Игнатов Алексей

Усадьба Дом Совы

Глава 1

Камень был старым, когда мой дед еще был молодым. Он был старым, даже когда молодым был весь этот мир. Холодная серая глыба, покрытая узорами и письменами. Никто не сможет их прочесть, но я и так знал, что там написано – слова, которые мне предстоит произнести, когда придет время.

И время пришло. Я кричал, танцевал в высокой траве, размахивал ножом. Сердце колотилось, барабаны стучали с ним в одном ритме, и за их грохотом никто не слышал моих криков. Никто, кроме того, кому предназначались эти слова. Я звал его, и он слышал меня. Время пришло. Сегодня мой нож оборвет чью-то жизнь, и струйка крови стечет по серому камню. Не я решаю, когда приходит время убивать, но я решаю, чья кровь прольется. Свой выбор я уже сделал.

Ее вели, избитую, с мешком на голове, в грязи вместо одежды. Обычно их не приходится тащить силой, они сами готовы отдать свою жизнь под стук барабанов, которым почти нельзя противиться. Но она сопротивлялась. Ее вели насильно, и я знал, что она кричит что-то сквозь мешок, но ее крики было не услышать за грохотом барабанов. Я не хотел ее слышать, крики ничего не могли изменить. Все давно решено. Смерть уже ждет, на сером камне, старом как мир. Нет смысла сопротивляться. Нет спасения. Нет будущего. Есть только смерть, и мне решать, кто умрет. Барабаны замолчали, когда я снял мешок с головы Делии.

- Прости! – сказала я. – Но ты же знаешь, его надо кормить вовремя. Мне решать, ты это будешь или кто-то другой, но его всегда надо кормить вовремя!

Делия обмякла, когда ее повалили спиной на камень. Нож поднялся над ее горлом, а она только смотрела на меня, и знала, что пощады не будет. Я плакал, но не останавливался. Нож опустился, и кровь потекла на камень. Кровь всегда должна стекать по нему, это важнее всего. Были другие дни, другие смерти, и обычно одного тела на камне хватало. Но не сегодня. Он слишком голоден, и мне придется убивать еще.

Кровь стекала на землю, а земля пила ее, как небесный нектар. Травы поднимались из-под моих ног, и цветы распускались там, куда капала кровь. Кровь – это жизнь! И что бы один жил, другому придется умереть

Я дернулся в постели и сел.

Опять этот дурацкий сон!

Каждый раз я прыгаю в траве, под грохот барабанов, как какой-то придурковатый дикарь. Каждый раз приношу жертву, а жертва всегда – Делия, моя жена. И я всегда говорю, что надо накормить «его», хотя понятия не имею кто «он» такой. Про такой сон точно не стоит рассказывать психоаналитикам! Он снился мне уже пятый раз за неделю. Все началось, когда мы распаковали коробки и Дом Совы стал моим домом, а этот кошмар – мои обычным сном.

Дом я не покупал. Не думаю, что кто-то купил бы его по своей воле. Если вы богатый человек и можете себе позволить дом в три этажа с огромным садом, то купите жилье практичнее, чем древний особняк в пригороде. А если вы простой фотограф средней руки, то такой дом вам не по карману.

Как дом достался мне? Странным способом, который обычно только в кино и показывают – я получил его в наследство, от дальнего родственника, о котором даже и не слышал. Он умер, и я унаследовал фамильный особняк, в котором никогда не бывал. Унаследовал все его величие. Всю его красоту. И все его кошмарные сны.

Тогда я еще не знал о снах, и мог думать только об одном – никаких больше съемных квартир! Три года мы с Делией копили на собственный дом, что бы купить его сразу, без долгов и ипотек. Денег уже почти хватало, и вдруг дом стал моим бесплатно! Кто-то скажет, что это слишком хорошо, что быть правдой. И не ошибется.

Дома похожи на людей. Новые дома – безликие и глупые, как младенцы. Вся их жизнь еще впереди, и никто не знает, чем они станут, когда повзрослеют. У старых домов есть прошлое, есть воспоминания, характер. Одни веселые и дружелюбные, а другие похожи сварливых стариков, которые только и могут, что скрипеть ступеньками и моргать лампами.

Дома спят и видят сны. Никто не скажет, что снится дому, триста лет стоящему в пригороде, в стороне от остальной жизни. Он особенный, не такой как все, и сны его должны быть особенными. Ему снится великое прошлое этих земель. Жрецы, поющие свои гимны, варвары, трясущие копьями. Ему снятся миры, которые не в силах представить человек. Снится то, что не мог увидеть даже такой старый дом. Он видит сны, как и я. Однажды дом проснется. Да что там – он уже просыпается!

Вот примерно такие мысли лезли в голову, когда я пялился на него, и пытался усвоить одну простую идею: это мой дом. Никаких съемных квартир! Никого неожиданного повышения арендной платы, никаких внезапных переездов. Дом мой! Все его три этажа и земельный участок с усыхающим садом – все это мое! Такие старые, роскошные дома должны иметь имена, и мой особняк назывался Усадьба Дом Совы, хотя и не был настоящей усадьбой.

Среди одинаковых типовых домов из листов фанеры и утеплителя, среди городских коробок, отлитых из серого бетона, Дом Совы стоял как король архитектуры, дом-патриарх. Однажды я делал серию снимков старых домов, для календаря, и повидал очень своеобразные строения по всей стране, но круглых домов еще не встречал. До этой минуты.

Стены Дома Совы изгибались, плавно, изящно, и не было в нем ни одного острого угла – снаружи, по крайней мере. Архитектор сошел бы с ума, пытаясь определить его стиль. Закругленные стены, четыре декоративные башни, точно по сторонам света. В самом центре круглой крыши, похожей на купол, торчал длинный шпиль, то ли громоотвод, то ли просто странное украшение. Архитектор принял что-то забористое, когда придумывал свой проект, но я влюбился в дом, сразу же.

Гостиная, такая же круглая, как и весь дом, встречала посетителей внутри. Изящные лестницы с резными перилами обнимали ее с двух сторон и вели на второй этаж. В такой гостиной вполне можно проводить балы! А учитывая, сколько лет дому, я бы не удивился, узнав, что балы в нем действительно проводили.

Когда-то здесь наверняка танцевали пары, мужчины в цилиндрах, дамы в перчатках и платьях до самого пола. С тех пор дом наполнился современными новинками, в нем появился телефон, водопровод, душевая кабина. Дом стал современным, как становится молодой старуха, когда делает подтяжку лица. Он прикрыл свой возраст электрическим освещением, коврами на полу, но остался стариком. Он спал, видел сны, и ждал, когда придет время проснуться.

А мы пока еще стояли снаружи. Делия что-то говорила про странную архитектуру и интересные узоры под крышей. Она вытащила фотоаппарат, и обошла дом кругом, снимала его, снимала сад, дуб немыслимых размеров. Мы оба видим красоту мира через видоискатель куда чаще, чем своими глазами. В другой момент я бы присоединился к ней и весь вечер мы бы выбирали лучший снимок нашегостранного дома. Но тогда я не сдвинулся с места, просто стоял и смотрел на дом. Он мой! Даже не наш, а именно мой. Он всегда был моим! Мой Дом Совы.

В окрестных лесах сов почти не встретить, но рядом с домом они действительно строили свои жилища. Кажется, днем им полагается спать (так я считал, во всяком случае), но пара пернатых комков сидела на крыше. Делия сняла их и пошла дальше, а совы разглядывали меня, пока я разглядывал их. Три сотни лет истории поместились под крышей моего дома, но последние десять лет в нем жили только совы. Столько времени ушло, что бы найти наследника. Найти меня!

Виктория Андермуд, юрист по работе с завещаниями, позвонила мне и назначила встречу. Я подписал бумаги и стал новым владельцем Дома Совы, что быть с ним в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Формальности остались в прошлом, бесконечное оформление документов уже стиралось из памяти, и остался только один вопрос: на что я готов пойти ради своей семьи? Хотя тогда я еще не задавал этот вопрос. Делия задала свой:

- И на что мы будет содержать такую громадину?

Она подходила к жизни куда практичнее меня.

- Я не знаю! – ответил я.

Ремонт, коммунальные платежи, земельный налог... Это наследство грозило стать финансовым суицидом, но мне было плевать. Это мой дом! Я стоял и улыбался, как слабоумный клоун, пока Делия не вручила мне сумку с вещами. И я открыл дверь в Дом Совы.

Колеса грузовика прокатились по клумбе и смяли остатки захудалых цветов. Я не возражал. Даже Делия не возражала, хотя она любит цветы. Клумбы перед домом в последние годы поливал только дождь, и беречь их уже не стоило. Делия не возражала, когда грузовик третий раз за день въехал на теперь уже нашу клумбу. Он привез последние коробки Великого Переезда.

Переезд – маленький филиал ада на земле. В съемной квартире кажется, что у вас почти нет вещей, а все, что есть, можно запросто уложить в несколько коробок. Но стоит начать укладывать вещи и несколько коробок превращаются в несколько грузовиков, набитых коробками. Им нет числа, а счет за услуги грузчиков взлетает до небес, и вот уже кажется, что на эти деньги можно было слетать в космос. Но когда коробки оказались внутри Усадьбы, мы сложили их в гостиной, и вся жизнь двух людей, расфасованная в дешевый картон, поместилась в углу под лестницей нового дома.

- Мы это сделали! Победили переезд, – сказала Делия и уселась на коробку. В коробке что-то хрустнуло

- Это что было? – спросил она, и пощупала картон под своими ножками.

- Это... – я отыскала надпись на коробке, криво намалеванную моим почерком. – Тут написано «обувь». А внутрь, кажется, посуда.

- Не камеры?

- Нет, ты что! Пихать камеры в коробку – святотатство. Камеры в кофрах, наверху, я уже все прибрал. И откопал наш приветственный набор!

Набор – это бутылка шампанского и два бокала, которые я припас заранее. Настоящий мастер никогда не даст пробке отправиться в свободный полет, она должна покинуть бутылку с легким хлопком и без риска для люстры. Но мы сидели в провонявшем затхлостью доме, на картонных коробках, в полном хаосе, и я не стал церемониться. Пробка ударилась в стену, а шампанское – в дно бокала.

- За нас! И наш новый дом!

- Не много тут всего, для нас двоих? – спросила Делия, когда бокалы наполнялись во второй раз.

«Пока двоих!» - вот что вертелось у меня на языке. Пока двоих, и вот уже пять лет мы жили с этим «пока». И повторяли, что однажды все получится, нас станет трое! Время шло, и ничего не получалось. Я поймал эту фразу на самом кончике языка и задушил. Не стоит говорить такое вслух. Разговоры о детях радуют только их родителей. Для тех, кто оставил за спиной пять лет лекарств, обследований, два выкидыша и неудачную попытку ЭКО, дети – не тема которую стоит поднимать на празднике. Даже вдвоем мы оставались семьей, и если Делия не сможет иметь детей, я не дам этой неприятности все разрушить.

Бесконечные больничные коридоры остались в прошлом. Я помнил их, как один из дурных снов, которые почти никогда не видел тогда. Помнил – и совершенно не хотел туда возвращаться. Пять лет попыток закончились. Пришло смирение. Шанс состариться в одиночестве, в пустом доме, маячил еще где-то далеко впереди, и я старался просто не думать о нем. Я не хотел портить праздник, и слова: «Пока двоих!» не прозвучали. Мы оба уже понимали, что это «пока» затянется до самой нашей смерти. И я ответил:

- Много. Зато все наше, и места больше, чем в старой квартире.

- Да тут можно отель открывать! – Делия подставила бокал, и я снова наполнил его.

- Ну, а что? И откроем. На первом можно сдавать комнаты, как в отеле. На втором поселимся сами, а на третьем сделаем фотостудию, будем прямо дома работать. Три студии! Одну под предметную съемку, тебе. Вторую под фотосессии. А в третьей я буду снимать ню.

– Эй! – Делия ударила меня по плечу, и я закрыл голову руками.

– Ладно, ладно! Я все понял. Никакой предметной съемки. Только ню, обещаю!

– А тебе будет удобно смотреть в окуляр, если под глазом синяк? – тон Делии намекал, что не стоило шутить про съемку ню.

- Понял, заткнулся! – ответил я, и заткнулся.

- Молодец! – она подняла бокал. – За наш новый дом. За Дом Совы! Получается, мы теперь почетные совы.

Бокалы поцеловались стеклянными стенками, и мы последовали их примеру. Дом вполне оправдывал свое название. Его построил совинный маньяк, который покрыл совами все, до чего смог дотянуться. Совы смотрели на нас с росписи стен, с гипсовой лепнины, с дверных ручек. Совы, и странные узоры, не похожие ни на что знакомое.

- Он любил птиц? – спросила Делия. Она тоже рассматривал сов.

- Кто?

- Этот твой дед или кто он там? От которого тебе дом достался.

- Да я понятия не имею, что он любил. Он мой троюродный дядя, кажется. Или нет? Я про него даже не слышал никогда, и до сих пор толком не понял, что он мне за родня такая. Просто у него нормальной родни не нашлось, и дом больше некому было пристроить. Так что тут теперь все наше, надо только привести в порядок, сделать уборку, ремонт. Судя по размеру дома, лет за сто управимся, а пока у нас готова для жизни только одна комната.

- Какая? – Делия отставила бокал.

- Спальня. Кажется, я слышу крики совы оттуда. Надо подняться и посмотреть, что она делает в нашей постели!

Недопитое шампанское выдыхалось в бокале на коробке с посудой, но мы в тот вечер уже не вспоминали о нем.

Утром я спустился вниз почти ощупью. В голове стучало, веки упорно не хотели подниматься. Не может быть похмелья от трех бокалов шампанского, но оно было! Я сонно бродил по комнатам, обшаривал коробки, собирал кружки, искал чайник. И нашел своего первого мертвого голубя.

Он растянулась на коробке, и мне показалось сначала, что птица вот-вот взлетит, начнет метаться по комнатам. Но голубь просто лежал. Я потыкал пальцем в его хвост. Голубь не шевельнулся. Он уже никогда не взлетит. Суеверный болван мог бы увидеть в этой мертвой птице дурной знак, но тогда я еще трезво мыслил и не верил в знаки. И не знал, что суеверный болван куда разумнее меня.

Делия спустилась сверху, когда я паковал голубя в пакет.

- Это мертвый голубь! – сказала она. Она не спрашивала, а сообщала мне факт.

- Да. Признаюсь, это мертвый голубь.

- И почему ты в кухне с мертвым голубем? Я понимаю, холодильник еще пустой, но не до такой же степени! Давай лучше просто закажем еду.

Я вяло улыбнулся. Как-то не тянет смеяться, когда стоишь среди коробок, в трусах, с птичьим трупом в руке. Я вынес его во двор, и похоронил под огромным дубом. Мягкая земля легко поддавалась лезвию складного ножа, как будто там и до меня часто копали. Я не обратил внимания ни на мягкую землю, ни на хлопанье крыльев, ни на стук где-то далеко. Барабаны ночью били в моих снах, но во снах они и остались, а этот стук... Просто соседи делают ремонт, наверное. Можно уехать в Антарктиду, но и там найдется сосед, который всегда делает ремонт.

- Эй, ты там? Или уплыл уже?

Делия постучала в дверь, я вздрогнул, и вернулся в реальность. И понял, что стою в ванной, перед раковиной, в которую хлещет кипяток из крана. Зеркало запотело, а руки раскраснелись от горячей воды, а я стоял и... Что я делал? Кажется, просто стоял, даже спал стоя. И, кажется, мне приснилось что-то про камень с узорами и кровь на земле, как снилось ночью. Я умылся, и протер запотевшее зеркало. Моя ладонь скользила по стеклу и вода на нем превращалась в кровь. Барабаны стучали в моей голове, и в одном ритме с ними я начал стучать ладонью по зеркальному стеклу.

- Эй, ты там? Или уплыл уже?

Делия постучала в дверь, я вздрогнул, и вернулся в реальность. Я стоял в ванной, и все еще держал руки в струе кипятка. Я закрыл кран. Снова открыл, подождал, пока потечет ледяная вода и плеснул себе в лицо. Надо взбодриться, проснуться. Мне нужен кофе!

Я спал стоя, и мне снится, что я спал стоя. Но голубь в пакете мне не приснилось. Или нет? Тогда я первый раз потерял свое чувство реальности и не мог понять, что было сном, а что случилось на самом деле. Тогда я еще пытался отделить сны от реальности. Безумие вошло в мою жизнь тихонько, осторожно и вежливо. Оно поздоровалось, поселилось в моих снах, с этого дня разрасталось и крепло. Тогда я еще не знал, что от таких снов простым кофе не избавиться.

Но я все равно хотел кофе, и не собирался тратить весь день на поиск коробки, в которой он лежит. Улицы, близкие к Дому Совы, я изучил заранее, и знал, где ближайшая кофейня. Заведение «Кофе и печенье» не било рекорды по оригинальности названия, но выпечку там продавали отменную, судя по отзывам. Аромат выпечки подтверждал отзывы, я почувствовал его за квартал, как акула чует каплю крови в воде, и шел на запах.

Симпатичная девчонка за стойкой упаковала печенье, водрузила стаканы с кофе на подставку, и я вышел на улицу. Огромная сова спикировала на асфальт рядом прямо мне под ноги. Совы не должны летать днем, но этой сове никто не объяснил правила. Птица разглядывала меня, внимательно, словно пыталась вспомнить, сколько денег я ей задолжал. Я поставил кофе, и бросил кусочек печения на растрескавшийся асфальт.

Голуби устроили драку за неожиданный подарок судьбы, а сова продолжала смотреть, и не двигалась. Я бросил еще кусочек. Порыв ветра внес свои коррективы, обломок печенья с шоколадной крошкой отлетел в сторону и упал не рядом с совой, а прямо на нее. И прошел насквозь.

Рев клаксона над ухомвернул меня в реальность. Я стоял на дороге все это время, с кофе и коробкой печенья в руках. С закрытой коробкой, в которой ни одно печение не было сломано. Я шарахнулся из-под колес фургона, и кофе потек по асфальту.

- Уронил печеньки! – буркнул я, когда вернулся в кофейню, на второй заход. – На сову отвлекся. У вас тут часто совы собираются?

- Да я в жизни совы не видела! – девчонка за стойкой всучила мне пакет и кинулась наружу, с телефоном наперевес. Сова с печеньем станет трехминутной сенсацией в социальных сетях! Вот только совы там не было. Не было голубей, которые устроили драку, не было кусков печенья на асфальте, только опрокинутые картонные стаканы валялись на дороге. Я тихо ушел, и уже по пути сообразил, что так и не рассчитался за вторую порцию кофе с печеньем.

Кофеина в моих бесплатных картонных стаканах как раз хватило, что бы отогнать сон. Больше я не видел воображаемых сов (пока не видел). Мы работали, таскали коробки и расставляли вещи по местам, или просто туда, куда могли расставить. Мы запихали посуду в книжный шкаф, а мои носки как-то оказались в холодильнике. Везде царил разгром и хаос, и времени любоваться галлюцинациями у меня просто не осталось. К вечеру мы вымотались, но зато пили чай, который я заварил уже в собственном чайнике, в собственном доме.

- Я положила сахар? – спросила меня Делия.

- Да. Нет! Положила, – ответил я и умолк.

- Спасибо! – Делия аккуратно размешала чай пальцем. – А чего ты на меня так смотришь?

- Ты чай мешаешь без ложки.

Она вздрогнула, и схватила ложку, словно талисман, отгоняющий наваждение.

- Я что-то сплю совсем. Такая дичь снилась всю ночь!

- Расскажешь? - спросил я.

И она рассказала. В ее снах били барабаны, а ее саму тащил к большому старому камню жрец в маске. «Его надо кормить! Если не ты, то кто-то другой» - сказал жрец, и все изменилось. Она замолчала, и мне пришлось спросить:

- А что изменилось? - и Делия помрачнела.

- Потом стало так, что я сама стою перед камнем, а на нем лежит девочка. И мне надо ее убить, но со мной – такая же девочка, как бы ее близняшка. Только не близняшка, я та же самая девочка. Я во сне знаю, что они обе – одна и та же девочка. И я слышу голос. Кто-то говорит, что пора решать, где она будет – на камне, или рядом со мной, будет жить или умрет. И все время барабаны стучат.

Барабаны били и в моих снах. Пока еще только во снах, бой не вошел в реальность, не набрал силу в мире яви. От ударов еще не тряслись стены, но удары уже звучали. Звучали они и во снах Делии. Людям не снятся одинаковые сны! Мы видим сны и сходим с ума только по одному, каждый в своем стиле. У общих снов должна быть какая-то причина, и я с ходу нашел ее.

- Стук! – я улыбался до ушей. Такое понятное и простое объяснение!

- Я когда хоронил голубя, слышал какой-то стук. Наверное, соседи делают ремонт. Мы услышали стук во сне, и нам приснились эти барабаны.

- У нас нет соседей, и... Погоди – нам приснились? Тебе тоже?

Я проигнорировал вопрос, не хотел рассказывать о своих снах. Кто-то стучал, не соседи, так кто-то еще. Мы слышали стук, и он нам снился, вот и все.

- Я не слышала стук наяву! – ответила Делия, но и тут я нашел оправдание.

- Так ты и не выходила наружу, птицу же я один хоронил. Если кто-то еще и ночью стучал, то получается, что мы просто услышали стук. Вот нам и приснились барабаны!

Хорошее объяснение, только вот она не поверила. Я и сам не поверил, тем более, что соседей у нас и правда не было.

В ту ночь я не видел снов. Хотя, на самом деле, сны приходят к нам каждую ночь, и не один раз, но не помнить сон – все равно, что не видеть его. Я спал спокойно, не видел ничего, и это был последний раз, когда я просто спал. Мы с Делией настоящие полуночники и редко ложимся раньше двух часов, но в тот вечер последние цифры, которые я запомнил на светящемся циферблате часов, остановились на 23-15. И стало темно.

На следующую ночь в моих снах снова начали бить барабаны. Кровь лилась, я махал ножом, а барабаны били и били. Били они и на пятую ночь в новом доме. И на шестую. А в восьмой раз они били утром, когда я уже проснулся. Я лежал в постели, и слушал их стук. Они били, пока я спускался вниз, но кружка кофе заставила барабанщиков умолкнуть.

Еще кружка, и разум прояснился, рука обрела твердость. Можно идти на съемки, творить шедевры и зарабатывать на содержание нового дома! Мне очень хотелось в это верить. Я вытянул руку. Рука подрагивала. Это очень плохо, но нужно еще немного кофе, вот и все! Сны пройдут, а дом останется. Этот дом – наш выигрышный билет. Его можно продать, превратить в фотостудию, в нем можно сдавать комнаты! Так успокаивал себя, и так я себе врал.

Я не собирался возвращаться в съемную квартиру, и тогда еще не понял, что вернуться было уже нельзя. Мы вошли в дом, и дом заразил нас тем, что хранил внутри. Он разрастался и жил внутри нас, проникал в каждую клетку наших тел, забирался в разум и отравлял его. Как только мы переступили порог Дома Совы, мы вдохнули яд, который носился в его воздухе. Но я пил кофе и делал вид, что все в порядке. Так и было – в этот раз. Но за каждым днем приходит ночь, и приносит свои сны с собой.

Глава 2

Удар барабана бухнул над самым ухом, я сел на кровати и посмотрел на часы: 04-20. Ночь в разгаре. Дом спал и посапывал во сне, храпел и стонал, его стены его двигались, как грудь моей спящей жены. Вдох – и стены коридора расходятся в стороны, так что места хватит даже автобусу. Выдох – стены сжимаются, и шторы выносит наружу через разбитые окна.

Дом жил. Он хотел есть. Но дом – это просто стены и потолок, вот и все! Он не живет, не спит и не ест. Кормить нужно не стены и потолок, а кого-то еще. Я вышел наружу, и выдох дома толкнул меня в спину. Огромный дуб смотрел с высоты небес. Он звал меня и я подошел ближе, и понял, что зовет не дуб, а тот, кто похоронен под ним, прямо там, где зарыт голубь. Я начал копать. Мягкая земля летела во все стороны, а я отбрасывал ее руками, как собака, который надо спрятать кость. Кто-то звал меня, и я копал, звал в ответ, кричал, и комки земли летели мне в лицо.

Когда яма ушла под самые корни дуба, я нашел ее – маленькая девочка звала меня. Я протянул руку к ней.

- Хватайся, я тебя вытащу! – крикнул я.

И увидел нож в свое руке. Кровь капала с его лезвия. Я отбросил его, и снова посмотрел на девочку, но увидел только ее изрезанный труп. Барабаны били, и их бой говорил со мной.

-Выбирай! - говорил бой барабанов, - Жить ей или умереть?

Считается, что от кошмарного сна люди подскакивают с воплями, но я просто медленно выползал из него. Так человек на замершем озере ползет по льдинам, слышит их треск и не смеет вздрогнуть. Так и я боялся провалиться в сон, вернуться к дереву, мертвой девочке в яме, и очень медленно вползал в мир яви.

Горло саднило, как будто я пил кислоту вместо воды. Руки болели. Делия металась по кровати и что-то бормотала, а я не мог понять ни слова. Я гладил ее волосы, целовал шею, пока она ни затихла. Ей тоже снились кошмары.

Я прошел в ванную. Никаких кровавых потеков на зеркале, в этот раз. Никаких галлюцинаций. Наверняка их вызвал стресс, вот и все. Стресс и нехватка сна. Или так, или я просто спятил. Хотя тот, кто спятил, не считает себя психом, так что я не сошел с ума, раз думаю, что мог сойти. Это умозаключение меня немного успокоило. Все дело в стрессе от переезда! Просто я не высыпаюсь и пью слишком много кофе! Или слишком мало. Надо умыться, взбодриться, и как-то уже прийти в себя.

Я протянул руку к крану. Исцарапанную руку, покрытую грязью. Мокрая земля, размазалась по пальцам,набилась под ногти. Я ободрал кожу и загнал занозу в мизинец. Горло саднило все сильнее, я закашлялся, и выплюнул комок земли в раковину. Мой нос забит ей, горло покрыто грязью, вот почему я так хочу пить, вот почему горло першит! Во сне я копал и кричал, звал ту девочку. Но наяву мои руки и лицо покрыты землей. И мои ноги.

Босые стопы оставляли грязные пятна на полу ванной, следы шли к кровати, а от нее дальше, через весь дом, до самой входной двери. Я прошел по ним к началу пути, и вышел к дубу.

Дом не дышал, и никто не звал меня, все это было просто сном. Но во сне я действительно пришел сюда и вырыл яму в мягкой земле, руками, как зверь. На дне неглубокой ямы лежал труп голубя. Я выкопал его обратно, но копал дальше, и выбрасывал кости, которые находил в земле. Крохотные кости лежали теперь в траве, и я уверял себя, что они, наверняка, птичьи! Даже если они очень похожи на фаланги пальцев человека. Но кто я такой, что бы судить? Я не врач, я не могу точно знать, чьи это кости! А если во дворе зарыт старый труп, то не стоит рассказывать об этом посторонним.

Видеть на пороге толпу криминалистов, которые ищут тела, перекапывают двор, выкорчевывают деревья, и ломают пол в доме, я совсем не хотел. И прорываться через толпу журналистов, вопящих: «Правда, что ваши предки были серийными убийцами?» - тоже. Если кто-то кого-то убил, давным-давно, и зарыл под деревом, то ко мне это не имело никакого отношения. Я сложил все обратно, и кости, и голубя, бросил сверху горсть земли, и еще одну. И понял, что яма стала глубже. Вставало Солнце. Прошло несколько часов, и все это время я стоял на коленях перед дубом, и не зарывал яму, а раскапывал ее.

Со второй попытке я все же смог забросать кости землей. Я принял душ, пока Делия спала, помыл пол, замел следы, как только мог. Мне не хотелось беспокоить жену. Если я схожу с ума, то рассказать ей об этом еще успею. А если не схожу, то и говорить не о чем.

