Утроба

Глава 1

Достав телефон, мужчина взглянул на экран блокировки. От жены так и не было ответа. «Все еще в обиде за то, что остался ночью на работе», - пронеслось в его голове. Стало холодно и одиноко.

- Как вы там, мам?

- Да все отлично, зайка. Мы с твоей сестрой тут недавно на пляж ходили, так сказать перед отъездом попрощаться, - радостный голос вырывался из динамика телефона.

- Да-да, я поймала медузу, но она оказалась больно мерзкой – так что отпустила, - слышалось приглушенно на фоне.

- Молодцы. Вас когда забирать?

- Завтра, в полтретьего прилетим. Ты если на работе будешь – ничего страшного, на такси поедем.

- Нет, мам, все хорошо. Я вас сам заберу, нечего на такси разъезжать – особенно в наше время.

- Ой, только не надо страсти свои рассказывать. Так можно и вовсе дома закрыться и никуда не выходить!

- Опять он про трупы там? – послышался тихий смех.

- Ладно, ладно. Прихватите мне чего-нибудь там. Магнитик.

- Хорошо, зайчик. А как там Олечка?

- Да все хорошо.

***

- Опять спишь, Константин Витальевич? – мужчина почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо.

Машинально дернувшись, Константин провел кривую линию поперек последних незаполненных строчек протокола. Хрипло выдохнув, он отложил ручку в сторону и закрыл папку. Через мгновение она уже лежала на стопке таких же белых картонок с пометкой: «Переделать». Завершать протокол предварительного следствия сегодня не требовалось, и, видимо, не стоило даже начинать. Следователь в очередной раз оценил намек от кого-то свыше на необоснованность выполнения такого большого количества работы и пагубность желания успеть как можно больше за короткое время. Повышение и премия «не ждут», конечно, но жена все же ждет и уже не один день.

- Ты, Дмитрий Сергеевич, все продолжаешь острить, - скривился следователь. – Посмотрю, как ты будешь шутить, когда отправлю тебя в архив искать очень важный документ где-то на полке «Ж».

Лицо Константина было довольно привлекательным: острые черты, волевой подбородок и выраженные скулы, которые покрывала легкая щетина. Но при всем этом были изъяны, что и не позволили в студенческие годы стать героем любовником, а наоборот – усадили в библиотеке и спрятали от внешнего мира за кипами бумаг и литературы. Левая часть лица была словно излишне расслаблена: глаз казался полузакрытым из-за сильно нависшего века, а уголок рта всегда смотрел вниз, из-за чего улыбка выглядела, скорее, как ухмылка. Над этим уже не один год подшучивал Дмитрий Сергеевич – коллега и напарник. Только этот человек знал, что Константин не злобный, и уж тем более не надменный – пусть его слабая мимика и показывала в большинстве лишь это.

- Не злись ты так, Константин Витальевич, - круглое лицо Дмитрия светилось, а желтоватые зубы оскалились в улыбке. – У меня тут новое дело. Пришло ранним утром.

- Ну так что там? – следователь наконец полностью повернулся к коллеге и прищурился, тем самым выражая полное внимание. Его левый глаз, казалось, вовсе закрылся.

- Самоубийство, но, вроде б, и не простое, - на столе оказалась тонкая папка, которую все это время Дмитрий старательно прятал за спиной. – О…

Быстро пробежавшись глазами по исписанным кривым почерком бумагам, Константин Витальевич нахмурился и вытянул вперед руку с вздернутым указательным пальцем. Ему определенно чем-то не нравилось увиденное и прочитанное, даже закололо в запястьях, от чего кисти рук слегка подрагивали. Вложенные фотографии вызывали странное и пугающее ощущение, которое должно было давно атрофироваться, учитывая, что недавно мужчине стукнуло уже тридцать девять лет, треть из которых он пробирался по тернистому пути от «общественных начал» до следователя в прокуратуре. Определенно, его не должно было испугать увиденное.

Странное подергивание и дрожание в руках заметил и Дмитрий.

- Уже не терпится? – он улыбнулся еще шире. – Могу я теперь продолжить говорить? Если короче…

Но следователь не слышал его. Все вокруг словно померкло. Каждая фотография запечатлела отдельную часть тела умершей: окровавленная рука с зажатым в ней острым огрызком зажигалки, закутанное в грязный халат тело, бледная, тонкая шея, потрескавшиеся губы и нос с небольшой горбинкой. И последнее изображение, словно жирная точка – лицо целиком. Все оно было покрыто запекшейся кровью вперемешку с слипшимися и казавшимися еще более черными волосами. Глаза отсутствовали.

- …решили, что стоит связать самоубийство…

Вернее, они были зверским образом выколоты. Ошметки век и глазных яблок, смешавшиеся в единую белесо-бурую массу – все что можно было разглядеть в так называемом зеркале души.

- …да я и сказал, что, мол, не выйдет…

Константин присмотрелся. Некогда красивое лицо превратилось в уродливое месиво, но что-то странное, не естественное для этой, при всем довольно типичной, картины, все же проглядывалось – ужас. Она боялась. «Но самоубийцы так не бояться, им нечего бояться – это морально и эмоционально сломленные люди», - пронеслось в его голове, - «Она словно что-то увидела. Человек не может вызвать такого ужаса. Она сделала бы что угодно, но не убила себя, а уж тем более не выколола бы себе глаза. Это похоже на какой-то приступ, что-то несознательное. Шизофрения? Галлюцинации? Больше деталей».

- …навели справки, но дело…

Въедливый взгляд следователя переметнулся на остальные фотографии. Все время, пока мужчина изучал улики, его не покидало внутренне беспокойство и странный, тягучий страх, чем-то напоминающий ощущение безысходности, подпитываемое внутренней слабостью. Это нервировало и периодически сбивало с мыслей, веки непроизвольно подрагивали, как и пальцы, что все сильнее сжимали бумаги.

- Чего она боялась? – глухо проговорил Константин, продолжая рассматривать фотографии.

Дмитрий Сергеевич замялся. Осознав, что коллега его и вовсе не слушал, он уже было приоткрыл рот и глубоко вдохнул, чтобы высказать все, что думает о сложившейся ситуации, но вновь умолк. Константин Витальевич дрожал всем телом и, по-видимому, не замечал этого.

- Почему именно боялась? – он слегка наклонился в сторону следователя, чтобы попытаться понять, что он там такого разглядел. – Отдел решил, что это обычная психопатка - тем более сейчас весна. Остается только собрать достаточное количество улик и закрыть все это, - Дмитрий замолчал, думая, что его коллега хоть что-то ответит, но выждав пару секунд, так и не дождался реакции. - Сам посуди: совершенно одинокий человек с воплями и метаниями совершает акт самоубийства, говоря, чтобы на него перестали смотреть. Да, соглашусь – выколотые глаза это странный способ умереть, но он вполне вяжется с той же манией преследования, что в свою очередь одно из проявлений шизофрении. Откуда мы знаем, что ей голоса в голове щебетали…

- Хватит смотреть? – руки Константин непонятно от чего задрожали еще сильнее.

Наконец, он это заметил и сам. В недоумении следователь уставился на содрогающиеся в конвульсиях пальцы, над которыми словно потерял контроль. Бросив папку и фотографии на стол, он скрестил руки на груди, откинувшись на спинку кресла. Медленно странное ощущение начало отступать, оставив после себя лишь горькое послевкусие чего-то гнетущего и витающего в тени за спиной.

