Ушаковка

Глава 1

Старуха.

Этот противный вязаный шлем как капюшон монахини, все время сползающий на затылок, наконец, вынудил ее пойти прямо. Но попытка сохранить при такой посадке головы привычный сутулый взгляд исподлобья была нереальной. Потерявшие опору глаза как слепые котята натыкались на углы зданий и шарахались от толпы прохожих. Напряжение в позвоночнике отдавалось в пятки. Ноги не шли, а выдергивали подошвы из асфальта как из болотной жижи.

Мир сузился до физиологии. Возникло ощущение чужой кожи. Хотелось сбросить ее и пойти свободно с открытым лицом.

А вокруг, в стремительно нарастающем вечере, украшенного красными флагами города, среди уснувших на зиму тополей, в гуще осени и вопреки утренним прогнозам погоды, обнадеживающе пахло снегом.

Темнота была светлой и радостной. И вдруг повсюду заполыхали витрины магазинов, замигали уличные фонари, в свете фар утонула дорога.

Ее белый вязаный шлем обмяк и повис как тряпка. Исчезла маска, и вместо молодой и симпатичной женщины в тень свернула худенькая старушка, прижатая к земле безобразным горбом. Она подошла к канализационному люку напротив кинотеатра «Пионер», открыла крышку и спустилась вниз.

Движение воздуха на какое-то время замерло, и с неба повалил густыми хлопьями снег.

Фишер.

Ничего не различая перед собой, на ощупь, Фишер обхватил дрожащими руками липкий столб и прислонился к нему разламывающим от боли затылком.

По размазанной палитре дороги летел брызжущий во все стороны снег. Визжали тормоза. Стоять было сыро и неуютно. Мир размножался со скоростью амебы, а через квартал стоял услужливый постовой. Поймав в кармане заблудившуюся руку, Фишер с трудом вытащил ее на свет. Часов не было.

- Сволочи, еще и циферблат украли,- глаза наполнились мокротой, а сердце обидой.

Сегодня утром он закончил рисовать фальшивые трешки. Партию реализовали без проблем, довольно успешно. Потом, как обычно, затарились алкоголем. Ему бы и одной бутылки хватило с избытком, но Савченко и Кужман были жадные до выпивки, все выручку спустили на пузыри. В этот раз, Фишер сделал по-умному: часть фальшивок утаил от дружков. Конечно, у них связи, и можно качать права, но чем виноват он, честный и бескорыстный художник? Жил, употреблял… и незаметно спился.. как многие работяги.. И пошли они к черту на три буквы.

В нос ударил резкий запах поджариваемых на свином сале котлет.

- Ха, котлеты без меня жарят!- с издевкой подумал он про оставшихся допивать: Кужман и Савченко.

И в ответ на его подозрения, из тумана выплыл небритый Савченко и обозвал Фишера свиньей. Фишер дернулся и сейчас же чьи-то теплые и мягкие руки ухватили его за чуб и поволокли вниз по скрипучей, крутой лестнице.

Участковый Фунтиков

В половине двенадцатого вечера участковый Фунтиков возвращался домой. День прошел хорошо, и он представил себя сладко вытянувшимся на любимом диване, с болгарской сигаретой в зубах и бутылкой пива на журнальном столике.

Спит пятилетний сын, суетится молодая жена, а по телевизору транслируют любимое кино про шпионов.

Фунтиков широко зевнул, оглянулся по сторонам, и, не заметив ничего подозрительного, бодро зашагал к домашнему уюту.

Раз-два, раз-два – скрипели его хорошо подкованные казенные сапоги.

Неожиданно возникший ветер оцарапал вдруг открытое лицо и ударил в ушипронзительным свистом. Фунтиков поднял воротник пальто и пошел напролом непогоде. Застывшие без перчаток руки напомнили ему о ключах. Ни перчаток, ни ключей не было. Радужное настроение улетучилось. Тридцатидвухлетний Фунтиков стал похож на злобного старикашку, проклинающего надоевший склероз.

Искать по такому ветру было бессмысленно, а не искать нельзя - неприятностей не оберешься. И Фунтиков поплелся назад, в глубине души, надеясь на удачу. И как оказалось, небезосновательно. Где-то рядом с кинотеатром «Пионер» он поскользнулся и вытянулся во весь рост.

