Условные Миры

Глава 1

Условные Миры

Огромное полотно занимало почти треть выставочного зала, верхним изгибом нависая над столпившимися зрителями, оцепеневшими в созерцании.

Произведение Сенсори простиралось перед зрителями полусферой, своей формой ассоциируясь с куполом опускающейся по воздуху простыни. Непривычные глазу фрагменты этой детализированной грандиозности двигались, послушно отыгрывая свои макросы, одновременно напоминая копошащихся насекомых и расцветающий сад.

Это было настолько же великолепно, насколько ужасающе.

- Где вы черпаете столь неожиданные идеи? – Раздался голос потрясенного зрелищем человека рядом с сенсориком.

Анри Ван Рейн ухмыльнулся и положил на язык таблетку из небольшой резной табакерки. Белая оболочка никак не была маркирована, поэтому препарат ничем не выдавал того факта, что не являлся лекарственным средством. Вернее, это было его лекарством, не являясь медикаментом в традиционном понимании.

Его собеседник, Роберт Маркович, который в международной художественной тусовке больше был известен, как Roberto G. – знаменитый искусствовед, куратор масштабных event-проектов, и гениальный арт-дилер, покосился на него. Не столько осуждающе, сколько поражаясь его дерзости в переполненном зале.

- Из глубины своего безумия. – Не переставая ухмыляться, ответил сенсорик.

Метаморфозы объектов на «полотне» вызывали ощущение перетекания, ассоциировались с переплетением извивающихся змеиных тел и в тоже время казались множеством человеческих губ и языков в интимных прикосновениях. Создатель взирал на разверзающуюся перед ним работу через затемненные стекла широких зеркальных очков, чтобы оградить себя хотя бы от визуальных эффектов собственного произведения искусства. Однако окружающая публика, вероятнее всего, считала, что художник просто прячет глаза, опасаясь выдать собственное опьяненное алкоголем или веществами состояние.

Развитие технологий неизбежно несет за собой возникновение новых художественных техник и инструментов, порождая тем самым и новые виды изобразительного искусства. Следуя за прогрессом, от живописи и скульптуры способы выражения человечества сквозь кинематограф и гейм-дизайн изменялись в трёхмерное моделирование и виртуальную реальность. В поздних десятилетиях двадцать первого века открытие неизвестных ранее свойств микрочастиц поспособствовало появлению следующего поколения материалов, один из которых и стал основой для новой изобразительной техники, позволившей выплеснуть виртуальные сцены обратно в реальность.

Сенсори, несмотря на то что произошла от английского Sense – чувство, порой снисходительно называемая на славянский манер Сенсория - новейший вид высокотехнологичного искусства, передающий замысел художника средствами визуальных образов, а также при помощи эмоционального воздействия. Особая субстанция, из которой создавались художественные композиции, как правило из движущихся по запрограммированным макросам элементов, транслировала тщательно подобранные сенсориком эмоции прямо в нервную систему зрителя. Посредством специальной консоли художник формировал из материи задуманные образы и закладывал в них нейромедиаторы для передачи строго определенных импульсов. Каждый созерцатель испытывал исключительно те эмоции от шедевра, которые мастер желал передать.

Именно за это Сенсори была подвержена чрезвычайной критике. Новый жанр осуждали за однозначность мысли, отсутствие потенциала для развития фантазии и глубинных смыслов. Искусствоведы отрицали возможность появления многомерности идеи в строго фиксированном эмоциональном настрое произведений набиравшего бешеную популярность вида изобразительного искусства, пророча ему скорую гибель. Но так ли однозначны чувства? Разве не может тайна глубинного смысла заключаться в самом переплетении эмоций, опутывающих узором восприятие? Плоская картина классической живописи способна с помощью одного лишь зрения подарить различные интерпретации сюжета, а Сенсори позволяла испытать целый спектр ощущений, ведущих зрителя намеками или обманом к его личному пониманию идеи.