Затворы камер щелкали, объективы взвизгивали, вспышки сверкали. Привычная работа в родной стихии помогала забыть о бое барабанов и шорохе крыльев сов. Никаких сов на съемочной площадке! Только красивые девушки в видоискателе – мы снимали бесконечную вереницу комплектов женской одежды. Это не так уж интересно, но за это хорошо платят, а деньги скоро будет очень нужны. Дом обойдется в огромную сумму каждый месяц, и если не зарабатывать, то и все накопления быстро растают.

Эту съемка не планировалась заранее, но я ухватился за неожиданный заказ и теперь просто делал привычное дело. Когда всю ночь копаешь яму голыми руками, то утром как-то не получается выспаться и настроиться на творческий процесс. Но снимать я мог, как ремесленник с камерой наперевес. Делия страховала меня, не давала испортить съемку, но и сама выглядела не лучше, чем то, что я видел в отражении. «Бурная ночка!» - так скажут за нашей спиной. И да – еще какая бурная! Но вовсе не в том смысле, какой обычно подразумевается.

Каждую ночь я видел кошмары, и почти не спал уже несколько дней. В голове стоял туман. За тот месяц, что мы прожили в Доме Совы, я пару раз собирался сходить к врачу, но что-то каждый раз мешало. То ли обстоятельства, то ли та ненависть, которую я питаю к больничным палатам и койкам с капельницами. Слишком много я их видел. Видел, когда навещал Делию после выкидышей. И когда навещал мать после аварии, сидел с ней и знал, что с постели ей уже не подняться. Белые стены, боль, человек в коме. И смерть, которая идет за ним по больничным коридорам. Так я запомнил больницы, и если выбирать между ними и ночными кошмарами, я выберу кошмары. Они приятнее.

Так что к врачу я так и не пошел, зато пошел в интернет, что бы узнать больше о своем доме. Он старый и знаменитый, и сеть должна что-то знать о нем! Я ошибся – о Доме Совы не нашлось почти никаких сведений, кроме нескольких заметок о старейшем доме Артиаполиса, его исторической ценности, и о смерти пары владельцев в прошлом. Как они умерли, я так и не узнал. Эти смерти не были важной новостью города, где люди умирают постоянно, гибнут в авариях и случайных перестрелках, режут себе вены и принимают слишком много наркотиков. Артиаполис никогда не был спокойным местом, и скоропостижная смерть владельцев старого дома мало волновала журналистов. Захват заложников и эпидемия гриппа – вот что им нравилось.

Крохотная статья в электронной копии местной газеты мельком рассказывала о прошлом владельце. Он умер, вероятно, от какой-то болезни, которая затронула всю его семью. Автор заметки критиковал врачей, уверял, что власти скрывают правду о новой эпидемии и мельком упоминал о таких же смертях в Доме Совы чуть раньше. Статья заканчивалась оптимистичным уверением, что в городе скоро грянет новая чума и в моргах не хватит места для трупов. А в следующей заметке журналисты смаковали подробности тройного убийства в винном магазине, и до Дома Совы большие никому не было дела.

Этого не хватило, что бы понять, что происходит, а думать становилось все труднее. Я не мог спать и не мог до конца проснуться, а мысли с трудом находили дорогу в моей голове, затянутой туманом. Туман укутывал всю мою жизнь, и я уже почти насмелился пойти к врачу, когда зазвонил телефон. Я взял трубку, и принял заказ на съемку для каталога одежды.

На работе я вошел в привычный ритм, и жизнь снова начала казаться нормальной. Комплект одежды, фон, поза – бах! Всполох света от огромной студийной вспышки. Бах! Вторая вспышка – это Делия жмет на свой спуск. Мы снимали разные планы и ракурсы, работали параллельно, и съемка ускорялась вдвое. Новая модель, новый комплект одежды. Пока снимаем ее, остальные переодеваются. Я могу не спать всю ночь, напиться, заболеть, но я все равно смогу снимать, в любом состоянии. Так мне казалось, во всяком случае, и пока это самомнение не подводило. Но все бывает когда-то в первый раз.

- Не так! – я притормозил съемку. Модель стояла как солдат на посту, руки по швам, подбородок в небо.– Повернись, в пол-оборота. Покажи фигуру. Да не в профиль же! Это в каталог, а не на плакат «Внимание, розыск!». Мне нужна естественная поза.

Она чуть повернулась, но лучше не стало. Краем глаза я видел, как Делия сдерживает улыбку. Она знала, что бывает, когда меня не устраивает чужое позирование. Хочешь сделать хорошо – делай сам! Я встал рядом с моделью и поймал себя на желании пританцовывать. Барабаны били далеко, но так велело, что хотелось притоптывать ногой с ними в одном ритме.

– Смотри. Вот так! Повторяй за мной.

Я встал в пол-оборота к камере, демонстрируя позу. Когда возмущенный мужик на площадке показывает модели женское позирование, это всегда довольно забавно смотрится, и вспышка света показала, что Делия не упустила шанс увековечить меня, показывающего как эффектнее подать в кадре несуществующую грудь. У нее целая коллекция таких снимков.

Это забавно, но это работает. Девочка повторила за мной, и стало куда лучше. Я поправил ее руку, подбородок – отлично! Отошел, скопировал ее позу. Отбросил с лица воображаемые волосы. Вот тут она улыбнулась – бах! Вспышка света залила студию. Делия поймала ее улыбку на фото. Я посмотрел на экран камеры. Отличный снимок, отличная поза и изумительная, настоящая и совершенно естественная, улыбка. Даже в работе ремесленника можно делать стоящие вещи.

- Смотри! - я отобрал камеру у Делии и показал снимок модели.– Отличный кадр, ты шикарно всмотришься!

Похвала всегда полезна. Путь она расслабится, почувствует себя звездой. Настоящей модели не нужны ни мои похвалы, ни мои указания, она сама знает, что делать. Но на такие съемки, как эта, постоянно нанимают девчонок без всякого опыта. Они мечтают о модельной карьере, готовы работать за полтора медяка в день, и не умеют почти ничего. Им нужно ощутить уверенность и расслабиться. Им нужна похвала. Иначе они застывают как вырезанные из дерева, а по своему изяществу могут соревноваться с черепахой.

- А ты чего так орешь? – тихо спросила Делия, пока забирала камеру обратно.

Ну да, я орал. Сам не сразу это понял, но я орал. Барабаны били уже очень громко, и пытался перекричать их. Так же человек в наушниках кричит, потому что не слышит сам себя.

- Подмени меня, ладно? – сказал я, и вышел за дверь.

Немного отдышался, перевел дух. Отогнал сову, летящую по коридору, дошел до туалета и умылся ледяной водой. Кажется, все было в порядке!

Съемка и без меня шла своим ходом, затвор камеры щелкал, вспышка сверкала, барабаны били. Я вошел в студию, снова взялся за камеру и уже не мог сдержаться. Я снимал и притопывал в такт барабанам, пока очередной удар не звучал иначе, не так, как другие. Ближе. Сильнее. Не в моей голове, а за моей спиной. Я оглянулся. Делия стояла и смотрела в пустоту, а ее камера лежала на полу. Удар, которыйя слышал – это звук, с которым разбитая об пол камера отправляется в рай для фототехники.

- Дели? Ты чего? - спросил я. Она посмотрела сквозь меня. Сделала шаг. И упала. Я подхватил ее, и сам не удержался на ногах.

- Врача вызывайте! – заорал я, пока выбирался из-под ее тела и рылся в карманах.

Телефон вылетел из рук, но я поймал его, каким-то чудом, набрал номер, и вместо гудков в трубке били барабаны.Они били и били, а я продолжал копать. Земля летела во все стороны, ее комья падали на траву и громко стучали. Это новый звук и вернул меня обратно в реальность.

Я копал землю под дубом, и мертвый голубь лежала наземле рядом со мной. Не тот, что в прошлый раз, а новый голубь со свернутой шеей. Я понятия не имел, как попал сюда, где нашел голубя, и что случилось с моей женой. И где мой телефон? Я вернулся в дом, но телефона нигде не было, ни в карманах, ни дома.

Как лунатик я бродил по комнатам, звал жену и натыкался на мебель. Ничего не соображал и не знал, сплю или нет. Путь моих блужданий закончился на полу старой душевой кабины. Ледяная вода лупила по спине, я дрожал и сидел там, пока не продрог. Но когда я выбрался наружу, память вернулась. Я вспомнил, что случилось.

Для начала, я запорол съемку, и почти наверняка потерял плату за нее, но не это важно. Делии стало плохо, и она упала в обморок – вот что важно. Я помнил, как ждал скорую, и держал Делию за руку. Она не пользовалась лаком в тот день, и я видел ее ногти – они посинели. Не как синее небо или незабудки, но легкий голубой отсвет покрывал их. Не знаю, почему, но я провел рукой по ее губам, и помада испачкала мои пальцы. Я стер ее всю. И под слоем красной краски ее губы были синими.

- Только мне решать, ты или кто-то еще! – сказал я тогда. – Его надо кормить, и мне решать, кто станет едой.

В больницу я приехал вместе с врачами. Делия не приходила в сознание, и ее увезли куда-то, а я ждал в холле больницы, и слушал стук барабанов. Они не музыка – они зов. Приглашение к трапезе. Барабаны звали прочь, подальше от ненавистных белых коридоров, и я пошел за ними. Это я еще смутно помнил, а вот как оказался в яме, и где взял мертвую птицу, вспомнить уже не удалось.

Все это походило на безумие, но безумие – не худший вариант. Если я схожу с ума, то это касается только меня. Но Делии тоже снятся кошмары, и она сейчас одна, в больнице, без сознания. Синие ногти, синие губы… Я не знаток химии и ядов, но разве синие ногти и губы – не симптом нехватки кислорода? Мы задыхаемся в собственных телах! Задыхаемся в этом доме. Вот и причина бесконечной слабости, вот и повод для галлюцинаций. Мы дышим полной грудью, но задыхаемся.

Мои ногти пока не синели, но наверняка еще посинеют. Мы больны или отравлены. Этот дом заражен чем-то, что мы вдыхаем, с чем соприкасаемся. Это яд? Радиация? Бактерии? Я должен был найти телефон! Найти телефон, позвонить жене, должен найти врача, должен копать. Это самое главное – я должен копать!

И я копал, сколько мог.

Утром я нашел телефон. Он не пропал, а спокойно лежал рядом со мной, в моей любимой яме под дубом, где я и провел ночь. Новый мертвый голубь лежал рядом, в траве. Птицы гибли одна за другой, и в новой теории о зараженном доме я пока не мог найти им место. Дом может быть отравлен, но у голубей сломаны шеи. Какой яд может сделать с ними такое? Я вооружился совком для мусора, сбросил голубя в яму, и в этот раз смог ее зарыть.

Память о вчерашнем дне все еще потихоньку возвращалась, и я вспомнил, куда именно отвезли мою жену. В городе много больниц, но теперь я знал, куда надо ехать.

Больница бурлила. Белые халаты мельтешили в коридорах, кто-то скандалил в приемном покое и требовал врачей, кого-то везли на каталке, а кого-то тащили силком. Похоже, в психиатрическое отделение. Если так пойдет дальше, скоро так же потащат меня. Я слонялся от одного окна к другому, пока не нашел свободную медсестру.

- Я ищу свою жену!

- Подождите! – медсестра сняла трубку и начала набирать номер на древнем проводном телефоне. Я просунул руку в окно и нажал на рычаг. Связь прервалась.

- Что вы себе... – заверещала медсестра, и я почти по слогам повторил:

- Я. Ищу. Жену.

Напомаженный рот искривился, готовясь к крику, но она посмотрела в мои глаза. В них били барабаны и лилась кровь. В них я резал глотки людей на большом камне. Она видела мое состояние после ночи, проведенной в яме под дубом. А я видел, как ее алая помада становится каплями крови, стекает на пол, и из крови растет трава. Кровь – это жизнь. И ее кровь отлично подойдет, что бы полить ей мой дуб во дворе. Нужно только провести ножом ей по горлу.

Ее рот сжался в тонкую линию, и я не услышал ни слова, ни крика, ни ругани. У нее нервная работа, мимо сплошным потоком идут раненые и безумные, умирающие и невменяемые, а следом еще и их родственники. И все срываются на нее. Я почти сочувствовал, но не мог перестать думать о ее теле, привязанном к камню, и о бое барабанов. Она много раз видела, таких как я – людей на грани, готовых убивать в ответ на слова: «Посещения запрещены лечащим врачом!». И не стала ничего говорить, только выплюнула одно слово:

- Фамилия!

- Ломбар. Делия Ломбар.

Красный ноготь медленно вбил имя в систему.

- Ну? Что там, где она?

- Доктор Варгут сейчас подойдет к вам! - ответила она, и быстро вышла.

Я ждал, ходил от стены к стене, терял время и терпение. Люди начали коситься на меня, и я сел. Глубокое дыхание помогает помочь успокоиться. Дыхание, немного медитации и созерцание совы. Сова сидела снаружи окна, разглядывала меня, и стучала клювом в окно, в одном ритме с боем барабанов.

- Этьен Ломбар! - я вздрогнул, и барабаны пропали. Сова исчезла, хотя я не видел, как она взлетела.

- Да, это я, да!

- Я доктор Варгут.

Он протянул руку, и я пожал ее.

- Что с ней?

- Не нужно нервничать!

- ЧТО С НЕЙ? – заорал я. Ничто не заставляете нервничать сильнее, чем слова: «Не нужно нервничать!».

Невозмутимый доктор сел на диванчик для посетителей, а я плюхнулся рядом. Не к добру это все!

- Ваша супруга сейчас спит, и сразу скажу – нет, пока ее нельзя увидеть. Мы провели обследование. Ситуация стабильная.

- А что с ней?

- Мы не знаем. Она без сознания, но угрозы жизни нет, насколько я могу судить. Сейчас ждем результат анализов и остальные обследования. Но пока физически все в полном порядке, никаких травм, опухолей, и это не кома.

- Так что это? Что с ней? Диагноз у нее какой? Она просто упала! Что случилось?

Я с трудом сдерживал желание схватить доктора за горло и вытряхнуть из халата.

- Мы обязательно найдем причину. А пока вам лучше пойти домой и успокоиться. Я немедленно позвоню вам, как только что-то изменится.

Я отказывался уходить и требовал права войти в палату, увидеть жену. Мне отказывали. Я снова требовал, но врач повторял одно:

- Жизнь вашей супруги вне опасности. И ребенка тоже.

- Ребенка?

- Ох, ты ж! – доктор явно смутился. – Я думал, вы знаете. Как-то неловко вышло.

Вот так я узнал, что стану отцом. Делия беременна. Случайно, неожиданно, без всяких планов, словно сам переезд в Дом Совы решил все наши проблемы. И теперь не только ее жизнь в опасности, что бы там ни твердил доктор, но и жизнь нашей дочери. Почему-то я не сомневался, что Делия ждет девочку.

Я ушел, как требовал врач. Сидя в больнице и осложняя жизнь врачам, я ничем ей не помогу. Можно кинуться в палату и сидеть на полу, держать жену за руку, пока полиция не выкинет меня за дверь. Вполне понятный порыв. Но чисто эмоциональный, а от эмоций нет толку, когда приходят проблемы. Проблемы пришли, и это значит, что мне пора последовать голосу разума. А чувствам пора убратьсяподальше и не мешать делать, что я должен сделать.

С этой мыслью я бросил совок обратно в яму. Хватит копать, пора и делом заняться!

Копать? Ну да, копать! Я снова копал яму под дубом, и снова понятия не имел, как сюда попал. Мой разум обычно идет далеко впереди чувств. Но на сей раз, он шел так далеко впереди, что я совершенно потерял его из виду.

Хватит! Виктория Андермуд оформила завещание, нашла меня и привела в этот дом, как наследника. Она должна знать, что не так с этим домом. Или знать того, кто знает. Вот с нее и начну.

Я бы рад сказать, что ворвался в кабинет госпожи Андермуд как лев. Что вышиб сначала дверь ногой, а потом правду о своем доме из самой Виктории Андермуд. Это бы польстило моему самолюбию куда больше, чем реальность, в которой я вполз в кабинет как мокрый мышонок.

Подъем на третий этаж не казался сложной задачей на первом этаже. Зачем мне лифт? Я пошел по лестнице, и на втором этаже задача стала сложной. На третьем – невыполнимой. Сердце колотилось, как будто это не третий этаж, а тридцатый, и их все я преодолел бегом. Я задыхался на лестнице, а стук сердца перетекал в грохот барабанов. Я сжал руку в кулак и почувствовал в ней бронзовый нож. Лицо Делии, залитое кровью, мелькнула перед глазами, а чей-то голос снова шепнул на ухо: «Тебе решать!». А потом все исчезло. И видение, и бешеное биение сердца.

Но не пот. Я взмок при восхождении на третий этаж, рубашка прилипала к телу, с волос почти капало. Кто-то закинул мне на спину мешок камней, привязал гири к ногам, и я едва передвигал ноги, когда ввалился в двери кабинета.

Виктория предложила присесть и выпить воды, и это было уже не очень хорошо. Эффектное появление явно не удалось, и я потерял инициативу, передал ей весь контроль. Не такое начало разговора рисовалось в моей голове.

Она терпеливо дождалась, пока я отдышался. Виктория отлично помнила меня и мой дом. Не так много времени прошло, но и дел у нее не так уж и мало, и я бы не удивился, если бы пришлось напоминать о себе. Но она помнила – во всяком случае, помнила мой странный дом.

- Усадьба Дом Совы, я помню, да. Странный дом, со странным названием. Круглый, со шпилем и с башенками по краям. Да.

- И со странной историей! – добавил я.

- Разве? – брови специалиста по завещаниям взметнулись вверх.

- А разве нет? Он стоит годами брошенный, там не живет никто. Ничего не хотите мне рассказать? О людях, которые там заболели до меня, например.

Она замялась и ответила что-то вроде:

-Хм, да, ну вы знаете, я бы не стала так уж категорично судить, потому что, как ни крути, а бывает всякое. И тут уж если да – то уж да, и сложно сказать наверняка!

Слова лились потоком, и не было в них никакого смысла, и слушать ее – все равно, что ловить туман. Так говорят, когда не знают, что сказать, и тянут время, что бы придумать убедительную ложь.

Я не слушал, что говорила Виктория. Я рассматривал ее саму. Говорят нельзя судить о людях по внешности. Это вранье – можно судить, половину жизни я оценивал именно внешность людей, и неплохо научился это делать. Немолодая, одинокая женщина, утро которой, похоже, начинается не с кофе, а с виски. Мешки под глазами и поры на коже говорят лучше любых слов. На шее – кулон. Золотая подвеска в виде головы совы. От сов в этих краях нет спасения! Виктория прячется за косметикой и отрепетированной улыбкой, а стоит копнуть чуть глубже, и найдется обида на весь мир. И ей что-то от меня нужно. Виктория Андермуд мне не друг.

Я протянул руку к стакану воды и легонько задел его край пальцем. Он покатился по столу, разливая остатки воды, и Виктория замолчала. Я подождал, пока она вытрет воду со стола. Настольный потоп заставил ее заткнуться, и я сказал:

- Насколько я понимаю, ваша работа была найти наследников, новых владельцев дома. И вы нашли меня.

- Да, я как раз... – ответила Виктория, но я пока не дал ей продолжить.

- И раз это я, то вы должны оформить все документы на дом, вручить мне ключи и объяснить, с чем я имею дело. Рассказать про техническое состояние дома, про налоги, сообщить обо всех странных деталях и происшествиях, связанных с домом.

- Нет, я, конечно, все оформила, но что за происшествия – я не знаю. Ваш дом в полном порядке, уверяю вас! Живите спокойно.

- Не надо! – я рубанул ладонью по столу и отбил руку, но не подал виду. Я начал злиться. Мокрый мышонок просох и начал превращаться во льва.

- Не надо! Я имел право отказаться от наследства, не был обязан принимать этот дом! А что бы принять решение, мне нужна была вся информация о доме, полная, исчерпывающая, а вы ее не предоставили!

- По закону я не... - снова вставила Виктория, но лев уже проснулся, и не дал ей договорить.

- Это по закону вы «не», а по сути, вы – да! А вместо этого «да» - вы вдруг ваше «нет». А суд потом что скажет – да или нет?

Она умолкла, и пыталась понять, что я сказал. Я тоже пытался это понять. И не понял, но прозвучало сильно и напористо. Это сработало, и Виктория сменила тактику.

- Понимаете, то, что было с вашим домом раньше – далекое прошлое, такое, которое не имеет значение для сути вопроса.

- Имеет! Моя жена в больнице, в доме полно токсинов! Там и до нас люди все время болели. Так что давайте начнем с начала, и вы расскажите все, что известно вам, я сравню со всем тем, что выяснил сам, и тогда уж посмотрим, да или нет!

Виктория вздохнула, и начала рассказ. Она не многое знала, и не интересовалась историей дома, что вполне понятно. Она юрист, а не волонтер Исторического Общества, ее дело – спихнуть дом новому владельцу и оформить бумаги. Но она знала куда больше меня. И куда больше, чем поисковик в интернете.

Мой предшественник, удостоенный посмертной заметки в новостях, продержался в доме полгода. Что случилось, точно никто не знал, кроме того, что он умер последним в своей семье. Умер уже после того, как похоронил трех своих детей, а за ними жену. И все за шесть месяцев.

- И что, вас ничего тут не смутило? – спросил я.

- Они болели! – пожала плечами Виктория.

- Болели? А чем? Что именно с ними было не так? Какие симптомы, это известно?

- Симптомы – это медицинская тайна! – ответила Виктория.

- А сокрытие информации, важной для жизни и здоровья граждан – это большой судебный иск, - парировал я. - Моя жена в больнице, и кому-то придется ответить. Хотите быть в числе этих «кому-то»?

- Они жаловались на упадок сил, галлюцинации и шум в ушах. И на стук, похожий на гром или барабаны. И на цианоз. Это когда кислорода в организме мало, и от этого синеют ногти и губы.

Я посмотрел на свои ногти. Едва заметный синий оттенок затронул уже их кончики.

- И никто ничего не делал?

- Что вы! Как раз наоборот! Уверяю, были приняты все меры, выявлена причина. Я видела официальное заключение – это все плесень!

- Плесень?

- Ну да! И Дом Совы, и соседние постройки, были заражены серой плесенью. Не помню, как она на латыни называется. Она почти как черная, только токсичнее. Ее сложно вытравить, а споры влияют на легкие, на нервную систему. Нарушается поток крови к мозгу. Поэтому возникает цианоз и галлюцинации. А еще повалы в памяти, нарушение поведения, кошмарные сны. Так что после похорон той семьи дом тщательно обработали, уничтожили всю заразу. А когда нашелся наследник, дом обработали еще раз, прямо перед вашим приездом. Дом теперь чистый и безопасный!

Мои синие ногти и кома Делии разоблачали ее вранье про чистый дом. И про обработку от плесени перед моим приездом она тоже соврала. Если огромный дом пропитать химикатами, их запах еще долго не выветрится. Но в доме ничем не пахло, разве что затхлостью и спертым воздухом. Эти ароматы сохранились в неприкосновенности, и никто не проветривал дом уже очень давно. А значит, никто не открывал окна, что бы выпустить запах химикатов.

А вот сама история про плесень могла быть ответом. Плесень вызывает отравления, это я и сам знал. Черная плесень может вызвать галлюцинации. Как-то я даже читал статью, в которой уверяли, что дома с привидениями на самом деле просто поражены плесенью, и призраки – это галлюцинации, вызванные ее спорами.

И тогда я не сошел с ума – я отравлен. Сны, барабаны, совы – просто агония отравленного разума. И кома Делии – тоже. Она беременна, и ее телу приходится заботиться о двоих, ей сложнее, и споры свалили ее раньше, чем меня. Все сошлось. Хотя я и не видел в доме саму плесень, но эта гадость может расти в самых дальних углах, а таких углов в Доме Совы полно.

- Значит, дом безопасен? – я улыбнулся, как от отличных новостей.

- Полностью безопасен! – Виктория тоже осторожно улыбнулась.

- А тогда заходите в гости! Познакомитесь с моей женой. Попьете чаю, походите по комнатам, подышите воздухом в безопасном доме.

- Я думаю, это не уместно, – ответила она. – Наши отношения строго профессиональные, и ничего больше. В дом я не войду, хотя он, конечно же, совершенно безопасен. Есть у вас что-то еще?

- Нет! - я встал.

Пока нет, но если в доме все еще полно отравы, то у меня будет еще много вопросов. И однажды ей придется войти в мой дом и вдохнуть его воздух, хочет она того или нет.

Глава 3

На первый этаж я ехал на лифте, хватит с меня лестниц. По пути набрал номер врача, и он почти сразу снял трубку.

- Состояние стабильное, без изменений, - сообщил он. - Для уточнения диагноза нужны дополнительные обследования.

В переводе с врачебного языка на человеческий это значит: «Ваша жена все еще в коме, но жива. И ребенок жив. И мы понятия не имеем, что случилось и как их лечить».

Я рассказал о плесени.Доктор заверил меня, что плесень так не действует, но взялся провести анализ на токсины. Уже что-то.

Плесень там, или что-то еще, а дом явно отравлен. Люди входят в него, и начинают болеть, а потом умирают. Мы вошли, отравились и начали болеть. И очень хорошо, что Делия в больнице. Она далеко от дома, от ядов, и не вдыхает новые порции отравы. А вот мне нельзя входить в дом лишний раз. Если надо будет, я сожгу его вместе со всеми токсинами, но я должен знать наверняка, что происходит, и пока не выясню, лучше держаться от него подальше.

Я сидел в парке, под большой цветущей сиренью, и не ощущал ее запаха. Цветы пахли землей, а все птицы ухали, как совы. Одна села на дорожку передо мной. С меня уже хватит сов. Я шикнул на нее, но она не улетела. Я швырнул в нее камень, и сова лениво поднялась в воздух.

- Ты с кем воюешь? - спросил наглый сопляк, идущий мимо

- С совой! – ответил я.

- Какая сова, придурок? – он хохотнул.

Кровь текла по его лицу, барабаны гремели и совы садились на его голову, но он ничего этого он не видел. Видел только я, и никаких сов здесь не было, на самом деле. Я закрыл глаза. Солнце грело лицо, его свет пробивался сквозь веки, и я сидел, пока свет не померк. Наверное, туча закрыла солнце. Я открыл глаза. Не туча, а ветки огромного дерева, такие толстые, что на каждой можно повесить по десятку человек. Я сидел на земле под дубом в моем саду.

- Ол сонуф! – пробормотал я, и встал.

В доме мне жить нельзя. А как мне уйти из дома, когда я не просто хожу во сне, а хожу домой? Я отпихнул в сторону очередную тушку мертвого голубя, и уже не задумался, откуда она взялась. Через весь город я прошел пешком, но силы только прибавились, когда я вошел в свой сад. Надо действовать, пока мои батарейки снова не сели, этот приступ внезапной бодрости долго не продержится. И если я не могу уйти, то действовать буду прямо из дома. Найти нужный сайт, отыскать телефон, позвонить, оставить заявку – на это я еще был способен.

Я вооружился телефоном, и через полчаса все было готово. Завтра утром мой дом проверят на токсины. Человек в респираторе и белом халате соберет образцы воды, воздуха, оскребет немного штукатурки. Яды, радиация, бактерии – я заказал проверку на все, что только смог найти. Деньги открывают многие двери, и я не скупился, когда делал заявку. Дом травит жильцов, и я узнаю, чем, а до тех пор не стану травится сам. Пора уезжать.