На крышке полуоткрытого канализационного люка чернела перчатка, прижатая к люку ключами. Вторую перчатку, видимо, унес ветер. А под перчаткой налипло несколько трехрублевых купюр. Фунтиков даже присвистнул от удивления. В голову ударило и понесло. Волна эмоций захлестнула профессиональную бдительность, ослепив неожиданно подвалившим счастьем.

Дом

Там, где проходит автобусный маршрут номер восемь, на границе между городом и предместьем, есть несколько домов, ютящихся под стеной завода тяжелого машиностроения.

Построены они в разное время: и на скорую руку, и с прицелом на будущее. Здесь доживают свой век деревянные бараки, накатанные из цельных бревен, и дома конца пятидесятых годов прошлого века. Широко представлен и панельный стандарт.

Все они история самого завода, его послевоенной нищеты, последующих взлетов и падений.

Но есть среди них один дом, самый последний при выезде, там, где заводская стена поворачивает и устремляется к Ушаковке, измельчавшей, грязной речушки. Построен он просто, в два этажа. Во дворе заброшенная узкоколейка, ведущая в недра завода. От проезжей части его отделяютжелезные ворота. Ворота красные от ржавчины и, кажется, более не открываются. Вход через перекошенную калитку.

На вид ничего особенного в этом доме и нет, но он один из всех домов расположен прямо на территории завода, тогда как остальные ютятся вдользаводской стены.

Интересны окна. По четыре на каждой стороне. Когда поднимается солнце, свет льется сразу же из всех окон и кажется, что внутри помещения пожар. Особенно, это относится к квартире на втором этаже.

Полыхает старомодный резной буфет, втиснутый в узкий простенок между окном и дверным проемом. Из бесконечного количества его ящичков торчит бессчетное количество ключиков, и все ключики блестят как золотые. А на крышке буфета восседает кошка, в голове которой зияет дырка для сбрасывания монет.

Напротив буфета платяной шкаф со стеклянными вставками наверху, а внутри - зеленые рюмочки, в рюмочках камешки - речные голыши.

В центре комнаты стол на витой ножке. Стулья старинные венские, покрытые лаком, кожаный диванчик потертый, в пятнах, абажур красный.

Всю спальню почти занимает огромная деревянная кровать, сделанная на заказ. Постель цветастая, пышная. На огромной подушке - морщинистое лицо старухи. Одеяло из водорослей. Простыня мокрая от дождя. Низвергающая вниз вода, собирается лужицами у края и сочится крошечными каплями на пол. От мокрых капель на полу - солнечные блики.

А на покрывале, аккуратно сложенном в ногах, восседает толстобрюхая рыба с серебристым хвостом и короной на приплюснутой голове. Из короны торчат острые зубы, инструктированные речным жемчугом, и причудливые глаза с поволокой неподвижно уставились на ковер. На ковре плавают по кругу черные лебеди, и девочка лет десяти, наполовину высунувшаяся из реки, тоскливо глядит в сторону берега. Вместо рук у нее множество щупалец, а под водой бьется в судорогах хвост, не желающий оставаться внизу, без света. Машет белым платком в ответ мальчик, похожий на утопленника, в запавших глазах его роятся черви…

Все пропахло здесь застоявшимся бензином и дешевым дизелем.

Фишер.

Очнулся Фишер с головной болью, Пощупал затылок - целый. Лицо в порядке.

- Ну, слава Богу,- вздохнул про себя - с остальным как-нибудь разберемся.

Правда, темнотища, кругом, ничего не видать. Пришлось искать выключатель вслепую. Но выключателя на стене не было. Со лба Фишера уже начал капать пот. В далеком детстве, когда он капризничал и не хотел спать, старшая сестра пугала его рассказами про одну старуху, варившую из непослушных мальчиков суп. А заманивала их старухапетушками на палочках или жареными котлетами из ранее убитых мальчиков. Конечно, Фишер был далеко не детсадовского возраста, но трусил сейчас ужасно. Старуха не старуха, но в жизни всякое случается. Человек ни от чего не застрахован.

Резко хлынувший широкими потоками свет прервал эти невеселые размышления. Фишер открыл глаза и обнаружил себя в просторной комнате, с опущенными шторами на окнах. Два шкафа, кожаный диванчик, стол, привинченный к полу, венские стулья. В дверном проеме сидела жабоподобное существо, в немыслимых наростах, как в струпьях. Наипротивнейшего вида. Ростом с дворняжку.

