финальная усталость, если могу ее вытеснить адреналином, что поступал в организм неожиданно и отовсюду, после решения или нерешения самых разных проблем.

Я спотыкалась, налетала животом на спинки сидений, когда электричка тормозила или не повороте заворачивала, держала детеныша в поле зрения и спорила с ним, спорила мысленно:

- Бывают же в жизни форс - мажорные обстоятельства, которые отменяют любые нормы пристойности. Мы раздеваемся догола́, обнажаем грудь, если приходим к врачу. Обычный врач - терапевт, обычный врач - гинеколог, обычный врач - уролог, знает о каждом из нас намного больше, чем мы сами о себе знаем, заглянувши этими врачами во все потаенные, никому больше( даже нам самим…) недоступные места!

Ребенок пёр и пёр. Все вперед и вперед...

Электропоезд, следующий в Москву из Подмосковья был составлен из разных сортов вагонов. И тамбуры между вагонами тоже бывали разными.

Мы проходили. И нас обдавали разные концентрации запахов.

Некоторые тамбуры бывали так зас&саны, что я открывала на полном автомате рот, чтобы предложить своему де́тищу присоединиться.

Почти все вагоны шли в Москву пустыми. Никто бы нашего поступка (проступка?…) не засвидетельствовал.

Но некому мне было объяснять. Чесало вперед мое детище!

Я закрывала рот. И догоняла вновь его, своего мелкого, сейчас не любимого, а очень обременительного ребёночка...

Наконец, в самом последнем вагоне, в хвостовом тамбуре, искомый общественный туалет был обнаружен.

Лампочка горела в общем тамбуре, но не горела в туалете.

- Мне надо туда заходить? - Спросил мой ребенок, заглянувши в черный туалет, неувереннно. Туалетное помещение было черным от темноты.

Хотела поддержать свое детище объяснениями, что, наверное, не обязательно. Вокруг туалетного отделения в тамбуре было столько запахов, что указывали они на состояние всех, кто находился, как и мы, в таких же форс - мажорных обстоятельствах.

До туалета не успевал добраться или не добегал.

Не очень хорошо был освещен тамбур электропоезда. И я боялась вляпаться.

Всегда брезговала заходить в деревенский наш и общий, около кинотеатра, совмещенного с домом культуры, туалет.

Ситуация была знакомая. Там такие же лужи разливались, разные.

Для экстремальности, в нашем деревенском, всеобщем, туалете, были еще и кучи г&овнв, на полу накиданы. А сквозь давно не чиненые доски пола, сквозили дыры, в которые не хотелось попадать(упадать…)!

Еще раз поблагодарида своего инвалидного мужа за его советы, носить постоянно, в дальней дороге, на поездах и вокзалах, памперсы. Не надо мне теперь было, не грозила мне участь, эту общественную туалетную комнату внутри электропоезда обживать.

Детёныш посмотрел на меня круглыми от ужаса глазами:

- Мне надо туда заходить?...

И видела я, что из соображений пристойности, человек будет терпеть столько, сколько понадобится.

Пусть повредится весь организм, пусть разорвет его внутренним давлением на части. Пусть пострадает мочевой пузырь, кишечник, но в этот срам и ужас человек ни за что не войдет!...

Глава девять. Очень странные дела...

Часть шестнадцатая. Очень странные дела...

У – о – о – о – е! На мою девушку упал космодесантник!..

Строчка из песни " На мою девушку упал космодесантник". Вместо эпиграфа...

Вы встречали когда - нибудь Сащу Кладбище?...

Невысокая, очень худая девушка без возраста, с очень характерными чертами лица…

Ее две песни, по - моему, бесподобны.

И песня, исполняемая ею, стала для меня одной из таких потрясающих песен:

На мою девушку упал космодесантник, на мою девушку упал космодесантник, на мою девушку упал космодесантник, одна из этих песен.

Могу гордиться, я повстречала Сащу Кладбище в самом неподходящем месте. Она приходила два раза выгонять нас из комнаты отдыха на Павелецком вокзале города Москвы.

...И в тот момент, когда, надрываясь под тяжестью инвалидного кресла, я выкатывала своего мужа через неровности посадочного перрона. И везла его к зданию Павелецкого вокзала, разве могла я знать тогда, что буду рассказывать о знакомстве с певицей, целую и законченную историю?...

Время приближалось к двенадцати часам ночи.