Анри чувствовал, как медленно расплывается его сознание, как он теряет концентрацию, а вместе с тем и контроль над собой. Эмоциональный спектр собственного произведения выбивал его из колеи, подталкивая в то состояние, где все сложнее становилось отличать вымысел – образы воображения – от реальности; состояние, которое угрожало пошатнуть рассудок. Принятая таблетка успокаивала, позволяя игнорировать неприятные ощущения, воспринимая их лишь как подобие сна, нечто вроде воспоминания о недавнем кошмаре, но этот эффект, кажется, только усугублял помешательство, позволяя принимать негативные впечатления за обыденность.

И все же он не мог оторвать взгляд от своего очередного шедевра, мгновенно получившего резонанс у публики, едва первые фотографии фрагментов для анонса попали в прессу. Творение просто приковывало взгляд, сводя с ума вызывающими оцепенение чувствами, столь приятными в своей чудовищности.

Зрелище вызывало желание еще сильнее опьянеть, закрыть свое сознание пеленой безразличия, но сенсорик сдерживал себя, чтобы не дать повода прессе устроить из event’а очередной скандал.

Художник как раз смог привыкнуть к активной фазе действия препарата из табакерки с племенной резьбой на крышке, когда презентация закончилась. Едва Анри переступил порог галереи, ощутив, наконец, свежий отрезвляющий воздух уличного пространства на своем лице, как отовсюду, словно мотыльки, слетелись репортеры, тщетно перекрикивая друг друга, в отчаянии получить от художника хоть какое-то внимание, которого они не удостаивались абсолютно никогда. Ничего не изменится и в этот раз.

Яростным шквалом вспышки камер озаряли лицо Анри Ван Рейна, закрытое высоким шарфом и массивными темными очками, не позволявшими фотографам ослепить сенсорика. Тем не менее, яркие сполохи света все же проникали под зеркально-черные линзы на периферии, попадая в уголки глаз и оставляя на сетчатке негативы потусторонних силуэтов, ауры чужеродных реальности порождений.

Их появление не стало для Анри неожиданностью – уже не первый раз эти образы становились доступными его восприятию прямо в повседневности городской суеты, оставаясь незримыми для окружающих. Сознательно он привык к этим проявлениям, но инстинктивно привыкнуть к ним было невозможно. Внезапные очертания несуществующих в природе вещей неожиданно могли проявиться прямо перед ним в любое мгновение, будто набрасывались на добычу. Такое невозможно игнорировать, как невозможно игнорировать летящий в лицо мяч.

Именно отсюда рождались его перманентная рассредоточенность и все эти причудливые телодвижения, скорее напоминавшие нервные тики. Но окружающим было непонять - все они продолжали считать его лишь сумасшедшим, алкоголиком и наркоманом… Пожалуй, конечно, таким он и был, но никто не догадывался о происхождении его психических расстройств, даже не пытаясь искать причины такого положения, воспринимая следствие, как источник его проблем.

Похоже он все-таки дернулся, уворачиваясь от наваждения, потому что стая стервятников-журналистов немного отхлынула, глядя на него, как на прокаженного. Сенсорик ухмыльнулся и, слегка пригнувшись от очередного видения, отхлебнул из карманной фляжки прямо перед объективами фотокамер, в надежде понизить чувствительность нервной системы, рассчитывая на то, что силуэты перестанут появляться, или он хотя бы вернет безразличное состояние, рассеивающееся вслед за адаптацией к принятому в галерее препарату, и перестанет уворачиваться от них.

Репортеры, тем временем, не планировали оставить его в покое – еще бы в таком виде - но все же уступали дорогу нетрезвому художнику, посмеиваясь над его причудливыми движениями, со смаком улавливая яркие скандальные кадры.

На обочине его ждала машина наемного сопровождающего - одного из тех людей, которые предоставляли не только услуги личного водителя, но и прикуривали сигарету, и выполняли функции телохранителя, и могли утку поменять, когда у работодателя откажут ноги. Анри не пользовался такси, чтобы незнакомцы не докучали ему расспросами. Хотя истинная причина заключалась в том, что под воздействием препаратов и прорывавшихся в его сознание образов, он боялся спровоцировать неприятную ситуацию.