- Сидеть!- злобно проквакало оно.

Фишер не понял, почесал за ухом и пошел вперед. Жабоподобное существо двинулась навстречу, высоко подпрыгивая как лягушка. Фишер опешил. Сел на какой-то стул. Идти напролом бессмысленно. Это уже не шутки. Говорящая жаба таких размеров будет, пожалуй, посерьезней старушки людоедки. Снился ему накануне необычный сон: будто сидит он на берегу Ушаковки в жару, и распивает с Кужман и Савченко бутылочное «Жигулевское». Куча пустых бутылок вокруг и столько же еще полных! Просто какой-то рай для алкоголиков! Савченко пытается двинуть тост за упокой Фишера, типа царство ему небесное и все прочее. Фишер пускает изо рта пузыри, злится, сжимая за спиной скромные кулачки, но не двигается с места. Ждет удобного момента для нападения. Руки горят от напряжения, на языке застревает матерное слово. Произнесенное вслух, ударной волной, оно сбивает поднявшегося на ноги Савченко и тот, как тряпичная кукла заваливается на бок, держа перед собой бутылку с пивом. Кужман отчего-то вырубается сам, засунув сальную голову в разбитый ящик. На одуревшего от жары Фишера наваливается тишина - мерзкая, липкая. Будто из погреба ее только что вынули и водрузили на его плечи. Дескать, тащи дальше.

По ушам бьет душераздирающий стон, исходящей из реки Ушаковки. То ли человек воет, то ли зверь, доведенный до отчаяния. Не понять кто, но внутри у художника дурно от сдавившего грудь ужаса. Его выворачивает наизнанку мертвыми рыбами - мальками. В луже блевотины плавают протяжные стоны, похожие на бензиновые (нефтяные) разводы. И стоит поднести спичку, как тут же заполыхает кругом и сгоришь заживо. Но Фишер не может убежать, его ноги лежат, как парализованные. Терпи. Обхватив горячую голову руками, он пытается успокоить себя и вернуть беспокойное сердце на старое место. И чем дольше он сидит на берегу Ушаковки, тем страшнее становится и противнее. И нет никакой надежды на освобождение. Бутылки пива уже не радуют взор, палящее солнце над головой становится черным от копоти, а горы ржавого металлолома и бытовых отходов невыносимо смердят. До него вдруг доходит, что и он такой же как эта река, вонючий и неухоженный. Только ее довели, а он сам дошел, и вся разница.

- Ешь, забулдыга,- сказало жабоподобное существо, подвигая мордой тарелку с котлетами,- кажется, ты их любишь?

Фишер насторожился.

- Надеюсь, не из человечины? И запить чем? Может сто грамм найдется? Я бы не прочь. И хлебушка не помешает…

- Ты, я вижу, и не боишься совсем, похвально,- отозвалась жаба,- я бы на твоем месте не торопилось петушиться, но если ты такой смелый, открой вон тот шкафчик и выпей от души.

Хорошая жаба, добрая. Еще бы и отпустила с Богом - век бы благодарил, но по морде видно, что не отпустит - исполняет приказ.

Такого качества водку Фишер давно не пил. Подействовала сразу, с первого захода, а после второго Фишер улегся на диван.

Сколько прошло времени - неизвестно. Только разбудили его часы. Били долго и натужно, а потом где-то в глубине квартиры лязгнул дверной замок, и глухое покашливание сменилось шарканьем тяжелых и неуклюжих ног и нарастающей болотной вонью. К запаху добавилось какое-то неприятное пощелкивание и зубовный скрежет (может и показалось). Жабоподобное существо уползло на кухню, как побитая собачка. Фишеру тоже захотелось броситься вслед за жабой и спрятаться где-нибудь в темном углу.

- Да, ты не бойся меня, доходяга,- сказал вошедший великан, под два метра, а точнее метр восемьдесят семь. Обычного телосложения, правда, между пальцами были замечены перепонки, как у амфибии и одет, как-то неряшливо, не по сезону. Ничего свирепого в его облике не было, разве что глаза, в которые невозможно было смотреть без боли - сразу же начиналось жжение. В этих жутких глазах полыхала горящая топь.

- Давай к столу,- предложил он Фишеру,- будем в карты играть, чего без дела толкаться.