- Что с тобой такое, Константин Витальевич? – обеспокоенно спросил Дмитрий. Улыбка с его лица медленно начала стекать вниз, превращаясь в висящие чуть ниже скул щеки. – Может надо отдохнуть? Я думал, что это дело растрясет тебя и даст подышать воздухом, а не книжной пылью. Но, кажется…

Следователю идея отказаться от дела на мгновение показалась очень привлекательной, что-то внутри него словно склоняло коротко кивнуть и навеки распрощаться со странным самоубийством. Но при этом другая часть него смеялась и скалилась, подначивая разобраться во всем происходящем. Две противоположности разрывали голову мужчине и давили в обе стороны все сильнее. Казалось, что череп вот-вот лопнет, но воля и выдержка уже сказали свое весомое слово. Внутренний бунт был мгновенно подавлен, а непонятно откуда взявшееся малодушие – придушено.

- Она говорила, - спокойно повторил Константин, - хватит смотреть?

- Извините, Константин Витальевич, - Дмитрий стушевался и чуть отступил. – Да, она говорила, что на нее кто-то смотрит и этого невозможно вынести. Психологи пришли к выводу, что это обострение какого-либо психического расстройства – более всего похоже на, - он проговорил по слогам, - персекуторный бред. Сейчас остается только проверить стоит ли она на учете в психоневрологическом диспансере. Если это правда – дело можно будет закрыть после сбора некоторых номинальных улик. Еще утром…

В дверь постучали. Тихо, но довольно настойчиво.

- Войдите, - махнул рукой Константин.

- Я распорядился отправить итоги проверки сюда, - кивнул Дмитрий, оборачиваясь.

Со скрипом лакированная белая дверь кабинета распахнулась и в проеме показалась довольно привлекательная молодая девушка в форме. По дошедшим до следователя слухам, с недавнего времени именно она являлась фавориткой Дмитрия Сергеевича – но, по правде говоря, таковой сразу же становится любая женщина, пополняющая ряды работников прокуратуры.

- Добрый день, Константин Витальевич, Дмитрий Сергеевич, - наигранно доброжелательно проговорила она и коротко кивнула. – Пришли результаты проверки. Оставить на столе?

- Д-да, душ… Наталья Степановна, - засеменил вокруг девушки, словно воробей перед большим куском хлеба, Дмитрий. – Вы сегодня просто обворожительны, а… - продолжение он не придумал.

- Константин Витальевич, - с еле заметным нажимом в голосе добавила девушка.

- Да, большое вам спасибо за работу, - по привычке потирая переносицу левой рукой, чтобы прикрыть лицо, коротко бросил следователь.

Лишь вблизи можно было увидеть, что вся радость, все отблески доброжелательности и напускное спокойствие у девушки были сконцентрированы в фальшивой, очень тяжело ей дающейся, улыбке. Глаза же ровным счетом не выражали ничего - только изредка в них проносились всполохи злобы, вторящие каждому звуку, исходящему от незадачливого романтика. На следователя она даже не посмотрела. Аккуратно положив папку на край стола, Наталья вновь коротко, словно следуя какому-то протоколу, кивнула и обернулась, почти столкнувшись с Дмитрием Сергеевичем лбами. Маска спокойствия и доброжелательности треснула, оголив плохо сдерживаемую пенящуюся злобой и, какой-то странной усталостью, ухмылку. Дмитрий смущенно и даже слегка испуганно отскочил от девушки на несколько шагов.

- Сердечно прошу п-простить меня, Наталья Степановна, - прощебетал он, заламывая пальцы.

- Будьте осторожней, Дмитрий Сергеевич, - сухо проговорила Наталья, проходя к двери.

Коллеги вновь остались одни. Дмитрий молча опустился на шаткий деревянный табурет, который в большинстве использовался как подставка для бумаг, которые не влезали на стол. Почти не шевелясь, он смотрел в одну точку и краснел все сильнее. Не зная, как прервать затянувшееся неловкое молчание, да и не особо думая об этом, Константин достал из папки принесенные бумаги. «Здорова… Медикаментозное лечение с применением психотропных препаратов не назначалось. Может ли это значить, что она просто не обращалась за помощью? В таком случае от чего нет никаких нареканий от соседки при опросе – была спокойной и доброжелательной, в гости не приглашала, но с радостью приходила сама, не пила, не курила, работала», - он вновь пробежался глазами по плохо пропечатанным буквам. – «Не курила. Откуда тогда зажигалка? Стоит запомнить. Хм. Жила одна. Не было даже родственников, родители мертвы. Может обострение на фоне продолжительного одиночества? Все же она работала… Малозначимый довод, если бы все было так просто. Не стыкуется, не сходится. Самоубийство было совершенно посреди буднего дня – если она работала и там находился важный для нее социум, то должна была и в это время находиться там, искать помощи и поддержки. Отгул? Отпуск? Тогда была соседка, с ее слов они дружили. Возможно запланированное заранее самоубийство. А если были проблемы на работе, не ладила с коллективом, какой-то сторонний конфликт – отсюда продолжительная депрессия и суицидальные мысли. Нет, это слишком просто. Все слишком просто. Все легко комбинируется, а как говорил один профессор – все, что просто стыкуется, является искусным самообманом. Истина слишком шероховата по своей природе – для нее не найти множества деталей. А значит мои мысли являются следствием слишком поверхностного суждения и видения происходящего – все намного более глубоко и не так просто… Очередные сообщества самоубийц? Возможно ближе. Все произошло на виду, не скрываясь. Но если все это какая-то «акция» - почему перед квартирой, а не, к примеру, в подъезде? Тем более посреди рабочего дня – никого нет в доме. И от чего на лице неподдельный ужас? Тоже слишком просто стыкуется. Тоже самообман. Все слишком поверхностно, Костя, думай шире, думай в глубь… Она жила одна… В гости не приглашала. Квартира.»

- Что насчет ее квартиры, Дмитрий Сергеевич? – тихо проговорил следователь.

Неожиданный вопрос молотом опустился на голову коллеги, который за это время лишь сильнее погрузился в себя и тишину, он даже невольно привстал. Встряхнув головой и по привычке зализав назад волосы, коих оставалось уже совсем немного, Дмитрий задумался.

- Квартира, - усевшись обратно, коллега укусил костяшку указательного пальца, странная привычка. – В нее еще не входили. Говорю же, остановились на мнении, что это обычное самоубийство.

Вскочив с жалобно взвизгнувшей табуретки, он нервно начал выхаживать кругами по кабинету. Бурча что-то про себя, Дмитрий становился все более угрюмым. Константин смотрел на происходящее с нескрываемым интересом, выжидая какой-то «замятой» информации, что всегда следовала после данного обряда.

- Я же говорил им осмотреть квартиру, - закивал он сам себе. – И что я услышал в ответ? Трата времени и сил, ведь и так достаточно мороки с документами и остальным в отделении… Ленивые идиоты. Она здорова, как я понимаю?

- Абсолютно, - лицо следователя исказилось блеклым подобием улыбки. – Единственной зацепкой является ее квартира, а вместе с тем соседка, которая могла не только слышать, но и видеть происходящее. Да, ее опрос задокументирован, но у меня складывается ощущение, что все это было только для галочки.

Распределив документы по папкам, Константин медленно встал. Больная спина требовала трепетного отношения, что только нервировало мужчину, непривыкшего к заботе о себе. Поправив пиджак и галстук, что так и норовил посильнее сдавить горло, он набросил на себя легкую тканевую куртку, фуражку и уставился на Дмитрия.

- Выдвигаемся, у нас сегодня достаточно работы. Или уже перехотел?