Абдель – так звали наемника – молча вдавил педаль, с места разгоняя автомобиль до предельно допустимой скорости. Только когда они миновали несколько кварталов, пролетая перекрестки в момент переключения светофоров, он спросил:

- Как прошло?

Чем больше Анри посвящал общественность в детали глубины своего безумия, выплескивая его через творчество, тем стремительнее терял понимание, а следом доверие близких, один за другим разрывавших контакты и пропадая в небытии. Люди были не готовы проводить время вблизи с непредсказуемым, несдержанным и совершенно нестабильным человеком. За то время, что прошло с момента, когда его работы стали выставляться, приобретая бешеную популярность, друзей у него почти не осталось.

Но Абдель всегда был рядом. Анри никогда не называл его своим другом, но прекрасно понимал, что ближе человека у него нет, и старался всегда сохранять с ним теплые отношения, не только поддерживая разговор, но и проводя со своим сопровождающим досуг. Порой их могли застать в баре или на выставке, экспозиция которой действительно интересовала их обоих, что порождало ураган самых нелепых слухов.

- По крайней мере, я ничего не разрушил, - ответил художник, инстинктивно откупорив фляжку. Почувствовав запах спиртного, он осознал, что делает и остановился, будучи не уверенным, действительно ли собирался пить после того, как уже принял вторую таблетку. – Так что в этот раз платить не придется. Получается – сэкономил.

- Значит, журналюги остались без добычи? – Абделя давно не веселили шуточки на тему неуравновешенного состояния сенсорика, он был в курсе их происхождения, хотя не до конца доверял тому, что рассказывал ему Анри, склоняясь к более прозаичным причинам. Тем не менее, он продолжал поддерживать своего нанимателя и приглядывать за ним, стараясь быть поблизости и помогать в стрессовых ситуациях, не смотря на собственную прагматичность.

- У них и без того полно материала, чтобы раздуть очередной скандал. – Отмахнулся Анри и все-таки отхлебнул из фляги.

Вскоре они уже прощались возле входа в апартаменты художника. Сегодня он обещал отпустить Абделя по личным делам и держал слово, хотя все его нутро вопило о том, что в его состоянии требуется поддержка, и худшее, что можно придумать – это остаться одному. Жалкую попытку приглашения пропустить стаканчик наемник вежливо отверг, и сенсорик больше ничего не предпринял.

Колеса автомобиля зашуршали по асфальту, покидая одиноко ссутулившуюся фигуру на тротуаре. На несколько мгновений Анри застыл у входа, глядя вверх, как темные этажи башни апартаментов расплываются в ночном тумане, зловеще вздымаясь над ним, как исполинский обелиск.

Тяжело вздохнув, он вошел внутрь, с трудом отталкивая неподатливую массивную, но узкую дверь с забранными частой кованной решеткой окнами.

Сенсорику принадлежал пентхаус, в который его доставил винтажный грузовой лифт. Дверь лифта – хотя ее стоило скорее назвать ограждением - открывалась вручную, поднимаясь наверх, как в строительном подъемнике, и впускала в просторный лофт свободной планировки, превращая кабину лифта в неотъемлемую часть обстановки помещения.

Вокруг его ждал привычный бардак художественной мастерской. Он работал там же, где и жил, поэтому пространство апартаментов было захламлено оборудованием для Сенсори. Огромные чаны и небольшие бочонки с функциональной материей разнообразных оттенков и фактур служили столами и стульями, опорами и подставками, заменяя собой любую недостающую мебель. Материалы для формирования холстов выстроились вдоль дальней необлицованной кирпичной стены, создавая ощущение неоконченной стройки. Напоминая пиратскую радиостанцию или подпольный сквот хакеров, компьютерное оборудование для программирования эмоциональных паттернов и визуальных эффектов было расставлено в хаотичном порядке среди художественного оснащения, без всякой логики установленное там, где художник воспользовался им изначально, а вовсе не так, чтобы пользоваться им стало удобно. Да и вообще по всему пространству лофта были раскиданы всевозможные вещи, на тех местах, где в тот момент они перестали быть нужными.