Машина ждала в гараже, и я сел за руль. Нажал на газ, но мотор не отреагировал. Я нажал снова – ни звука. Черт! Что бы ехать, надо сперва завести мотор! А для этого нужны ключи. Я нашел их в кармане, а потом долго сидел, и не мог вспомнить, зачем они мне нужны. Ключами отпирают дверь, что бы войти, но я уже внутри, я вошел в машину! Ключи нужны для чего-то еще. Нужны, что бы ехать! Я потянулся к замку, рука задрожала и ключи упали на пол. Когда я наклонился за ними, голова закружилась. В машине совсем не осталось воздуха!

Я задыхался. Ощупью я нашарил ручку двери и выпал наружу. Воздуха не было и снаружи. Ноги подломились, когда я попытался подняться. Грохот барабанов взорвался в голове, они оглушали, стучали, они звали меня к дубу, приказывали копать.

Встать я не смог, и от дома пришлось ползти. Хорошо, что соседей у нас нет, и никто не любовался в окно грязным человеком, который ползет по земле, бьет траву кулаками и хриплым шепотом ругается на весь мир. За воротами ограды Усадьбы стало легче, и я сумел подняться, и уже не боялся, что снова кинусь к дому. Меня шатало, но я мог идти и отошел подальше, а потом вызвал такси.

До отеля удалось добраться без приключений. Таксист косился на меня, но кто может его винить? Я сидел на его заднем сидении, весь грязный, бормотал что-то под нос и зажимал уши, что бы ни слышать барабанов. Он мог бы высадить меня сразу, но довез до места.

Дом звал меня, и руки искали землю, которую можно раскапывать, но в доме ждет смерть. Туда нельзя возвращаться! Я там умру. Делия умрет. Наша дочь умрет еще до того, как родится. Не скажу, что это придавало сил – скорее пугало до смерти. А вот страх уже придавал сил!

Кажется, я говорил, что предпочитаю следовать не за чувствами, а за разумом? Что ж, когда разум превратился в комок из безумия, кошмаров и галлюцинаций, настало время последовать чувствам, и чувство страха вело меня прочь от дома. Я не боялся умереть, на самом деле, не моя смерть пугала. Я боялся оставить Делию одну, на больничной кровати, где она будет лежать, пока ее губы синеют. Я не мог с ней так поступить, моя семья – моя ответственность. Так было, даже пока нас было двое, а теперь – тем более.

Я сунул деньги человеку за стойкой отеля, поднялся в номер, повалился на кровать, прямо в грязной одежде и сразу провалился в сон. Барабаны били, и совы тучами закрывали свет. В этот раз я тащил к камню ребенка. Кровь мертвой Делии уже пропитала землю, дала ей жизнь, но этого было мало. Моя дочь станет новой жертвой.

- Ты всегда мог выбирать! – сказала мертвая Делия, и на каждом слове кровь толчками выплескивалась из распоротого горла.

- Ты всегда мог выбирать! – сказал другой я, мой двойник, стоящий у камня с бронзовым ножом в руке. – Это все – твое решение, твоя вина! Вы все могли выбирать!

Двойник поднес нож к своему горлу, и его кровь полилась на землю. Она смешивалась с кровью Делии, цветы росли из кровавых луж, и это было прекрасно. Он шагнул ко мне, и боль обожгла мой живот. Нож вошел в него, двойник поворачивал лезвие в ране и повторял:

- Это твоя вина! Ты всегда мог выбирать.

Я закричал, но не услышал своего же крика. Барабанщики начали свой вечный стук, и мой двойник запел: «Ол сонуф, Артан. Цодокаре! Ол сонуф!». Я закричал снова, но вместо крика услышал свой голос, говорящий: «Это моя вина! Я могу выбирать. Я должен выбрать, пока не поздно!»

От этого кошмара я не проснулся, не заорал во сне от боли, воображаемой, но и совершенно реальной. Мысль, что я могу выбирать, утешила меня, и я смотрел, как кровь стекает на землю и даже радовался ей. Сон рассыпался, угас, и я спал до самого утра, а когда проснулся, еще долго лежал с закрытыми глазами. Я слушал мир вокруг, и не слышал птиц. Ощупал то, на чем лежу, и нащупал не мокрую землю, апростынь. Тоже мокрую, от моего же пота, смятую в комок, но все же простынь.

Веки осторожно поднялись. Унылый белый потолок сказал мне: «Доброе утро!». Просто облезлый потолок, а не небо и ветки дуба. Я проснулся в том же номере отеля, в котором уснул. Хорошее начало дня! Ноги почему-то лежали на подушке, но это не важно. Главное, что я никуда не уходил из номера. Может быть, небольшая разлука с домом пошла на пользу, яды выветрились, и я теперь начну приходить в норму.

Пока я отдавал ключи парню за стойкой на первом этаже, он спросил:

- В этот раз окончательно?

- Что окончательно? - не понял я.

- Уходите окончательно, или опять вернетесь, как ночью?

Хорошее начало дня потускнело и покрылось ржавчиной.

- Я уходил ночью? – спросил я парня за стойкой.

Хотите знать, как люди смотрят на сумасшедших? Задайте им такой вопрос.

- Вы уходили ночью. Почти на всю ночь. Вернулись час назад. Вы что, не помните?

- Я во сне хожу! – соврал я, причем совершенно честно.

И ушел. Догадаться куда я ходил ночью, было не сложно. Нечего и проверять, я и так знал, что яма под дубом стала больше, и в ней появилось тело еще одной мертвой птицы. Голуби меня беспокоили больше всего. Они не вписывались в теорию о серой плесени. Токсичная плесень в доме может отравить их, но не может свернуть им шеи!

Я посчитал варианты, загибая пальцы, как ребенок. Номер один – голуби сходят с ума и бьются головой о дуб или стены дома, пока не умрут. Тогда повсюду должны быть следы крови, но я их не видел. Хотя мозги у меня уже серьезно съехали набекрень, и я не мог гарантировать, что следов на самом деле нет. В таком состоянии я мог бы и медведя не заметить.

Второе – в округе завелся маньяк, который убивает голубей и забрасывает их ко мне домой, на что мало шансов.

И номер три. Я поморщился. Этот вариант мне совершенно не нравился, но придется признать очевидное – голубей могу убивать я сам. Если плесень свела меня с ума, и теперь я во сне хожу и копаю ямы, то могу и голубей убивать. Хотя не понятно, как мне удается их ловить. Попробуйте догнать голубя! Тем более догнать его, и не проснуться.

Все станет ясно, когда появятся результаты анализов всего, что лаборанты соберут у меня дома. Если конечно, я сам там буду и впущу лаборантов! Придется еще раз окунуться в атмосферу Дома Совы, в его историю, красоту и смерть, летающую в воздухе.

По пути домой я купил перчатки и респиратор, хотя чувствовал, что это как покупать презерватив, когда уже стал отцом. Дом меня отравил, и дышать через фильтры уже поздно. Но и вреда от этого не будет, так что я купил еще и защитные очки, напялил все это на себя, и прошел мимо дуба, стараясь не смотреть в яму. Она звала, но совсем тихо, и я прошел в дом без приключений.

И решил, что меня обокрали. Ноги почти помчались наверх. Чисто рефлекторно я готов был мчаться по лестнице, проверять камеры и всю съемочную аппаратуру, хрупкую и дорогую. Но не побежал.Гостиная опустела, и в первую секунду я решил, что в дом забрались воры, но разве вор станет красть мебель и делать перестановку?

Огромный зал на входе в дом я называл гостиной. Понятия не имею, как назовет это архитектор, особенно учитывая все странности дома, но я звал это так. Мебель ей досталась от прошлых владельцев, и уже давно никто не жил тут достаточно долго, что бы создать свой стиль. Шкаф для одежды из резного дуба соседствовал с пошарпанным диваном, шикарные кресла, которые не стыдно поставить во дворце, окружали журнальный столик из стали и стекла, с древним ламповымрадио на нем. Каждый владелец притаскивал сюда что-то свое. И ни один толком не знал, для чего ему вообще огромный зал на входе в дом. Казалось, что каждый мой предшественник старался просто запихать в него побольше мебели, а у нас с Делией до этого пока не дошли руки.

А теперь зал опустел. Кресла отодвинуты в стороны. Столик я нашел на втором этаже, где он нагло перегородил коридор. Радио пришлось искать дольше всего, его я обнаружил во дворе, на клумбе. В гостиной сдвинулось все, что могло двигаться. Что-то я нашел под лестницей, что-то в соседних комнатах. Зал опустел и стал похож на место для балов или молебнов. С учетом купола на доме и шпиля на нем, мне вспомнилась именно церковь и зал для молитв.

Хотя я и не помнил, что делал ночью, теперь это не сложно было понять. Сомнительно, что бы убивающий голубей маньяк стал переставлять мою мебель, пока я рою яму под дубом. Вот чем я занимался ночью – переставлял мебель, освобождал место в гостиной. Кто бы только еще знал, для чего!

Уйти, сбежать – нормальноежелание того, кто попал в беду, кто чувствует опасность, и не знает, откуда она идет. Желание, продиктованное чувствами! Я сдержал его. Разум важнее чувств, и он говорил, что нужно ждать лаборанта. Анализ даст ответы. Скоро я буду знать, чем отравлен дом.

Лаборант предупредилменя, что для сбора образцов по всему списку, который я заказал, ему придется взять образцы штукатурки, и кое-где, в самых незаметных местах, могут остаться царапины на стенах.

- Можешь снести их целиком и забрать с собой, если унесешь! – ответил я, и лаборант взялся за дело.

Он собирал пробы воздуха в разных комнатах, наливал в баночки воду из всех кранов, соскребал со стен штукатурку, отколупывал кусочки обоев, творил еще что-то. Я не следил за ним. Он знает, что делает, а я все равно не смогу этого понять. И даже если он решит что-то спереть, то я все равно не увижу, что он делает. В доме было светло, я точно это знал, но бродил в темноте, слонялся от стены к стене и почти ничего не видел. Для меня в доме стояла тьма.

- Вам не темно? Не включить свет? - спросил я.

И второй раз узнал, как смотрят на сумасшедших. Дом и так тонул в ярком дневном свете, а я видел вокруг сумрак. Респиратор мешал дышать, и я сдернул дурацкую маску, вышел во двор и запустил ее в полет через забор. И проорал вслед проклятия. В доме не было темно, а во дворе – тем более. Но я почти ничего не видел. Темнота пришла только ко мне лично, когда яд добрался до глаз. Если это паралич зрительного нерва, то зрение мне уже не спасти. Слепой фотограф! Это конец всему.

Лампы в доме я все равно зажег, но светлее не стало. Свет умирал, рассыпался пылью. Я светил себе прямо в глаза, и свет слепил меня. Но стоило сделать шаг в сторону от лампы, и среди яркого света я оставался в темноте.

Лаборант закончил свои научные ритуалы и уехал, пока я пытался собирать вещи, почти ощупью. Бродил по этажам, хватал одежду, запихал ее в сумки, а потом снова доставал оттуда и уносил обратно. Только через несколько кругов этой карусели я понял, что мешаю сам себе. Так уйти не получится. Надо бросить все, выйти за дверь, и ничего не пытаться брать с собой.

На пороге я остановился. Уйти нужно. Это говорил разум. И тут же чувства кричали, что уходить нельзя. Дом убивал меня, я сходил с ума, почти ослеп, и все равно не мог шагнуть за порог. Это мой дом! Он мне нужен, я должен быть здесь. Больной, слепой, мертвый – не важно. Мне надо остаться, быть здесь, дышать воздухом Дома Совы, пить его воду и умереть на его полу.

Так, наверное, себя чувствует наркоман, когда видит шприц с дозой. Он сделает укол, даже если знает, что это его убьет. Есть искушения, которым нельзя сопротивляться. Дом Совы был моим шприцем, и я не мог отказаться от него. Я останусь здесь и спокойно умру. Мне решать, кто умрет, и если это буду я, то со смертью придет покой. Никаких больше проблем. Никаких беспокойств, только тишина и темнота. Я могу остаться здесь, это мне решать.

Мне решать! Эта мысль обожгла, как искра от костра. Я вспомнил о своем праве решать и выбирать. Вспомнил о Делии. Я могу просто сдаться, лечь и помереть, но я не могу оставить ее одну. Я не дам ей погибнуть в больничной палате, и если для этого нужно уйти из дома, я уйду. Если для этого нужно сжечь дом, или весь город, то я спрошу, где спички!

- Это мне решать! – заорал я. Заорал на дом, на себя, на людей из своих снов, которые уже почти не отличались от реальности. – Мне решать, и она не умрет. Ты понял? И я не умру! Пошел ты!

Я толкнул дверь, пнул ее. Она не открывалась, и я, как идиот, лупил по ней кулаками, пока не вспомнил, что открывать нужно внутрь. Двери досталась следующая порция ругани, я вывалил на нее все проклятия, какие мог вспомнить. Стало чуть легче, и свет снова разгорелся вокруг меня. Дом отпускал, злость сбивала его магию, придавал сил, и я понял, что могу открыть двери и уйти.

Дверь я открыл.

Но не ушел.

Делия шагнула через порог.

- Ух ты! Ты меня встречаешь! Да еще такими словами. Решил с воздухом поругаться, или это все ко мне относилось? – она поцеловала меня, но выскользнула из мои рук, когда я запоздало попытался ее обнять.

- Дели? А ты как вообще тут? Ты сама как? А там разве тебе не надо было в больнице быть? – пробормотал я что-то невнятное.

- Отличное красноречие! – она снова поцеловала меня. – Ты у меня мастер вдохновляющих речей.

Делия. Моя жена. Та моя жена, которая должна лежать в коме, и ради которой я собирался сжечь город, пока орал на дверь. Совсем немного она провела в разлуке с домом, но уже пришла в себя, здоровая и полная сил, не то, что я.

- Тебя выписали? – дурацкий вопрос, но я не мог придумать тогда ничего лучше.

- Нет, я сама ушла. От больницы толку нет, а у нас тут большой отличный дом. Посмотри! Это же дворец. Даже почти что храм! И мы собирались сделать студию наверху. А давай утром возьмемся за дело? Соберем побольше рабочих, пусть переделают третий этаж под съемку. А внизу сделаем комнаты для гостей, пусть в доме всегда будет много людей. Хочу гостей, хочу балы, вечеринки!

Вечеринки? «Хочу много гостей» - она правда это сказала, или у меня все еще галлюцинации? Вот уж чегоникто из нас никогда не одобрял, так это столпотворения чужих людей в доме.

- Пойдем, - Делия взяла меня за руку. - Я так давно не была дома, что уже забыла, где тут спальня. Покажешь?

Я шагнул за ней, и понял, что иду легко. Я не устал, наоборот, давно не чувствовал себя так хорошо. Темнота ушла, дом светился. О чем я думал? Уехать, бросить все это? Ни за что! Это же наш дом. Мой дом, именно тут я и должен быть! Я шел прочь от входной двери, держал жену за руку, и силы прибавлялись с каждым шагом. Сегодня кровать в спальне на втором этаже ждет серьезное испытание.

Телефон зазвонил в кармане.

- Не бери! - Делия остановилась на ступеньках, и расстегнула молнию на юбке. То, что открылось мои глазам, влекло куда больше, чем звонящий телефон, но я все равно покосился на экран. Звонили из больницы. Наверное, решили сказать, что мою жену можно забрать домой. Спохватились, наконец, она уже дома!

Телефон звонил, а Делия медленно шла наверх, и ее одежда слетала с тела, как листья осенью, но что-то было не так. Я не мог понять, что именно, но это чувство грызло меня, какой-то подвох. Слова про гостей – они совсем не в ее духе! А телефон все бился в истерике, и я снял трубку. Больничный доктор звонил сообщить мне радостную новость – моя жена вышла из комы.

- Да неужели? Вышла, и уже до дома дошла! - так я хотел съязвить в ответ, но не успел.

- Я передам ей трубку! - продолжил доктор.

- Этьен? - знакомый голос с трудом прошептал мое имя на той стороне. – Ты дома? Уходи оттуда. Там все плохо. Очень! Полный...

Делия закашлялась и замолчала, но я понял, что она хотела сказать. Доктор снова перехватил телефон.

- Не будем утомлять вас,сейчас не время для долгих разговоров, берегите силы! – это он сказал явно Делии, а продолжил уже со мной. – Ваша жена очнулась, ребенок жив. Состояние сознание пока помраченное, но это пройдет. Я бы советовал навестить супругу утром, в приемные часы.

Он что-то еще говорил, про анализы и МРТ, но я не слышал. Одна Делия стояла на ступеньках, уже раздетая и звала в спальню, где мы устроим взбучку нашей кровати. Вторая Делия, в больнице, едва шептала и говорила со мной по телефону. Делия в больнице просила уйти из дома, а Делия на ступеньках звала остаться, принять дом и полюбить его. Привести в него гостей. Но моя Делия никогда не устроит в доме сборище для орущих соседей. И не попросит меня остаться там, где ждет смерть.

- Ты кто? - спросил я Делию на лестнице, вздрогнул, и открыл глаза.

Я стоял в прихожей, перед входной дверью. Один. Я оглянулся, но на ступеньках не было ни Делии, ни ее одежды, зато телефон валялся на полу у меня под ногами. Я спал стоя, видел сон, и не мог отличить его от реальности. Проснулся, и все равно не мог отличить. Я поднял телефон и посмотрел список вызовов. Номер доктора числился в нем последним, разговор мне не приснился. Я нажал кнопку вызова, и почти сразу гудки сменились знакомым мужским голосом.

- Это Ломбар, опять, по поводу моей жены. Связь была не очень, я, кажется, не все расслышал.

- Я же говорю – все в порядке! – ответил доктор. – Физически, во всяком случае. Сознание пока несколько затуманенное, но это пройдет.

Да, разговор мне не приснился, Делия очнулась!

- Я забыл спросить, – продолжил я, – вы сделали анализ на токсины?

- Да, там тоже все в порядке. Никаких токсинов. Пока не знаю, в чем была причина комы, но ваша жена не отравлена. В том числе и плесенью.

Вот теперь я открыл дверь и вышел из дома. Наверное. Я шел вперед, но не был уверен, что иду на самом деле, что это не сон. Огромная стая сов кружилась над домом, барабаны звали, приглашали копать, и я побежал. Выскочил за ворота и бежал прямо по дороге. Кто-то сигналил, а кто-то ругался, машины объезжали меня по встречной, а я бежал, сколько мог. И в моем состоянии это значило: «Бежал не очень долго».

Силы закончились, я задыхался и едва не падал. Пришлось остановиться. Я пытался восстановить дыхание, кашлял и глядел себе под ноги, в землю. Рукой я уперся во что-то, что бы ни упасть, и ощущал под пальцами холод стальных прутьев. Толстых, старых, таких, как в ограде моего дома. Я поднял взгляд, и понял, что смотрю на ворота Дома Совы.

Алису, в ее страну полную чудес и кошмаров, заманил белый кролик. Я пришел в свою страну чудес за криком совы и грохотом барабанов. Совы окружали меня, ухали, кричали и я закричал на них, швырнул камень в стаю, но не попал ни в кого. Да и не мог попасть. Эти совы жили не в Усадьбе, а в моей голове. Я сел на землю, спиной к воротам, что бы ни видеть свой шприц, и вызвал такси.

Пришлось довольно долго ждать, но я победил! Бросил дом и уехал в отель. Такси покачивалось, и я начал дремать на заднем сидении.

- Просыпайтесь! Приехали, – таксист тронул мое плечо.

Я сунул ему деньги, выбрался наружу, не дожидаясь сдачи, толкнул ворота и вошел во двор Усадьбы. Путешествие закончилось там же, где начиналось. На дорожке, ведущей к дому, я сидел на земле и хихикал, а потом хохотал, и плакал, и снова хихикал. Я не могу уйти. Кто сказал, что все дороги ведут в Рим?Все дороги ведут в Дом Совы! Нельзя уйти из этого дома. Можно бежать, скрываться, мчаться на другой край света, но все дороги ведут сюда. Я уходил, засыпал и возвращался во сне. И во сне заказывал такси на обратную дорогу к дому.

Сова сидела передо мной на траве, я шагнул к ней, а она побежала прочь. Пешком, вместо того, что бы взлететь. Я пошел следом, и не удивился, когда сова вывела меня к яме под дубом.

И вот тогда я снова взбесился. Только злость и ненависть придавали мне тогда сил. Они, и страх оставить Делию одну.

- Сука! – орал я. – Ты яму хочешь? Выйди сюда и скажи мне в лицо! Сука!

Я пинал землю, и пинал дуб, бил его кулаками. Злость качает адреналин, снимает все запреты, забирает усталость. Пока смиренные добровольно ложатся на крест, люди в гневе убивают своих палачей и взрывают миры, и порой только так можно сохранить рассудок.

- Хочешь яму? – орал я – Я тебе устрою яму, не выберешься!

Адреналина от этого приступа буйства хватило, что бы выйти за ворота и не возвращаться. Не возвращаться во сне, во всяком случае. Вернуться придется, но на моих условиях. Хватит с меня попыток убежать! Я дошел до магазина инструментов и купил лопату. Нужно копать? Ладно! Я выкопаю яму, узнаю, что на дне, и покончу с этим.

Я копал, и дом смотрел мне через плечо. Он всегда говорил, что решать буду я, и сейчас ободрял мое решение. Ему нравилось то, что я делаю, я это чувствовал. А еще ему нравились мои мысли про сожженный город. Дом одобрял смерть и кровопролитие.

Я копал, и не задыхался, не сбивал дыхание. Впервые я добровольно делал то, что хотел дом, и он подпитывал меня. Свет больше не гас, и барабаны не стучали, а вместе с землей из ямы летели старые кости. Кости птиц, собак, людей. Бедренная кость, очень старая. Череп с пробитой в затылке дырой. Плевать! Я копал, пока лопата не ударилось обо что-то большое и твердое.

Руками я разгреб землю и нашел камень. Такой я видел в своих снах, старый, и покрытый узорами. Эти же узоры украшали стены дома, и хотя я не мог разглядеть шпиль на крыше, я не сомневался, что и на нем найдется такой же рисунок. Я разгреб только верхушку камня, откопать его весь будет очень тяжело. Я попробовал, и нашел другие камни. Не такие, как этот, а просто камни, большие и старые, похожие на кусок древнего фундамента. Камень заложили в этот фундамент и построили что-то, что давно разрушено. И на его месте стоит Дом Совы. Я не имел понятия, зачем мне камень, но все это время пытался откопать именно его.

Несколько часов я копал без передышки, и только теперь заметил это. Тело болело. Руки покрылись мозолями. Я выбрался из ямы, добрел до дома и уснул прямо на полу своей прекрасной овальной гостиной, в которой вполне можно было устраивать балы.

Пары неспешно идут по залу в торжественном шествии полонеза. Рука дамы одета в перчатку. Ее кожа никогда не коснется руки кавалера, это бал, а не место разврата. Пары делают два шага, а на третьем нога чуть подламывается, танцующие дружно приседают. Делать это нужно изящно, грациозно, это танец! Я плохой танцор, и в этом танцевальном шествии похож на хромую утку с перебитой лапой. Пусть так! Никто не проявит бестактности, никто не скажет мне этого в лицо. Тем более, не скажет мне этого на балу в моем же доме.

Колонна танцующих прогуливается по овальному залу. Пары распадаются, расходятся к стенам, и снова встречаются в центре. Обходят зал кругами и сливаются по четыре человека, что бы опять распасться на пары. Поток людей скользит змеей, изгибается, сворачивает,не сбиваясь с ритма. Фигуры танца не сложно освоить, но важно в точности соблюсти. Это полонез, торжественное шествие, открывающее бал, а не народные пляски! Не прыжки дикарей, которые скачут под грохот барабанов в своих джунглях.

Платья шуршат дорогими тканями, корсеты дам не дают им дышать, а цилиндры кавалеров безжалостно натирают лбы. Бал – не просто увеселение, это еще и тяжелая работа. Поклоны и реверансы не прекращаются. Десятки тел, в камзолах и фраках, в тяжелых тугих платьях, источают тепло, свечи и камины выжигают воздух. Для того, кто заглянет в окно, бал покажется сказкой. Но скоро оркестр грянет мелодию для мазурки или галопа, и пары начнут скакать, почти как те дикари под свои барабаны. И вот тогда бал превратится в испытание выдержки и выносливости. Пот зальет лица танцоров, и никто не посмеет остановиться, что бы утереть его. Танец должен продолжаться!

Такие пляски – удел молодых и сильных. Старики, вроде меня, отягощенные годам и лишним весом, похожие на хромых уток, ограничатся полонезом. Он всегда открывает бал, что бы пары могли показать себя всем. Хозяин дома не обязан участвовать в первом танце на открытии бала, но я не пропускаю его никогда.

И это значит, чтотанцую я часто. Мой дом полон веселья, в нем всегда много гостей и балы идут один за другим. Посетить Дом Совы во время праздника – большая честь, и никто не скажет мне, что я недостаточно знатен, что бы проводить балы у себя дома. Главное, что я достаточно богат! А половина гостей мне задолжала приличные суммы денег.

Много лет ушло на постройку усадьбы, и еще больше золота. Когда-то я жил в Южной Африке, изучал местные культы и культуры. Древние храмы, занесенные песком, идолы, каменные алтари, завораживали меня, а золотые месторождения, алмазы и изумруды приносили суммы, которые завораживали всех остальных. Я сказочно разбогател, пока жил там. И почти разорился, пока строил дом.

Но все равно строил его и улыбался, делал вид, что все в порядке и поддерживал репутацию. Репутация – это все, и если ты почти разорен, то лучше отказаться от еды, чем от роскоши. Пусть все видят твое богатство, и тогда с тобой будут вести дела. Это сработало, дела пошли в гору, я снова разбогател, и африканские алмазы показались жалкими песчинками по сравнению с моим новым состоянием. Теперь мой дом принимает гостей, как богатейшее поместье в округе.

Много лет я провожу балы. Много раз я кормил его. И много раз мое состояние преумножалось превыше всяких ожиданий. Он не так часто требует еды, и не так много ее забирает, так что сначала мало ктозаметил подвох. Я и сам не замечал его, не знал, как все будет.

Не я привез камень на этот холм, не я заложил его в фундамент храма, и не я этот храм разрушил. Очень много лет прошло с тех пор. Я лишь узнал о силе старого камня, нашел его и выстроил свой дом рядом с ним. Тогда я еще не знал, какой окажется цена.

Теперь знаю! Я улыбаюсь, раскланиваюсь со своими жертвами, и утешаю себя мыслью, что только некоторые из них обречены на смерть. Единицы среди сотен моих гостей! Никто не умер в моем доме, ни разу. А все, кто умер, расстались с жизнью быстро, а главное – за порогом Усадьбы. Но все они были среди моих гостей. И люди начали замечать это странное совпадение.

Слава отравителя уже идет за мной на мягких лапках, а скоро начнет топать и грохотать за спиной. Люди шепчутся. Называют имена тех, кто заболел после бала, и спрашивают – в доме болезнь? Или их отравили специально? Рассказывают истории про посиневшие ногти и губы. Болтают о колдовстве, черной магии и сделках с Дьяволом. Но в моемдоме нет Сатаны, в нем есть место лишь для бога.

Сегодня очень важный бал. Один из тех, что на самом деле важны. Скоро я стану еще богаче, но дело не в деньгах. У меня просто нет выбора! Те, кто прыгает по бальному залу, танцуют вальс и мазурку, слышат только оркестр. Я слышу барабаны. Они уже стучат.

Я смотрю на лица своих гостей, и не знаю, кто из них умрет. Это милая девушка, краснеющая от прикосновения мужской руки к своей перчатке? Или ее тучная мамаша, предпочитающая компанию бокала вина? Офицер, задолжавший мне целое состояние? Смерть приходит неожиданно для них, но я слышу, как она стучится перед тем, как войти. В моем зале стучат барабаны. И это значит, что в мое зале танцуют мертвецы, хотя сами они этого еще не знают.