Стали играть. Великан сдавал вяло, без интереса - думая о чем-то своем. А по спине Фишера катил пот. Было как в Сахаре или на самом экваторе, а вскоре и задымился его фирменный пиджак, купленный на барахолке. Из чистого вельвета, венгерского производства.

- Горю я!- заметался обезумевший от страха Фишер, пытаясь содрать с себя всю одежду.

Пиджак потушили. Фишера успокоили, положили на диван. Великан высморкался зелеными соплями прямо на пол, отрыгнул плохо переваренной лягушкой. Та попрыгала чуток и запрыгнула ему снова в рот. Фишер закрыл глаза и притворился спящим. Этот убийственный сюрреализм никак не укладывался в его сознании.

Вскоре снова забили часы, но бедный художник уже крепко спал. Все-таки сказалась выпитая бутылка. Кажется, во сне к его изголовью подходила незнакомая старуха. Она прикладывала ко лбу мокрую тряпку и поправляла вышитую крестиком подушку. На спине у старухи торчал уродливый горб, а глаза были грустные, грустные….

Участковый Фунтиков.

С тех пор, как участковый Фунтиков нашел те злополучные купюры, и, расплатился фальшивками за армянский коньяк и портсигар с барельефом кремля (хотя не курил и приобрел вещь спонтанно), все у него с тех пор пошло наперекосяк, и любимый диван, после ухода жены, превратился в ненавистное лежбище.

Надо было что-то решать и как-то выруливать из этой затянувшейся ситуации. Фунтиков запил, но то ли питье было непривычно, то ли еще что, только Фунтикова заело зло: в кабинет не вызывают, в тюрьму не сажают и куда же смотрит начальство, разве оно не знает про фальшивые трешки? А начальство-то как раз тайно и наблюдало за реакцией Фунтикова, установив за ним слежку. Но к поведению Фунтикова было трудно придраться. Человек без жены, пьет, ни с кем не встречается. Странным выглядел только его повышенный интерес к канализации. Видимо, Фунтиков решил найти фальшивомонетчиков сам. Пришлось выделить даже специальную группу.

Люк оцепили. Человек десять, переодетых в штатское, через час уже шныряли в толпе. Но толпа ближе к ночи спала, и на улице остались однимилиционеры. Они разошлись поодиночке и растянулись на целый квартал. Ударил мороз. Пять человек забрали на облаву малинника. Непосредственно, рядом с люком находился только один человек, ответственный за операцию Лютиков. Он изрядно застыл, но держался бодрее других оперативников. Через каждые полчаса он подносил к мокрому носу портативную рацию и охрипшим от сипоты голосом докладывал: «Происшествий нет. Происшествий нет. Прием». К утру его все-таки не досчитались. Вместо всеми любимого и уважаемого Лютикова на крышке люка сидела окоченевшая от холода лягушка, неестественно желтого цвета, как бы окаменевшая в янтаре. Лягушку передали в музей при биологическом факультете госуниверситета.

Инженер.

Павел Иннокентьевич, один из ведущих инженеров завода тяжелого машиностроения, был совсем издерганный пожилой человек. Жизнь давно опостылела и не приносила радости. Сначала перестала волновать работа, потом жена, любовница, деньги. Сердечная деятельность находилась в упадке, назревал срыв. Ко всему прочему жена к старости просто помешалась на даче, а ему эта дача была совершенно не нужна.

Когда же выпал долгожданный снег, Павел Иннокентьевич плюнул на домочадцев и вырвался на природу.

Ангара дышала. Потемневшая от холода вода судорожно вздрагивала, отрыгивая на берег пену. Сплошной массой висел туман. Было сыро. Выходить в такую погоду на рыбалку, да еще в непроверенной лодке было, по крайней мере, рискованно и поздновато.

Павел Иннокентьевич поспешил к сторожке, чтобы засветло насобирать дров и с комфортом утроиться на ночлег. В сторожке уже кто-то хозяйничал. Бойко гудела железная печурка, свистел на плите чайник. Как он не заметил со стороны дым? Возле стола суетился какой-то потертый и неприятный на вид забулдыга в вельветовом пиджаке с дырками. Заметив вошедшего Павла Иннокентьевича, он радостно всплеснул руками:

- А, Павел Иннокентьевич, мы вас давненько тут дожидаемся. Да, вы располагайтесь, присаживайтесь к столу.