Из жилой меблировки в пентхаусе художника оставались только холодильник, маленькая варочная панель, которой он никогда не пользовался, да диван у небольшого кофейного столика для тех гостей, которые изредка заходили. С этого дивана можно было рассмотреть на мольбертах и напольных подставках-суфлерах репродукции Гигера и Босха, расставленные по всему пространству словно в какой-нибудь головоломке на внимательность, где нужно найти определенное количество котов среди пестрого множества свиней в фуражках. На самом деле, где-то в дальнем углу стояла и полноценная кровать, но она была завалена вещами в отсутствии шкафа, так что художник там почти никогда не спал, оставаясь, как правило, на диване посреди просторных апартаментов.

Ну и конечно же бар. Барная стойка резко коррелировала с остальным пространством пентхауса своей ухоженностью, аккуратно соблюдаемым порядком и блеском подвешенных над столешницей бокалов. Длинный шкаф продолжался от холодильника, предоставляя на выбор алкогольные напитки различной крепости из бесчисленных бутылок, не одна из которых не осталась запечатанной. Барная зона, очевидно, поддерживалась в строгой чистоте, не смотря на перманентно возлежащие в спрятанной под стойкой мойке пивные стаканы, которые казались, скорее, частью концепции, чем недочетом. Хорошо освещенный многочисленными спотами бар смотрелся, словно алтарь среди руин остального лофта.

К нему-то Анри и направился прямиком из лифта, даже не избавившись от уличной одежды. Он извлек тамблер из ловко скрытой в стойке посудомоечной машины и без раздумий принялся смешивать коктейль. Выбивающие из колеи фантомы перестали возникать еще когда он только сел в машину, но тревога с ними не ушла, нарастая с ощущением присутствия потусторонней энергетики. Такого яркого переживания он еще не испытывал – обычно воображение в моменты таких помутнений рисовало окружавшие его прорехи в ткани бытия, через которые просачивалось нечто иное, но теперь художник будто сам проваливался в другое измерение, теряя связь с реальностью.

И казалось, что удерживает его только опьянение.

Замутненное сознание не позволяло воспринимать проявление потустороннего, насильно заставляя задерживаться здесь и сейчас, не поддаваясь умопомрачению. Разум становился приземленным, объясняя все нестандартные ощущения умственным расстройством, невыявленным физическим дискомфортом, скрытыми психологическими травмами, исключая любую мистификацию. Анри продолжал повторять себе: ты пьян, ты переутомлен, ты в депрессии, и это лишь фантазия развивает образы твоего воспаленного гиперчувствительного сознания. Но, в то же время, никак не мог заставить себя в это поверить.

Среди беспорядка апартаментов было еще одно пространство, которое кардинально выделялось в прочей обстановке. Все предметы интерьера отхлынули, обступая почти идеальный круг на обгоревшем паркете, внутри которого стояли только два предмета – зеркало и кресло. Со стороны могло показаться, что здесь организовано какое-то наигранно-сакральное место для самосозерцания или медитативная зона, но на самом деле в этих двух предметах мебели заключался самый главный источник вдохновения сенсорика.

Анри опустился в кресло, оставаясь в уличной одежде, поставив почти полный бокал в своей руке на подлокотник. Шумно выдохнув, он уставился в свое отражение.

Первое время ничего не происходило в полной тишине, он просто взирал на себя за зеркальной поверхностью, установленной с небольшим уклоном. Художник не двигался, как не двигалось и его отражение, даже не пытаясь отпивать из тамблера с короткой черной соломинкой. На какие-то мгновения ему даже показалось, что тревога покидает его, уступая место комфорту в глубоком изгибе кресла; уходит вместе с усталостью, позволяя просто насладиться вечерним коктейлем перед крепким сном. Он даже подумал, что, спустя какое-то время, сможет заставить себя подняться, чтобы включить музыку и почитать свежие статьи с реакциями на сегодняшнею выставку, бросив туловище на диван. Но тут в глазах начало темнеть. Вернее, чернота стала заползать в область зрения, сжимаясь извилистыми щупальцами со всех краев обзора. Их контур был подсвечен ярким мерцающим ореолом, как если надавить на зажмуренные веки пальцами.