Я смотрю на них и вижу сгнившую плоть, вижу, как черепа пытаются улыбаться. Их одежда рассыпается в пыль, и остатки мяса слезают с костей. Они мертвы, и поэтому я буду жить. Да, я богат, но дело не в деньгах. Я должен решать, кто умрет – это мое бремя, мой долг и проклятие. Не я выбираю, кому именно из них суждено умереть, но мне решать, будет это кто-то из них, или моя жена и дети.

Вместо лиц я вижу черепа, и это прекрасно. Так я не вижу сами лица. Не хочу их видеть! Лица возвращаются после похорон, мертвые показывают на меня и кричат: «Это ты виноват! Ты все знал и заманил нас сюда!». Я просыпаюсь в слезах, а потом долго смотрю на свою жену. Она спит спокойно. Ей больше не снятся кошмары, все они достались только мне, и те, что во сне, и те, что наяву. Это только мое бремя. Я буду плакать во сне, но моя жена сможет спать спокойно, а дети никогда не услышат стук барабанов и шорох крыльев совы в ночи.Они не умрут, даже если ради этого умрут все остальные.

Сам я давно проклял и себя, и усадьбу, и свои деньги. Иногда желание бросить все и сжечь дом становится таким сильным, что я почти не могу ему противиться. В такие моменты ко мне приходит страх. Я боюсь, что однажды сломаюсь. Череда мертвецов на балу сведет меня с ума, и я оболью дом лампадным маслом, а потом брошу на пол свечу. Дом сгорит, и ястану свободен! Но я не знаю, что будет тогда.

Очень давно я поклялся, что пройду весь путь, и пойду на все ради своей семьи. Так пусть танцуют мертвецы, а музыка оркестра заглушает стук барабанов! Он голоден. Его надо кормить, и только мне решать, кто станет едой. Я чувствую запах гари. Мертвецы танцуют, и не знают бед, но я вижу зарево в зеркалах. Я оглядываюсь, и вижу своих детей. Их лица спокойны, а тела охвачены огнем.

- Тебе решать! – говорит моя жена, и пламя разливается по ее телу. – Ты сам сделал выбор!

Я проснулся и вскочил на кровати. Сон еще просачивался в мир яви, я махал руками и пытался сбить пламя с воображаемой жены, метался в поисках воды, пока не сделал шаг за край кровати. Короткий полет закончился ударом о дешевый линолеум, я зашиб руку, расквасил нос, и только лежа на полу, понял, что вокруг нет ни танцующих трупов, ни горящих детей. Понадобилось время, что бы отдышаться. Если теперь мои сны будут такими, то лучше вообще не спать!

Когда я поднялся, на моей кровати лежал человек. Я узнал его – себя. Я на кровати открыл глаза и сказал:

- Тебе решать!

Я вздрогнул и проснулся. Тень стояла над моей кроватью. Она наклонилась надо мной, свет упал на лицо, и я узнал его. Я стоял над своей кроватью.

- Тебе решать, кто здесь еда! - сказала тень, и я снова проснулся.

Или не проснулся? Понять, где сон, а где реальность очень сложно, когда они смешаны и завязаны в узлы. Я прислушался к своим ощущениям, и они вовсе не походили на реальность. Мои пальцы нащупали каменную стену под спиной, и я понял, что каким-то образом прилип к ней. Я висел и не мог спуститься на землю. Сон это был, или реальность, а нервы сдали. Я закричал, задергался и сел.

Стена оказалась просто камнем, на котором я лежал и который в полусне принял за каменную стену. Просто старый камень в яме под дубом. На нем я провел ночь, и увидел свой тройной сон. После всего безумия, первое, о чем я подумал, было: камень холодный, так можно и простатит подхватить! И тогда я понял, что точно проснулся. Мне снились жертвоприношения, горящие дети и бал мертвецов, но уж никак не простатит.

Вчерашний день постепенно всплывал в памяти, хотя я не был уверен, что было на самом деле, а что во сне. Стриптиз Делии на лестнице точно был просто галлюцинацией, а с врачом я говорилв реальности. Или нет? Я перезвонил ему и он ответил, но что если и это было сном?

Две кружки кофе не помогли прояснить голову, так что я отыскал в холодильнике бутылку Амаретто, и цедил его, пока не вспомнил, что в телефоне есть список вызовов. В списке числился входящий звонок, а потом мой звонок на тот же номер. Значит, с врачом я говорил. Скорее всего, это значит, что Делия вышла из комы. Но я все еще не был уверен. Чувство реальности съехало в сторону, как крышка с колодца, и теперь из него выплескивались волны безумия, одна за другой. В тот момент я даже не был уверен, что не сплю. Я хлестнул себя по лицу. Больно! Но разве мне не может сниться сон, в котором мне больно?

Когда бутылка почти опустела, я решил, что реальность не так и важна. Сон это или нет – плевать, я все равно буду вести себя так, как будто это явь! Мой палец коснулся кнопки вызова, но на той стороне сбросили звонок. Если это доктор, то он занят. Что ж, я навещу его лично!

Сон на свежем воздухе, подальше от стен, пропитанных серой плесенью, пошел на пользу. Физически я чувствовал себя куда лучше, силы прибавились, и я больше не ощущал себя медузой, которой ползает по песку и пытается найти воду. Из дома я ушел уже без всяких проблем. Я исполнил его желание – откопал камень. Теперь дом отпустил меня. Он знал, что я вернусь.

Дорога до больницы заняла минут двадцать. Что бы найти врача Делии и оторвать его от дел, понадобилось чуть больше времени, но я нашел его. Он и правда был занят, но я на не балу, где каждый должен строго соблюдая этикет, так что мне было плевать на вежливость и приличия. Делия в опасности, а я сам почти спятил, и врачу пришлось бросить все дела – я просто не оставил ему выбора. Вчерашний разговор мне не приснился. Делия вышла из комы, а наш ребенок не пострадал. И никаких токсинов не нашлось в крови моей жены.

В ее палату я почти бежал, и пару раз чуть не сшиб с ног встречных медсестер. Я хотел увидеть ее, поцеловать, забрать домой, но едва перешагнул порог, как шарахнулся назад и снова оказался в коридоре. Никому не стоит видеть любимых такими. Ее образ стоял перед глазами тогда, в коридоре, и стоит сейчас. Иногда она снится мне такой, как в тот день, на кровати больницы.

Делия лежала, окруженная приборами, которые до того я видел только один раз. В тот раз я стоял рядом с матерью, а она даже не знала, что я рядом. Грузовик выехал на встречную полосу, и две жизни погасли. Отец погиб сразу. Мать вырезали из груды железа, и в больнице, на такой же кровати, она провела еще два месяца. Ее мозг умер, и только насосы закачивали воздух в легкие. Когда стало ясно, что спасения нет, я подписал бумаги, и экраны приборов погасли. Она умерла окончательно, и каждый день с тех пор я помнил, что это было мое решение. Теперь дом говорил мне: «Тебе решать!». В коридоре,у палаты Делии, я по-настоящему понял, о каких решениях речь.

Пришлось глубоко вдохнуть, собрать всю свою волю, и все актерские способности, что бы спокойно войти в палату. На экране ее приборов кардиограмма прыгала и танцевала чечетку, цифры давления и температуры скакали верх и вниз. У меня на глазах цифра сорок на термометре сменилась на тридцать пять, и снова скакнула к сорока. Я не врач, но так не должно быть!

Ее губы посинели, а поверх словно покрылись пеплом, полопались и сочились кровью. Глаза покраснели от лопнувших капилляров, веки превратились в черные провалы под глазами, кожу затянул желтый налет с каплями пота. Даже ее волосы почти умерли, стали похожи на дешевый парик. Красная полоска тянулась по щеке – след от крови, которая текла из носа, и которую никто толком не потрудился стереть.

- Привет, Дели! - сказал я, улыбнулся. Ни губы, ни голос не дрогнули. Кажется, не дрогнули.

Делия взяла меня за руку, и я увидел синие ногти. Темно-синие, уже почти черные, куда темнее, чем мои, едва затронутые синевой. Если я не пойму, что происходит, то скоро сам окажусь на соседней кровати, и мои ногти будут такими же синими.

- Что-то травит... В доме... Нас, – Делия с трудом шептала, делала большие паузы между словами, но мыслила ясно, и говорила то, что думал и я сам.

И она была права, я это знал, но не хотел говорить о ядах в доме. Думаю, рефлекс любого мужчины – защитить свою семью. В том числе и от любых беспокойств. Я попробовал встать на этот путь, сделать вид, что все хорошо и не волновать ее.

- Врач сказал, что никаких ядов они не нашли. Так что нас не травят! – заверил я.

- Травят! – отрезалаона так жестко, как только может человек, у которого не хватит сил, что бы сесть на постели. - А не яд...Так еще что. Я не вернусь... В дом... Пока ты... Не поймешь... Что там... И тебе не надо... Туда. Иди в отель.

Она говорила обрывками фраз, задыхалась, отдыхала между словами. Эта речь заняла несколько минут, а я упорно делал вид, что все в порядке.

- Я уже заехал в отель, – ответил я, и не стал вдаваться в детали своих непроизвольных ночевок в доме. – Но я никуда не уйду. Я с тобой, ты же знаешь. Никуда я не уйду.

- Уйдешь! - она закашлялась. – Не чего тут... Сидеть.

- Не уйду!

- Уйдешь! Этьен Ломбар! Включи мозги! И не смей нюнить. Я тут... Не умру. Я отсюда выйду. И надо будет куда-то... Идти... Троим! Ты почти отец! Так что встал…И пошел. И разобрался... Что за хрень! Тут сидеть толку нет... Разберись... Что нас травит... Найди... Кто виноват...

У меня в голове крутились стайки легкомысленных ответов, на тему: «Все в порядке, все будет хорошо!», но я знал, что это бесполезно. Делия – не тот человек, который нуждается в утешениях.

Я всегда зашучивал беды, как мог. Когда меня сбила машина, прямо на парковке перед магазином, я разбил голову и шампанское, купленное для празднования первой персональной выставки Делии. Тогда я смеялся, лежа на асфальте, шутил по пути в больницу и до сих пор мне кажется, что получилось забавно. Особенно когда старушка выскочила из-за руля с воплями: «Ай-яй-яй, откуда тут этот идиот свалился у меня на дороге, ехала же спокойно никому не мешала, кто тебя на улицу выпустил!».

Я шутил, когда в съемной квартире упала люстра, и когда придурок с ножом пытался меня ограбить, а я избил его пачкой фотобумаги для принтера. Про проблемы часто говорят: «Вы еще будете смеяться над этим в старости!», и я в старости, видимо, буду хохотать без умолку.

И пока из моей разбитой головы текла кровь, я мог шутить. Но это была моя кровь. Отшучиваться, пока Делия иссыхала на кровати, я уже не мог. Именно в тот момент я и понял окончательно, что ради своей семьи пойду на все. И это не просто слова, а суровая реальность. Я пойду на все ради своей жены и будущей дочери, у меня просто не остается другого выхода. Никто еще не знал, кого ждет Делия, но я не сомневался – у нас родится дочь. И она будет умной, красивой, здоровой, с улыбчивой судьбой и богатыми родителями. И это не просто мечты отца-ротозея. Это мне решать! Все зависит от моего выбора.

В тот момент все было решено, хотя я еще не понимал этого. Я еще сопротивлялся, суетился, спорил с судьбой, но все решил уже тогда. Я сделаю все, что будет нужно. Надо только узнать, что это за «все».

Говорят, что нет судьбы, кроме той, которую мы создаем. Свою судьбу я создал прямо в больнице, пока держал Делию за руку. Я поцеловал руку, и вместо кожи ощутил губами иссохшую бумагу, которая вот-вот рассыпятся в пыль.

Разум впереди чувств! Она права, я должен найти причину всех бед, и этого не сделать сидя в больнице. Мне нужно уйти! Я убеждал себя в этом, как мог, пока не понял, что Делия лежит с закрытыми глазами и не реагирует на меня. Сердце дернулось и пропустило удар, я хлебнул воздух, что бы заорать: «Человек умирает!», но понял, что она просто спит. Я поцеловал ее губы, покрытые кровью, вкусом похожие песок, и вышел из палаты.

Не важно, что мне придется сделать, и что отдать. Она не умрет на этой больничной койке. Моя дочь родится! И никакая цена не покажется слишком высокой. Это мне решать!

- Это тебе решать! - сказала мне медсестра, идущая навстречу. Она толкала пустое кресло на колесах перед собой, и кровь текла из ее разрезанного горла.

- Ты решаешь, кто станет едой! - сказал уборщик. Он орудовал шваброй, и сова сидела у него на плече.

Я не отвечал им, не реагировал. Сны и реальность почти не отличались, но я понимал, что эти слова, кровь, сова – просто еще одно видение. В остальном я не был так уверен, и почти ждал, что снова проснусь, и все это окажется сном. Я надеялся на это. Кошмарный сон куда лучше кошмарной реальности, от сна всегда можно проснуться.

Но я не проснулся. Явь не заканчивалась, и кошмар вокруг не прерывался звоном будильника, пока я спускался вниз, на больничную парковку, под бесконечный стук барабанов. Я шагал, и кровь капала из моего носа мне под ноги. И только в ее реальности я был уверен.

Звонить в лабораторию я не стал. Они взяли какую-то совершенно невообразимую сумму за скоростной анализ, и обещали выдать предварительные результаты задесять часов. Это время уже прошло, так что я просто поехал к ним лично.

Поехал медленно, как старик, стараясь держать стрелку спидометра так близко к отметке «Ноль», как только мог. Мне совершенно не хотелось уснуть, и во сне решить вернуться домой. Если такое случится, я крутну руль и въеду под случайный грузовик на встречной полосе, на полной скорости. Нет уж! Пусть лучше мне сигналят, орут и обгоняют, я никуда не спешу. Ответы, которые даст лаборатория, мне очень нужны, но есть кое-что важнее, чем ответы! Например, не погибнуть по пути за ними.

До лаборатории я доехал, но никаких ответов в тот день так и не получил.

Я не застал на месте того лаборанта, который брал анализы. Другой парень жевал жвачку и злостно нарушал правило, которое знал даже я – не есть и не пить ничего в лаборатории. Ему явно было плевать и на правила, и на свою безопасность, да и мне тоже. Главное, что он протянул мне отчет.

- Что вы нашли? – спросил я.

И парень ответил:

- А ничего, вообще. У вас все в полном порядке, никакой отравы.

Я мирный человек, даже если люди того не заслуживают. Но в тот момент я почти видел, как парень лежит на камне в моем саду, под дубом, и я кромсаю его бронзовым ножом. Барабаны бьют, кровь течет на землю, а я скачу вокруг изрезанного трупа и радуюсь смерти. И ничего личного в этом не было! Просто к тому времени мне хотелось убить почти всех, кого я встречал. Но вместо этого я показал ему посиневшие ногти.

- А это что тогда? Ногти! Они синие! Это не маникюр, если что. Моя жена в коме, и все началось в этом самом доме.

- Слушайте, я просто отдаю вам отчет и вижу только то, что в нем написано, - отмахнулся парень, и он был прав, на самом деле. - А написано внем – вот! Смотрите!

Он открыл отчет и показал мне фразу: «Токсины не выявлены».

- А как на счет бактерий? Плесени?

- Это уже займет больше времени. А я просто отдаю отчет, и тут написано – все в порядке. Не я делал анализ, и не я собирал образцы.

Верно, не он. Парень вообще не в курсе, о чем идет речь, он просто читает с листа бумаги то, что я и сам мог бы прочесть. Глупо винить гонца за плохие вести.

- А где тот, кто собирал образцы? Такой высокий, тощий и немножко картавит?

Парень замялся, но я настаивал, и он ответил:

- Тот, который собирал образцы для анализа, заболел.

Это новость меня уже не удивила. Он заболел сразу после того, как заглянул ко мне домой. Прямо как люди во сне про бал мертвецов!

- Дай-ка я угадаю симптомы!- ответил я. - У него слабость, нарушения сна и цианоз. Губы синие, ногти синие, и все это развивается очень быстро, а началось это все сегодня утром?

- Почти! – парень кивнул. - Вчера еще началось, вечером, а вообще все так и есть, да.

Я снова показал ему руку.

- Ногти синие, губы синие! У нас с женой то же самое, только не так быстро. Моя жена была в коме от этой дряни, а он только на порог вошел, и сразу посинел. А вы мне говорите, токсинов нет?

- Так их и нет! – отрезал парень. – Вот ваш отчет.

Он сунул мне бумаги.

- Не знаю, что там! Вирус, радиация или, может, ваша бабка с цыганкой поссорилась, и та дом прокляла, но конкретно ядов в доме нет. А были бы – так мы бы нашли. Да и на заборе анализов лаборанты всегда в защитном костюме. Он бы не отравился! Если только у вас дома нет бассейна с синильной кислотой. У вас такой есть? Нет? Ну вот, тут так и написано: «Токсины не выявлены». А теперь извините, у меня много работы. Да и у вас тоже, надеюсь!

Он почти вытолкал меня за дверь, а я все прокручивал в голове его слова. Лаборант заболел еще вчера. Нас дом почти не трогал, мы жили в нем куда больше, чем один день, и болезнь нарастала медленно. Это было предупреждение, а не как стремительная атака! Дом рычал на нас, как помойный пес, но не набрасывался сразу. А на лаборанта именно набросился. Виктория, юрист по работе с завещаниями, тоже была в доме, наверняка! И ей он не повредил. Что изменилось с тех пор?

Пришло время, дом проснулся и захотел есть – вот что мне пришло тогда в голову. Наверное, эту мысль я выловил из своих снов. Дом пора кормить, и это мне решать, кто станет едой. Меня дом только предупреждает, я нужен ему, как официант и повар, а для остальных все происходит куда быстрее.

И вот что беспокоило меня больше всего – Делии стало легче именно в тот момент, когда лаборант заболел. Я отдал его в обмен на жизнь моей жены. Бред, конечно, я и сам это понимал, но не мог выкинуть из своей уже не слишком ясной мыслящей головы слова: «Тебе решать, кто будет едой». Мне решать, но только он сам решает, когда наступает время пиршества, и когда оно заканчивается, сменяется сном. Я не знал, о ком говорю, кто этот «он», но повторял, как мантру: «Его надо кормить, и мне решать, кто станет едой!».

Повторял и повторял, и сам не сразу это заметил. Вот почему химик так быстро выставил меня за дверь! Кажется, бормотать это я начал еще у него в кабинете. Я повторял эти слова и не мог остановиться. Да и не понимал, что остановиться нужно. Повторял их на каждом своем шаге, и обнаружил, что пришел к дому. Пешком. А машину бросил у лаборатории на стоянке.

Я стоял на лужайке, смотрел на дом, и он смотрел на меня. Как сказал тот парень в лаборатории? Вирус, радиация, проклятие? Не важно, что это. Важно, что оно в доме. Нет дома – нет и заразы! Во сне я бредил лампадным маслом, а наяву знал, что в гараже есть бензин. Это гораздо удобнее.

Я принес канистру и облил пол. Облил лестницу. Я не оставлял себе путей к спасению, не думал, как выберусь из пожара. Когда канистра опустела, я зажег спичку. У меня не было другого дома. В Усадьбе оставалась вся моя жизнь, все мои вещи, документы, наличность, аппаратура для съемок. Сжечь Дом Совы – самое идиотское решение в моей жизни. Но я даже не решал, а просто действовал, бездумно, как перчаточная кукла на чужой руке.

Тот другой я, из снов, мечтал избавиться от дома, сжечь его. Я знал теперь, что он попытался, но не смог. Он поджег дом и сгорел сам, вместе с семьей, а дом не пострадал. И теперь этот другой я словно стоял рядом и направлял мою руку. Он проснулся внутри меня и его желания стали моими, он шептал, что лучше сгореть вместе с домом, чем терпеть его, и смерть в огне будет спасением, свободой.

Я зажег спичку.

Дом учился и набирался опыта. Он уже знал, что такое огонь, и не хотел встретиться с ним снова. В прошлый раз огонь не убил его, но причинил боль, и больше огня в доме не будет. Так он решил. Время шло, а я стоял с потухшей спичкой в руках. Я очнулся, зажег новую, и попытался разжать пальцы, но оказалось, что снова стою с потухшей спичкой.

Спортивная попытка номер три! Я поджег коробок целиком. Моргнул. В этот раз я стоял посреди гостиной с пустыми руками. Дом еще вонял бензином, но на полу его больше не было. Я стер его, собрал тряпкам, полотенцами из ванной, шторами с окна, своей футболкой, и вынес все это из дома. Помыл пол и открыл окна.

Во всяком случае, кто-то сделал все это, а кроме меня в доме никого больше не было. И теперь я стоял в самом центре пустой гостиной и вместо коробка спичек держал в руке еще одну мертвую птицу. Прошел час или больше с тех пор, как я разлил бензин. Наваждение исчезло, и идея устроить самосожжение в горящем доме больше не казалась привлекательной, что очень радовало.

Оставалось только собраться с силами и уйти, вернуться в отель. По пути я проверил гараж и убедился, что бензина больше нет. И машины нет, она осталась стоять где-то возле лаборатории, так что в отель пришлось идти пешком. И снова барабаны стучали, а совы слетались со всех сторон. Я отгонял их, и пнул одну, но попал ногой только по воздуху. На самом деле здесь не было никаких сов, но это уже не имело значения. Для меня они были. Так что в отель я вошел, отгоняя сов руками и зажимая уши, и портье схватился за телефон.

- Сахар в крови скачет! - ляпнул я первое объяснение, которое пришло в голову. – Не обращайте внимания, я лекарство приму, и все пройдет!

Пришлось потрудиться, что бы убедить его, что я не наркоман. И как же сложно убеждать кого-то в своей вменяемости, когда на голове собеседника сидит сова, а из его глаз течет кровь! Но я справился, и получил ключ от номера. В эту ночь мне не снились кошмары. Все они и так уже стали реальностью.

Глава 4

Кошмары в эту ночь мне не снились, зато утром я нашел в своем телефоне уведомление о новом письме. Безумие Дома Совы не отменяет работу, которую нужно сделать. Я сорвал съемки, потерял деньги, и новое письмо могло быть спасением, новым заказом. Могло. Но оказалось письмом мне, отправленным мной.

«Его надо кормить! Тебе решать, кто станет едой. На что ты готов ради семьи?» - это я написал ночью самому себе. Иные люди говорят с собой, а я начал писать себе письма!

Письмо я стер. Просто от злости, хотел уничтожить его, сорвать гнев хотя бы нажатием кнопки «Удалить». Поганый дом, поганая тетка из юридической конторы, и мои поганые дальние родственники, построившие дом, они все сговорились, что бы отравить мне жизнь. И сов подговорили! Звучит как бред параноика, но когда твой дом полон мертвых голубей, а людей травят яды, которых нет, для паранойи наступает вполне благоприятный момент.

- Ты же ни хрена не понимаешь, что происходит, да? – спросил я себя и прошелся по комнате.

- Да! – ответил я сам себе. – Я ни хрена не понимаю. А что это значит? Значит, надо что-то понять.

Глубокомысленное заключение, да я почти Шерлок! Я хлебнул кофе, в котором был далеко не только кофеин. Отель предоставлял мини-бар, и пользоваться им я начал с самого утра,как и кофеваркой. Единственное достоинство провалов в памяти в том, что можно уже не бояться напиться. Что я еще могу потерять? Разве что упаду без сознания, если нарежусь как следует, но это только к лучшему. В отключке я не смогу вернуться в Дом Совы.

Последние дни я толькои делал, что метался в ужасе, сходил с ума и пытался понять, что нас травит. Но нас ничего не травит! Причина не в ядах, а в чем-то другом. В чем-то, что всегда было в доме, что убивало в нем людей и раньше. О прошлых жильцах я знал не так уж и много, зато много что увидел во сне про бал мертвецов, и уже замечал особой разницы между сном и статьей в газете. Сны все равно ничем ни отличаются от яви, так с чего бы мне им не верить? Смерть всегда жила в Доме Совы. И что бы понять, что именно это за смерть, мне надо узнать больше о самом доме, о его истории и прошлых жильцах.

Исторические Общество Артиаполиса! Вот куда мне нужно. Алкоголь уже прочистил мозги, а теперь его запах стоит смыть. Снобы из Общества не станут говорить с тем, кто пахнет как фляга самогона.

Выпивка и кофеин помогли, мои руки больше не тряслись, глаз не дергался. Или помогли не они, а ночь, проведенная вдали от дома? Или лаборант, который лежал в больнице с медленно синеющими ногтями. Он умирает, но Делии стало легче. А теперь и мне!

Словом, что-то помогло, и я мог бы сесть за руль, если моя машина не стояла возле той наемной лаборатории. К счастью, телефон я не потерял, так что вызвал такси, и через полчаса уже входил в офис Исторического Общества.

Хотя назвать это офисом – значит сделать неоправданно щедрый комплимент. Общество жило на членские взносы, немногочисленные пожертвования и доходы от малолюдных исторических реконструкций. Артиаполис не славится великой историей. Он появился на картах вместе с первыми нитями железных дорог, как станция, где сгружают товары с одних поездов, что бы тут же загрузить на другие. В городе из бетонных коробок и бетонных дорог живут только те, что еще надеется заработать состояние и уехать в место посимпатичнее, и те, кто уже смирился, что уехать не получилось.

Историкам здесьпросто негде разгуляться, как следует. Хотя до станции с гордым названием Артиаполис на этих землях стояло другое поселение, о котором я почти ничего не знал. Зато знал, что Дом Совы старше, чем остальной город. Он – наследие того старого поселения, дом стоял еще во времена кринолинов. Как раз в те времена, которые изучает Историческое Общество, и они не могут не знать о моем доме. Почти вся городская история сводится к этому дому!

Я зашел внутрь. Тесная комната, стол, три кресла – вот и весь офис. И герб на стене – схематическая голова совы. Совы преследовали меня везде. На одном из столов стоял колокольчик на подставке, и мне пришлось долго звонить, пока любитель истории не показался из двери, позади столов.

- Вы звонили? Здравствуйте! Что-то случилось?

- Нет, не случилось, просто я хотел бы поговорить с кем-то из Исторического Общества. Знаете, обсудить городскую историю. И городские истории.

Историк не отвечал, я понял, что нужно продолжение. Сказать, что я хозяин проклятого дома, который убивает людей, и хочу узнать, как именно он это делает? Рассказать про сны, жертвоприношения и трупы, про кости под дубом? Нет уж! От такой правды будет только вред, она прозвучит как слова полоумного маньяка. Лучше сказать то, что заинтересует любителя истории. И я начал импровизировать.

- Я пишу книги о поселениях, которые стояли на месте современных городов. «Руины в песке» - не читали? Нет? Не важно, это моя прошлая книга, про африканские города. А теперь я начал работу над новой книгой и решил начать прямо с Артиаполиса. Вот и хочу поговорить с кем-то из Исторического Общества.

Я врал напропалую и нес какой-то бред, и сам с трудом успевал осознавать свое же вранье. Но признаваться, что я владелец дома мне почему-то не хотелось. Историка мое вранье вполне устроило.

- Отлично, отлично! - он пожал мне руку. – Я как раз и есть «кто-то из Исторического Общества». Я вас не сразу услышал, у нас все архивы, все работа, в задних комнатах, там! - он махнул рукой в сторону дальней двери. - Там звонок почти не слышно, а посетители появляются редко. А вас что именно интересует?

Он уселся в кресло и жестом предложил садиться и мне. Я охотно принял предложение.

- До Артиаполиса, до первой стации, тут было старое поселение, верно?

Историк кивнул.

- Довольно развитое поселение. С храмами, дворцами, – продолжил я, но историк возмущенно вскинулся в кресле.

- Никаких дворцов! Первые поселения на месте Артиаполиса были основаны в 6-7 веке до нашей эры. Племена, жившие здесь, еще до появления первой государственности, возводили небольшие постройки из дерева и камней...