Павел Иннокентьевич был нетрусливого десятка. Отметив про себя одиноко болтавшуюся на гвозде куртку, он озадачился только одним вопросом: откуда этот бродяга знает его имя?

- Да, не обременяйте вы себя размышлениями, право дело - не стоит. Уха стынет - садитесь к столу.

- И в самом деле, к черту фамильярности,- раззадорился вдруг Павел Иннокентьевич,- давайте перейдем на ты. Как ваша фамилия, извиняюсь?

- Да, Фишер я, художник, работаю на вашем заводе оформителем.

- Ах, художник,- осмелел по-настоящему Павел Иннокентьевич,- очень приятно. Помню, как рыбачили на Байкале…

Фишер распечатал бутылку водки.

- За встречу!

- Да, на Байкале,- возобновил рассказ инженер,- пристал к нашему костру один мужичонка, невзрачный на вид, с уголовным оттенком. Власть обличал, политику… Утром напросился в город, взяли, довезли…

- Да вы совсем не закусываете,- остановил его Фишер,- рассказ-то и подождет.

- Извините, заговорился. А уха и в правду отменная, спасибо. Только вы себе и представить не можете, кем оказался тот доходяга. -

- Так кем же?

- Из органов.

- Боже мой,- растянулся в улыбке Фишер, - из человеческих или свиных?

Павел Иннокентьевич чуть не поперхнулся.

- Извините за шутку. Хотя в жизни еще и не такое случается. Помните заброшенную узкоколейку на территории завода? Надо ее срочно восстановить и пару вагонеток подогнать к воротам. У дороги которые, ржавые насквозь. Месяц сроку вам будет достаточно?

Павел Иннокентьевич сделал вид, что его мутит. Зажал левой ладошкой рот, скривился от мнимой боли. Кажется, поверил, доходяга. Отвернулся в сторону. Надо действовать. Павел Иннокентьевич открыл плечом дверь и припустил к машине, задыхаясь от волнения и одышки.

На сидении водителя сидело жабоподобное существо, похожее на соседского бульдога, только грязного и совсем неухоженного.

- Пшел отсюда,- цыкнул на него инженер.

Раздувшееся до объема теленка существо обдало Павла Иннокентьевича парами аммиака и какой-то неизвестной вонью, смачно плюнув ему прямо в лицо. Зеленое нечто растеклось по небритой физиономии инженера.

Павел Иннокентьевич попятился назад. За спиной стоял ухмыляющийся Фишер.

Старуха.

Светало. Серая мгла уже просвечивала сквозь пальцы. Из темноты выступали груды мусора. Чахлый низкорослый кустарник, сплошь заваленный железобетонными блоками, протягивал сквозь щели изуродованные лапы, на которых кое-где еще болтались чудом уцелевшие листочки.

С завода тонкой струйкой бежала грязная вода. Дымили трубы. Смог висел так низко, что можно было дотронуться до него рукой.

Подложив под себя деревянный ящик, на берегу Ушаковки сидела горбатая старуха. Старуха пела песню: из беззубого, обвалившегося рта плыли невнятные прерывающиеся звуки. Пергаментно высушенное лицо выражало страдание, а из глаз текли слезы.

Вдруг старуха прервала затянувшуюся песню и замолчала. Было тихо, но она почувствовала чье-то отчаяние и боль, а потом тишину разрезало это сопрано, разорвав висевший над рекой смог и обнажив звезды. Стряхнув с колен осевшую изморозь, она поспешила на помощь.

В дырявое, красное от ржавчины ведро, был засунут посиневший от холода младенец. Старуха бережно взяла его на руки и прижала к груди.

В этот день синоптиками города был зафиксирован необычайно ранний для зимнего периода рассвет.

Инженер.

Вторую неделю в городе свирепствовал грипп. Невзирая на лимит больничных, число охваченных эпидемией росло. Было выявлено и несколько симулянтов.

Например, из поликлиники номер десять с позором выдворен инженер завода тяжелого машиностроения, Павел Иннокентьевич Иванов.

- Пили бы меньше, да работали больше,- сказала, осмотрев больного, терапевт Брыкалова.