Если на Константине куртка сидела довольно свободно, то вот на Дмитрии чем-то даже смахивала на термобелье. Для следователя оставалось загадкой, как он вообще в ней двигался и сидел за рулем, но его коллегу, по видимому, все устраивало. Он обладал странным контролем над своим весом: Дмитрий совершенно спокойно мог похудеть и буквально за неделю вернуться к отправной точке. Его это забавляло и он часто кичился «умением», но все же предпочитал ни в чем не ограничивать себя. Данная черта была главенствующей в характере мужчины и проявлялась буквально во всем.

- Конечно же не перехотел. Только давайте через бухгалтерию побыстрее, не хотелось бы встретить Молчалину.

- Почему-то я совсем не удивлен.

Глава 2

«Дорогая, я очень люблю тебя. Почему ты молчишь?». Отправлено. Как и три сообщения до этого. Звонить мужчина почему-то не хотел, словно нашкодивший, но страшащийся наказания, ребенок. Прочитано. Нет ответа. Вздохнув, Константин еще пару минут продержал телефон в руке, хватаясь за какую-то призрачную надежду. Даже когда экран погас, он ждал что вот-вот ощутит приятную и столь желанную вибрацию, а в уведомлениях появится полупрозрачный прямоугольник с подписью «Оля» – но тщетно. Убрав телефон в нагрудный карман, следователь отпустил тревожный взгляд блуждать куда-то за щетинистую линию горизонта, на поиски того, что сможет его хоть немного отвлечь.

Дорога была совершенно пустой. Лишь изредка можно было встретить мчащую в противоположную сторону машину. Дороги в спальных районах всегда доставляли Константину некий дискомфорт. Молчаливые многоглазые великаны возвышались по обе стороны от узкой дорожной ленты и, казалось, все сильнее со временем давили, заставляя дорогу поначалу петлять, а после и вовсе превратиться в узкую нить, исчезающую где-то за поворотом во дворе. «Человеческая зона комфорта такая странная – каждый рисует ее себе чем-то особенным и не таким как у всех, а на деле это бетонная коробка на определенной удаленности от земли. Интересно, что люди будут чувствовать, если им вбить мысль о том, что и их зона комфорта опасна как и все остальное вокруг? Они сойдут с ума? Но если это не фантазия, не шутка, а правда – где вообще человек может ощутить себя в безопасности? И эта… безопасность - не выдумка ли нашего мозга?».

Следователь пытался вырваться из медленно пожирающего его круговорота сознания. Ухватываясь за какие-то отголоски отвлеченных мыслей, он лишь утягивал их за собой в сумрачную бездну. Бездну, состоящую из всполохов и брызг чего-то неоформленного, выглядящего незначительным, но при этом ощущающегося очень важным. За это не получалось зацепиться - выслушать непонятно откуда появившиеся шепоты или всмотреться в проплывающие мимо картинки. Всему этому словно мешали шум автомобильного двигателя и шорохи, что слышались громом, они пробивались сквозь завесу раздумий и давили их, превращали в деструктивное месиво не подготовленное к восприятию. Заболела голова. Изнутри словно что-то заскребло. Захотелось расколоть себе черепушку и сдавить бурлящий мозг, заставить его говорить - перекрыть все пути к возможному отступлению. Получить ту витающую где-то вдали информацию, словно специально помещенную разумом как можно дальше и глубже. Всплеск злости и ненависти. Как у маленького ребенка, которого не получается после долгих усилий соединить две детали. Неожиданная волна страха - следствие неудачной попытки выбраться из мыслей. «Где я?».

- Константин Витальевич, - Дмитрий старался не отвлекаться от дороги, но, изредка, обеспокоенность брала верх. Его взгляд так и скользил по горизонтали от полупустой трассы к, непонятно от чего замершему и уставившемуся в одну точку, коллеге. – Все точно хорошо? Мы уже почти подъехали к дому…

- Как ее зовут? – как-то отстраненно проговорил следователь, ему казалось, что он ухватился за единственный шанс выбраться из своего запутанного сознания.

- Ты определенно ведешь себя очень странно, - хмыкнул Дмитрий, покачав головой, - но это вовсе не мое дело. Недавно же сам ее дело читал – Ковалева Татьяна Владимировна.

Следователь вспомнил, что в бумаге не была заполнена строчка «ФИО», но он почему-то не предал этому значения. «Ковалева». Константин схватился за вертлявую мысль о женщине мертвой хваткой. Медленно, но уверенно, он стал выбираться из омута. Страх, что возникает у каждого человека находящегося над пропастью, отпускал его, а вместе с тем возвращались поблекшие краски окружающего мира, голос коллеги приобрел объем и глубину, лишившись надоедливого жужжащего мушиного шума. «Почему Ковалева?».

Мужчина спасся сам не понимая от чего. Какой-то сущности, находящейся в нем же. Опасности, от которой невозможно спрятаться в квартире или шумной компании друзей – нечто поджидающее в глубине черепушки, пугающее, могущественное и при этом незримое, неоформленное. Эта сущность словно брезговала принимать вид, который органы чувств способны ощупать и обрисовать сознанию. Именно брезговало, а не боялось. Непонятно почему, но Константин чувствовал, что в нем что-то сломалось, сошло с колеи. Он очень сильно хотел вернуться назад, чтобы избежать этого, ведь глубинный ужас и дрожь, разбивающая все тело параличом, не отступали, как бы он не пытался их унять. «Почему только я что-то ощущаю?» - воспаленный взгляд переметнулся на Дмитрия. – «Что происходит в его черепе? Там такое же чудовище? Я хочу расколоть и увидеть… О чем я думаю? Соберись. Все же уже вторые сутки без сна пошли. Я явно проваливаюсь в дрему, а в ней и не такое можно придумать. Гадство».

Машина остановилась. В последний раз рыкнув, мотор утих и Дмитрий Сергеевич спрятал ключи в просторный нагрудный карман. Тот сразу же встопорщился небольшим бугорком, почти по контуру обтягивая брелок и стальную пластинку. Цокнув языком, он повернулся на скрипучем сидении к Константину и озабоченно наклонился в его сторону, пытаясь заглянуть в глаза.

- Константин Витальевич, что с вами происходит? – вкрадчиво проговорил он, перейдя на полностью официальный тон. – Почти с самого утра вы ведете себе довольно странно: нервничаете, периодически начинаете дрожать, погружаетесь в какие-то раздумья и молчите. Если это дело у вас с чем-то связано, может, с чем-то личным, но вы не хотите рассказывать – давайте я вызову патруль и вас отвезут обратно в прокуратуру. Как вам такая идея?

«Как вам такая идея?» - разнеслось эхом по опустевшему сознанию, мысли разбежались кто куда в ужасе. Они чуяли, что нечто неизвестное и чужое где-то внутри жаждет их. В какой-то момент Константину показалось, что он увидел отблески света в непроглядной тьме. Рывок. «Как вам такая идея? Отвратительно».

- Отвратительно, - следователь закрыл лицо руками, незаметно вытирая холодный пот. – В последний раз я нормально спал на прошлой неделе, а хотя бы прикрывал глаза - позавчера. Ты же понимаешь: у меня проблемы дома, да и повышение в этом месяце я, видимо, не получу… - неожиданно он выпрямился и хлопнул по коленям. - Но, если это дело окажется чем-то действительно непростым, то все может измениться. Я получу повышение, Оля осознает, что моя работа значима, и я наконец высплюсь. Так что твоя идея – отвратительна. Мне нужно это дело. Я выгрызу каждую улику и узнаю всю подноготную этой женщины. Если это новомодный клуб самоубийц – я выслежу его основателя, доведение – найду того, кто это сделал. Даже если это чертов одноклассник, что когда-то в седьмом классе нелестно высказался о ее платье – я и его найду!