Манера речи историка напоминала худшие школьные уроки, которые я только помнил, и я заморгал, стараясь сосредоточиться на лекции, и не уснуть. Удавалось с трудом, голос убаюкивал ипогружал в транс. Я почти не слышал слов, но видел картинки в своей голове. Видел не то, что говорил историк, и не фантазии или галлюцинации, а воспоминания о временах, в которых не жил. Тогда это случилось первый раз. Голос бубнил и бубнил, а я вспоминал то, чего не мог видеть.

Огромный камень, которыйморяки привезли, из далеких земель, стал частью фундамента из каменных плит. На фундаменте возвели храм, скромную церковь с башенкой и высоким крестом.

Днем в храме звучали молитвы, а ночью стучали барабаны. И с каждым днем все меньше молитв звучало днем, все громче ухали совы по ночам, пока прихожане не нашли на двери храма письмо, приколотое ножом. Тот, кто умел читать, прочел остальным послание. Храм в письме называли оскверненным в лице Господа, а всех, кто служил в нем мессы, объявляли посланцами Сатаны. В городе запылали костры, и барабаны перестали бить. Храм превратился в пепелище. Новую церковь начали строить на другом конце города, а когда пришла чума, о старом храме забыли окончательно.

- В итоге всей этот ситуации, храм и был разрушен, – голос историка вывел меня из транса.

- А теперь самое это самое зданое старие... Эээ... То есть, простите, самое старое здание – это тот огромный дом за городом, да? - я струдом вернулся в реальность и подхватил почти потерянную нить разговора.

- Усадьба Дом Совы! - ответил любитель истории. – Самое старое здание в городе, все верно. Вы про него?

- Да, про него! - признался я. – Я вижу, вы знаток его истории.

Я посмотрел на герб общества.

- У вас даже на гербе сова! Это в честь Дома Совы?

- На гербе? А, нет – это не вполне наш герб. Сова тут по моей личной инициативе. Просто первый владелец Дома Совы – самый знаменитый человек в истории города. Было время, поселение на месте нашего города совершенно зачахло, но потом Фердинанд Мартиньян построил Усадьбу и буквально вдохнул новую жизнь в поселок, превратил его в процветающий городок. Хотя тогда он еще и не был Артиаполисом, Мартиньяна можно смело назвать одним из отцов города. Его дом был центром всей городской жизни, и он же основал клуб любителей городской истории, что бы сохранить величие тех лет. Наше Общество – его потомок. А сова – герб самого Мартиньяна. Я решил, что будет уместно так увековечить его память.

- Я слышал, дом был очень популярен. Балы и все такое!

- Балы и вечеринки, да! Званые обеды. Дом никогда не стоял пустым! Особенно в «главные годы», как Мартиньян это называл. Он не любил просто праздники по календарю, говорил, что у него свой календарь, и устраивал свои самые огромные приемы через год, два, три года, и потом опять через год.

Разговор подобрался к сути, и я крался к ней очень осторожно. Историк походил на любопытного зверка – ему интересно и он тянется ко мне, но я чувствовал, что стоит мне сказать одно лишнее слово, и он просто сбежит. Не знаю, почему я так решил – я просто это чувствовал. У нас, у сумасшедших, так принято, мы полагаемся не на разум, а на иррациональные порывы. Так я и делал.

- Дом тогда не стоял пустым, - спросил я. - А потом что случилось? Сейчас-то он стоит пустой.

- Не стоит уже, у него новый владелец. Какие-то дальние родственники последнего хозяина отсудили дом.

- Я слышал, он долго стоял заброшенным.

- Скорее, закрытым! Его прошлый владелец переехал на ферму в Виниладе, подальше от шума, поближе к природе.

Это я не стал комментировать, но стрелка прибора в мое голове, показывающего уровень доверия к городским историкам, откатилась почти на ноль. Хорошо, что я не сказал ему, кто я такой и что уже знаю.

- А тот первый владелец, что с ним стало? Вокруг дома ходили странные слухи. Про смерти людей на балах, болезни. Про попытку хозяина сжечь дом, - я пересказывал свои сны, но пока попадал в точку. И любитель истории вдруг совсем сник.

- Это просто слухи! – сказал он, и уверенности в его голосе было примерно столько же, сколько можно услышать в голосе неверного мужа, которого жена застала в обнимку с голой соседкой, и он говорит: «Это не то, что ты подумала!».

- Дом вовсе не проклят, как болтают, там нет никаких болезней. Это замечательный дом, который несет только жизнь и процветание. Но, знаете, мне пора! – историк вдруг поднялся. – Исследования не ждут, мне надо еще в городской архив скататься. Спасибо что зашли!

Он подошел к двери и сунул ключи в скважину.

- Мы как раз закрываемся, всего доброго! У нас, знаете, расписания работы нет, и на сегодня я тут закончил. До свидания!

Я дал ему выпроводить себя. Он не скажет ничего полезного, но он вышел и запер двери за собой. А раз так, то внутри никого нет. И нет ничего настолько ценного, что бы Общество раскошелилось на сигнализацию. Мне пока не доводилось вламываться в хранилища старых бумаг, но начинать никогда не поздно.

Окна архива, из которого вышел ко мне любитель истории, я нашел с легкостью. Но выбивать стекло не стал. Вместо этого сходил в магазин и купил перчатки, скотч и молоток.

Липкая лента (которую я брал только в перчатках) покрыла стекло, и от удара молотка оно не разлетелось на осколки с веселым звоном, который услышит половина города, а аккуратно треснуло. Скотч держал осколки, и я вынул их все вместе, без единого звука. Сложил в пакет и выкинул в мусорный бак в соседнем квартале, до которого сходил без спешки. И еще медленнее вернулся обратно. Время шло, но сирены так и не подняли вой. У Общества не было сигнализации, как я и думал, и я забрался в окно.

Первым делом – закрыть шторы. Вторым – подпереть изнутри дверь, если не хочу, что бы историк вернулся неожиданно и застал меня на месте моих криминально-исторических изысканий. Пункт номер три – найти что-то о доме.

Я копался на полках, проклинал Общество и тех, кто не додумался сделать нормальный каталог. В хаосе архива записи об эпидемии гриппа соседствовали с древней газетой, рассказывающей об ограблении почты в середине прошлого века. Под ними я нашел пачку писем, написанных чернилами, бытовых и не связанных ни с ограблением, ни с эпидемией. Не знаю, как ориентировался во всем этом сам любитель истории.

Минут десять я потратил, что бы осознать свое бессилие. Вломиться сюда в поисках сведений было не трудно, но где их искать? Соблазн бросить все и сбежать был велик, но я не сбежал, и нашел небольшой шкафчик в углу. Я мог бы его и не заметить, но разглядел маленькую медную табличку на его дверце – грубо нарисованная сова смотрела на меня с позеленевшего металла.

Дверца не была заперта. Содержимое шкафчика – не секрет и не ценность, так зачем его запирать? Документы, посвященные дому, лежали аккуратными стопками, с комментариями и пояснениями. Свидетельства о смене владельца, дарственные, купчие – не так много, как стоило ожидать. Дом обретал владельцев и терял их через считанные месяцы, и никто не жил в нем больше года. Обычно он долго стоял заброшенным, и только изредка сразу находил владельца – в основном, если старый сбегал, отдавая дом за бесценок. Новые хозяева праздновали новоселье, и всегда вставали на знакомый мне путь – болезнь, кома, смерть.

Любитель истории составил наглядную таблицу, и расписал всех владельцев дома. Мой предшественникчислился умершим от «воспаления внутренних органов вызванных неустановленным воздействием». Или, говоря проще, врачи так и не поняли, от чего он умер. Примерно так теперь они говорили и про Делию.

Списки владельцев дома не давали ответа на главные вопросы, а я не знал, когда вернется любитель истории. Он ушел не по делам, а просто что бы избавиться от меня, и в любой момент мог снова открыть входную дверь. Читать все времени не было, а если забрать документы, то историк поднимет тревогу. Хотя он и так ее поднимет, когда уведет выбитое стекло! Мне нужно было найти главное, то, что даст самые важные ответы. Вот тут-то я и нашел тетрадку.

Сперва я принял ее за дневник. Не знаю, кто-то вообще ведет дневники, кроме как в кино и романах? Но тетрадка оказалась летописью Дома Совы. Мой новый знакомый, любитель вранья и истории, отлично потрудился, и составил подобие дневника задним числом, по письмам и архивным документам. Барабаны начали стучать в голове, и я не просто читал. Я снова видел то, что было описано в тетради, снова вспоминал то, чего никогда не знал.

Середина 18 столетия от рождества Господа нашего Иисуса Христа не была эпохой славы и надежды для этих земель. Каменистая почва не давала шансов на хороший урожай, а кроме сельского хозяйства здесь не осталось ничего. Те, кто приехал в расчете на охоту, рыбалку, добычу пушнины, бродили по лесам и возвращались с пустыми руками. Они меняли ружья на лопаты и пытались копать землю. Их посевы сохли, урожай сгнивал на корню, а тощая рыба предпочитала плавать в местной реке брюхом вверх. Птицы не пели. Охотничьи собаки заходили в лес, и возвращались больными. Те, кто имел глупость поселиться здесь, быстро понимали свои ошибки, но не уходили. Если бы им было, куда идти, они бы сюда не приехали!

- Эти земли прокляты! – уверяли старики.

- Нет, просто здесь проходит шабаш, и ведьмы собираются на холме, что бы приносить в жертву Сатане некрещенных младенцев! – поправлял их преподобный Аарон Малис. - Сказано: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит». И земли вокруг нас – то самое безводное место, собравшее всех демонов, которые не находят себе места в аду.

Преподобный взялся изгнать демонов силой своей веры. Он обошел весь поселок, кропил стены домов святой водой и читал молитвы, пока не объявил, что зло изгнано. Но зло осталось. Через неделю губы преподобного стали напоминать цветом небо перед грозой. Мальчишки хихикали за его спиной, по секрету рассказывали друг другу, что преподобный так сильно целовал свою пассию на исповеди, что на губах остались синяки. Они смеялись, хотя не знали, что такое «пассия», а просто повторяли чужие слова.

Еще через неделю преподобный умер, и стало не до смеха. Все, кто мог уехать хоть куда-то, собирали вещи и готовились к путешествию, подальше от нечестивых демонов, населяющих эту измученную землю. Что-то жило здесь, вытягивало жизнь из когда-то цветущих садов. Из собак, людей, из всей природы. Преподобный окончательно пробудил это своим неудачным экзорцизмом, и стало еще хуже, чем до него. Синеть начали очень многие губы и ногти.

А потом все изменилось. Фердинанд Мартиньян приехал в город, и новость о его появлении затмила даже смерть преподобного. Сплетники забыли о демонах и шабаше, когда колонна из четырех дорогих карет, покрытых золочеными завитками, проехалась по улицам. Фердинанд вошел в крохотный трактир, единственное процветающее место в поселке. Он выложил на стойку золотую монету, за которою мог бы купить весь трактир вместе с невинностью дочери трактирщика, и объявил, что пришел всех спасти.

Эффектные жесты всегда ему удавались. Он купил дом, осыпал горожан золотом, и началась стройка. Рабочие приехали в город вместе с ним и занялись пустырем на отшибе. Очень скоро к ним начали присоединяться местные работяги. Синие ногти снова порозовели, словно Фердинанд принес божье благословление в этот поселок.

- Так и есть, да! Можно сказать, что принес! – отвечал Фердинанд. – Бог не забыл вас. Он просто ушел, взял выходной. Но скоро он вернется, и все будет хорошо. Бог рядом с вами, можете не сомневаться.

Дом строили долгие шесть лет, и с каждым годом все меньше зла оставалось в окрестных землях. В реки вернулась рыба, пушные звери начали выходить из леса. Фердинанд привез ружья для местных охотников. Он мог бы продать их, и немного заработать, но раздал все бесплатно.

- Я хочу, что бы наш славный городок процветал! – говорил он, и раздавал ружья, еду, одежду. Раздавал рабочие места. Раздавал деньги тем, кто не мог работать.

Его любили. Его боготворили. Он отремонтировал крыши чужих домов за свой счет, построил новую церковь, нашел для нее священника. Никто не спорил с ним. И никто не обсуждал его странности.

Пусть богатый чудак иногда громко читает молитвы на языке, которому научился в далеких странах, и кричит что-то вроде: «Ол сонуф! Цодокаре!». Пусть его дом круглый, без углов, и облеплен совами. И пусть сами совы расплодились вокруг в невиданном количестве – кого это волнует? Стройка дала работу всем, кто отчаялся найти хоть пару монет, и поселок процветал.

Когда дом обрел крышу из дорогой черепицы, поселок расцвел достаточно, что бы в нем появились новые поселенцы. И не пахари и рыбаки, а торговцы и ремесленники. За ними потянулись музыканты и художники, а потом и аристократы, услыхавшие о роскошных охотничьих угодьях.

Первый бал в новом доме принял их, как своих желанных гостей. Пары прохаживались в полонезе и скакали в сложных движениях мазурки, оркестр наяривал самые модные мелодии, и пот заливал лица изысканных джентльменов в камзолах и треугольных шляпах. Бал только кажется сплошным весельем. Но это еще и тяжелый труд, требующий силы, выносливости и выдержки. Не каждый смог выдержать ночь непрерывных танцев в тесной одежде, среди свечей и каминов.

Так и объяснили смерть тех, кто скончался после бала. А тех, кто умер позже, с балом уже не связали. Да, их ногти синели, их губы становили похожими на грозовое небо, но так бывало и раньше. Да, они жаловались на кошмарные сны и барабанный бой, но жаловались, только пока еще могли говорить. Их голоса стихали, а за ним стихало дыхание. Никто не хотел вспоминать о преподобном, чьи губы так же посинели, когда он решил изгнать зло из этих земель. И никто не хотел вспоминать о молитве, прочитанной хозяином дома на открытии бала. Странная молитва начиналась словами: «Ол сонуф, Артан! Цодокаре!».

- Это латынь! – объяснил новый священник, приехавший в город вместе с Фердинандом, и закрыл тему.

Фердинанд посадил дуб в своем дворе, и много времени проводил, сидя под ним. Дуб рос. Вместе с ним рос и город. Новые рестораны и бордели, игорные дома и театры. Новые магазины. И новые балы. И снова пары прохаживались в полонезе и кружились в вальсе. И снова кто-то умирал, не выдерживая бала.

Дом стоял уже много лет. Хозяин, еще молодой в день своего приезда, повзрослел и успел шесть раз стать отцом. Слухи очень осторожно кружились вокруг него, как мухи, который с жужжанием улетают, пугаясь любого взмаха. Слухи о том, как умирают люди после балов. Не каждый раз, но после больших балов идущих через год, два, три года, и снова через год. Слухи о том, что молитва перед каждым таким балом звучит вовсе не на латыни. И о банкротстве, которое едва не постигло Фердинанда, пока тот строил дом.

Говорили, что он богатый наследник, и провел юность, изучая редкие языки, историю и богословие. Странное сочетание, да и богословие его не всегда не было добрым и христианским. Он побывал на юге Африки, в странах, о которых мало кто слышал, и стал там еще богаче, чем был, но спустил все на постройку дома. Устраивал приемы в долг и сорил последними деньгами, когда впору было откладывать их на еду для себя и жены.

Но он не разорился, и первый же бал изменил все. Больше Фердинандуне было нужды экономить. Его деньги не иссякали, даже когда в карточной игре он ставит на кон бриллианты, отмеряяих не штуками, а ложками. Его молодость не иссякала. Красота его жены не померкла с годами, она не стала старше, а дети ни разу не заболели.

Слухи из мух начали превращаться в диких ос, готовых жалить. Говорили, что Фердинанд устроился слишком хорошо, и человек не в силах получить такую жизнь одним только трудом и праведностью. И что не Бог, а лишь сам Дьявол мог сделать такое, в обмен на душу. Прихожанеспросили об этом священника, прямо во время проповеди, и тот ответил:

- Если и так, то душу он отдал за благо всех жителей города! Вы все живете куда лучше, чем заслужили.

- А почему люди умирают после его балов? – крикнул кто-то с заднего ряда церковных скамеек.

И преподобный ответил:

- Сегодня мы говорим о прощении. Как сказано в Евангелии...

И никто уже не слушал его слова о пользе прощения.

Фердинанд улыбался гостям на балах, но почти не выходил из дома, а повозки с вином приезжали в дом все чаще. Новое поколение мальчишек уже не помнило про синие губы проповедника, у них нашлась своя забава. Они забирались на забор Усадьбы Дом Совы, и смотрели, как хозяин ходит по комнатам, говорит сам с собой и размахивает руками. Мальчишки клялись, что слышали его слова:

- Я так не могу больше! Это слишком, я не знал, что вот так все будет!

Наверное, однажды Дом Совы просто загорелся бы ночью, сразу со всех сторон. Каменный дом сложно поджечь, но если разбить окно, плеснуть внутрь лампадного масла, и бросить зажженный фонарь, пол превратиться в факел. Город расцвел, и никто уже не помнил, каким он был до Фердинанда. Благодарность за богатую жизнь проходит, когда ее начинают считать чем-то само собой разумеющимся. Уже никто не считал, что задолжал Фердинанду. Его имя больше не вызывало трепет. Новое поколение не хотело закрывать глаза на его странности.

И однажды дом мог бы сгореть. Но никто не разбил его окна. Фердинанд Мартиньян сделал все сам. Он отменил очередной бал, сослался на свое слабое здоровье. В чем его точно нельзя было заподозрить, так это в слабом здоровье! Но бал не состоялся, и городские модницы грустили над новыми платьями, которые не смогли надеть.

В этот год никто не умер, а хозяин дома на самом деле слег. Слегла его жена и дети, и их губы начали синеть. Болезнь схватила Дом Совы за горло. Младшая дочь умерла первой. Следующий месяц добавил еще три могилы на семейном кладбище. Те, кто уже готов был бросить фонарь в окно дома, теперь не смели подойти к нему. Никто из горожан не видел чуму, но все слышали о ней, и боялись.

А те, кто не верил в чуму, болтали, что Фердинанд не только продал душу Сатане, но и отравил своих родных. И за это его надо вздернуть! Но и они не смели подойти к дому.

Фердинанд Мартиньян сам разлил лампадное масло по полу. Единственный малолетний смельчак, который все еще осмеливался залазить на забор и заглядывать в окна, клялся, что Фердинанд проклинал кого-то и обещал убить, пока тот спит.

- Он орал: «Ты спишь! Ты не сможешь мне помешать, ты голодный и ты спишь!» - рассказывал мальчишка.

Ухо смельчака посинело, но не от проклятия дома, а от трепки, которую задал ему отец, когда узнал о его походе в Дом Совы. Но и отец внимательно слушал его историю.

Фердинанд сам бросил фонарь себе под ноги. Никто не пытался потушить пожар. Когда огонь погас, священник вошел в дом. Тела его обитателей – единственное, что сожгло пламя. Дом стоял нетронутый, огонь не опалил ни шелк на стенах, ни портьеры на окнах, ни обивку мебели. Только тела жильцов дома лежали на полу, обугленные и скрюченные, в одеждах, так и не задетых пламенем.

- Это чудо! – объявил священник, и его избили прямо на крыльце дома.

- Этот дом – обитель Сатаны! – сказал новый священник, который пришел ему на смену.

Дом стоял заброшенным, и городским модницам так и не довелось уже одеть новые бальные платья. Никто не входил в Усадьбу. Никто не жил в ней. Два поколения сменилось, когда новый владелец открыл двери дома.

К тому времени никто уже не помнил о балах и странной судьбе Фердинанда Мартиньяна. Скупая почва не давала урожаев, а пушные звери почти перевелись в местных лесах. Жители убогого поселкаискали способ выжить, и не вспоминали о прошлом.

Никто не заметил, как новый владелец сменился еще одним, и еще одним. Кто-то заезжал в дом, жил там несколько месяцев и переезжал на городское кладбище, или продавал дом и уезжал в другое место. Никто не винил их, поселок в бесплодных землях – место не для неженок. Здесь сложно выжить, а рассказы стариков о роскоши и балах не помогают найти еду и деньги. Никто не слушает стариков. И только одно они могли бы сказать молодым:

- Ты куда прешь, утырок? Уйди с дороги!

Это вопль вырвал меня из картин печального прошлого. Люди за рулем обретают невиданную вежливость. Их тонкое воспитание прямо плещется через край, стоит оказаться на дороге, это я давно заметил. Тот, кто всегда культурно разговаривает, стоя ногами на земле, начинает орать на всех, кто подрезает его за рулем. Когда вопли и гудки машин пробились сквозь картины в моей голове, я не сразу понял, что относится все это именно ко мне, а не к молодежи давно ушедшей эпохи.

Я читал на ходу и шел прямо по проезжей части. Не знаю, как меня не сбили до этого момента, но вид надвигающегося бампера включил рефлексы. Я метнулся в сторону и растянулся на обочине. Обочину я узнал. Эта дорога вела к моему дому. Я читал заметки из Исторического Общества на ходу, и прошел уже половину пути.

Дом не выпустит меня, и пытаться уйти от него бесполезно. Он не отпускал никого, и Фердинанд сжег его, сжег свою семью и сгорел сам, но все равно не смог уйти. Теперь Фердинанд мертв, а дом стоит и продолжает жить.

Мои кошмарные сны не просто проникали в реальность, они и были реальностью, они показывали то, что случилось на самом деле. Балы, смерти, горящие дети, все оказалось правдой. И когда я разлил бензин по полу, это было глупой затеей, но не моей, а затеей Фердинанда, который все еще не ушел из дома до конца.

Это не яд, не плесень. И это не мое безумие! Если только вся история с дневником и Историческим Обществом мне не померещилась.

На этот раз я не стал пытаться сбежать. Хватит! Я слишком устал бегать и сопротивляться, так что просто пошел домой, приготовил обет на скорую руку и дочитал дневник. После смерти Фердинанда все сведения в записях Исторического Общества становились обрывочными. Любитель истории из общества, основанного Фердинандом, обожал его самого, и уже мало интересовался тем, что было потом.

Я прочитал все, но не узнал почти ничего нового – дом часто и долго стоял пустым. Потом кто-то въезжал в него, и умирал в доме, или сбегал, и умирал в другом месте. Я почти не ошибся, дом был отравлен. Но не буквальным ядом, а чем-то, что въедалось в тела и души, в разум, прорастало внутри. И уйти от этого уже нельзя. Никто не смог сбежать. И я не смогу. А вот Делии стало легче, когда химик заболел. Странная болезнь взяла его, как выкуп за жизнь моей жены.

Я достал телефон и набрал номер. Делия ответила сразу же, мгновенно, словно только и ждала моего звонка. Я узнал ее голос. Но она не сказала: «Привет!», она сказала:

- Тебе решать, кто станет едой!

Я вздрогнул, и выронил бы телефон, если бы он у меня был. Но его не было, я не набирал номер и не звонил по телефону. Просто стол в прихожей, и держал мертвую птицу в руках.

В больницу я позвонил еще раз. Уже на самом деле, по телефону, через сотовую сеть, а не через галлюцинации. Делия не отвечала. Через бесконечно долгий ад звонков, гудков в трубке, через автоответчики и равнодушные голоса, безразличным тоном уверявшие меня, что звонок очень важен для них, я все ж добрался до врача. Он заверил, чтоДелия стабильна, ее жизнь вне угрозы, но она спит, и будить ее не стоит. И я не стал.

Я и без того знал, что она скажет. То же, что говорила раньше – и вот это уже не было галлюцинацией, это как раз слова в ее духе. Она скажет, что пока я сижу возле ее постели и держу ее руку, дела не делаются. Что если в нашем доме что-то живет, то я должен найти это и уничтожить. Именно так я уже думал про дом – что-то в нем живет. И это вовсе не плесень, а что-то сильное, разумное, способное принимать решения. То, что вынуждает меня решать, будет Делия жить или нет. Знать бы только, чего хочет от меня это «что-то!».

- Можешь выйти сюда и прямо мне все сказать, лицом к лицу? Трус! Выходи! – прокричал я дому.

Никто не вышел, разумеется. Но боевой дух это чуть подняло. Я выпил кофе. Потом просто выпил. Потом прошелся из угла в угол. Пора начать использовать мозги, наконец! Есть проблема? Ее надо решить. А если она слишком большая и ни в какое решение не вмещается, то ее надо разбить на части. Решить все загадки сразу и одним махом найти путь к спасению – это слишком массивная цель, ее надо распилить на кусочки и решать по частям.

Нужно узнать, что творилось в доме до меня – и это уже примерно понятно. Я не спятил, дом на самом деле постоянно убивал людей. Не то, что бы это: «Я не спятил!» убедило даже меня самого, но я старался в это поверить. Конечно, налет на Историческое Общество и все, что я узнал из хроник моего дома, могло быть галлюцинациями. Но даже если и так, то вариант: «Я просто сошел с ума!» не поможет решить проблему. Придется считать, что с ума сошел не я, а этот дом и мир вокруг, хотя именно так и считают все психи, наверно.

Я мысленно поставил галочку в первом пункте списка задач. Узнать, что творилось в доме – сделано! Вдоме все умерли. Можно считать, что с этим я разобрался. Что дальше?

Дальше надо понять, почему все умерли. Я знаю, что творилось в доме, но толку от этого никакого, если я не понимаю причин. Сам я ответа не знаю. Значит надо найти того, кто знает! Историк, сам того не ведая, рассказал, что мог, как и Виктории Андермуд, юрист по завещаниям.

Историк – на то и историк, что бы изучать историю. Он интересовался домом, описывал его хронологию, события. Это очень приятный сюрприз, найти такую летопись! Такой приятный, что в нем мерещился подвох, словно дневник оставили специально для меня, в шкафчике, помеченном знаком совы. С другой стороны, в городе почти нет другой истории, достойной изучения, кроме моего дома.

А вот Виктория Андермудне показалась человеком, который говорит все, что знает. Мало того, она явно лгала мне в лицо. К ней, вероятно, еще будут вопросы.

Химик ничем не помог. Но дал понять, что в доме нет отравы – обычной, во всяком случае. Отрава не выбирает жертву! Что за яд щадит хозяев, пугает их, но сразу травит гостей? И сворачивает шеи голубям. Тем более, что я сам держал мертвого голубя в руках, и если кто и свернул ему шею, так это я. Убил его во сне, и не помню этого.

Я постоял, глядя в пустоту. В этой пустоте рождалось осознание, насколько мои мозги уже съехали набекрень, еслитолько сейчас я додумался до очевидного – камера! Я хочу знать, как умирают голуби, и двигается мебель? Я должен поставить камеру! Если в моем дому бушует полтергейст, то передвижения столов это покажут. До мысли о доме с привидениями я уже вполне дозрел. И заснять их – самое первое, что стоило сделать. Для человека, дом которого набит съемочной аппаратурой, не сообразить это сразу – позор. Если, конечно, дом не будет против.

Дом не был против, и я без помех установил оборудование. Скоро я увижу, что делаю во время провалов в памяти. Я похвалил себя и порадовался – хватит бегать кругами и паниковать, наконец-то началась хоть какая-то осмысленная деятельность! Наконец-то я знаю, что делаю и зачем! Я пошел вперед и начал атаковать, вместо того, что бы прятаться. Очень круто, да, вот только ответов от этого не прибавилось.

Нужно сделать что-то еще, но я понятия не имел, что именно. Жизнь как-то не подготовила меня к расследованию загадочных смертей в проклятом доме, и я не знал, с чего начать. Все что я нашел – это летопись дома, украденная из исторического общества. Городские историки не прошли мимо старейшего дома в городе, построенного одним из его отцов-основателей, но это не значит, что они знают ответы. Тем более, что современность их волновала мало. У историка наверняка ушли годы, что бы изучить жизнь Фердинанда Мартиньяна, но обо мне он уже ничего не знал. Не я стал отцом города, не я основал Историческое Общество, до меня никому нет дела.