Были закончены и прикончены все силы и ресурсы организма. Давно уже хотелось, потом перехотелось, упасть и умереть. И больше никогда - никогда не двигаться.

Но организм, оказывается, очень странная вещь. Даже когда ощущаешь каждой клеточкой своего тела, что организм разваливается от напряжения, усталости и натуги, что все уже, больше не можешь...

Оказывается, можешь еще немного перебирать ногами по асфальту.

Оказывается, давишь всем телом, передвигаешь кресло. И вслед за ним, сама, потихонечку, ползешь…

Вот приближается освещенное здание железнодорожного и Павелецкого вокзала.

Вот подъезжаешь к входной двери…

Дети шли или только лишь, спотыкались, но все равно шли рядом, усталые и замученные,как парочка бездомных котят. Они даже не ссорились больше друг с другом, настолько они устали и вымотались.

Москва принимает все большин и строжайшие меры по защите своих граждан. И все сильнее обезопашивает пассажиров от различных посторонних угроз или террора.

Вот рядом с таким обезопашиванием мы и стояли сейчас. Большая решетка отделяла перрон вокзала. И не пропускала никого в здание вокзала.

И нужно нам было стоять и снова ждать.

Я обращала внимание, что в здании Павелецкого вокзала в двенадцать часов ночи по московскому времени, давно уже прекратили свою работу ларьки по продаже пирожков и пончиков.

Дети мои тоже устали настолько, что не просили денежную мелочь, чтобы поесть, слопать пару пончиков или пирожок, а также выпить стаканчик чая или кофе.

Стояли мы, терпели и ждали, когда же неторопливые охранницы соберутся и пропустят нас всех в здание вокзала.

Охранницы не торопились. У них еще вся ночь неспокойного ночного дежурства была впереди.

Но вот оказались мы пропущенными, прошли через ворота в решетке, вот и зашли в здание вокзала. Павелецкий вокзал был застроен хаотично и беспорядочно.

Днем это так сильно в глаза не бросалось. Но ночью, в опустевшем, более чем наполовину, от пассажиров, поэтому просторных залах, что оканчивались неожиданными переходами, которые вели сразу и вниз, потом обрывались неожиданно, это становилось более, чем заметно…

Дети потащили меня, направляя, к залу ожидания для обычных пассажиров. Я заупрямилась:

- По такой крутой лестнице, я вам мужа в его кресле ни за что не свезу!

Я так устала!

По ровной и гладкой плиточке, квадратик красный, квадратик белый, кресло катилось, тихо покряхтывая, легонько подскакивая на неровностях плитки . И снова под ноги и под колеса ложилась шахматка из занимательного красно - белого полуквадратного орнамента

Я приближалась к железной и серой двери, за которой, если верить указателям, скрывалась заветная комната, где помогают инвалидам и другим маломобильнымгражданам, передвигаться по железным дорогам.

А, если очень они устали, то несколько часов, в тех специальных комнатах, можно прилечь, можно немного отдыхать.

И мне нужно срочно сменить мужу памперс. Боюсь, что если я стану это действие совершать прилюдно, среди обычных, неинвалидных людей, распространяя неприятные запахи, обмоченного выделениями памперса, то найдутся, обязательно, такие пассажиры, которые вызовут линейную бригаду транспортной полиции. И меня привлекут за непристойное обнажение.

Не то, чтобы я этого сильно боялась…

Помнила еще, как помогали нам доблестные каширские и подмосковные полицейские. Увезли в темную ночь инвалидное кресло вместе с мужем. А я настолько устала, что оставалась сидеть около сумок: Сумка с пеленками, сумка с памперсами, сумка с теми продуктами, что муж может после своего инсульта есть. И пакет со сменной одеждой.

И мне было уже почти все равно, куда уезжает теперь мой муж, свесивши, в своем кресле, голову от усталости, ни разу мне на прощание рукой не помахавши.

Но обошлось! Не подвели доблестные каширские полицейские. Через некоторое время прибежала за мной старшая дочь и сообщила, что доставили мужа каширские полицейские, на посадочный, Каширский перрон.

И ждет теперь муж последнюю электричку из Подмосковья в город Москву...