И без того нервный и весь издерганный Павел Иннокентьевич тут совсем распоясался и закричал не своим голосом:

- Да что вы понимаете, девушка, откуда вы можете знать, что у меня на душе? Ну, ладно, я обойдусь без больничного, но откройте дверь, посмотрите на людей, чем вы можете им помочь, какие добрые слова найдете вы для этих страждущих? Ведь у вас же кроме поддельного диплома ничего нет, никакой философии!

Терапевт Брыкалова налилась кровью:

- Вон! Вон отсюда, пока я не вызвала милицию!

Так, не солоно хлебавши, закончил свой визит инженер. В отпуске ему отказали еще раньше. Надеяться было не на что. Или органы, или петля на шее. Павел Иннокентьевич выбрал органы. Сложив в портфель все самое необходимое, он сел в такси и поехал сдаваться.

Рассказом его заинтересовались, правда, сначала приняли за сумасшедшего, но потом, слава Богу, разобрались. Посоветовали работу по восстановлению узкоколейки затянуть, лишнего не болтать и ждать дальнейших распоряжений.

Павел Иннокентьевич воскрес. Ну, теперь прищучат этих диверсантов. Главное, держать ухо востро и не лезть на рожон. За последние годы его отношения к органам несколько изменились, и если бы раньше он пришел сюда с чистой совестью, то сейчас с большими сомнениями. И зря, зря сомневался, повеситься еще хотел, дурак. Сказал, и от души отлегло, как на исповеди.

Павел Иннокентьевич завернул в магазин игрушек, и выбрал несколько стеклянных голубых шаров с плавающими рыбками внутри. Новый год он обещал встретить с внуками.

На улице уже трещал по-настоящему крепкий зимний мороз. В сквере Кирова был сооружен зимний городок. И повсюду люди несли связанные бечевкой елки.

Новогодняя ночь.

В эту предновогоднюю ночь город спал каким-то необыкновенно крепким сном.

Никто не рожал, никто не умирал, никто никого не убивал и не грабил.

Спали все. Спала наша доблестная милиция, скорая помощь, сторожа.

Из-за усиливающего снегопада был закрыт аэропорт.

Спали дети и спали взрослые. Спали везде, где можно было приткнуться.

Спал спокойно воинский гарнизон. Замер железнодорожный вокзал. Уснули таксисты.

Спали животные и птицы, и были потушены все фонари.

А на заводе тяжелого машиностроения эвакуировали спящих людей. Всем действием заправляла горбатая старуха. Она сидела в кабине большого автобуса, стоявшего на территории завода, и наблюдала за происходящим в бинокль. Жабоподобное существо передавало (транслировало) ее указания через динамик. Для кого? Все же ведь спали. Оказалось, не все. Какие-то непонятные земноводные в виде извивающихся черных змей с раздвоенными языками и куча безразмерных лягушек с бензиновыми разводами на спине, в немыслимых наростах и струпьях, бронзовые ящерицы и пучеглазые рыбы на колесиках - ползли навстречу этому зову. Хотя, жабоподобное существо говорило почти шепотом, но подводные твари ее прекрасно слышали. Было заметно, что передвигаются они с большим трудом, хотя снежный покров был не рыхлый, хорошо утоптанный. Казалось, что низкая температура на них никак не влияет. На самом деле, многие замерзли на середине пути, и тела их были смыты потом разлившейся вширь рекой. И зачем они выползли из своих нор в такую стужу? Этот вопрос тоже остался без ответа.

Людей обнаружили немного: человек семьдесят или сто. В последние годы завод работал не в полную мощность, и ночные смены временно отменили.

Спящих людей выносили на импровизированных носилках инженер с Фишером. От услуг великана пришлось отказаться. При соприкосновении с человеческой плотью или одеждой, плоть и одежда начинали дымиться и гореть. После двадцать первого тела Фишер упал и отказался вставать:

- Мы вроде как живем не при рабовладельческом строе, а?-

Павел Иннокентьевич молчал, но в душе был солидарен с Фишером. Тем не менее, всех спящих отвезли в безопасное место и стали нагружать вагонетки взрывчаткой. Павел Иннокентьевич украдкой вытирал катившиеся из глаз слезы и тяжело вздыхал. На заводе он проработал лет тридцать.

Вагонетки толкали вручную. Основная нагрузка легла на плечи великана с глазами горящей топи (просто удивительно, как все не взлетело в воздух раньше назначенного часа). Впереди шла, опираясь на палку, старуха, освещая фонарем путь. Падал снег, и старухино платье стало белым как платье невесты. Фишер даже услышал свадебный марш.