С каждой страницей дневника подробностей становилось все меньше. Красочные истории, написанные почти как мистический роман, сменялись кусками разрозненных фактов, короткими записями и почти нечитаемыми рукописными пометками. На последних страницах дневника историк вклеил еще несколько заметок, скорее технических, чем исторических. Статистика жильцов, среднее время их жизни в доме (угнетающе короткое), общий срок, когда дом стоял заброшенным или заселенным. Главные вехи жизни Фердинанда Мартиньяна, с пометками «точно» и «предположительно». Чертежи дома. Ну и что я смогу найти на схеме дома, в котором и так живу? Если только понимание, что дом действительно странный. Я не ждал ничего от чертежей, но именно там кое-что нашел.

Нашел еще один чертеж – грубую схему, которая изображала постройку, очень похожую на Дом Совы. Почти круглое здание, с большим овальным залом в центре, куполом и башнями по сторонам света. Сначала я не заметил чертеж, принял за свой же дом, но теперь рассмотрел детали и прочитал, наконец, подпись. Когда в голове стоит туман и стучат барабаны, становится трудно вести расследование и вникать в детали.

Подпись сообщала, что чертеж взят из статьи «К вопросу о реконструкции архаичных храмовых помещений». Название под стать бестселлеру на триста страниц, от которого читатель уснет уже на первой. Историк пометил чертеж словами: «Любопытное сходство!» и этим ограничился. Он заслужил премию за лучшее преуменьшение года – чертеж из статьи почти в точности повторял планировку Дома Совы.

Безумие дома не мешало работе интернета. Сеть знала об этой статье, и услужливо подсказала имя автора. Глориана Сильтус – не простое имечко, я записал его, что бы ни забыть. Содержание статьи сеть тоже смогла мне рассказать, а вот полный текст найти не получилось. Я убил полчаса, но отыскал только общее описание. Глориана Сильтус, религиовед, специалист по языческим культам неведомых мне стран, описала структуру самых старых известных ей храмов. Статья вышла в свет в религиоведческом журнале, неведомом мне так же, как страны, о которых шла речь. Журнал издавался только на бумаге и не имел в сети электронных копий.

Видимо, историк из Общества читал журнал, но пойти к нему и попросить экземпляр, явно не будет хорошей идеей. Учитывая, что он меня выставил, а потом еще обнаружил, что окно разбито, и все его записи по истории дома пропали без вести. Он легко поймет, кто его обокрал, и мне лучше никогда не встречаться с ним.

Зато с автором статьи я еще не успел поссориться. Надежда, что у Глорианы есть какие-то ответы, казалось очень смутной, но я не собирался упускать шанс. Я найду ее и спрошу о статье, о древних храмах. Если дом не будет против! Все мои замыслы теперь заканчивались оговоркой: «Если дом не будет против». Я повторял ее, как набожные люди говорили что-то вроде: «Если на то будет божья воля».

Я больше не думал о доме, как о рассаднике плесени. Не было одного момента, когда я торжественно сказал себе: «Мой дом живой!». Я просто привыкал к этой мысли постепенно, шаг за шагом, и начал принимать дом как живое существо. У дома были свои желания, свое мнение, он следил за мной, и знал, что я замышляю. И не был против. Он хотел, что бы я узнал правду, понял его, и сделал тот выбор, о котором мне все твердят. Дом смотрел мне в спину, пока я уходил. Он знал, что я скоро вернусь.

Ушел я не далеко – в отель.

Мне еще предстояло отыскать Глориану Сильтус, связаться с ней, и я не хотел делать это в доме. Слишком много в нем скопилось безумия, слишком сложно было сохранять ясность мысли, пока я там. Дом не собирался причинять мне вред. Пока не собирался! Но и находиться там – все равно, что пытаться решать уравнения на рок-концерте. Дом вторгался в разум, заглушал все мысли, я не мог там нормально думать.

Хотя вредить мне дом пока не хотел. Синева ногтей была просто предупреждением. Кома Делии была предупреждением. Дом хотел, что бы я понял его, что бы мы познакомились и подружились. Он не хотел причинять мне зла, и не причинит, если я сделаю правильный выбор. Это мне решать!

- Что решать? – переспросил кто-то над самым ухом.

Я стоял в коридоре отеля, сжимал в рукопожатии дверную ручку своего номера и бормотал: «Это мне решать!». Я ответил злобным взглядом, и любопытный сосед пошел своей дорогой, а я вошел в номер. Стоило только задуматься о доме, и он сразу поглощал весь мой разум, занимал все свободное место. И если сказать себе: «Не смей думать о доме!», то это уже мысль о доме, вот в чем беда!

- Глориана Как-ее-там, религиовед. Статья об архаичных храмовых сооружениях! – сказал я сам себе вслух.

И повторял как мантру: «Глориана, религиовед! Глориана, религиовед!», пока заходил в номер и включал ноутбук. Что бы ни думать о том, о чем думать нельзя, надо заполнить мозг чем-то еще. Я наполнял его повторением странного имени. Не знаю, помогло мне это, или просто прошел очередной приступ влечения к дому, но в сеть я вышел без приключений.

Глориана – редкое имя. Мало того, я за всю свою жизнь больше не встречал ни единой Глорианы, и это наводило на две мысли. Первая – что это не имя, а звучный псевдоним. Возможно, от рождения ее звали как-то попроще, вроде Глории, и это стоит учитывать. Так это было или нет, я уже никогда не узнал.

Вторая мысль – что у Глорианы не может быть много тезок, и найти ее будет не сложно. Имя оказалось не уникальным, сеть знала и других Глориан. Одна училась в школе на другом конце континента, еще одна рисовала портреты на заказ и носила совершенно другую фамилию.

- Глориана, религиовед! – повторил я свою мантру, в который раз, и машинально добавил:

- Мне решать, кто станет едой!

Спохватился и с размаху дал себе пощечину. Больно!

- Никакой еды! Не отвлекаться! Не думать о доме! – прикрикнул я сам на себя.

И подумал, что если я буду зависать в коридоре, как старый компьютер, и орать на самого себя, то меня выставят из отеля. Тогда придется вернуться домой, в Дом Совы, к камню под дубом. И там все будет так, как я решу, и только мне решать, кто станет едой! Мысль опять вышла на знакомую тропу, дом поглощал меня, все мысли, все силы разума, и я уже почти перестал это замечать.

Но интернет – штука привычная. Настолько, что пользоваться им можно совершенно бездумно. Если однаждывсе мы превратимся в зомби, то половина человечества еще долго будет сидеть в интернете, смотреть видео с котами и кидать смайлики в чаты.

Я бормотал: «Мне решать!», и одновременно листал страницы. Глориана номер три подходила лучше первых двух. Она вела активную жизнь, выкладывала множество фотографий – все больше одиночные селфи, что наводило на мысль о состоянии ее личной жизни. На ее странице не было ни телефона, ни адреса, только название города. Кротвиль – симпатичный старый городок на побережье, популярный среди туристов и фотографов. Мне довелось провести там много фотоссесий, так что этот город я знал хорошо. И хорошо помнил, что до него всего два часа дороги поездом. Если эта та самая Глориана, конечно.

Я перерыл ее страницу, и понял – это та Глориана. Помимо одиноких селфи на странице нашлось упоминание о защите диссертации, и снимок с двумя книгами в руках. Я увеличил снимок и прочитал названия: «Архаические культы Южной Африки» и «Старые боги. Легенды забытой религии».

И никаких контактных данных. Я мог бы написать ей письмо, но на свою страницу Глориана последний раз заходила две недели назад, когда выкладывала очередное селфи. Ждать ответ придется очень долго. Теперь я знал, кому задавать вопросы, но все еще не нашел ничего на самом деле полезного.

Зато нашел сайт спиритического салона. Сначала я проскочил мимо него, попутно ругнув поисковик, который выдает что попало. Но теперь выяснилось, что Глориана живет в Кротвиле. Спиритический салон тоже работал в Кротвиле. Это показалось интересным, и я зашел на сайт. Мастер Глориана рекламировала свои услуги – спиритические сеансы, ясновидение, чтение прошлых жизней. Религиовед с диссертацией, знаток древнего африканского язычества, попутно вызывает духи мертвых? С какой стати? Если размышлять здраво, то это не могла быть та самая Глориана!

Я нашел на сайте фотографию хозяйки салона, и убедился, что ничего здравого в моей жизни уже не осталось. Одно и то же лицо смотрело с фотографии на сайте, и с кривого фото из кофейни «Две чашки» на странице Глорианы. На сайте салона были адрес и телефон. Теперь я мог связаться с ней и узнать, что за храм так похож на дом, в котором я живу. Я посчитал на пальцах варианты своих действия, и насчитал три.

В первом варианте я звоню Глориане, и рассказываю всю правду. И тогда это будет звонок от незнакомого мужика, который хочет встретиться и поговорить о проклятом доме, убивающем людей. Дом построен по образцу древнего храма, а секрет множества смертей спрятан в ее статьях. И если она не расскажет все, что знает, в городе будет много трупов. Так себе начало разговора! Я буду похож на психа, так что она запросто может послать меня и повесить трубку.

Второй вариант – звонок от незнакомого мужика, который ищет ее статью по религиоведению. Не плохо, но она может просто сказать, где найти статью. И тогда личной встречи не будет,и нормально поговорить не получится.

И вариант номер три – звонок медиуму от потенциального клиента, который нуждается в срочной помощи экстрасенса. Вот тут есть все шансы встретиться. А уже при встрече я скажу, что на самом деле мне от нее нужно.

Врать лучше близко к правде, и я прокрутил в голове историю, почти правдивую. В ней были странный дом, болезнь жены, а еще рассказ о загадочных звуках в коридорах дома, и вопрос: «Как вы думаете, у меня там привидения?». Вот это вполне подойдет для начала разговора с медиумом.

Я набрал номер. Глориана не ответила. Я выждал десять минут и позвонил еще раз. В этот раз она сняла трубку, но я так ничего и не успел сказать.

- Приезжайте, адрес есть на сайте. Я на месте, обсудим, что у вас там за проклятие! – так сказала мне сама Глориана, не слушая моих объяснений, и сбросила звонок.

Интересно! Видимо, такое начало разговора должно убедить меня, что она настоящий пророк. Хотя все это больше походило пока на шарлатанскую уловку. Наверняка она говорит так всем, кто ей звонит, пытается произвести впечатление. Успешно пытается, надо признать. Я посидел немного с телефоном в руке, поднялся, и поехал в Кротвиль.

Глава 5

Такси высадило меня на обочине узкой улочки, и исчезло в облаке вонючего выхлопа. Ожидание рейса на вокзале, два часа в поезде, такси – время шло, а я все еще не приблизился к ответам. Остается надеяться, что я не зря приехал в Кротвиль.

Разговор по телефону произвел впечатление, но если так и было задумано, то на входе в салон ощущение мистической атмосферы скатилось почти на ноль. Ни неоновой вывески, с глазом в треугольнике. Ни пафосных декораций, свечей и благовоний, хрустальных шаров и кристаллов. Хозяйку салона я узнал по фото, и на человека науки Глориана и правда походила куда больше, чем на медиума.

Образ, который рисовался у меня в голове, предполагал что-то вроде женщины в тюрбане, обвешанной бусами и амулетами. Она вышагивает из дыма благовоний со словами: «Мастер Глориана поможет в твоей беде! Мысли твои – открытая книга! Духи раскроют все секреты, всего за три сотни, принимаем только наличные».

А на деле салон медиума больше походил на кабинет психолога. Диван, два кресла, журнальный столик, на котором стояло что-то круглое, накрытое тканевым колпаком. Глориана носила не тюрбан, а деловой брючный костюм, как работник офиса.

- Ждали чего-то другого? – спросила она вместо приветствия, пока я озирался по сторонам. - Чего-то более шарлатанского, со свечами и кристаллами кварца?

- Ну, скорее да, чем нет, - ответил я, и она заулыбалась.

- Дым благовоний и хрустальный шар, да? Обычно так себе представляют салон медиума. Но это просто антураж, что бы произвести впечатление на простаков, вот и все. Хотя хрустальный шар у меня есть!

Вот что стояло на ее столике! Ну, хоть шар есть.

- А почему он под колпаком? – спросил я, хотя чувствовал себя идиотом. – Что бы сдерживать духов, не дать им разлететься?

Кажется, теперь и она считала меня идиотом, но ответила:

- Ну, потому что он круглый и прозрачный, работает как большая линза, собирает свет в одну точку, и может запросто устроить пожар. Вам доводилось слышать о физике? Ну вот, это она и есть. Но что это я все обо мне и обо мне? Расскажите и вы обо мне – что вы от меня хотели? Только не надо вранья, я ваши планы наплести мне сказок еще по телефону ощутила. Давайте начистоту.

Что ж, можно и начистоту! Я искал ее, что бы поговорить, и мы уже говорим. Самое время перейти к сути.

- Я искал вас, потому что считал, что вы – религиовед. Специалист по древним культам.

- Не ждали, что религиовед вызывает духов? Что тут еще сказать, я религиовед-практик! Что изучаю, то и применяю в деле. А изучаю я древние культы и архаические оккультные системы.

- Наверное, я зря потратил ваше время, - ответил я, хотя имел в виду, что это она зря тратит мое время. Что она вообще может знать о доме в пригороде Артиаполиса? О чем я думал? Я повернулся к двери.

- Уже уходите? – сказала она мне в спину. - Ладно, передавайте привет жене и дочери.

Я притормозил.

- У меня нет дочери.

- У вас будет дочь, когда подойдет срок. Если, конечно, ваша жена справиться с болезнью. И если вы перестанете валять дурака, и объясните, что вам нужно на самом деле.

Дверная ручка так и не дождалась моего прикосновения. Я вернулся и сел в кресло.

- Мне стоит задать вопрос: «Откуда вы знаете про мою жену»? - спросил я.

- Вы же пришли в салон к ясновидящей, верно? Ну, так ответ очевиден – я ясно вижу. Не все и не всегда, но вы прямо светитесь, как будто вывеска горит, а на ней написано: «Вот человек, который скоро станет отцом». А поверх этого света – черные брызги, как у того, кто попал в беду, скоро умрет или сойдет с ума. Или все сразу. Очень интересная аура, как у самого счастливо-несчастного человека в мире. Так что откуда я знаю – ответ очевиден, и спрашивать это не стоит. А вот рассказать уже, зачем вы здесь – стоит!

В ее голосе вдруг прорезалось раздражение. И я рассказал. Пока просто про чертеж. Сцену с ограблением Исторического Общества я пропустил, и просто сослался на чертеж, который нашел по случаю. Сам чертеж я взял с собой, и она узнала его.

- Ну, все верно, да. Это моя работа. Предполагаемая реконструкция храма старых богов. Слыхали про таких?

Я не слыхал.

- Мало кто про них знает, это очень старый культ, еще из бронзового века. Культа давно нет, хотя иногда всплывают то тут, то там, отдельные фанатики да идиоты, которые все еще играют в поклонение старым богам, и сами не понимают, во что ввязываются. Раньше их почитали в больших храмах, но сейчас храмов уже давно не осталось. Так что пришлось проводить раскопки, искать останки фундаментов. А эта картинка – реконструкция, то, как мог выглядеть храм.

- А вот так? – я накидал еще одну схему.

- Ну, так это он и есть! – ответила Глориана. Что ж, пришло время и мне произвести впечатление.

- А вы хоть немного удивитесь, если я скажу, что это не храм из бронзового века, а жилой дом, в двух часах езды отсюда?

Глориана помолчала, разглядывая не чертеж, а меня.

- Я скажу, – ответила она после долгой паузы, – Что вы не врете. Ну, точнее, что вы верите в то, что говорите. И что это не просто дом, а ваш дом, о котором вы мне далеко не все рассказали.

Вот тогда я и рассказал все остальное. Про дом, провалы в памяти, про болезнь Делии. Про лаборанта, который не нашел следов плесени, и заболел после посещения дома.

- Плесень не убивает выборочно, вы же понимаете? - спросила Глориана.

Я понимал.

- А что убивает? Проклятие, призраки? Мстительный дух живет в моем доме?

- А почему бы и нет?- мысль о духах не смутила медиума, разумеется. – Но я не думаю, что это действительно призраки. Хотя если в доме было много смертей, то призраки там вполне могут быть, но это если только их не выгнало что-то посильнее.

- Посильнее? – переспросил я.

- Ну, демоны, например. Одержимыми же могут быть не только люди, но и места, дома, вещи, что угодно. Особенно старые дома. За века так что только не появляется. Но симптомы все равно странные, это не похоже ни на что из моей практики.

- А как на счет формы дома? Это что ж получается, я живу в храме?

- Не получается! Формы не достаточно. Старые боги давно забыты, а без поклонения они – ничто. Нет культа, нет жрецов, так что дом, наверное, просто построил фанат древних религий, вроде меня. В любом случае, мне стало интересно! Я бы не ввязалась в это как медиум, но если кто-то восстановил древний храм по моим чертежам до того, как я их начертила, то мне интересно знать, как он узнал про все это. Я еду с вами.

Как религиовед она рвалась исследовать современную реставрацию храма старых богов, а как медиум не сомневалась, что справиться с любой заразой, живущей в доме. Я слышал барабаны, и думаю, она тоже их услышала. Я узнал фанатичное выражение на ее лице. Видел его много раз – в зеркале. Дом звал ее, дом хотел, что бы она рассказала мне все, что он сам не смог рассказать. Дом хотел, что бы я узнал его и принял, сделал свой выбор.

Этого же хотел и я. И понимал, что Глориана знает о происходящем даже меньше меня, и обрекает себя на смерть. Но я хотел получить ответы, и не стал ее отговаривать.

Дом Совы всегда рад гостям. Рад так же, как посетитель ресторана рад меню, в котором можно выбрать блюдо на свой вкус. Про плесень я уже не вспоминал. Дом питается теми, кто открывает его входную дверь. Он голоден и я могу стать его едой или шеф-поваром, как тот, кто построил его, на свою беду, на смерть и процветание. Или я найду способ убить его, и все закончится.

В общение с медиумом я втянулся так плавно, что даже не успел задуматься о том, что делаю. Наверное, примерно так люди и становятся жертвами мошенников – один маленький шаг за другим, слово за словом, и вот жертва уже открывает кошелек и не осознает, что делает. Глориана не заикалась о деньгах, и не походила на мошенницу или обычную гадалку. Но откуда мне знать, как выглядят обычные гадалки и мошенники, если дел с ними я никогда не имел? Я ждал подвоха, обмана, попытки выманить у меня деньги, но все равно вел ее в свой дом.

Я ждал подвоха. Но не она. Странно, что в списке смертных грехов нет главного: избыточной самоуверенности, ощущения, что с любой проблемой можно справиться запросто. Опытный медиум не испугается места, где живут духи, верно? Даже если стоит его бояться.

У нее не было с собой ни маятника, ни карт Таро, ни горящих свечей. Мы просто гуляли. Прошлись по саду, дошли до камня под дубом. Глориана остановилась, и рассматривала его издали, но близко подходить не стала. Еще раз она остановилась на самом пороге дома. Стоило развернуться и уйти, но она вошла внутрь.

- Тут была смерть! – сообщила, стоя в гостиной. – Много старой смерти, люди умирали. Были праздники и смерть, вперемешку. Как будто кто-то вечеринку устроил, а на ней все умерли. И недавняя смерть, что-то мелкое. Ну, крыса, голубь – что-то такое. И не один раз.

Я почти ответил, уже рот открыл, когда понял, что говорит она не со мной, а просто в пустоту, ни к кому не обращается, и не ждет ответов. Видит что-то, чего не вижу я, и озвучивает, как комментатор на футбольном матче.

Мы бродили по комнатам, и первый раз за все эти безумные дни дом не высасывал мою жизнь, а вливал в меня силы. Я привел гостей, дал ему то, что он хотел. А он в ответ дал мне то, что хотел я – возможность не сдохнуть на ступеньках его дубовой лестницы с резными перилами. Глориана вышла из прострации, когда круг замкнулся. Мы покинули дом, и снова оказались у ворот усадьбы.

- Славно прогулялись! – это лучшее, что я тогда придумал и смог сказать. – Ну и что, какой вердикт, или диагноз, или что как там это у вас называется?В моем доме живут призраки? Демоны? Черт с рогами и корзинкой пирожков?

Глориана еще стояла, рассматривая дом снаружи.

-Ну, он на самом деле похож на храм старых богов. Я месяцами в грязи копалась, что бы отыскать пару камней и примерно восстановить возможный вид храма, а кто-то просто спокойно построил такой в соседнем городе. Как-то это обидно!

-А что внутри? Дом что, проклят?

-Как знать! – Глориана не отводила глаз от дома. – Может, проклят, а может и освящен. А может и все сразу. Кто бы знал, что они могут быть еще живы. Столько лет без служения! Они должны были уйти, если их никто не призывал. Их надо питать, надо укреплять связь. Надо призывать. Нет! Не надо их призывать, а то они потом не уйдут.

- Эй! – и встал перед ней и загородил дом, взял за плечи и легонько встряхнул. – Эй, хватит! Объясните уже что происходит.

Я пощелкал пальцами перед ее лицом. Она не реагировала. Я развернул ее за плечи, и дом выпал из поля ее зрения.

- Что? А, да! Что происходит? Хороший вопрос. – Глориана оживилась и начала говорить нормально, как только перестала видеть дом.

- Нет, это не призраки, не духи, не демоны. Не проклятие. Скорее наоборот, тут такая атмосфера, такая... Пожалуй, святая! Как будто это место освящено долгим поклонением, молитвами. И в нем все время умирают люди. Ну, я пока не знаю, почему, но думаю, знают те, кто живет в доме. У них и спросим.

Вот тут она сбила меня с толку.

-Я живу в доме!

-Спросим других! Тех кто, были до вас. Я же медиум, вы что, уже забыли?

Я спросил, не собирается ли она учудить в моем доме спиритический сеанс. И да, разумеется, именно его она и собиралась учудить. А я уже не собирался ей мешать.

Мы не садились за стол, не брались за руки. Глориана не завывала загробным голосом что-то вроде: «Духи, молю вас, придите на мой зов!». Они просто наметила в траве перед домом грубый круг, практически не видимый, и надела на шею мешочек из ткани.

- Ну, это все для защиты, на случай, если в доме есть что-то достаточно сильное, что бы попытаться причинить мне вред, – объяснила она.

- А оно может? – спросил я.

- Пока никто не смог! – гордо ответила Глориана, и вот именно эту самоуверенность и стоило занести в разряд смертных грехов.

Она так верила в себя, в свои силы и таланты! Как электрик, который ковыряет провода под напряжением, и приговаривает: «Ой, да ладно, меня за двадцать лет еще ни разу током не ударило!». И тратит на эти слова последние несколько секунд своей жизни.

Глораина сидела в центе своего круга, и если бы я не знал, что она делает, то решил бы, что это сеанс медитации. Она бормотала что-то, повторяла слова, которые я не мог разобрать, и тихо покачивалась из стороны в сторону. Я сел на траву рядом. Природа не замечала странную людскую суету, муравьи таскали добычу в траве, птицы пели, и среди них не было ни одной совы. Это радовало. Я закрыл глаза и слушал птиц, а не бормотание Глорианы. Не знаю, сколько времени прошло, пока я не заметил, что вокруг похолодало. Как будто включили кондиционер и воздух остыл. Бормотание стихло. Я снова открыл глаза. Глориана стояла и смотрела на меня.

- Не получилось? - спросил я.

Она ответила – наверное, можно описать это так. Во всяком случае, шевелились ее губы, и голос шел из ее рта. Но не ее голос. И не знаю точно, кто это говорил, но говорил мужчина.

- Ты жрец! – сказал тот, кто говорил. – Ты должен кормить его! Ты примешь обет! Скажи: «Да»! Сова не терпит голода! Покорми его! Покорми! Покорми! Покорми!

Голос твердил это слово, и каждое: «Покорми!» становилось громче. Я кричал в ответ и просил заткнуться, но Глориана все орала без умолка. Я ударил ее, дал пощечину, но она продолжала орать, и я толкнул ее. Она шагнула назад и повалилась на спину, уже за кругом. Наверное, не надо было так делать, она говорила, что круг защищает, а я просто вытолкнул ее наружу, но вопли уже стали похожи на сирену пожарной машины, и я не мог их терпеть. И не мог представить, что человеческое горло может издавать звуки такой громкости.

Глориана упала на спину, и рев сразу отключился. Она лежала в траве, и не шевелилась. Какое-то время я просто стоял рядом, пока не насмелился проверить, что с ней. Что именно убило ее – мой удар, падение, сердечный приступ? Я наклонился над ее телом. Протянул руку, пощупать пульс.

- Я что-то сказала? – спросила Глориана, не открывая глаза, и теперь уже я завопил, кинулся в сторону и растянулся в траве.

- Сказала: «Покорми его!» - ответил я из травы.

Так мы и провели какое-то время, как пара влюбленных подростков, которые лежат в траве после поцелуев, и разглядывают облака. Только без любви, поцелуев и облаков.

- Кого? - снова спросила Глориана, и села в траве. – Я не сказала, кого нужно кормить?

- Нет. Просто «его». И что сова не терпит голода. И голос был, как у мужика.

- Ну, разумеется! Это голос того, кто построил дом. И вы с ним связаны, я чувствую родство.

- Вообще-то мы родня!Он мой предок, – я тоже сел в траве.

- Нет, вы куда роднее, чем просто родня. Вас связывает что-то еще, сильное и редкое. Кармическое. Надо провести полноценный сеанс. У меня в салоне. Собери немного земли под дубом. И возьми из дома что-то небольшое, что там было до тебя, чем раньше, тем лучше. Отвезу это в салон, и попробую сделать все, как следует. Ну, чего расселся? Делай, что сказано!

Я поднялся, и сделал что сказано.

Глориана уехала с землей и сувенирами из дома.

- Сиди дома. Жди звонка, – велела она. – Я скажу, что делать.

В другой раз я бы возмутился. С какой стати кто-то вдруг будет командовать мной в моем же доме? Но мне было уже плевать, и я ждал, без всяких возражений. Ждал дома – здесь остались незавершенные дела, а сбежать я больше не надеялся.

До звонка Глорианы я успел позвонить в больницу, и узнал, что Делия снова в коме. Это должно было пугать, огорчать, злить, но есть предел, за которым эмоций уже не может стать еще больше. Град, убивший цветы на клумбе, может расстроить садовода, который не знает других бед. А если он смотрит, как в пожаре сгорает его дом со всем имуществом, то новость о погибшей клумбе уже не огорчит.

Вот и меня уже ничего не огорчало еще сильнее. Я просто принял к сведению, что Делии стало хуже, и что это не вписывается в схему. Прошлый раз, когда в дом пришел лаборант, ей стало гораздо лучше. Я рассчитывал на улучшение и после визита Глорианы. Хотя Делии лучше стало не после самого прихода лаборанта, а после того, как он заболел. Если ногти Глорианы посинеют, а Делия очнется, я будут знать, что не ошибся, пытаясь понять, что значит фраза: «Покорми его!».

Я сидел, ждал, и проснулся от звонка телефона. Не помню, как я уснул, но проснулся в своей круглой гостиной, лежа на полу, лицом вниз. Спросонья я метался в поисках телефона, и тот уже перестал звонить, когда я сообразил, что звонил он в моем же кармане. Я нашел его, и только тогда заметил коллекцию маленьких трупов на полу гостиной. Не голубь, на этот раз. А три мертвых голубя, воробей и две мыши лежали прямо перед моим носом, пока я спал на полу. И осколки разбитой тарелки, непонятно откуда тут взявшиеся.

Камеры! Они должны были заснять, что произошло, хотя я уже и так не сомневался в том, что увижу. Я смотрел на себя на крохотном экране камеры и узнавал много нового о своей же тайной жизни в Доме Совы.