И это было единственное светлое пятно во всей этой затянувшейся, с самого начала ошибочной истории, где мы, всей семьей, ехали в Подмосковную Каширу, чтобы напоследок увидеться с любимыми родственниками. А возвращались назад, с четким осознанием, что любимых и близких родственников у нас больше нет…

Не выдержала родственная любовь испытания подмосковными, каширскими, дорогами. Вернее, их полным, для проезда инвалидного кресла, отсутствием на той территории и возле трассы, где наша подмосковная бабушка раньше жила.

Вернее, бабушка продолжала жить. И на своей улице, в своем обычном доме она тоже жила. Переставала я ее считать теперь своей родственницей и своей любимой подмосковной бабушкой.

Вот так и рушатся все родственные связи, в один миг, оттого, что заросли дороги бурьяном, кочками из неубранной травы, другой травой некошенной…

...На наплечнике остались ее синие глаза…

Вы никогда не встречались с певицей Сашей Кладбище?

В моей душе тоже оставались произошедшие события не то пустыней, не то кладбищем, из похороненных иллюзий и надежд.

И, чтобы не поддаваться им, толкнула, принимая на себя, вес массивной и серой металлической двери.

…Как в бомбоцбежище. Дверь закрывалась, отрезая все привычные звуки железнодорожного вокзала, с его неумолчным гомоном: Звуков поездов и электричек, шуршанием поломоечных машин, переговорами припозднившихся до поздней ночи или оставленных вокзалом ночевать на всю ночь, в своих залах ожидания, пассажиров…

…Я с подружкою своею пил под вишнями компот…

Да, да, я знаю, я несколько раз уже спрашивала всех вас о знакомстве с певицей Сашей Кладбище...

Но так хороши были диванчики Павелецкого вокзала, обтянутые гладкой и черной искусственной кожей, что оживела в душе надежда, что день, наполненный разными нечаянными гадостями и промежуточными, к ним, испытаниями, наконец - то закончится.

И все будет, хотя бы на какое - то время хорошо.

Рано радовалась!

Я только успела сменить памперс мужу, обрадованная тем, что нет никого вокруг и поблизости, кто станет фукать и фикать, выражая отвращение к обычным поступкам ухода за немощным и больным человеком. Или нежелание.

Я только и смогла, что напоить мужа, потому что в другой комнате стоял кулер с холодной водой. На подогрев воды в Зале Ожидания для Маломобильных граждан Павелецкого железнодорожного вокзала, кулер никак не отзывался.

Но мой усталый муж был и такому неподогретому напитку, как охажденная вода из кулера, очень рад!

…Как ты мог, космодесантник…

Нет, я не спрошу больше у вас о знакомстве с певицей Сашей Кладбище.

Вошла женщина, плотная и средних лет. Прошла и села за конторку официального вида и статуса. И только лишь тогда обнаружила полностью незваных - нас!

Была занята мужем, не помню, как начинались события.

Откуда - то из другого ответвления между несколькими соединенными коридорами и переходами комнатами, выскочила разгневанная женщина молодых лет и потребовала убрать сумку.

Пошла и убрала.

Оказывается, здесь все места для ночлега уже кому - то известному и нужному принадлежали.

Мы вторглись на чужую территорию.

- И нам здесь очень не рады, - понимаю я. Но изменить ничего не могу.

В ответ на требование покинуть территорию комнаты отдыха для маломобильных граждан, мой маломобильный, после своего инсульта муж, которому в первый раз за сутки, привольно лежалось на мягкой территории обитой черной кожей диванчика, махнул рукой и вполне здраво заявил:

- Я и есть маломобильный пасажир и инвалид. Пусть меня тогда за руки и за ноги приходят ваши охранники и выносят. И на пол перед дверями вашего учреждения по защите выкидывают или складывают. - Муж не стал договаривать:

- Если я здесь настолько лишний. - Что мы здесь полностью лишние, понимали уже абсолютно все присутствующие в этом комплексе, предназначенном для нужд маломобильных граждан. Для того, чтобы на Павелецком вокзале, могли маломобильныеграждане немного от трудностей пути передохнуть и силы восстановить.

И смотрю я на аквилу, а по ней стекает кровь. Как ты мог космодесантник раздавить мою любовь?… (Аквила, орел - шеврон, обозначающий принадлежность к части, где служит носитель аквилы. Примечание автора).

И, да, сейчас я все - таки расскажу вам или постараюсь рассказать о своем знакомстве с певицей Сашей Кладбище. Оно произошло в ту ночь на Павелецком вокзале...