Константин почти срывался на крик. Для Дмитрия было непонятно, что это лишь наигранные эмоции, необходимость, от части даже проявление непонятного внутреннего страха высказаться и рассказать истинную причину беспокойства. Нечто внутри ждет этого – не ясно, что оно сделает, дождавшись. «Да что ж такое. Все смешалось в кучу. Надо прийти в себя». Казалось, что крик глушит невидимые «локаторы» внутреннего чудовища. «Это выдумка, фантазия. Наваждение».

- Ну вот, узнаю своего друга! – скалился во все тридцать два зуба Дмитрий, похлопывая коллегу по плечу. – Тогда вперед к победе. Мои надежды на это дело не столь грандиозны. Я не жду повышения, да и не хочу. Мне б отхватить премию и купить Маришке чего-нибудь – она как раз какую-то куклу хотела… Не помню, как называется, я записал на бумажку.

Дмитрий Сергеевич был довольно странным персонажем. Он очень любил женское внимание и ласку, пусть даже словесную. При этом он словно не считал подобное за неверность своей жене - расценивал подобное как что-то само себе разумеющиеся и нормальное. Причем испускаемая им аура «нормальности» была столь сильна, что и его коллеги женщины могли совершенно спокойно флиртовать, параллельно расспрашивая о жене и дочке. Но Константин считал подобное вовсе не проявлением силы внушения Дмитрия Сергеевича, коей он тоже постоянно хвалился, а обычными насмешками со стороны женщин. Они, даже не пытаясь скрыть, упивались своей властью над замужним мужчиной через унижение его жены опошлением ее незнания обо всем происходящем в стенах прокуратуры.

Не дождавшись ответа, Дмитрий Сергеевич вышел из машины и побрел к облезлой стальной двери старого многоэтажного дома. В лучших традициях любого дворика, по обе стороны от входа стояли уродливые скамейки. Некоторые доски были вырваны и валялись за небольшим стальным заборчиком в палисаднике, другие же просто прогнулись или треснули, провалившись вовнутрь. При этом выкрашены они были качественно и совсем недавно.

Выбравшись из старого Форда, Константин потянулся и еще раз быстро осмотрелся. Это было привычкой. Что-то незначительное так не подметишь, но какого-то непонятного мужчину у угла дома, что пристально смотрел прямо на них – можно. Осознав, что его обнаружили, неизвестный скрылся. «Странный персонаж, но это может быть просто зевака. Но откуда зевака, если мы на гражданской машине? Форма? Возможно», - когда следователь оказался на свежем воздухе, странные мысли словно сдуло теплым весенним ветром. Стало легко, а голова очистилась от непонятного колючего сора, что колол мозг, словно иглы терновника любопытные детские руки. Мужчина ощущал, что это лишь на время: сознание боролось с мыслями о непонятной сущности, но этот бой не мог завершиться победой первого. Просто временная передышка.

Дверь протяжно завыла, разнося эхо по изуродованному надписями подъезду. Как и подобает подобным ржавым истуканам – они надежны лишь на первый взгляд, стоит дернуть за ручку и слабые магниты, держащиеся лишь на честном слове, с глухим хлопком разъединяться. Неужели столь формальная защита способна убаюкать человека и заставить без страха спать, скрывшись за не менее ветхой квартирной дверцей. «Что случится, если вселить им мысль об опасности этого места, ткнуть лицом в нерабочую входную дверь и их шаткие замочки? Отрицание, гнев? А после неминуемая потеря интереса и возвращение к более надежной и греющей душу версии происходящего… Я думаю не о том. Что могло испугать Татьяну… Ковалеву. Почему Ковалеву? Опять не те вопросы».

- А дверца-то совсем ненадежная, - подметил Дмитрий, медленно поднимаясь по лестнице и осматривая свисающую с потолка сталактитами паутину и штукатурку. – Интересно, кто еще мог сюда просто так войти… И дойти до пятого этажа.

- Я тоже это подметил. Не исключено, что Татьяну просто могли довести до самоубийства, - кивнул коллеге Константин. – Она говорила, что на нее кто-то смотрит? Так почему же это не мог быть какой-то идиот, издевающийся над бедной женщиной. В любом случае придется рассмотреть и эту версию. Жалко нет камер в подъезде.

- Нет камеры лучше пенсионерки, - усмехнулся сам себе Дмитрий. – Дома старше пятидесяти довольно ретроградны в способах обеспечения своей безопасности.

Каждый новый этаж повторял предыдущий: старые обшарпанные двери, бледно-желтые трубы вдоль стен, щиток без дверцы и ворохом разноцветных проводов внутри, и одинокая лампа, покачивающаяся на обязательно завязанном в узел проводе под потолком. Лестница была столь же обычной – щербатое полотно, закручивающееся в угловатую спираль. Все выше и выше - это погружало Константина в раздумья и дрему, туманом заволакивающую все вокруг. В глубине сознания вновь начинало бурлить смоляное месиво из шматов неоформленных мыслей. Вновь волна страха. Подобравшись незаметно со спины, она захлестнула следователя с головой, обдав струями, в мгновение ставшего ледяным, ветра, пробивающегося сквозь разбитую форточку на лестничном пролете. Он ощущал, что на него смотрят – изнутри. Что-то сверлит заинтересованным и жадным взглядом из самой глубины. Ловит каждую мысль и слово, пытается выждать что-то неправильное. Напасть.

В затылок словно вгрызалась бормашина, но не как обычно это бывает при навязчивых взглядах со стороны, а изнутри - с внутренней стороны черепа, словно кто-то пытался выбраться. Вновь захотелось расколоть себе голову и выудить из нее что-то выбивающееся из общей массы. Незримое чудовище, что столь вальяжно там устроилось, даже не пытаясь прятаться. Но только ли сейчас оно появилось там? «Опять я погружаюсь в сон. Ничего на самом деле нет, все нормально – это лишь некая форма недомогания от переутомления. Пора успокоиться». Неизвестное благосклонно заурчало потоком обрывистых мыслей и картинок. Ничего из этого нельзя было осмыслить - они словно специально были рассечены на мелкие кусочки подобные разноцветным конфетти, и проносились настолько быстро, что даже начинало мутить. В голове действовали две противодействующие силы: одна желала показать все то, что было зарыто где-то глубоко, а другая – старательно работала над уничтожением всплывающего.

- Пришли, - кивнул коллеге Дмитрий. – Пятьдесят третья квартира.

Константин рывком высвободился из мыслей. На мгновение даже перехватило дыхание. Невольно закашлявшись, он скривился и придирчиво осмотрел лестничную клетку: две двери, расположенные противоположно друг другу, а между ними на шероховатом бетоне еще довольно яркие пятна крови. Словно нежные бутоны роз они заволакивали ветвистыми узорами безжизненный, вытоптанный камень, проникая в его самые мелкие трещины и выбоины. Заполняя все собой и занимая место в многолетней истории дома, становясь его, пусть и совершенно незначительной для сотен жителей, но частью. На одной из лужиц виднелся плохо различимый отпечаток ботинка, оставленный совсем недавно. Кто-то куда-то опаздывал.

Но также выделялась и одна из дверей – слева от спуска, она была совершенно новой, большой, металлической. Константин с интересом подошел к, выглядящему совершенно неестественно, объекту – подняв глаза, он увидел табличку с цифрами: «53».

- Лови, - Дмитрий выудил ключ из заднего кармана. - Ключи мы конфисковали с тела как улику.

- А для чего она взяла ключ и закрыла дверь, если решила совершить самоубийство? – задумчиво говорил следователь, беззвучно проворачивая ключ в замочной скважине.

- Хотела защитить имущество? – блуждая глазами по этажу, предположил Дмитрий.

- Нет, это можно даже не рассматривать – для чего ей его защищать, если семьи нет, она живет одна и идет умирать? Только если Татьяна хотела что-то скрыть.

- А если она хотела куда-то пойти? – щелкнул пальцами коллега.

– Но из этого истекает уже и другой вопрос: если она хотела куда-то идти – почему в халате? Тут вариантов не так уж много – соседка, - вяло усмехнулся следователь. – После осмотра пойдем к ней.

Квартира была старой, затертой как фотография из детского альбома. Воняло сыростью, а обои отслаивались от стен и свисали подрагивающими на сквозняке языками. Немногочисленные картины, развешанные, вероятно, для придания уюта, при всем мастерстве исполнения казались бесцветными, а деревья, застывшие в масляных мазках, выглядели безжизненными и даже слегка пугающими. Квартира словно впитывала в себя все яркое и оставляла лишь выжитые блеклые отголоски. Почти у входа висела почерневшая от времени жестяная гравюра.

Почему-то Константин заострил на ней свое внимание, что-то его притягивало. Ему казалось, что когда-то давно он держал в руках точно такую же. И, словно это было вчера, он в точности помнил ее напечатанное на заднике большими буквами название.

- Гимнастка с шаром, - вторил мыслям коллеги Дмитрий. – Я думал их уже не осталось.

- Почему же? У меня была такая.

- Не было, я с детства у тебя бывал чаще, чем дома, - покачала головой коллега. – Никогда не видел. Да и твоя…

- Мама всегда была против подобных сувениров, называя их… - вспомнил Константин.

- Отголосками давно ушедшего прошлого! – нарочито серьезно проговорил Дмитрий Сергеевич и рассмеялся. – Да, прекрасная женщина.

«Но почему я помню это». Пальцы Константина ощущали даже шероховатость оборотной стороны гравюры, а перед глазами застыла белесая, словно поделенная на множество сот, поверхность с полустертой печатью механического завода. Мужчину взяла оторопь. В голове что-то забурлило и заскребло изнутри по затылку. Неизвестная сущность вновь пустила по сознанию завывающим ветром череду обрывков мыслей. Те метались то ли в приступе бешенства, то ли душимые дурманящим страхом. «Мама идет!», - сквозь какофонию выкриков и непонятных, щекочущих мозг импульсов прорвалась одна единственная короткая фраза. В мгновение все переменилось, сознание обдало диким жаром, сжигающим все звучащие гулким эхом звуки в пламени боли и непонятного смирения. Константин побледнел и пошатнулся. Нечто внутри наказывало противоборствующую ему силу сознания, он это явно ощущал и понимал.

- Что с тобой? – Дмитрий подскочил к коллеге, взяв того под руку. – Голова кружится?

- Нет-нет, - закашлялся мужчина. – Ничего серьезного, голова просто резко заболела.

- Потому что надо спать, а не в кабинете сидеть…

Только сейчас Константин заметил насколько его коллега сильно было обеспокоен. Щеки Дмитрия подрагивали, а глаза безостановочно на манер муравьев бегали по всему его телу – следователь ощущал, как пытливый взгляд вонзался в него, пытаясь выудить какую-то скрытую проблему или очаг боли. На шероховатом, морщинистом лбу выступила испарина.

- Сегодня поеду домой после работы, - пытаясь ободрить товарища и как-то интуитивно понимая, чего жаждет сущность внутри, говорил Константин. – Я все понимаю.

Словно очнувшись, Дмитрий проморгался и медленно, не отводя глаз, отстранился от коллеги.

- Хорошо, давай тогда побыстрее закончим с этим. Домой я тебя потом сам отвезу.

Зацепив краем глаза гравюру, Константин, стараясь не думать о ней, побрел дальше. Единственное, что он неосознанно подметил – так это то, что она висела довольно криво. Странно, учитывая, что все остальные настенные украшения висели идеально ровно.

Дмитрий шел позади для подстраховки в случае очередного неожиданного «приступа». Дальше коридор расходился в две стороны: одна вела в спальню, другая – кухню. Кивнув друг другу, мужчины пошли каждый в свою сторону.

Спальня, а вернее гостиная, представляла собой довольно маленькое, темное и душное помещение. Тут помещалась лишь погрызенная временем немецкая стенка с пузатым телевизором в центре, и в углу у противоположной стены – разложенный диван. Казалось, что хозяйка лишь вышла и вот-вот вернется: на «тахте» лежали смятые толстовка и спортивные штаны, рассыпанные по всему леопардовому пледу розовые бигуди и несколько женских детективов. Одна из книг была раскрыта и прижата пультом. «Она просто встала, вышла и убила себя? Это слишком странно. Зачем тогда загибать страницу у книги? Привычка?». Более въедливый осмотр ничего не дал: никаких записок, улик, или чего-либо особенного. «Была зажигалка. А где сигареты или хотя бы пепельница? Она не курит… Со слов соседки». Чуть помешкав, Константин поддел пальцем серую толстовку и принюхался. «Не пахнет. Но какого черта тогда именно зажигалка? Я нутром чую - она не просто первое, что подвернулось под руку».

Подбежав к полкам, Константин стал методично их осматривать, пытаясь выудить хоть какую-то связь с орудием самоубийства. «Белье, книги, бумаги, сервиз…». Ничего. Ни одной выделяющей детали, казалось, что женщина в целом использовала лишь несколько отделений этого огромного шкафа – на что указывали и потертые ручки. Всего две: в одной полке лежало белье и одежда, в другой стояли книги. Выругавшись, следователь уже было решил выйти к коллеге на кухню, как его внимание, непонятно из-за чего, захватила та самая раскрытая книга. Аккуратно убрав с нее заляпанный чем-то пульт, он пробежался глазами по слегка покосившимся строчкам. «…если вы чего-то не видите – это не означает, что что-то не видит вас. Не оборачивайтесь…». Сознание вновь содрогнулось приступом боли, а в глаза ударил сноп разноцветных искр, на мгновение ослепивший Константина. Зажмурившись, он прижал пальцы к морщинистым векам, словно пытаясь поймать вездесущие огни и пригвоздить их к беспрерывно дрожащим, воспаленным глазным яблокам. «Не оборачивайтесь? Хватит на меня смотреть? Не могла же дешевая книжонка стать импульсом для развития психического расстройства. Или же все же могла?».

- Константин Витальевич! – послышался с кухни обеспокоенный голос Дмитрия. – Идите-ка сюда…

Осторожно положив книгу на место и прижав нужную страницу пультом, Константин, пытаясь проморгаться, быстрым шагом направился на кухню. Поворачивая, он вновь зацепился взглядом за гравюру в конце коридора. Но на этот раз он заметил, что и с картинами что-то не так. Если у входа складывалось ощущение, что они висят в каком-то странном, но все же порядке – теперь же было точно видно сколь хаотично хозяйка распределила их по всей плоскости. Из-за некоторых выглядывали странные, серые и черные пятна.

- Ты что-то об…

Продолжить следователь не смог, горло словно перехватило. Все стены были ободраны, а немногие оставшиеся клочки обоев – спалены. Всюду на расплывчатых пятнах шпаклевки и штукатурки сажей были нарисованы глаза самого разного размера и формы: угловатые, чем-то схожие с детскими рисунками рыб, кривые, хищно скалящиеся вертикальными зрачками, и более напоминающие поделенные надвое вертикальной линией овалы. Больше в помещении ничего не было – только ржавая раковина с капающим краном и гора битой посуды и поломанной мебели в углу у зашторенного окна.