Оказывается, вчера я приготовил что-то поесть, и ел на ходу, расхаживая кругами. И громко говорил с самим собой. Текст это пьесы я уже выучил наизусть: «Покорми его!» - твердил я. «Сам же жрешь? Жрешь! Вот и его покорми, пока можешь выбирать. Смотри, так дальше пойдет – выбора не останется! Тебе решать, кто станет едой!». Еда закончилась, а я на экране все ходил кругами, с пустой тарелкой в руках, и бормотал. Судя по записи, так я провел почти два часа своей странной жизни.

Потом я остановился, прислушался к чему-то. Кивнул, как будто услышал приказ. Уронил тарелку на пол и ушел. Меня не было еще час, а когда вернулся, то оказалось, что я разделся до пояса и нес что-то в своей рубашке. Я вывалил добычу на пол. Мыши, воробей, голуби. Еще живые! Не знаю, как я их поймал. Не знаю, что их держало, но они не убегали, птицы не пытались улететь.

- Ол сонуф, Артан! Цодокаре! – говорил я на экране, и улыбался, как ребенок перед праздничным тортом со свечками. Я свернул шею голубю и положил его на пол.

- Ол сонуф, Артан! Цодокаре! - снова сказал я на экране, и смотреть дальше мне расхотелось. Я быстро перемотал видео. На последних кадрах я сложил добычу в кучку посреди пола и рухнул плашмя.

В моем доме действительно завелся полтергейст. И у него есть имя – Этьен Ломбар. Это я двигал вещи, таскал мебель, и убивал голубей, а теперь еще и мышей. Если бы только знать, зачем! И чьи приказы я слышал, пока бродил в беспамятстве.

Глориана должна была дать ответ. Вот тут я и вспомнил, наконец, о Глориане и телефонном звонке. Я выудил телефон из кармана. Один пропущенный – наверняка это Глориана. Я перезвонил на этот номер.

- Ну, и какого лешего ты трубку не берешь? - спросила Глориана. – Приезжай уже, сколько можно ждать.

Ждать пришлось долго – во всяком случае, два часа пути до Кротвиля показались очень долгой дорогой. Поезд стучал и бренчал, а я не думал ни о доме, ни о жене. Ни даже о барабанах, которые слышались в стуке колес. Когда над ухом все время гудит холодильник, вы перестаете его слышать, и замечаете, что шум существовал, только когда он внезапно прекращается. Так и я привык и к барабанам и совам вокруг, и почти не замечал их.

Совы бродили по вагону, садились людям на голову, пролетали сквозь стены, но я уже не реагировал. Они стали просто привычным фоном ежедневного безумия.Я молчал и смотрел перед собой, и когда поезд добрался до Кротвиля, не двинулся с места, пока меня не растрясли и не выставили из вагона. До салона Глорианы я добрался сам. Но до сих пор не помню, как это сделал.

Я не стал тратить время на приветствия и формальный этикет, и отверг последовательно предложение присесть, чай и кофе.

- К черту чай, я хочу знать, что вы выяснили! Два часа дороги в одну сторону! Что такого вы не могли сказать по телефону? Я...

- Это храм, - перебила Глориана. - Я сверила планы – да, полоумный, который строил твой дом, действительно точно воспроизвел планы храма старых богов. Ну, того, который стоял в Тамибии где-то за тысячу лет до нашей эры. Только тот был поменьше и деревянный. Тогда строить еще толком не умели.

- А зачем? – спросил я, хотя сомневался, что услышу ответ.

- Вот и я думаю – зачем? Я бы не поверила, что кто-то может такое учудить. И я до сих пор не верю, что такой храм можно не просто построить, а именно сделать храмом. Храму нужен жрец! Нужны жертвы богам, что бы связи с ним не терялись. Жертвы – ладно, в доме постоянно люди мрут, они годятся на роль жертв. А жреца-то нет! Нельзя же просто построить дом, и ждать, что в нем поселятся боги. Но полоумный, который строил дом, нашел связь с оригинальным культом, с настоящими храмами, мощную, могучую. Через тот камень, скорее всего. Ну, который ты под дубом откопал. Полоумный пытался не демонов к себе домой вызвать, а живого бога.

- Бога? – переспросил я. Мы серьезно обсуждали вызов бога на дом, причем так, как будто говорили о чем-то обыденном. Как только я сказал слово «бога», барабаны смолкли, и я понял, наконец, что они грохотали все это время.

- Бога, - подтвердила Глориана. – И я даже подозреваю, какого. Мало что известно о пантеоне, который зовут старыми богами – они же действительно старые и забытые. Но я вспомнила про сову. У каждого бога есть свои атрибуты. Ну, что бы верующие их между собой не путали. У Тора – молот, у Зевса – молнии. А я вспомнила предание про сову. Совы, воплощения ночи, бесшумные хищники во тьме. И все они служат Артану.

«Ол сонуф, Артан!» - я помнил эти слова, но не стал произносить вслух, сказал только:

- Я знаю это имя. Артан – это было в моих снах, и еще я бормотал наяву, когда был не в себе.

- Да ты и сейчас не в себе! В зеркало посмотри, ты на наркомана похож. Артан – бог ночи и сновидений. Он насылает кошмары на своих врагов и счастливые сны на тех, кто ему служит. И превращает эти сны в реальность, в кошмары наяву. Или, наоборот, в дары. Причем «служит ему» - значит, готов убивать в его честь. Служить старым богам – это давать им чью-то то жизнь. Понятия не имею, зачем это им.

- Вы так говорите, как будто они буквально реальные. Настоящие живые существа.

- Ну, разумеется, они настоящие, дурень! Как по-твоему появились религии? Люди смотрели в небо, видели как Солнышко уходит и возвращается, и придумали байку об умирающем и воскресающем солнечном боге? Да ничего подобного! Каждая религия, которую ты знаешь – отголосок изначального древнего культа, его остатки. А изначальный культоснован на контакте с изначальными существами. Ну, знаешь, сейчас все бредят пришельцами, но есть те, кто живет в мире куда дольше нас, и это не зеленые человечки. Представь дом, высокий, этажей на пятьдесят. А мы, и эти зеленые человечки, населяем второй этаж, может третий. А выше много уровней, населенных много кем.

- И этот Артан живет в пентхаусе? – я начал улавливать суть ее метафоры.

- Нет! Где-то этаже на десятом. То, что живет в пентхаусе, нам даже во сне не приснится. Оно даже старым богам во сне не приснится, а если присниться, так смахнет их, и не заметит. В том вся наша радость – высшие нас не замечают, так же, как мы не замечаем бактерий. Они о нас даже не знают. А дрянь в твоем доме о нас знает, и это проблема. Дрянь тупая, злобная, и требует кормежки. И ты меня ей скормил!

Вот этого я не понял. Глориана не походила на покойницу.

- Да вы вроде в порядке! – сказал я.

И шарахнулся в сторону. Улыбка Глориана лопнула и рассыпалась, когда она рванулась вперед, а ее ногти едва не вцепились мне в глаза. Драться с бешеным медиумом мне пока не доводилось! Не довелось и в тот раз – взрыв ее гнева прошел так же быстро, как и начался. И она просто помахала ногтями у меня перед носом. Яркими красными ногтями с блестками, сверкающими из слоя лака.

- Видишь? – спросила она.

Я не видел.

- Не видишь!– прокомментировала Глориана. – Идиот потому что. Не был бы идиотом, не потащил бы меня в дом. В прошлый раз я ногти не красила, я их вообще обычно не крашу. А теперь пришлось, что бы не было видно, что они посинели. Ты меня в это втравил!

Я не ответил. Что тут скажешь, если она права? Именно я ее в это и втравил. Глориана вошла в Дом Совы уверенная, что сможет справиться с любой мерзостью. По ее же метафоре с небоскребом – с любым обитателем четвертого или пятого этажа. Она ошиблась. И теперь уже поздно устраивать скандалы, теперь у нее нет выбора, как и у меня.

- Какой план? – спросил я после паузы, достаточной, что бы убедиться, что кидаться на меня она не собирается.

- Провести настоящую разведку, по полной программе, – ответила Глориана. – Узнать больше. Надо допросить того, кто построил дом. Только вот я сама больше в глубину не полезу. Полезешь ты! Ну, я его призову, а говорить с ним будешь сам. Для того ты и приехал!

Наш новый сеанс чуть больше походил на те, что предлагало мое воображение. Мы сидели за журнальным столиком, с которого Глориана убрала шар в матерчатом колпаке. Его место заняли предметы из моего дома и куча земли из-под дуба. Она погасила свет, и оставила только одну свечу, на столе между нами. Взяла меня за руки.

-А теперь ты найдешь Фердинанда Мартиньяна! – прошептала она. - Он расскажет, что и зачем сделал, как это прекратить, и как он связан с тобой. Ваша связь крепче, чем у предка и потомка. Иди, ищи его. Ищи!

Последнее слово она вдруг крикнула, после шепота. От неожиданности я вздрогнул, и на секунду мне показалось, что ножки стула подломились. Я падал, и не мог ухватиться ни за руки Глорианы, ни за стол. И никак не мог коснуться пола. Эта кроличья нора оказалась куда глубже, чем я думал. Стало темно, и я закрыл глаза. А когда понял, что уже не падаю, снова открыл их. Я стоял в пустоте. И человек, знакомый по снам, стоял рядом со мной. Фердинанд Мартиньян. Я нашел его. А может быть, он нашел меня.

К тому времени я уже получил солидный опыт приключений во сне, так что встреча лицом к лицу с мертвым предком совершенно не удивляла. Сон и реальность срослись для меня, как сиамские близнецы, и уже вообще ничего не удивляло.

Мы не говорили с ним. Он не рассказывал, не отвечал на вопросы. Он показывал! Показывал мне чужую память, чужие мысли, воспоминания, и я снова вспомнил то, чего не видел. Места, в которых не был, людей, которых не знал. Я не просто смотрел, а вспоминал, как будто жил тогда и видел все сам.

Вспоминал каменный алтарь, на котором мы приносили жертвы. На котором я их приносил, во дворе храма, построенного из лучших бревен. Огромный храм потрясал и внушал трепет, говорил о величии наших богов. Если бы я посадил своего сына на плечи, он бы все равно не смог дотянуться до потолка, таким высоким тот был! Мир вокруг не видел храма больше и роскошнее. Люди шли в него, что бы молиться, приносить жертвы, и что бы стать жертвами. Никого не приходилось заставлять, добровольцев всегда хватало. Стать жертвой – это честь и великое благо, в этой и следующей жизнях!

Я поднимал нож, и кровь текла по камню. С каждой жертвой он становился сильнее, наша связь с богами крепла. Мой народ чтил их всех, четырнадцать великих старых богов. Мы знали каждого, видели их вокруг себя. Но мой храм особо чтил хозяина ночи. Артан, величайший из богов, посылающий блаженство и кошмары в сон и в явь, проходящий через границу миров. Он был нашим отцом. Наши земли процветали.

Ему служил я, а мне служили те, кто носил знак совы на своей шее. У младших жрецов не было права приносить жертвы, но их молитвы и барабаны призывали Хозяина Ночи и посвящали ему пролитую кровь. Он сам может взять, что пожелает, но истинное подношение, полное силы, должно быть предложено потомственным жрецом. Пока я поднимал нож, младшие жрецы пели призыв и били в барабаны.

Все это я вспомнил, пока стоял рядом с Фердинандом, в темноте и пустоте, и при этом сидел за столом в салоне Глорианы. Картины прошлого жили во мне, как собственные воспоминания, яркие, отчетливые. Я помнил все это. И помнил, что было потом.

Помнил, как пришли варвары, не знавшие истинной веры, как горели храмы, мощенные каменными плитами, украшенные золотыми статуями. Старый храм из бревен весь поместился бы в молельном зале большого нового храма, но варвары разрушили все, и боги не пришли на помощь. Они не помогают, они лишь отвечают на жертвы, на пролитую для них кровь. И если это кровь жреца, который служил им, то они примут жертву. Им не важно, чья именно кровь прольется. Им все равно, чья жизнь даст им силу.

Храмы сгорели. Деревянные идолы лишились своих золотых глаз. Кровь больше не лилась по камню, никто не пел гимны в честь богов, никто не бил в барабаны. Сад вокруг храма иссох, и песок занес его. Старые боги ушли в забвение. Почти все забыли о них. Но лишь почти!

История, которую показывал мне Фердинанд Мартиньян, только начиналась. Я помнил моряка, капитана большого судна, который услышал зов. Помнил его плаванье так же, как если бы на самом деле стоял на палубе. Редкие товары из диких земель тогда вошли в моду. Тонкие ткани и странные специи, люди и драгоценные камни, все стало товаром. Все, что корабли, вроде моего, могли вывести из забытых богом земель на краю мира.

Об этих землях я слышал много историй. Многие крестились от страха, когда слышали рассказы о старых храмах. Другие просто смеялись и называли их сказками. Но не я. Я знал, что они существуют. В притоне, где азиаты курили длинные трубки, я видел идола с четырьмя руками, и с глазами, отлитыми из чистого золота. Его боялись, и никто не смел даже прикоснуться к нему. Украсть идола было бы совсем не трудно, но я не хотел красть его. Я хотел знать, откуда он.

Пусть старика в том притоне все считали сумасшедшим, я выслушал его рассказы. Стариков никогда не слушают, хотя они знают много интересного! Он теребил в руке амулет с головой совы, бормотал, его руки тряслись, но суть я понял. Старик говорил об идолах и разрушенных храмах. О золоте, похороненном в песке, и о секретах, которые намного ценнее, чем простое золото.

Вот эти секреты я и искал. Другие ехали в Египет, что найти в пирамидах тайну философского камня или лекарство от всех болезней. Но я уже понял, что настоящие секреты намного старше, и спрятаны совсем в других странах. Древние египтяне – просто нерадивые ученики, познавшие крохотную часть тайн, занесенных песком пустыни.

Золото я тоже нашел, просто между делом. Не так много, как хотелось моим матросам, но я нашел его. Монеты и статуэтки порадовали команду, матросы знали теперь, что не зря рисковали собой. Трюмы ломились от специй и благовоний, а золотые монеты осели в карманах команды корабля. Себе я не взял ничего. Что бы капитан отказался от своей доли – такого они еще не видели! Я отказался и раздал все команде, но с одним условием. И если я ставлю условие, его придется исполнить! Они проклинали меня, но сделали все, что я говорил.

Что-то манило меня в этом бесконечном песке, и проводник, который взялся показать путь, носил на шее амулет с совой. Наверное, это должно было меня насторожить, но я слушал грохот барабанов, и я не думал ни о чем больше. Барабаны звали меня, вели к нужному месту.

Песок совсем не сложно копать, и мы отрыли большой старый камень, с почти стертыми узорами и письменами, которые никто уже не сможет прочесть. Я заставил своих матросов выкопать его и принести на корабль. Камень я хотел сильнее, чем золотые монеты. Он звал меня и обещал силу и богатство, куда большее, чем пригоршня золота.

Когда один матрос пропал, его не сразу хватились. В море бывает всякое! Когда корабль накрывает волной, не так уж и сложно оказаться за бортом. Никто не горевал и не искал пропавшего. Никто не осмотрел мой камень и не увидел на нем следы свежей крови. Кровь пролилась, когда мы вошли в шторм, а тело матроса потом смыло волной. Я убил его, легко и свободно. Не за какую-то провинность, не в драке, не во время абордажа, а ради своего камня. Странные слова сами рождались на губах, и я точно знал, что нужно делать.

Шторм сразу закончился. Мы плыли домой, нас вел только попутный ветер, а самая откормленная рыба сама подплывала прямо к борту корабля.

Дома я зарыл камень в землю, вместе с другими каменными глыбами. Они стали фундаментом церкви, которую я построил за свой счет. Меня благословили на эту стройку, меня благодарили, когда она закончилась. Люди приходили молиться и исповедоваться.

Вот только бог в этом храме жил вовсе не тот, которому днем молились прихожане. Я привез с собой истинного бога, способного отплатить за принесенные дары! Днем в храме звучали молитвы и горели свечи. И ночью в храме горели свечи и звучали молитвы, но другие молитвы. И лилась кровь.

Кровь дает жизнь! Благодать наполняла земли вокруг храма, и люди болтали, что Бог любит их. Они были правы, бог их любил – бог ночи, повитель снов. Но для тех, кто приходил в храм днем, любой бог, кроме привычного для них, носит одно имя: «Сатана». Когда-то и я так думал, пока не узнал о старых богах. Время шло, и прихожане начали болтать не только о Боге, но и о странных молитвах, о пропавших людях. А потом и о сделках с Сатаной. И мой храм однажды превратился в пепелище.

Храм сгорел, а камень под ним остался. Он ждал и звал тех, кто мог его услышать. Новая волна чужой памяти накрыла меня, и теперь я помнил, как прожил свою жизнь Фердинанд Мартиньян. Помнил, как читал истории о странных культах и запретных языческих богах. Как мечтал отправиться в далекое путешествие, увидеть другой мир, узнать другую жизнь и других богов.

Эти мечты исполнились. Человек с медальоном в форме совы, рассказал мне о старых богах, и я услышал зов священного камня. Я объехал мир в поисках знаний, и узнал, что камень ждет меня в захудалом поселении, совсем рядом с местом, где я родился. Поселение не походило на великие далекие королевства, которые я мечтал увидеть в детстве, но я переехал туда и выстроил дом. Все считали его странным, но я-то точно знал, что только таким должен быть настоящий дом Хозяина Ночи. Дом, повторяющий форму его древнего храма.

Бог проснулся, когда я вошел в храм, произнес слова и стал жрецом. И мир вокруг расцвел. Только потом я понял суть священного камня. Он был алтарем, как сказал мне человек с головой совы на цепи. Вот только он забыл упомянуть, что это не алтарь церкви, а алтарь для принесения кровавых жертв. Мир расцвел, счастье и благополучие наполнили город. И за это пришлось платить. А цену старые боги знали только одну – жизнь.

Когда я вошел в дом, пути назад уже не было. Артан, Хозяин Ночи, проснулся и требовал жертв, и я мог отдать ему или своих родных, или своих соседей. Тогда-то я и провел бал. Слова, которые я сказал в начале торжества, посвятили Артану всех моих гостей, а дальше он уже сам решал, кого из них забрать. Я служил ему, приводил новых людей и только некоторые из них становились жертвами. Этим я утешал себя. Мой бальный зал стал кухней, где Артан выбирал себе блюдо по вкусу. Выбирал того, чьи ногти и губы посинеют, кто умрет, что бы мои дети могли жить.

Все это я помнил теперь так, как если бы сам там был. Помнил жрецов, храмы, помнил капитана корабля, постройку дома. И чем больше я помнил, тем лучше понимал, во что вляпался, когда въехал в Дом Совы. Он исполнил мои мечты, почти сделал меня отцом, чего не смогли врачи. А теперь держал нож у горла моей жены и не рожденной еще дочери.

Я снова стоял в пустоте, и Фердинанд, строитель моего дома кошмаров, стоял рядом со мной.

-Ты понял? - спросил он в моей голове. Ему не нужны были слова, и он, и эта пустота - все было только в моей голове.

-Ты понял! - ответил он сам себе – Ты поселился в храме, построенном на жертвенном камне Хозяина Ночи. Века ушли, что бы найти камень и построить храм. И теперь ты живешь в нем. Ты это не выбирал, тебя вели через весь этот путь. Нас всегда вели младшие жрецы.

Я не спросил, кто они, это я и сам уже понял. Те, кто носит знак совы. Они не родились с даром, позволяющим говорить с богами, не приняли его в поколениях от своих предков. Но они родились с даром жадности. Почитание старых богов приносит благополучие всем, кто оказывается рядом. Всегда были те, кто мечтал возродить храм, но только чужими руками. Свалить на других всю грязную работу и получить награду за то, что просто были рядом. Богатство, здоровье и долгую жизнь – все это им достанется, пока кто-то другой будет исполнять долг жреца. Или не исполнять, обрекая себя на смерть. И это «кто-то другой» – я.

- Многие пытались использовать эту силу, но не смогли, – сказал мне Фердинанд, – С тех пор, как я умер, у дома не было жреца. Его жильцы сами становились едой. Они были слишком слабыми, что бы стать жрецами. А ты сильный! Ты разбудил дом, и теперь Артан голоден. Он убьет твою жену, твою дочь, твоих соседей. Он всех убьет, высосет жизнь их твоего города. Поля засохнут. Птицы вымрут, реки превратиться в грязь. Придут болезни, смерть, голод. Артан спал, но и тогда он отравлял все вокруг. А теперь он проснулся! Пока он еще сдерживает себя, забирает твоих гостей, и тех птиц, которых ты убиваешь для него во сне. Он хочет, что бы ты понял, что нужно делать, и сам все решил. Нельзя стать жрецом насильно, но он может показать тебе, что будет, если ты откажешься. Накорми его! Стань жрецом и накорми его, скажи слова и дай ему жертву. Дай ему многих, и из них он выберет одного. И ты будешь жить, твоя дочь не узнает бед, твой город будет процветать. Артан насытится и уснет. И проснется для новых жертв...

- Через год, - закончил я за Фердинанда. – А потом еще через два, три и снова через год. И не будет этому конца.

- Тебе решать! – ответил Фердинанд. Он говорил то, что я и сам уже знал. - Тебе решать, кто станет едой. Откажись, скажи: «Нет» и дай своей жене умереть. Умри сам. Пожертвуй городом. Пусть все утонет в несчастьях, но потом Артан уснет, и будет ждать нового жреца еще много лет. Или спаси себя, спаси свою семью. Скажи: «Да», и они будут жить. Но ты знаешь, какая будет цена. Он уже увидел тебя и не отпустит. От него нельзя убежать, нельзя спрятаться. Если вошел в дом, то уже отравлен. И ты или жрец, или еда. Тебе дают время, что бы выбрать, кем ты станешь. Смотри!

Он указал перед собой, и я увидел Делию. Конечно, ее не было со мной в салоне Глорианы, но я видел ее, и реальность происходящего меня уже давно не заботила. Она вышла из пустоты, и вела за руку девочку. Я знал, что девочка – наша дочь. И я знал, что они обе мертвы.

Их кожа гнила и сползала с костей, мухи кружились над телами. Я не мог дышать от вони двух гниющих трупов. Мертвая дочь подошла и взяла меня за руку. И пальцы ее были холодными и склизкими от гнили, покрывающей кости. Она смотрела на меня пустыми глазницами, из которых выползали черви и падали ей под ноги.

- Зачем ты так со мной, папа? - спросила она, и еще один червь выполз из ее рта. – Разве ты меня такой хотел видеть? Это все тебе решать. Скажи ему: «Да!».

И я сказал:

- Да!

Это слово решило все. Простое: «Да». Нельзя сделать жрецом против воли. Но убедить можно кого угодно, а Дом Совы умел убеждать. Я сказал: «Да». И только в этот момент путь назад закрылся окончательно. Больше я не мог передумать, не мог сопротивляться. Одним словом, сказанным во сне, я подписал свой договор.

И проснулся.

Я все еще сидел за столом и держал Глориану за руки. Свеча давно погасла, червь полз по столу. Он выпал изо рта моей еще не рожденной, но уже мертвой дочери, и я ничуть не удивился, когда увидел его на столе. Артан не знает разницу между сном и явью, и для тех, кто служит ему, этой разницы тоже не остается. Жизнь становится сном, а кошмарным, или блаженным – решать мне.

Руки Глорианаы были холодными, почти как руки моей мертвой дочери во сне. Я позвал ее, но она не отозвалась. Мне пришлось вырвать свои руки из ее ладоней. Незачем было проверять ее пульс, я и так знал, что напротив меня, за столом для спиритических сеансов, сидит труп. Она верила, что сможет совладать с любой тварью, которая приходит в наш мир. Но старые боги куда сильнее, чем она думала. Они не потерпят никого, кто бросает им вызов. И не оставляют в живых того, кто им больше не нужен.

Я ушел. Мертвая Глориана Сильтус сидела за моей спиной, а барабаны били и били. Они требовали жертв. И я знал теперь, что принесу их.

Глава 6

Мне доводилось стоятьу гроба. Грузовик на встречной полосе оборвал две жизни, я потерял родителей, когда едва закончил школу, и мне пришлось самому организовывать их похороны, с разницей в два месяца, которые моя мать провела в коме. Два тела опустились в могилы, и я ни разу не заплакал. Не потому что стереотипы в духе: «Мужчины не плачут!» нам всем вколачивают в голову с самого детства. Просто то, что я чувствую, редко вырывается наружу. Да и скорбь всегда толкала скорее меня к агрессии, чем к слезам. Над гробом не было слез.

Не было их, когда мой ребенок умер, не дожив до рождения. Бесконечные больницы, таблетки, невероятно раздражающий график секса, составленный врачом – все закончилось, когда Делия показала мне тест с двумя полосками. Мы радовались нашей победе, целых три месяца. А потом наш ребенок умер. Когда я узнал о втором выкидыше, то разбил кулаком кружку. Разрезал осколком руку до кости, обработал раны и поехал к врачу Делии. И когда тот сказал, что Делия больше не сможет забеременеть, я молчал и хранил спокойствие – во всяком случае, в его кабинете.

Я не плакал с самого детства и до этого момента. И вот теперь мои нервы сдали. У всех есть предел, и свой я уже перешел. Два часа поезд тащился в Артиаполис. Два часа люди входилив поезд и выходили из него. Кто-то садился радом, вставал, а я сидел с закрытыми глазами и слезы текли сами собой. Дом дал нам шанс, которого не дали врачи. Он исполнил желание, но потребовал плату, и теперь умрет не только нерожденный ребенок, но и его мать. И снова мне придется стоять над гробом. А потом умру и я сам. Нет смысла сопротивляться. Нет спасения. Нет будущего. Есть только смерть, и мне решать, кто умрет.

Мне нравилась Глориана. Я мало ее знал, она часто хамила, была слишком самоуверенной, но она мне нравилась. И я мог бы сказать, что не хотел ее смерти, но к чему врать самому себе? Я отлично знал, что веду ее на смерть, когда мы шли в Дом Совы. Теперь она мертва. Тот лаборант, наверное, тоже. Я приводил их в свой дом и скармливал Артану.

С лаборантом вышло случайно. А вот списать на случайность смерть Глорианы уже не получится. Я знал, как она рискует, и все равно, что сам убил ее, когда открыл пошире двери Усадьбы. Я не оставил выбор ей, а Усадьба не оставила выбора мне. И я не раскаивался, не сомневался. Мне просто было жаль. Глориана хотела помочь. Сперва мне, потом себе, очередная невинная жертва дома. Моя жертва! Принесенная ради моих родных.

Звонить в больницу не было нужды. Что там происходит, я знал, как если бы видел все сам – в тот момент, когда сердце Глорианы остановилось, Делия открыла глаза. Она снова вышла из комы и теперь быстро выздоравливает. Мне было жаль, но я не сомневался.

Фердинанд отдал мне свою память, и я теперь понимал его. Мечтатель, который хотел узнать, как на самом деле устроен наш мир. Он узнал! Вот только знание – как бутылка шампанского. Если вынул пробку, ее обратно уже не воткнуть. Он выпустил силу, и не знал, чего это будет стоить. А я теперь знал. И знал, что сделаю все, что потребуется.

С этой мыслью я встал,пошел к выходу, и уже на ходу вспомнил, что еду в поезде и выйти не смогу. Пришлось вернуться и сеть на свое место. Слезы кончались. Я знал что делать, и знал, что сомнений больше не будет, но придется дождаться своей станции. Пока поезд укачивал пассажиров, я все же набрал номер Делии. Она ответила сразу, и больше не хрипела, не задыхалась. Ей не нужно было отдыхать между словами.

-Скоро я заберу тебя домой! – пообещал я. – Мне надо еще кое-что уладить, и тебе лучше не спрашивать, что. Но скоро вы обе будете дома. И больше дом вам не повредит.