И без того приглушенное освещение стало терять свою силу. Погружая Анри во мрак, окружающая обстановка стала блекнуть, лишаться красок, и только зеркало оставалось ярким контрастным прямоугольником. Но отражения в нем больше не было. Глянцевую поверхность затянула глубокая абсолютная чернота, будто смола заполнила собой отражение изнутри, и теперь зеркало возвышалось перед Анри посреди тусклого сумеречного лофта, как черный монолит.

Художник сделал глоток из бокала, но было уже поздно – алкоголь лишился любого своего действия, сознание больше не принадлежало этому миру.

Гладкая, как натянутая пленка, черная поверхность зеркала подернулась рябью. Ничто вокруг не могло потревожить ее – климат-контроль был отключен, и загустевший пласт воздуха в помещении застыл совершенно недвижимым; нигде поблизости не раздавалась музыка, способная передать басовые вибрации напряжению поверхности, но в полной тишине глянцевая гладь начала беспокоиться, как закипающая вода.

Тревога с новой силой окатила Анри поглощающей волной. Из зеркала словно высвобождалось незримое излучение, скручивая его нутро и заставляя стиснуть зубы. Бледный художник вжался в кресло, как космонавт под перегрузками, мечтая о потере сознания. Черная поверхность, теперь казавшаяся жидкостью, забурлила, как если бы неведомая энергия вырывалась из черной массы крупными пузырями. Кипящая субстанция вспучилась, а затем резко провалилась внутрь. Будто нечто втянуло упругую мембрану вглубь, растягивая края до перенапряжения. И перед художником теперь зияли недра пустоты.

Прямоугольник зеркала теперь напоминал портал в другой мир.

Огромная рука с противоестественно длинными пальцами появилась из темной бездны. Непропорциональные фаланги были обтянуты матовой антрацитовой кожей, напоминая ладони иссохшей мумии, порожденной чернотой по ту сторону. Покидая зазеркалье, долговязые пальцы вытянулись в реальность помещения, обхватывая грань зеркала. Следом показалась вторая рука, схватив край портала с другой стороны.

Вытягивая себя чудовищными дланями, из мрака бездны появилось существо. Медленно из зеркала выдвинулась массивная голова под капюшоном из потрёпанной дырявой ткани, столь глубоким, что непроглядная тень скрывала его внешность.

Это был Привратник. Именно так его называл Анри, он уже не раз встречал его прежде, но так и не смог перебороть тот ужас, который вызывало в нем это создание. Художник никогда не видел, что скрывается под хламидой этого порождения на самом деле, если там вообще было что-нибудь. Оно всегда являлось в таком виде – лишь покрытая исполинская голова размером с человека, рыскающая по сторонам, подметая пол рваными краями капюшона, будто вынюхивая сослепу присутствие добычи поблизости.

Бледный Анри съежился в кресле, трепеща перед Привратником, неспособный отвести от исчадия взгляд широко распахнутых глаз.

Обратив незримый лик к съежившемуся в кресле человеку, чудовище на мгновение замерло – обнаружило свою жертву – а в следующий миг длинные пальцы огромных рук, похожие на костяные ласты, стремительно протянулись к Анри. Длинные когти вцепились в плечи, пронзая плоть вспышкой жгучей боли, словно на раскаленных спицах его безвольно вздернули кверху, как тряпичную куклу. Вокруг засияли сполохи пламени, окружив вырвавшегося в реальность монстра заградительным барьером. Привратник притянул корчащегося от боли человечишку под свод своего капюшона, будто близоруко разглядывая хилое туловище, позволяя на мгновение заметить сквозь мучения отблески того кошмара, что скрывался во мраке одеяния. А затем чудовище рывком утянуло художника в пропасть разверзшегося зеркала.