- Что это?

- Да я бы и сам с ума сошел, - обеспокоенно осматривался Дмитрий. – Выглядит как-то… жутковато что ли, упаси Господи.

Константин молча разглядывал все многообразие художественных изображений, коими пестрили стены. «Неужели просто психическое заболевание? Все вновь указывает на это. Версия лишь обрастает большими фактами и уликами. Видимо и правда тут нет ничего необычного или сокрытого. Но для чего тогда Дима вообще пришел ко мне с этим? Прогуляться? Звучит смешно… Что у него в черепе?». Разум молчал – ни единого отголоска. Приятная, обволакивающая пустота и тишина - столь обычное для человеческого мозга состояние, но такое приятное для Константина. «Нужно ли вообще опять опрашивать соседку? Какая-то сумятица. Что у него в черепе?».

- Что у него в черепе? – глухо проговорил Константин, смотря прямо в пару уродливых глаз, что словно поочередно помигивали в тени тусклой люстры.

- Э… - Дмитрий замялся. – Мы так и не установили точного диагноза, все же она мертва и у нас есть только обрывистая информация от соседки, да и в психоневрологическом диспансере не числилась. Но, как я и говорил, возможно…

- Нет, я говорю: ты осмотрел помещение, ничего не нашел? – недоуменно взглянул на Дмитрия следователь.

- Но… Ничего, совершенно. Я осмотрел помещение: ни крови, ни записок, ни чего-либо еще, - кивнул Дмитрий, не отводя глаз от коллеги. – Просто я решил тебя не звать сразу же, чтобы ты спокойно осмотрел свою часть квартиры.

- Я все больше верю в то, что женщина имела некие психические заболевания или отклонения.

- Собственно, что и требовалось доказать, Константин Витальевич, - попытался улыбнуться Дмитрий, не понимая радоваться подобному выводу коллеги или нет.

Взглянув в последний раз на измазанные сажей стены, они вернулись в коридор. Проходя мимо картин, Константин вновь зацепился взглядом за какие-то черные разводы, выглядывающее, подобно теням, из-за багетов. Нечто внутри среагировало на наблюдательность негативно: плети боли стеганули по нежному сознанию, оставляя глубокие, кровоточащие беспрерывными потоками образов, раны. Схватившись за голову, Константин пошатнулся. Ярость, закружившаяся бураном, сработала подобно обезболивающему. Сделав пару неуверенных шагов, он схватился за первую попавшуюся картину и сорвал ее с криво вбитого гвоздя.

- Ты чего делаешь? – Дмитрий подскочил к следователю, пытаясь вытолкать его к входной двери. – Совсем крыша поехала?

Но было уже поздно. Оголилось очередное черное от копоти пятно на обоях – слово. Со стены на следователя скалились угловатые буквы: «верь». В мозг вновь вгрызлись клыки непонятного чудовища – мужчина чувствовал, что оно было разгневано намного сильнее, чем раньше. Вместо утробного урчание где-то в глубине ему слышался бешеный, переходящий на визг, рык.

- Сними картины, - прошипел он, - и убери от меня руки. Там что-то написано, черт бы тебя побрал!

Константин перешел на крик. Его сознание пылало в судорогах, а сам он был на грани безумия. Боль, завертевшаяся перед глазами угловатыми формами и узорами, уже приносила странное удовольствие, что выливалось в вонзающуюся в тело ядовитыми иглами ненависть. Его глаза блестели то ли от застывших в них слез, то ли от пылающего в глубине зрачков гнева. На лице играл кривой оскал. Оттолкнув испуганного товарища, он подбежал к стене и сорвал, казавшиеся глумящимися над ним, пейзажи. Внутренне чудовище, осознав, что оно ничего не способно изменить – отступило.

От неожиданно прекратившейся агонии, Константину пошатнулся и схватился за безостановочно вздымающуюся, как натянутый ветром парус, грудь. Через силу, словно разрывая легкие, хрипло вдохнув, он отступил к противоположной стене. Поясница пульсировала. Кривая надпись гласила: «Не верь ему Костя».

- Ч-что это? – взгляд Дмитрия метался от надписи к Константину. – К-как? Почему ты решил, что там что-то есть? Почему твое имя?

- А может ты мне скажешь? – воспаленный взгляд следователя клыкастой пастью вгрызся в глотку коллеги, пригвоздив того к стене.

Разум вновь захватила череда бессмысленных образов и шипящих отголосков, словно доносящихся из плохо настроенного приемника. В виски молотами била горячая кровь, заглушая голоса и погружая все в туманный сумрак.

- Какого черта я должен тебе верить, а? – рыкнул он. – Почему она знала, что тут буду я, и главное – кто-то со мной? Может она знала, что этот кто-то – ты?

- Да какого черта, Костя? – отступил на шаг Дмитрий. – Ты сошел с ума? Эта женщина была ненормальной! Почему ты решил, что это вообще о тебе? Что с тобой происходит?

Глаза Дмитрия метались по всему коридору, как беспокойные птицы в клетке. Его щеки подрагивали, а грудь содрогалась и казалось, что куртка вот-вот лопнет. Увиденное почему-то вызвало у Константина приступ истеричного смеха. Согнувшись, он медленно опустился на пол заходясь все более сильными волнами хохота и переходя почти на визг. Мгновенно этот приступ, поддавшись велению ослабшего сознания, перерос в истерию. Мужчина бился в конвульсиях, пытаясь вжаться в холодный бетон и исчезнуть, провалиться во тьму и раствориться в безмятежной и безопасной всепожирающей пустоте. Словно в утробе.

Сознание всегда жаждет защитить и спасти своего носителя. Оно подобно все той же утробе – жаждет укутать человека блаженным беспамятством, защитить его, сокрыть от давления из вне. Дать забыться и забыть все, что являлось травмирующим для слабого существа, с коими разум и вступил в симбиоз. Так и сейчас – разум Константина медленно погружал его в безликое ничто, в медленно раскрывающуюся зубастую пасть незримого внутреннего чудовища, делая из его памяти и эмоций аппетитное блюдо. «Костя», - в голове послышался приятный, переливающийся сотнями оттенков, смех жены.

Ухватившись за радостные всплески, мужчина стал медленно выбираться из сумрака. Идя на ощупь, он взбирался все выше – как можно дальше от маячащих внизу кривых клыков ожидающего монстра. Лишь мерцающие отголоски были его маяком во тьме теплой утробы разума. Он чувствовал, что нельзя оставлять тут свои воспоминания, и нельзя позволить им исчезнуть…

- Костя… - Дмитрий аккуратно прикоснулся к плечу коллеги. – Ты… как?

«Тебе надо бежать», - прорвалось сквозь утробное урчание распадающегося рассудка.

- Я устал, - прошептал Константин, прижавшись к дешевому линолеуму. – Мне пора домой.

Его левое опущенное веко подрагивало, чем-то походя на попавшую в липучку муху, что в бессилии может лишь подергивать крылышком. «Оля, Оля… Я хочу домой к тебе. Я больше никогда и никуда не уйду». На лбу выступила холодная испарина, стекая по щекам, и смешиваясь с солоноватыми слезами. Взглянув в исступлении на побледневшего и растерянного Дмитрия, Константин смог лишь вяло кивнуть головой. Его коллега вызывал у мужчины странный тягучий страх, причиной которого могло быть что угодно: от обычного послевкусия пережитого эмоционального взрыва, до какого-то глубинного понимания чего-то не поддающегося осознанию.