Она не стала ничего спрашивать, ни тогда, ни потом. И о своих снах в больнице она тоже ничего не говорила, хотя и так было понятно, что там били барабаны и летали совы. Она не хуже меня понимала, что мы в беде, и когда все закончилось, не стала задавать вопросов.

Поезд еще скрипел тормозами, когда я уже стоял у дверей вагона. Фердинанд в видениях дал последний ключ – люди с совой, мелкие служители Хозяина Ночи. Они искали потомственного жреца, и нашли меня. Направляли меня, подталкивали в нужную сторону. Нужную им, а не мне! Я отлично помнил сову на гербе исторического общества, сотрудник которого так услужливо дал мне шанс украсть летопись дома. Он не отдал ее просто так, что бы я приложил усилия и поверил, что докопался до всего сам.

Вторая сова украшала кулон на шее Виктории Андермуд. Она нашла меня, всучила мне дом, и знала о нем куда больше, чем говорила. Скажи человеку: «А давай ты будешь убивать людей у себя дома, что бы у нас с тобой все было хорошо!», и он вызовет команду санитаров из психушки. Дай ему увидеть мечту, а потом забери ее, играй с ним, своди с ума, возьми его родных в заложники, сотри ощущение реальности, и он согласится на что угодно. Так я и сказал: «Да». А теперь моя реальность снова встала на место, как будто я вправил вывих в своем мозгу. У меня был план, и начинался он с нового визита к Виктории. И на сей раз – никаких игр и недомолвок.

В прошлый раз я едва вполз по этой лестнице. Штурмовал ее, как столетний дед, который решил забраться на Эверест.Теперь от той слабости не осталось и следа, я почти не мог вспомнить, насколько тяжело мне было тут в прошлый раз. Барабаны больше не оглушали, а наигрывали веселую мелодию, под которую хотелось пританцовывать. Они говорили мне, что все правильно, что я иду туда, куда должен идти. Пожалуй, можно сказать, что меня вела божья воля! Только вот бог был не самый традиционный.

Я вошел в кабинет Виктории, и только тогда вспомнил, что ее могло и не оказаться на месте. Но она оказалась.

- О! - сказала она, пока пучила на меня глаза. Мое появление в планы явно не входило.

-Ну да, именно: «О!», - согласился я. – Еще какое «О!». Больше ничего не добавите? – я уселся в кресло перед ее столом.

-Здравствуйте, господин Ломбар! Я просто не ожидала вас увидеть, вот так неожиданно, без записи. Да и я уже как раз ухожу.

Тут Виктория запнулась. Она сидела за столом, заваленным бумагами, что-то читала и попивала кофе. Кофе слегка попахивал виски, и вранье про скорый уход явно не удалось.

- Я на счет дома, – сообщил я.

-Какие-то проблемы? Нужна помощь с документами?

Она сидела напротив, натянуто улыбалась, а кулон с головой совы все еще висел на ее шее. «Ты одна из них!» - подумал я, и барабан ответил мне утвердительным стуком.

-Ты одна из них, да? – спросил я прямо. – Нет, с домом никаких проблем! Не было бы, если бы это был просто дом, а не храм старых богов. Как ты вообще додумалась поселить меня в святилище Артана, хозяина ночи и снов?

Виктория вдохнула поглубже, открыла рот. Закрыла его. Отхлебнула из стакана. Продолжать врать или уже сказать все, как есть? Выбрать правду – не простое решение!

-Ты принял свою роль?- спросила она, наконец, без намеков на профессиональную вежливость. – Cогласился стать жрецом?

- Сначала давай разберемся, каким боком это касается тебя. Ты же не просто так меня искала, не из-за дурацкого завещания! Можно было заселить в дом кого угодно, но нет, ты впихала туда именно меня. Тебе это зачем? И всем остальным, и тебе, и тому доходяге из Исторического Общества, и девчонке из кофейни.

-Девчонке? – Виктория удивленно вскинула брови и сама стала похожа на сову. – У нас нет никакой девчонки в кофейне.

Она не заметила ловушку в моих словах. Я врал и импровизировал, как делал часто в последнее время, и получалось довольно хорошо. Спросил бы я прямо, связан ли с ней историк из Общества, и она запросто могла бы снова соврать. А теперь она полностью сдала его, и сама не заметила. Да, он с ней заодно. Виктория отвергла выдуманную мной «девчонку из кофейни», но не возражала против роли историка.

- Значит, ты и тот историк, да? Младшие жрецы? А кто еще?

- Пока только мы. Пойми, Этьен, культ старых богов почти забыт. Нас осталось мало. Даже двое в одном городе – это уже очень хорошо. А с тобой уже трое!

- Так зачем это тебе? Хочешь собрать свои плюшки, пока я буду делать всю работу?

Она отхлебнула еще своего крепленого кофе.

-Не собрать плюшки, а принести благословение! Ты же знаешь, как процветало это место, до того, как Мартиньян предал бога и отказался приносить ему подношения. Тебе, кстати, надо было просто проявить настойчивость, и Ларри выдал бы все документы по твоему дому. Не обязательно было его грабить и бить стекла. Он специально для тебя все подготовил, просто не хотел, что бы это выглядело слишком легко, как будто тебя подталкивают к решению.

Ларри? Видимо это тот любитель истории. Только теперь я узнал, как его зовут.

-Пока Артан спит, его сила не проявляет себя полностью, – продолжала Глориана. - А спал он очень долго. Иногда в дом кто-то въезжал, и он питался, но не просыпался до конца. А вот если ты сказал ему: «Да», то ты принял жреческий обет. И теперь он проснулся. Теперь он ждет настоящих подношений!

-Трупов? – перебил я.

-Подношений – строго поправила Виктория. – Человеческая жизнь питает связь с богами. Надо отдавать ее, иногда. Совсем не часто! Он питается не каждый год.

-Через год, два, три, и опять через год, – повторил я знакомую формулу.

Виктория кивнула, и снова сунула нос в кофе, но разочарованно бросила уже пустой стакан в корзину.

-Да, ты уже все понял. Теперь он проснулся! И теперь тебе решать, кто станет едой. Когда он не спит и получает подношения, его благодать наполняет все вокруг. Люди не болеют, становится меньше насилия, природа цветет. А если нет, то он начнет собирать подношения сам, отовсюду. И будут болезни, будут убийства, голод и прочие казни египетские. Потом он снова уснет, но к тому времени все придет в упадок. Ты его жрец! Дай ему подношение, и ты ни в чем не будешь нуждаться.

- А если не дам, то умру, верно? – спросил я, хотя знал ответ. – А до меня – моя жена и дочка.

-Он предупреждает! – Виктория подняла палец, как проповедник за кафедрой, готовый цитировать Библию. – Его милость велика, он не убивает того, кто может быть его жрецом. Он забрал себе других, кого ты приводил, забрал голубей и мышей, которых ты для него убивал во сне, хотя это только чуть притупило голод. Но он не убил твою Делию. Он даже наградил тебя, авансом, дал тебе ребенка. Ты столько лет бился, пытался, и вот, пожалуйста! Мечта исполнилась. А что Делия в коме – так это он просто предупредил тебя, дал сделать выбор. Теперь ты сказал: «Да», и должен принести подношение. Ты уже знаешь слова?

Я знал слова. Помнил их, и понимал, что они значат.

-Это особые слова. Они посвящают подношение Артану, только так он может питаться полноценно. Раз уж ты согласился, то не будет больше кошмарных снов и провалов в памяти. Случайные люди в доме больше не будут умирать. И благодать наполнит весь город! Это все во имя общего блага.

-Включая твое? - спросил я язвительным тоном. – Ты сама не станешь делать подношения, но благо себе урвешь.

-Такова роль смиренного младшего жреца! – Виктория ничуть не смутилась и не потеряла свой пафосный тон. – Мы лишь помогаем истинному жрецу, оберегаем храм, но не приносим подношения сами. И ты прав, его благодать дает благо и нам. И долгую жизнь, и богатство, да – но только пока в храме есть жрец. Такой как ты.

-Почему я? - вот он, самый главный вопрос.

-Потому что ты жрец! Ты всегда им был! – ответила Виктория, и я потерял нить ее логики.

Я? Всегда был?

-Что-то не помню, что бы бегал приносить жертвы на перемене в начальной школе! - ответил я.

- Ты им был раньше. Не в начальной школе, и даже не в этом теле. Ты так и не понял? Мартиньян – не твой предок. Мартиньян – это ты. Просто ты умер и переродился.

-Не может быть! Я говорил с ним через медиума, с его духом!

-Ты говорил с тем, что от него осталось, а не с духом. Твой медиум тебе ничего не объяснил, да?

Я пождал плечами.

-Ты видел сны, говорил с умершими, – продолжила Виктория, – но это просто воспоминания. Когда ты говорил с духом Фердинанда Мартиньяна, ты говорил со своей памятью. Ты там был. Ты был жрецом, еще когда подношенияприносились под бой барабанов, на старом камне, как положено! Потом все зачахло, не знаю почему. Но камень хранил силу подношений. Храмы рухнули, но Артан сильнее других богов. От сна не защититься. Со сном нельзя воевать. Артан творит сны и меняет явь – но только пока есть подношения. Когда их не стало, он ушел. А ты не ушел! Ты вернулся, как капитан корабля, услышал зов и пришел за камнем. Такие, как я, всегда были рядом, всегда искали настоящего жреца. Они отвезли тебя к камню. Ты привез его и построил церковь, но ее сожгли фанатики, а ты снова рожался и умирал. И не помнил ничего, пока не стал Мартиньяном. Вот тогда ты услышал зов и нашел камень. Но тогда ты был слаб, не справился и отрекся от бога. И умер, опять надолго пропал. А потом я тебя нашла. Твое новое воплощение.

-А тот тип, который завещал мне дом, он мне хоть родня? – перебил я.

-Нет. Он просто болван, который заехал в Дом Совы и стал едой. Я выкупила дом, оформила на тебя, подделала завещание. Это все не так уж и сложно устроить. И ты въехал в дом. Я не могла рассказать правду, ты бы не поверил. Ты должен был сам во всем разобраться, сам сказать: «Да». И ты сказал. Теперь он не спит, и теперь тебе решать, кто станет подношением, чужие люди или твоя жена. Если ты не исполнишь долг, он заберет то, что дал.

-А что он дал? – спросил я.

-Твою дочь, – ответила Виктория. – Не забывай, это его аванс. И аванс придется отработать или вернуть с процентами!

Она замолчала. Мне тоже нечего было сказать. Она прояснила детали, но я и так уже знал, что делать. Виктория и Ларри играли мной, направляли, отправили пару человек на смерть моими руками. Но они правы, если я не принесу жертву, жертвой станет Делия. А потом и я сам. А потом и весь это паскудный город, хотя о нем я жалеть не стану.

- А почему дом не сожрал тебя? – спросил я после очень долгой паузы.

-Так я в него и не входила. А сейчас уже можно входить – он пробудился и ждет правильное подношение, которое жрец посвятит ему. Другие он больше не примет.

-А конкретно-то мне что нужно делать? - спросил я.

И примерно так же может спросить человек, стоящий на крыше горящего дома, когда с одной стороны – огонь, а с другой – прыжок на асфальт. Сгореть или разбиться? Отличный выбор!

-Есть два пути! – оживилась Виктория. - Можно сделать, как было всегда. Ты приведешь подношение и принесешь его на камне. Как в старину! Тогда на цикл хватит одной жертвы. Но тогда все надо сделать по правилам – с барабанами и бронзовым ножом.

-А второй путь? - первый меня не порадовал, но я не сомневался, что и второй не порадует.

-Второй – поступить так, как делал Мартиньян. Он устраивал балы, ты же помнишь? И говорил слова – те самые, я не буду их произносить. И ты их не говорил, кроме как на подношении! Приводи домой гостей. Постоянно! Пусть люди идут, пусть их будет много. Говори эти слова в главном зале твоего храма. Он услышит и пометит тех, кого выберет. И когда придет время, он заберет кого-то из них в жертву. Два-три человека на одно подношение, не больше! Они все умрут быстро, и за пределами дома. Тебя ни в чем не обвинят! Ты даже не узнаешь, кто именно умер. Вот и все!

Да, вот и все. Собрать побольше людей, устроить дома проходной двор, и вечно орать «Ол сонуф, Артан! Цодокаре!». И стараться не думать, кто именно умрет. Так и делал Мартиньян на своих балах, пока не сломался. Он не был серийным убийцей, и он не выдержал. Я не был уверен, что выдержу сам. Но если надо выбирать между такой жизнью и смертью Делии, я знал, что выбрать.

Кофеварка приютилась на маленьком столике в углу кабинета Виктории, я подошел к ней и налил себе кофе. Выпил залпом. Вернулся в кресло.

-Ладно. Я знаю, что выбрать. И знаю, кто будет подношением.

Виктория старательно избегала слов «жертва» и «убийство», она говорила только «подношение», и я решил пока говорить в ее манере.

-И я откопал камень. Но у меня нет ножа.

-У Ларри есть! – заверила Виктория. – И барабан тоже.

-Я не смогу это сделать один. Кто-то же должен бить в барабан!

Разумеется, бить в барабаны – дело для младших жрецов. И, разумеется, два кабинетных маньяка отлично подготовились. Нож, маска, барабаны – у них уже было все, что нужно для старомодных жертвоприношений. Все, кроме самого подношения. Мне решать, кто умрет на старом камне, и я уже знал, кто это будет.

Мы обсудили план. Легко и буднично, как будто не убийство планировали, а просто решали повседневные дела в кабинете юриста. Такие повседневные, что Виктория спокойно пометила нужную дату в ежедневнике и записала время. Просто запись в календаре – прием клиентов, заседание суда, ритуальное человеческое жертвоприношение, и еще одно заседание суда. Обычное дело!

Я попрощался и ушел. Барабаны почти совсем утихли. Я вышел из кабинета, свернул за угол, вышел на лестницу, и вот тут ноги подкосились. Может когда-то, в других жизнях, я и правда резал глотки людям на камне, но такая жизнь не должна быть моей! Но теперь она моя. И мне не выкрутиться. Артан не выпустит меня, он давно дал понять, что будет, если откажусь.

Я сидел на ступеньках, и руки дрожали так, что я едва не уронил телефон, пока набирал номер Делии. Она говорила легко, спокойно, и рвалась домой, но я сказал, что люблю ее, и что дом еще не готов. А она снова не стала ничего спрашивать. Мы говорили и говорили. Какой-то любитель пешей ходьбы поднимался по лестнице, без лифта, и ему пришлось через меня буквально перешагивать. А я только улыбался, кивал и слушал голос Делии. Не знаю даже, о чем мы говорили, мне хватало только ее голоса, в котором больше нет одышки, боли и смерти.

Должно быть, не меньше часа я сидел на этих ступеньках. Разговор иссяк, когда к Делии пришла медсестра, а я сидел там еще немного, пока не смог подняться. Больше меня не трясло.

По пути домой я заехал в магазин. Особый, в таком мне еще не доводилось бывать. Магазин торговал сексуальными игрушками, которые стыдливо называл «товарами для взрослых». Наверное, сложно понять связь между намеченным жертвоприношением и этим магазином, но она была. Домой я вернулся добровольно, без принуждения, и в полном сознании.

Этой ночью мне снова приснился сон, но в нем больше не было кошмаров. Я шел по своему двору, и он походил на роскошный сад с пионами, тюльпанами и магнолиями. Они цвели, все и сразу, и вереница людей встречала меня. Первым стоял Мартиньян. Он улыбался и кивал мне, и я помнил, как прожил эту жизнь. И как прожил другие – самые разные жизни в самых разных телах, и все они стояли здесь. Не всегда, но во многих из этих жизней, Делия была рядом со мной, и ее воплощения тоже стояли в саду. Я помнил все это. Однажды я решил, что Мартиньян вернулся с того света и вложил мне в голову чужую память. Но я ошибся – он никогда и не уходил, а его память никогда не была мне чужой.

Они стояли длинной шеренгой, и в самом конце Делия ждала меня. Она держала за руки девочку лет пяти.

-Папа!- закричала девочка и кинулась мне на встречу. Она обняла меня, а я поднял ее на руки.

- Папа, я тебя люблю! – сказала она. И протянула мне бронзовый нож. Я поцеловал ее в кончик носа, и она сморщилась и засмеялась.

-Ой, фу, щекотно!

Я поставил ее на землю и подошел к камню. Пустому старому камню, на котором в совсем другом сне умирала моя дочь. Ей не суждено лечь на этот камень! Никогда. И значит лягут на него другие, так или иначе. Птицы пели, я улыбался, а барабаны били, и все мои прошлые воплощения повторяли за моей спиной одну фразу: «Тебе решать!». Но я и так уже все решил.

Когда я проснулся, стрелки часов сошлись на двойке. Время пришло, причем пришло совершенно обыденно и буднично. Я позавтракал, сделал уборку, отмыл от грязи камень во дворе. В шесть за воротами загудел клаксон, и я открыл их. Ларри и Виктория приехали как друзья, вместе, под какую-то мерзкую мелодию, которая ползла из окон машины Ларри. Я велел выключить ее, и Ларри немедленно исполнил приказания. Я жрец! А он теперь просто служит мне.

Ларри суетился, раскладывал реквизит на камне. Он выволок барабан из багажника, уложил на камень нож, маску. Он почти пританцовывал, и мне показалось, что тщедушный любитель истории радуется не столько будущему богатству и прочим дарам, сколько самому предстоящему убийству.

Виктория веселилась не так бурно, молчала и ни во что не вмешивалась. Она до сих пор не доверяла мне. Она привыкла искать подвохи, в людях и документах, это часть работы юриста. И искала их прямо сейчас.

-Где подношение? – спросила она.

-В доме, естественно. Не тут же его держать! Так что пошли. Ларри, бросай ты свой нож! То есть, мой нож. Пошли со мной.

Я шагнул к дому, и Ларри послушно пошел следом. Виктория не шевельнулась.

-Что стоим? – спросил я. – Ты сама этого хотела. Тело в доме. И я не собираюсь сам его сюда тащить. Я жрец, а вы мои прислужники, вот и делайте свою работу, если хотите быть в деле.

Виктория знала, что я прав. Они не могли обойтись без меня, а я мог обойтись без них. Без меня весь их план рухнет. Она пошла за мной.

Тело, замотанное в штору, обвязанное веревкой, лежало в гостиной. Конечно, Виктория спросила, кто это, и я объяснил, что это не ее дело. Ее дело – помочь Ларри вытащить подношение и закинуть его на камень, пока тело не очнулось. Они встали с двух сторон. Ларри взял на себя ноги, заботливо оставив даме самую тяжелую и неудобную часть, ту, что со стороны головы.

- На счет три! – распорядился Ларри. - Раз, два, три!

Они рванули тело, и сверток взлетел почти к потолку. Виктория с размаху впечаталась в пол своим изрядным задом. То, что было завернуто в штору, весило куда меньше, чем человек, и они слишком сильно дернули вверх несчастную куклу.

Вот зачем мне понадобился магазин сексуальных игрушек. Я купил дешевую надувную куклу для секса. Жуткую уродину, но когда я надул ее, связал и обмотал шторой, она смогла сойти за тело человека. Они вошли за ней в дом, они видели что-то, похожее на подношение. И теперь стояли посреди гостиной, в том самом зале, где жрец должен посвятить Артану его жертв.

-Знаешь, Вики, я передумал! – сказал я. – Я не буду никого резать на камне. Я уже сказал: «Да», и мне не выкрутиться, но раз уж так, то я выбираю второй путь. Прямо как Мартиньян! Пусть лучше в доме будет много людей, которых я не знаю. А сам я не буду никого резать, это уже перебор! Так что слушай, что я скажу.

Ларри пучил глаза и не ничего понимал, а вот Виктория поняла. Ее лицо побелело, и пятна пота выступили на одежде. Она корячилась по полу и пыталась подняться, но слишком медленно, слишком неуклюже.

-Слушай, Виктория! – закричал я. - И ты слушай, Ларри! Вот что я вам скажу: Ол сонуф, Артан! Цодокаре! Цодокаре! Приди, Хозяин Ночи, я призываю тебя именем твоим и посвящаю эти жертвы тебе. Ол сонуф, Артан! Прими их. И пусть Дом Совы насытится еще на год.

Только теперь до Ларри дошло то, что Виктория уже поняла. Она плакала, пока почти ползком выбиралась из дома, но я не жалел ее. Хотела быть причастной к культу старых богов? Хотела жертв и смертей? Мечты сбываются! Это она втравила меня во все беды, привела в дом, и отдала в заложники богам мою семью. Она и Ларри.

И пока она ползла к выходу, Ларри медленно набирал скорость. Его тело реагировало так же неспешно, как и мозги. Он заорал. Потом покрыл меня исключительно виртуозной руганью. И кинулся в драку.

А я ударил его. Он привез свой реквизит, а я приготовил свой, и прятал под легкой курткой длинную цепь, свернутую в несколько витков. Ларри завопил, когда цепь хлестнула его по щеке и разорвала кожу в ошметки. Он вопил и ругался, а кровь капала на пол и исчезала без следа. Дом пил ее, и я чувствовал, как радуется Артан. Ему все равно, кто станет едой. А мне нет!

-Уходи! Может, тогда поживешь еще! – соврал я. И добавил:

-А кинешься еще раз, и я тебе голову проломлю. Потом затащу на камень и прирежу твоим же ножом! – и в этот раз я не врал. Если он нападет снова, я так и сделаю.

Он не напал. Ларри шатался, когда выходил за дверь. Я услышал мотор, и понял, что Виктория уезжает, и Ларри придется идти пешком. Хотя это самая малая из его проблем сейчас. Он ушел, а у меня оставались две свои проблемы. И первая из них – не забыть выкинуть куклу. Иначе объяснить Делии, что она делает в нашем доме, будет очень сложно.

Вторая – привести Делию домой. Завтра она будет уже в полном порядке. Первую проблему я решил сразу же, а вторую оставил на утро.

Эта ночь прошла без снов. Утром я позвонил в больницу, и поехал забирать Делию. Она улыбалась, почти что светилась, и уже очень давно я не видел ее такой счастливой. Она мало что помнила о наших разговорах и своей болезни. Но помнила, что ждет ребенка, которого просто не могло быть! И все остальное ее уже мало интересовало.

Я поговорил с доктором, и он не смог ничего объяснить. Ни беременность, ни странная болезнь не вписывались в его представления о мире. Вторжение в жизнь полоумного бога снов не предусмотрено классификатором болезней. Так что доктор просто заверил меня, что Делия в порядке, и что он давно не видел кого-то в большем порядке, чем она.

Помню, я спросил его тогда, нет ли других пациентов с такими же симптомами, и он погрустнел. Еще двое поступили утром. Оба уже в коме, в критическом состоянии, и доктор надеялся, что они пойдут на поправку, как и Делия. Я знал, что этого не случится, и скоро в больничном морге станет на два тела больше. И знал, кто именно заболел. Грузная женщина не первой свежести, и тщедушный парень с разодранной щекой, любитель истории. Они стали первым подношением, первой жертвой, которую я принес.

Следующим, с кем я поговорил, оказался редактор каталога одежды, съемку для которого я запорол. Он позвонил сам, и предложил новую работу. Об испорченной съемке он и не вспоминал, зато теперь сулил плату раза в три больше, чем обычно. Так все и началось.

Началось много лет назад. Моей дочке уже семь, а сыну – пять. Они ни разу не болели, даже их зубы прорезались без боли. И так же, без боли, они появились на свет. Ни разу с тех пор не заболели ни я, ни Делия.

Вместо пожухших клумб в моем саду теперь цветут пионы и магнолии, которые даже не надо поливать. Мы живем на втором этаже Дома Совы. Третий этаж стал фотостудией, как мы когда-то мечтали. Мечтали вместе, но работает там теперь только Делия. Ее снимки покупают с аукционов, украшают ими богатые дома, а на право получить фотоссесию у самой Делии Ломбар всегда стоит очередь.

А вот я уже давно не брал в руки камеру. Моя работа теперь внизу, на первом этаже, за стойкой приема посетителей. Я выбрал второй путь, как и Фердинанд Мартиньян, но балы давно вышли из моды. Дому нужен поток людей, что бы Артан мог выбрать среди них свою жертву, когда придет время. Сейчас оно еще не пришло, и барабаны стучат редко и очень далеко. Но когда они начинают грохотать, я делаю то, что привык делать каждый день – встречаю гостей.

Хотя Дом Совы и стоит на отшибе, в маленьком отеле на первом этаже дома всегда много случайных приезжих. Они приходят и уходят, и я не хочу знать, кто из них станет жертвой, когда барабаны ударят в полную силу. Я просто встречаю их в большом круглом зале на входе в дом, за стойкой, которая опирается на старый камень.

-Интересная у вас стойка! Как из каменного века, – здоровенный парень разглядывал ее, пока его жена расписывалась в книге регистрации посетителей.

-Да, стойка особая! – согласился я – И действительно почти из каменного века – это образец местной архитектуры, часть дворца, который стоял тут больше 3000 лет назад, прямо на месте этого отеля. А узоры на нем, видите? Это надпись!

-И что там написано? – равнодушно спросил парень.

- Ол сонуф, Артан! Цодокаре! – ответил я. – Это слова из молитвы. Во всяком случае, так мне сказали археологи. Это значит что-то вроде: «Пусть в этом доме все будут счастливы!». Ол сонуф, Артан!

- Ол сонуф, ол сонуф! – повторил за мной парень, соглашаясь. Да, пусть все будут счастливы!

Так и будет – с теми, кто живет в Доме Совы. Хотя и сегодняшняя пара постояльцев тоже проживет долгую жизнь. Они переночуют, отхлебнут немного благословлений, которые пока еще изливаются на мой дом, и уедут. Они не умрут – дом сейчас спит, время жертв еще не пришло. Но оно придет.

Меня часто спрашивают о стойке, и я уже привык повторять свои слова. Когда барабаны стучат в полную силу, я повторяю их так же, как повторил сегодня. Я привык к ним, эти слова стали рутиной. Так могу не думать о том, что делаю. О тех, кого посвящаю Артану, о тех, кого он выбирает, когда просыпается. Об их синих ногтях и губах, покрытых капельками крови. О смерти и трупах, которые тянутся теперь через всю мою жизнь.

Я помню, как забрал Делию из больницы. Я думал тогда, что кошмар закончился. Но он только начался! Иногда мои жертвы приходят во снах, но Артан правит снами, и кошмар сразу исчезает. Мне снятся только прекрасные сны, они просачиваются в явь и делают ее такой же прекрасной.

Прекрасной для тех, кто не знает ее цену. Дети не знают ее. Делия не задает вопросов. Может быть, она не замечает всех странностей Дома Совы, а может просто не хочет ничего знать, замечать и помнить. Это только мой кошмар, а не их. И я буду повторять свои слова, снова и снова. Лица жертв отпечатаются в моей памяти, я лягу спать, и они придут, но я усну до того, как они сделают свое дело.

Сегодня или завтра никто не умрет. Дом пока спит. Год, два, три, и снова год! Я помню его цикл. Когда дом проснется, ему нужна будет еда, жертвы, которые приезжают в мой отель. Я не знаю, кто именно будет следующей жертвой. Но знаю, что ей не будет моя семья.Это решать мне – решать, как далеко я готов зайти ради своих родных. И я содержу отель «Дом Совы», с уютными номерами, бесплатным завтраком, и человеческими жертвоприношениями по циклу Хозяина Снов.

Я не знаю, сколько еще смогу жить под стук барабанов, но знаю, что моя семья не умрет. Кошмар не закончился, и не закончится никогда, но это мой кошмар, а не их.

Не вините меня. Осуждать легко, и вам не осудить меня сильнее, чем я сам себя осуждаю. Не вините меня за то, что я делаю. Лучше вспомните своих родных. Вспомните лица родителей, назовите имена своих детей. Поцелуйте свою жену или мужа. И ответьте: а на что вы готовы пойти ради своей семьи?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге