УРОБОРОС

Глава 1

В кабаке гудели. Кабак был старый, заслуженный, прокуренный и заплеванный многими поколениями посетителей. Стены его потемнели и рассохлись, а полы изгибались причудливыми волнами от пролитой на них браги. Столы уверенно раскинулись посреди зала и застыли неподвижными глыбами, вытесанными из цельного деревянного массива.

За столами, как водится, сидели люди. Люди в кабак заходили разные: были и веселые пройдохи-коммивояжеры с нафабренными усами, одетые в щегольские клетчатые костюмы и строгие котелки. Захаживали и грубые рабочие с серыми от копоти лицами. Были и удалые братушки-ватажники в ярких красных рубахах и картузах, нарочно сдвинутых на затылок, чтобы дать волю долгому кучерявому чубу. Но какими бы разными они не были, за столом все они распоясывались, расслаблялись и превращались в единую пьющую, закусывающую, а иногда и поющую кабацкую толпу.

Посередь этого шумного люда сидел, вальяжно откинувшись на черную от времени стену, Фрол Татаренко. Фрол был не то что бы молод, но и не стар. Не красив, но и не уродлив. Единственное, что можно было сказать с уверенностью - Фрол был огромен. Над столом он нависал могучим утесом, а венчала утес крепкая Фролова голова, поросшая буйным и черным волосом. Сидел он один, за отдельным столом, и не спеша кушал. Иногда брался за бутылку «казенной», и тогда зеленое стекло с царевой печатью полностью тонуло в его могучей руке.

Проносящиеся мимо Фрола халдеи приостанавливались и что-то у него спрашивали. Фрол, по большей части, согласно кивал своей кудлатой головой, тогда халдеи сгружали на Фролов стол немудреную закуску.

Любил Фрол этот кабак, нравилась ему эта суета, пьяный гомон, визгливый смех местных потасканных проституток. Иногда казалось Фролу, что именно здесь, а не там, в чистом мире за старым оббитым порогом, идет настоящая жизнь. Каждую субботу, заперев скобяную лавку на тяжелый замок, Фрол отправлялся сюда. Ходил, чтобы надышаться.

В городке Фрол объявился не так уж и давно. Приехал с купцами, идущими откуда-то из Сибири. Огромный, дикий, наряженный в доху из соболиного меха. Таких людей тут никогда не видали. Из всего имущества был у Фрола только тяжеленный рогожий мешок. Именно этот мешок бухнулся на стол местного барышника через час после того как Татаренко ступил на пристань. В мешке была баба. Золотая.

Барышнику она сразу не понравилась. Прекрасная девичья фигура была отлита с тщанием и редким мастерством. Когда на лицо девушки падал свет, казалось, что она улыбается, задумчиво и слегка печально. А вокруг девушки, обвивался змей. Вместо головы у него была кривая и раскосая старушечья рожа, словно нарочито грубо выбитая зубилом. Неведомый мастер делал ее небрежно, весь металл был покрыт раковинами, словно оспинами. Страшная, нездешняя, даже злоба на ней была какая-то не естественная, не человеческая. И эта самая старуха с лютой яростью кусала собственный змеиный хвост. Не хотелось старику-барышнику связываться с таким чудом. Сразу было видно, что происходит она из тех мест, где кончается обитаемый мир. Где дикие люди живут по своим диким законам и почитают не Христа, а страшных кровавых демонов.

Но страх, страхом, а дело делом. Не вдруг на столе у барышников появляются золотые статуи в несколько пудов весом. В общем сторговались. Отсыпал барышник Фролу золотых червонцев, завернул бабу в рогожу, договорился с государевым обозом, доставлявшим казенную пушнину, и отправился в столицу продавать.

Да так и сгинул. Кто-то потом говорил, что тот барышник дворец себе отстроил, да и живет теперь в свое удовольствие. Другие сказывали, что, не добравшись до Нижнего, повесился барышник на собственных вожжах в безымянном придорожном трактире. Да только кто ж в такое поверит? Чего вешаться, когда человеку такой барыш привалил.

Третьи же утверждали, что сами государевы люди старика и порешили, а золото промеж собой поделили. Этим слухам давал обильную пищу местный фельдшер, который ездил по всей волости, а потому знал почти все, что происходит в округе. Фельдшер этот рассказывал, что до столицы караван не дошел. Сгинул в лесах.

Люди рассудили, что солдаты решили забрать золото и пушнину, да уйти на вольный промысел. Хотя и не было никогда такого, чтоб цельная рота, да с обозниками, да с офицерами отправлялась в бега. Но чего только в жизни не случается?

В общем, остались от барышника только дочь сирота, лавка барышная, да червонцы фроловы.

Часть этих червонцев Фрол тут же отнес в церковь. Долго о чем-то шептался с местным священником. Никто так и не узнал о чем, но после того разговора святой отец за седмицу собрал весь свой нехитрый скарб и сбежал в монастырь. А приемник его хоть и остался, хоть и начал строить на Фроловы деньги новую часовню, все равно смотрел на Фрола нелюбезно, даже с каким-то отвращением.