- Давай я помогу тебе дойти до машины? – пытаясь звучать как можно более жизнерадостно, проговорил Дмитрий. – Я прямо сейчас отвезу тебя, наверняка Оля уже заждалась.

- Мы в ссоре, - прохрипел следователь.

Раскрыв рот и набрав воздуха, мужчина через мгновение лишь сконфуженно сомкнул губы, так и не найдя подходящего ответа.

- Иди пока разогрей машину, я скоро спущусь, - Константин медленно поднялся, опираясь на холодную шероховатую стену. – Мне надо прийти в себя.

- Да-да, конечно, - кивнул Дмитрий и выбежал из квартиры.

Ему явно было некомфортно. Беззвучно, словно не желая нарушить повисшие молчание и тем самым спровоцировав нечто ужасное, он семенил короткими шажками к выходу. И стоило лишь минуть поблескивающий новизной порог входной двери – Дмитрий рванул по лестнице вниз, мгновенно скрывшись в провале зубастой лестницы.

Глубоко вдохнув, словно набираясь смелости перед прыжком в воду, Константин оттолкнулся от безвкусных обоев. Голова слегка кружилась, а ноги были мягкими, прогибающимися под весом налитого свинцом тела. Мужчина ощущал, что на него кто-то смотрит – буравит левый висок бесстыдным взглядом. Попытавшись отмахнуть от очередного наваждения, он невольно повернулся не справившись с силой наклона. Соседская дверь была приоткрыта и из-за нее выглядывала седая, побитая молью голова. Престарелая женщина с некрасивыми, высушенными, а от того еще более резкими, чертами лица с интересом смотрела на следователя.

- Константин Витальевич Ковалев, следователь, - сухо проговорил мужчина и попытался вытащить из нагрудного кармана служебное удостоверение.

Пальцы не слушались. Как змеи они расползались по всему карману, но не могли крепко ухватиться за документ. Старуха хрипло рассмеялась.

- А она говорила, что ты придешь, - голос женщины доносился словно из дырявой трубы граммофона: гулкий, скачущий и периодически проглатывающий отдельные звуки. – Истину глаголила чертовка, жаль не вытерпела. Разум всегда откроет правду, если выбраться из Утробы – пусть это и болезненно. А ты все же почти смог это сделать сам… Осталось лишь убить чудовище окончательно.

- Вы что-то знаете? – эмоций в Константине не осталось, он словно выплеснул все, что в нем находилось – остались лишь тихие импульсы, что могли только слегка пощекотать ослабший мозг. – Расскажите, я прошу вас.

- Нет, мне нечего говорить. Цыплятам нельзя помогать выбираться из яйца, иначе те захворают и умрут, - покачала головой старуха.

Из темного провала двери высунулась иссохшая рука с вытянутым крючковатым пальцем. Проследив взглядом за указанным направлением, следователь уперся в ту самую потемневшую жестяную гравюру.

- А… - договорить он не успел, дверь с грохотом захлопнулась.

Мужчина на мгновение даже удивился откуда в пожилой женщине столько силы. Вновь метнувшись взглядом к гравюре, он одним резким движением снял ее с крючка. По началу внутри все опустилось от осознания потери даже призрачной надежды найти ответы. Но тут его глаза опустились на оборотную сторону изображения – исписанный мятый листок бумаги, приклеенный скотчем. Аккуратно вызволив бумагу из липких оков, следователь жадно впился в нее глазами. Внутренне чудовище мерно загудело, но в этот раз тихо, испуганно. Словно ожидая своей неминуемой кончины. Или же убаюкивая сознание для неожиданной и сокрушительной атаки.

«Костя, я хотел многое рассказать тебе, но у меня совсем не осталось времени. Понимание и знание сводят меня с ума, человеческое сознание не готово к подобному – оно должно искать, пытаться понять и так и тонуть в собственной лжи, а не получать ответы. Но ты должен это знать, а вернее – вспомнить.

Утроба – это то, чем является наш разум изначально, после того, как мы рождаемся. Она защищает нас, прячет, сжирает все то, что приносит дискомфорт и не должно быть узнано человеком – носителем сознания, чтобы тот не сломался подобно механизму. Сознание эгоистично и бесчувственно, оно не работает на тебя, а наоборот – подстраивает тебя под себя. Делает послушной куклой, изолируя от правды и пряча ту в глубине себя. Это неправильно. Это больно. Но из-за того, что изначально мы как скот находимся в мыслительном вакууме полном ограничений – мы не способны долго существовать без них. Это пугает нас и сводит с ума.

Наш мир намного ужаснее, чем тебе кажется. И этот ужас невидим, он нивелируется Утробой и скрывается ей от нас. Мы не должны этого знать. Мы должны чувствовать, что где-то есть безопасное место. Но каждый человек находится в постоянной, смертельной опасности, которую он не способен осознать. Рождение - это осознание наличия ужаса, но не более того. Выбравшись из Утробы ты начинаешь чувствовать все то, что до этого от тебя утаивали. Но осознание наличия ужаса, не означает, что ты сможешь осознать сам источник ужаса – это невозможно. Наше сознание слабее, оно не совершенно, и форма тех существ, что окружают нас не могут быть увидены – они совершенно иные, чужие даже для нашего мира.

Ты будешь ощущать страх, ужас, отчаяние смотря на них – это единственное, что будет тебе знаком, и что сможет спасти тебя. Они всюду: в твоей спальне, ванной, на работе, в компании друзей и на людной улице. Нет места где бы можно было спастись. И самое важное – они могут быть даже людьми, принимать форму, которую твое сознание способно осознать. Для чего? Я не знаю. Я понимаю лишь то, что нам не спастись. Мы – обычные игрушки. Они – Наблюдатели.

Они везде. Они всюду. Они наблюдают. Даже сейчас за твоей спиной стоит ОН. Не оборачивайся и не смей смотреть. А если ощутишь беспочвенный страх, какой ощущал до этого – беги, прячься.

И знай, что твоя сестра – одна из них. Она не настоящая, ведь твоя настоящая сестра пишет это письмо. Я выбралась из Утробы и меня забрали из вашей жизни. Заменили. Оставили умирать в одиночестве. Я не могла вернуться, ведь там они, везде. Всегда. Меня не пускали.

Я узнала, что ты стал следователем. Нечаянно прочла в какой-то газете. А потом сожгла ее, чтобы никто из них не узнал. Я поняла, что у меня будет лишь один шанс связаться с тобой и предостеречь. Потому я и спрятала письмо за гравюрой, которую мы разукрашивали цветными мелками в детстве.

Почему я знала, что ты придешь? ИХ забавляет смотреть на мучения рассудка. Тебя привел один из них.

Никогда не оборачивайся.»

От резкой боли у Константина подкосились ноги. Упав на колени, он задрожал и схватился за голову. Ее обдавало холодом, урчащее внутри чудовище выло и съеживалось, от чего чувство эйфории перемежалось с желанием завопить от колющих морозных судорог. Смяв листочек, мужчина затолкал его в нагрудный карман. Неожиданно его обдало холодом, мурашки ножами резали спину, а затылок казалось буравили сотни невидимых глаз. Всюду он ощущал присутствие чего-то невидимого и опасного – он в ужасе размахивал руками не встречая никакого сопротивления. Лишь на мгновение он обернулся в сторону кухни: горло сковало от боли, а все внутри казалось сжалось в один бурлящий комок. «Эти глаза… Они смотрят!». Вскочив, следователь в панике, ударяясь о стены, выбежал из квартиры. «Оля, Оля… Я бегу к тебе. С тобой все будет хорошо!».