Эпилог.

Утром на улице Литвинова, где находилось КГБ, стояла суета. Бесперебойно звонили телефоны. Все кричали и бегали по этажам.

По срочному приказу полковника Немоляева подняли дело инженера Иванова, участкового Фунтикова и художника Фишера. Из музея вернули застывшую в янтаре жабу, чем-то напоминавшую исчезнувшего навсегда Лютикова.

Найти самого Лютикова так и не удалось, Фунтиков оказался почти невменяемым. Следствие зашло в тупик. Но самое страшное.

Завода тяжелого машиностроения больше не существовало. Вместо него плескалась, раздавшаяся вширь Ушаковка. С грустью смотрел на ее бурлящие воды инженер. С грустью и болью. Смотрел и не понимал ликования собравшейся внизу толпы. Да и было ли это похоже на ликование? Как будто люди сошли с ума и выкрикивали разные гадости. Понося в своих неудачах не только власть, но и Бога. Кажется, были недовольны, в основном те, чьи дома или гаражи унесло разлившейся рекой, или они лишились работы, возможности перебраться в Марата. Моста уже не было, как и многих других привычных и знакомых вещей: порядка и предсказуемости. В голове у инженера звенело от накопившейся пустоты, не хотелось вникать в человеческие проблемы… хотелось спать. Где-то на Знаменском монастыре, на другом берегу реки, звонили церковные колокола. Некоторые из собравшихся горожан осеняли себя крестным знаменем, например, пожилые женщины, кутавшиеся в пуховые платки и стоявшие здесь в мокрых валенках. Вода постепенно стала превращаться в лед, и стало опасно находиться рядом. Люди расходились по домам.

Старуха и великан исчезли, как и сам дом. Впрочем, их, особенно, и не искали. Фишера обнаружили позднее, в своей комнатушке, в общаге. С помощью туши и перьевой ручки он пытался воссоздать на бумаге (по памяти) образы старухи, великана и жабы. Некоторые рисунки оказались подмоченные пролившимся чаем, и было невозможно разобрать, что изображено там. Но Фишер не унывал и продолжал рисовать, надеясь на госпожу удачу. Если не повезло с фальшивыми рублями, повезет в другом. С выпивкой он тоже завязал, и в комнате господствовал порядок и чистота. В деревянной кроватки старой конструкции лежал закутанный в байковое одеяльце младенец - девочка. На столе стояла открытая пачка с молочной смесью и бутылочки с соской.На веревке, протянутой через всю холостяцкую конуру, висели постиранные пеленки и распашонки. В глазах улыбающейся малышки отражалась холодное январское небо неестественно синего цвета. Фишер утверждал, что девочку нашли на берегу Ушаковки лишь благодаря ее сильному голосу. Если бы не мощное сопрано- замерзла бы насмерть. Вскоре все убедились, что художник не врет. От яростного крика девочки ушные перепонки некоторых оперативников тут же полопались и самые любопытные из них оглохли навсегда, а те, кто пытался заглянуть в ее прозрачные глаза - ослепли на какое-то время, и всем сразу же стало не до девочки. Девочка осталась жить с художником. Хорошо это или плохо, время покажет. В любом случае, лучше, чем в доме ребенка.

Слухи ходили потом, что была эта вовсе не старуха, а многострадальная река Ушаковка, терпевшая, да не вытерпевшая людских унижений. Великана называли одни Иркутом, другие Байкалом, а кто они были на самом деле, никто не знал. Жабоподобное существо тоже исчезло навсегда. Правда, впоследствии, ближе к лету, в городе стали появляться странные слизни, поедающие тополиный пух и превращающиеся постепенно в куколок, а уж кто из них вылупиться потом - неизвестно, может и бабочки. Будем надеяться, что не такие мерзкие, как сами слизни. Если их раздавить нечаянно, запах будет преследовать тебя несколько дней, пока не выветрится окончательно, и никакой шампунь или мыло его не возьмет. Болото оно и есть болото. И река Ушаковка не сильно очистилась после того случая, пить эту воду до сих пор нельзя. Но почему они затеяли эту «перестройку» зимой, непонятно. Могли бы и летом взорвать. А еще говорят, что в самом Иркутске из фонтанов течет по утрам соленая вода и пахнет тиной, но это уже другая история.