Анри проваливался в бесконечность, несся до безумия стремительно сквозь неразличимую мешанину материи, ощущая, что пространство закручивается перед ним, как при чрезмерном опьянении, угрожая вывернуть нутро в неконтролируемом приступе тошноты. Перед глазами стробоскопом замелькали черно-белые полосы, напоминая мерцание кадров пленки в теряющем свою скорость кинопроекторе. Анри зажмурился, но монохромные вспышки никуда не делись, взвинчивая напряжение нервной системы до невыносимого состояния на грани припадка. Он сжался в позу эмбриона, подтягивая колени к подбородку, мышцы живота свело, пронзая все тело болью. Кажется, эта острая физическая боль немного отрезвляла, возвращая способность мыслить. И вдруг он понял, что больше не падает.

Под коленями и локтями была твердая поверхность, он совершенно очевидно лежал, скорчившись, на недвижимой плоскости, а доводящее до умопомрачения мерцание оказалось просто яркими светлыми пятнами от чрезмерно зажмуренных век.

Анри открыл глаза.

Вокруг была пустота.

По крайней мере так ему показалось вначале. Глаза медленно привыкали к яркому белому свету, окружавшему его со всех сторон, и постепенно начали проявляться отдельные мазки цвета и детали силуэтов, как на фотографии в кювете под действием химических реагентов. Он лежал, кажется, на траве, окруженный какими-то фигурами, обретающими постепенно свои вполне антропоморфные очертания, ожидая, когда зрение вернется в нормальное состояние.

Привратник утаскивал Анри в самые разные миры, где он встречал вещи мистические, странные, извращенные и страшные, где порой даже приходилось выживать. Миры иногда мрачные, угнетающие, а иногда настолько отличные от привычной реальности, что вызывали отторжение одним своим видом. Но в этот раз он оказался на залитом солнцем лугу, окруженный яркими красками природы, такой же, как если бы он просто сел в машину и ехал всю ночь подальше от города. Разве что чрезмерно безупречной.

Сочно-зеленая трава под ним была короткой и мягкой, совсем не такой, как стриженный газон с жесткими обрезками стеблей. Идеальные луга стелились под сень деревьев – совершенно обычных, что-то из флоры средней полосы, только чересчур правильных, будто их скрупулёзно подстригали, доводя до предельно возможной идентичности. Небольшие островки невысоких цветов спонтанно разместились таким образом, чтобы превосходно вписываться в пейзаж с любой точки обзора. Пение птиц наполняло пространство, и это были единственные звуки, которые можно было здесь услышать – никакого шума техники или синтетической музыки, не единого источника, который мог бы оказаться механическим или искусственным. Золото солнца освещало эти сказочные холмы, усиливая сочность каждого оттенка окружающей палитры, позволяя любоваться сияющей панорамой насколько хватало глаз. Это место напоминало тщательно организованный парк, не смотря на отсутствие поблизости какой-либо видимой инфраструктуры.

Оно казалось слишком изумительным. Хотя откуда Анри было знать, как может выглядеть не пережеванная цивилизацией природа – он не мог вспомнить, когда последний раз покидал городское пространство.

Вокруг его обступили люди. Тоже самые обычные: руки, ноги, никаких клыков, крыльев или щупалец. Они озабоченно смотрели на скрючившегося на земле Анри, и все больше зрителей подходили за их спинами.

И эти люди были невероятно красивы! Все они были высокими изящными персонами, стройные фигуры, светлые ухоженные волосы, утонченные черты лица. На первый взгляд среди них не было никого, кто имел бы хоть какой-нибудь изъян или просто непривлекательную внешность. Их словно тщательно выбирали из бесчисленного биологического разнообразия мирового населения для создания уникальной общины. Первым же впечатлением становилось избитое клише о том, что этот народ не выходит из тренажерного зала. Даже те из них, кто не нарастил изрядную мышечную массу, все равно обладали подтянутыми телами, поддерживая красивую мускулатуру в тонусе. Олимпийцы, материализовавшиеся из античных мифов.