Рванув вниз по лестнице, он в какой-то момент ощутил спокойствие. Даже легкое расслабление, разлившиеся по телу волной опьяняющего тепла. Константину казалось, что он слышал хрипящий смех старухи у себя за спиной, что вторил грохоту тяжелых, неуклюжих шагов. «Бежать, домой. Безопасность», - непонятной сущности в голове больше не было, и от этого следователь ощущал себя даже еще хуже. В этот раз он был совершенно один.

Минув парадную дверь, мужчина подбежал к гудящему автомобилю Дмитрия. Желая найти покой хотя бы там, он рывком раскрыл дверь и запрыгнул внутрь.

- Ты, я смотрю, пришел в себя? – улыбнулся Дмитрий, с интересом рассматривая коллегу.

- Трогай, - коротко бросил Константин. – Мне срочно надо домой.

- Помирился с Олей? – осторожно выруливая на дорогу, проговорил коллега. – Я всегда говорил, что все беды и все счастье из дома идет.

- Да, - взглянул на Дмитрия Константин.

Он замер. На время отступивший ужас вонзился в черепушку с новой силой. Перехватило дыхание и начало мутить, тело сковали судороги, а под кожу, казалось, вонзали замерзшие иглы. «Этого нельзя показывать». Каждое движение давалось с большой болью - выпрямляясь спину, он ощущал, как внутри поочередно лопаются сведенные мышцы, натянутые словно гитарные струны.

- Так что ты думаешь насчет той надписи? – отстраненно проговорил Дмитрий.

Отвернувшись к окну и пытаясь скрыть руки, что вытанцовывали на коленях дикий макабр, Константин выдохнул.

- Она была ненормальной. Может быть это был ее кавалер, а может быть герой книги, что она читала, а возможно и вовсе выбранное случайным образом имя, - голос подрагивал, периодически рывками поднимаясь до визгливых нот.

- Это хорошо. Я бы не хотел, чтобы ты думал, что мне нельзя доверять. Мы с тобой все же с самого детства вместе, - даже не смотря, Константин знал, что Дмитрий улыбался постукивая указательными пальцами по рулю.

«С самого детства».

- Да, это правда.

- Ты точно не хочешь мне рассказать более подробно, что произошло тогда с тобой? – в голосе коллеги проскользнул странный скрежет, но лишь на мгновение. – Тебя не было довольно долго. Я уже думал идти обратно, но решил, что не стоит… Все же ты был в странном состоянии.

- Нет, ничего особенного. Я просто приходил в себя.

- Ну, хорошо.

Где-то на задворках разума теплился ужас и страх - ощущение опасности, что исходило от Дмитрия. Он не понимал причин этого и не понимал правдивы ли его ощущения и мысли. Константин потерялся, он не знал, чему можно верить. «Она моя сестра? Но каким образом она оказалась там? Как ее подменили? Почему она не позвонила? Как давно ее не было? Когда все это произошло? Кто сейчас с моей матерью? А может быть я сошел с ума и мне нужна помощь? Но как? Я столько лет проработал следователем – видел отъявленных ублюдков, психопатов, самоубийц, изуродованные трупы… И так легко я распрощался с головой – просто увидя фото девушки и прочитав то письмо? И… если все это лишь самообман и она обычная умалишённая – почему там было мое имя? Почему она знала, что я приду? И приду не один... Сумасшедшая фанатка? Что за глупости. Я ничего не понимаю. У меня столько вопросов и нет ответов. Я потерян. Я никогда не был потерян. Этого никогда не было. Я всегда считал себя сильным человеком. Но означает ли все это, что я слаб?».

Разум был совершенно чист и пуст. Единственное, чего хотел сейчас мужчина – броситься в пасть того неведомого чудовища, что сидел в глубине него. Но он исчез, оставил следователя на едине с ворохом ничем не скрываемых мыслей и догадок. Хорошо ли это, стоило ли того, и надо ли человеку покидать свой надежный и безопасный кокон – вот главные вопросы, что терзали больное сознание колкими импульсами.

Глава 3

«Хорошо. Надо сфокусироваться. Меня не так просто сломать. Первым делом надо попасть домой. Далее обсудить все с женой. После – позвонить матери. Я обязан все обдумать и структурировать. У всего есть логическое решение».

- Ну вот и приехали, - Дмитрий похлопал задумавшегося следователя по плечу. – Опять спишь, Константин Витальевич?

Касание мужчины мурашками разнеслось по всему телу. Нахлынувший ужас и омерзение скрутили желудок в узел и сдавили грудную клетку. Руки сами потянулись к дверной ручке.

- До завтра, - не смотря на коллегу, нарочито весело проговорил Константин и выбежал из машины.

Весь его путь до парадной проходил под давление пристального взгляда Дмитрия. Он ощущал, что мужчина смотрел на него совершенно иначе, чем обычно – это был холодный, изучающий взгляд. Этот взгляд нагло дергал за одежду, волосы, ощупывал затылок и уши, пытаясь пробраться в голову. Что-то узнать, раскрыть какую-то тайну. «Сейчас все это кончится. Сейчас я смогу отдохнуть. Она поймет меня, она сможет мне объяснить и мы вместе разберемся. Оля, будь дома, я прошу тебя».

Лифт был сломан. Замер на пятом этаже и, судя по дорожке из грязи, тянущейся к лестнице – сломан он был уже давно. Весь путь до четырнадцатого этажа прошел как в тумане: кривая линия лестницы, редкие, почтительно кивающие, соседи, неожиданные приступы страха и попытки отклониться от неизвестного и опасного – ощущений, которые постоянно маячили перед глазами. Но вот наконец-то знакомая дверь – аккуратная, серая, с красивыми, поблескивающими цифрами над выпуклым глазком; «271». Он помнил, как долго и трепетно их выбирала его жена: «Исполнение номера квартиры отражает всю сущность хозяев!». Вот и она была такой же - высокой, аристократично утонченной и «твердой», надежной. Недостижимым для других идеалом.

«Я дома, я почти дома». Страх отступил, а в голове текли теплые реки образов жены и квартиры – самого безопасного и надежного места. Сейчас Константин понимал это как нельзя лучше, жаждал оказаться в убежище и никогда больше не выходить. Достав ключи дорожащими руками, он с большими усилиями вставил их в замочную скважину. Поворот. «Она дома». Замок не был закрыт.

Со всей силы вдавливая кнопку звонка, он дрожал уже всем телом – но уже не от страха, а от нетерпения. За дверью послышались знакомые шаркающие шаги. «В тапочках». Верхний замок дважды провернулся. Дверь безмолвно раскрылась.

Вонзив влюбленный и молящий взгляд в проступающий из яркого света образ девушки, он попытался что-то сказать. Но не смог – страх сжал глотку и подкосил ноги. Все тело брала оторопь, а разум окончательно погряз в пылающей агонии. «Нет…». Мужчина упал на колени.

- Нет, нет, нет… - задыхаясь шептал Константин. – Нет!

Он срывался на крик и бил кулаками безмолвный, как и застывший в дверном проеме силуэт жены, бетон. Захлебываясь истерикой и нечленораздельной какофонией визгливых вскриков, прерываемых лишь хриплым кашлем, он на мгновение раскрыл глаза. В бледном свете одинокой лампы, гудящей, словно огромная муха, блеснуло щетинистое острие ключа от двери.