Утроба

Глава 1

(Художник: Здзислав Бексиньский)

Первое, что я почувствовал, очнувшись, — удушающий запах разложения. Раньше мне уже доводилось ощущать трупный запах в морге, и с тех пор я не мог спутать его ни с чем другим. Этот едкий, вызывающий тошноту смрад словно обретал бестелесную форму и, подобно духу, впитывался в каждую частичку кожи.

Я ничего не видел. Разлепить глаза не удавалось — веки казались неподъёмными. Я попытался пошевелить рукой, но она будто прилипла к полу, на котором я лежал. Хотя полом это назвать язык не поворачивался: скорее, это была некая субстанция, клейкая лента с инородной массой. Я не видел её, но ощущал липкую влагу, хлюпающую каждый раз, когда я пытался освободить своё тело из её цепкой хватки.

После нескольких тщетных попыток выбраться меня охватил страх — холодной волной он разлился от груди по всему телу. Что происходит? Почему я здесь? Где это «здесь»? Есть ли тут кто-то ещё?

Но вместо вопросов, один за другим вспыхивающих в моей взбешённой мыслями голове, я смог лишь исторгнуть отчаянный крик. Ответило мне эхо. Многократно мой вопль отразился от стен, повторяясь снова и снова, пока не затих где-то вдалеке этого загадочного, без сомнений — гигантского — помещения.

Я снова попытался вырваться из липкой жижи, но внезапный поток режущей боли вспорол меня изнутри. Кожа на руке натянулась, и, дерни я чуть сильнее, разорвалась бы как бумага. С головой было не лучше: волосы удерживала невидимая рука, и стоило мне лишь чуть приподнять её, как тысячи маленьких, острых иголок вонзались мне в затылок.

Попытки высвободиться не прекращались. Прошла вечность, прежде чем мне надоело терпеть невыносимую агонию, а голос охрип до такой степени, что я уже не мог даже вдохнуть без рези в горле. Затем я долго плакал. В этом невидимом мне месте иначе и нельзя было.

И вдруг, среди паники и всепоглощающего отчаяния, я прозрел. Это было воспоминание — далёкое, еле уловимое. Мне пришлось напрячь каждую извилину, чтобы поймать его. Погоня за ним почему-то напоминала ловлю бабочек с сачком, сетка которого — размером с напёрсток. Каким-то чудом мне удалось прицелиться, замахнуться и поймать эту крохотную бабочку-воспоминание. Я всмотрелся в узор её крылышек, внимательно рассмотрел пухленькое брюшко — и понял: я смотрю на собственную погибель.

Да. Я был мёртв.

Я помню, как грузовик вырос словно из-под земли — по крайней мере для меня, человека, рассеянно бродившего по улице, не видящего перед собой ничего, кроме иллюзорного представления своих мыслей. В те мгновения я был частью космоса, и всё моё пребывание на земле сводилось лишь к физическому присутствию. Сознание парило в отдалённых мирах. Великая пустота тянула словесные нити из моей головы и, ловко орудуя спицами, вязала нечто чудесное и неописуемое. Происходило чудо. Галактика и я соединились, как двое влюблённых, создавая жизнь. Но затем — резкий удар. Я лишь успел ощутить, как на мгновение взлетел, прежде чем яркий свет обволок всё, что я видел.

И вот я снова здесь. Мёртвый, но всё ещё живой.

Я уловил звуки возни. За ними последовали клацание и стрекотание. Один за другим в темноте рождались эти мерзкие звуки, сводящие меня с ума. Я также отчётливо услышал тонкий писк, будто игла пронзила мои уши. И хотя мне казалось, что страшнее, чем момент пробуждения в этом богом забытом месте, уже ничего не может быть, страх перед тем, что приближалось, не шёл ни в какое сравнение с тем ужасом.

Оно ползло. Я чувствовал, как сотни, а может, тысячи крошечных лапок ступают по склизкой поверхности. Эти лапки не касались моего тела, но я был готов поклясться, что ощущал их. Существо чавкало и издавало звуки, похожие на стрекот тысяч цикад и хруст ломающихся сухих веток. Даже не видя его, я нарисовал в голове образ огромного, продолговатого существа, мягкого на ощупь. У морды этого исполина были клешни, а рядом — длинные усики, кончиками ощупывающие всё, до чего могли дотянуться. Едва вообразив эту тварь, явно не из нашего мира, я ощутил отвращение и трепет.

Существо приближалось. Хлюпанье, исходившее, вероятно, из его ротовой полости, звучало уже рядом. Лапки уверенно маршировали в мою сторону, и их шуршание доводило меня до безумия.

Оно хотело сожрать меня. И даже будучи мёртвым, я не желал стать частью этой твари. Не хотел оказаться внутри склизкой утробы и слушать нескончаемое чавканье клешней. Из последних сил я рванулся — обеими руками — и почувствовал, как часть моей плоти осталась в плену у скользкой материи. Всё тело горело, горячий пот стекал по животу и спине, сливаясь в единую дорожку. Боль, что я ощутил, не поддавалась описанию. Я знал: если не хочу быть поглощённым, мне придётся пережить её снова — и не один раз.

Ноги оторвать оказалось куда труднее. Они будто приросли к липкой массе и не поддавались. И только когда существо оказалось совсем близко, настолько, что я почувствовал исходящий от него гнилостный смрад, во мне проснулась нечеловеческая сила — сила страха. Плоть на икрах отделилась от костей. Я чувствовал, как мясо свисает с ног, как обрывки ткани. Боль была невыносимой — сильнее прежней. Но я знал: последнее, что остаётся — это голова. Волосы всё ещё застряли в слизи, и я не мог представить, как снова пережить ту пытку. Сдаться отродью, ползущему ко мне, казалось меньшим злом.

Рыдая от боли и осознания своей посмертной участи, я приготовился к тому, чтобы быть поглощённым. Быть может, так и должно было быть — стать частью безликой массы, обитать в её утробе среди других мертвецов. Закон природы. А закону, как известно, все подчиняются…

Но как же это дико — существовать в такой тесноте! В месте, где не спрятаться, не уединиться, где не услышать собственных мыслей. В тесноте, где нет ни клочка для покоя. Где плач и крики пленников — норма, а тишина — лишь миф.

Чтобы избежать этой участи, я, закричав, начал медленно поднимать голову. Скальп с волосами тянули меня назад, но я не сдавался и тянул, пока не оголилась верхушка черепа. Всё это происходило в тот самый миг, когда усики твари коснулись моего лица. Но тогда я уже уходил — далеко, в бездонную пучину космоса, слыша позади отчаянный писк существа, упустившего добычу.

Наконец я смог открыть глаза и увидеть мириады звёзд. Я летел среди них, в безопасности. Боли больше не было — как и ран. Разведя руки, я парил с непостижимой скоростью. Летел, пока звёзды не начали исчезать, уступая место непроглядной тьме. Тьме, которую глаз не способен разглядеть, а разум — постичь. Но её притягательность была неоспоримой. Она разрасталась, становилась всё чёрнее и шире, пока её не пронзил яркий луч света.

Он ослепил меня, но через миг начал рассеиваться. Вскоре, сквозь молочную дымку, я увидел свет флуоресцентной лампы и людей в медицинских масках.

Бремя жизни вернулось ко мне.