Все их движения смотрелись невероятно лаконичными, никакой неуклюжести или даже намека на случайные жесты, которые могли бы напомнить о животной физиологии тел. Наверное, именно так и должны выглядеть со стороны перманентные концентрация и контроль над собой. Было эстетическим удовольствием наблюдать, как эти люди просто подходят, чтобы посмотреть на происшествие. Казалось невозможным застигнуть кого-то из них в неудобной позе или просто неудачном ракурсе – каждое мгновение любого из окружающих можно было сфотографировать для постера или рекламы. Складывалось впечатление, что вся их жизнь вращается вокруг самосовершенствования, стремления к лучшей версии себя. Анри словно оказался посреди общины моделей или на территории центра евгеники.

Идеальные люди в идеальном мире.

Утопия.

Вот только Анри не просто испытывал к ним неприязнь – они вызывали в нем неконтролируемое подсознательное отвращение. Глядя на них, он испытывал ту самую тревогу, которая приходит вместе с проявлением потустороннего, тревога, которая, нарастая, превращалась в страх. Анри посмотрел им в глаза. Они были совершенно черные! Глянцевый черный мрамор внутри обворожительной оболочки. Словно густая чужеродная чернота заполняла их изнутри. Это были не люди – это были совершенно иные существа, которые просто выглядят, как люди. Потусторонние создания, похожие на людей в потустороннем мире, лишь похожем на реальность.

И эти твари никогда не смогут понять людей, они были совершенно чуждыми человеческой природе. Они видели в нем неприемлемое инородное порождение, которому непозволительно разделять их общество. Жуткие существа приближались, и желали они исключительно его страданий. Пока они только присматривались к нему, застигнутые врасплох его внезапным появлением, но это был лишь вопрос времени, когда существа примутся издеваться над ним. С каждым мгновением напряжение в окружившей его общине нарастало вместе с осознанием того, что они желают лишь причинять мучения этому жалкому отродью. Потому что они – хищники, а он - добыча, оказавшаяся посреди их стаи. Они просто сожрут его…

*

В этот раз главная икона изобразительных искусств, знаменитый сенсорик Анри Ван Рейн представил свой новый шедевр спустя неожиданно короткий срок после презентации предыдущей работы.

Масштабное полотно завораживало заполнившую зал публику, заставляя цепенеть, казалось бы, простыми и понятными визуальными формами. Что-то зловещее скрывалось за стремящимися к совершенству воплощениями – зрители боялись пошевелиться, ошарашенно наблюдая, как образы выполняют свои макросы, как будто скрывающие за наивностью низкую и отвратительную жестокость.

Анри буквально чувствовал напряжение, исходящее от застывшего рядом Roberto G. Оторопевший event-менеджер не опускал взгляда с полотна, потерявшись в собственных мыслях, порожденных наслоениями скрытых смыслов угнетающего произведения.

- Для многих из нас стало большой неожиданностью получить Вашу новую работу столь скоро, господин Ван Рейн. – Не поворачиваясь к художнику произнес искусствовед. – Но смею заметить, что это ничуть не сказалось на ее поразительности. Стоит ли ждать в ближайшее время что-то еще более… впечатляющее?

Сенсорик невесело усмехнулся и положил на язык таблетку из небольшой резной табакерки. Взглянув на покрытую сакральными племенными узорами поверхность деревянной коробочки, он выдержал паузу, задумавшись, а потом ответил достаточно тихо, чтобы его мог услышать только собеседник:

- Вполне вероятно, пока моя муза со мной, я смогу удивить зрителя еще несколькими произведениями. Вот подумываю создать серию работ, объединенных общей идеей: может быть дилогия или триптих. Только, боюсь, как и любое крещендо, рано или поздно, расцвет моего вдохновения достигнет своего апогея, после которого я уже не смогу представить на суд толпы больше ничего…

Январь-февраль 2024