Фрол же, выйдя из церкви, размашисто перекрестился на купола. И пробормотал.

- Ну что, Питирим, вот они твои Соловки, - а потом вскинулся, погрозил своим огромным кулаком куда-то на восток и пошел прочь.

Через год Фрола знал уже весь город. На червонцы, полученные за золотую бабу, он открыл скобяную лавку. Работал на совесть, цены не гнул, с каждого прибытка жертвовал щедро. А еще через год женился на нестарой, красивой солдатской вдове. И зажил.

Жена о прошлом Фрола не спрашивала, а сам он помалкивал. Мужские обязанности исполняет справно, в жене души не чает, не бьет, почти не пьет. Чего еще надо? Только каждую субботу ходит в самый худой кабак, да сидит там допоздна. И всякий раз просит местного дьячка петь песню про Кудеяра-атамана. Слушает да подливает, не скупясь.

Вот и сейчас Фрол кушал, слушал трубный голос дьякона и уверенным взором оглядывал кабак. Вот рабочие сцепились между собой и крушат друг друга тяжеленными кулаками, вот ловкий марвихер обчищает задремавшего коммивояжера, а вот ватажник в красной рубахе тащит в угол девку. Девка явно из небогатых: холщевое платье, несуразный платок на плечах, даже сережки самые дешевые - оловянные. Девка визжит и плачет, а ватажники, знай себе, хохочут. Фрол сокрушенно покачал головой, но вмешиваться не стал.

Очень уж ему девкины сережки не понравились. Чем-то гнусным, давно забытым тянуло от тех сережек. На мгновение Фролу показалось, что на темном олове выбиты два лица. Одно прекрасное, другое - злобное покрытое оспинами. И на Фрола словно дунуло чем-то холодным.

- Привет всему честному обсчеству! - провозгласил гнусавый голос от дверей.

В дверях стоял худосочный, плюгавенький мужичонка. Мужичонка цепко оглядывал кабак и потирал маленькие сухонькие ручки. В движениях его было что-то крысиное.

За спиной мужичонки, словно бы подпирая его, стояли три здоровых мрачных ватажника, все как один в атласных красных рубахах и лаковых картузах. Увидев мужичонку, Фрол помрачнел. Пряча взгляд, он натянул на себя поношенный казакин и попытался бочком вылезти из-за стола.

- Ба, какие люди, - напевно прогундосили у Фрола над ухом, - сам Фрол Евпатьевич, собственной персоной.

Перед столом стоял плюгавый и ехидно ухмылялся.

- Неужто покидаете нас, а мы-то, гляди-ка, даже и поручкаться не успели, иль ты, Фрол Евпатьевич, такой важный стал, что и старых товарищей не уважишь?

Фрол обреченно плюхнулся обратно на лавку.

- Отчего же, Аникеюшка, уважить-то уважу, да только вот не заметил тебя, уж больно ты ледащий, - напряженно усмехнулся он.

Ватажники за спиной Аникея хохотнули, а плюгавый Аникей, зло сверкнув на Фрола глазами, тут же расплылся в приторной улыбке и всплеснул руками.

- Ох ты ж, Царица Небесная Равноапостольная, а я-то чуть про тебя дурного не подумал. Так мы присядем? – и, не дожидаясь приглашения, ввинтился за стол.

За столом установилась тишина. Ватажники с интересом осматривались. Фрол, поджав губы, напряженно смотрел в сторону, пальцы его выбивали дробь на крышке стола. Аникей сидел нахохлившись, выставив вперед длинный нос, и с ехидным прищуром разглядывал Фрола.

- А ить мы тебя искали, Фролушко, - проворковал Аникей.

- Ну искал - так вот он я. Чего дальше? - как можно равнодушнее произнес Фрол.

- Домой к тебе заходили. Дааа, - задумчиво протянул Аникей. - Баба там у тебя хозяйничает, я скажу, ух. Статная, красивая, волосы – золото. И грудь, и талия, и глаза, ах ты ж, все при ней, не баба - анператрица. У меня, веришь, аж дух перехватило. Подумал, может, мне такую-то бабу? А, Фрол? Что думаешь?

Фрол резко вскинулся. Глаза его расширились, кулаки сжались, верхняя губа поползла вверх, изгибая губы волчьим оскалом. Хриплый рык вырвался из его груди. Ватажники отшатнулись.

- Да что с тобой, Фрол Евпатьевич? - испуганно зачастил Аникей,- Разве мы вежества не знаем, ну раз живет с тобой, хозяйничает, значит, и интересу нашего тута нет. Поклонились ей да справились, где искать тебя. Федулка, вон, ей воды помог донести.

Один из ватажников, видимо, тот самый Федулка, испуганно закивал. Фрол повел подбородком, будто что-то мешало, и отвел глаза. Аникей облегченно вздохнул.

- Жена, что ль? - в голосе Аникея проскакивали подхалимские нотки.

- Жена, - глухо подтвердил Фрол.

- Так это хорошо, что жена, - подпрыгнул Аникей, - давай, Фрол Евпатьич, казенной за жену, за дом, за хозяйство. Того и гляди, детки пойдут.

Фрол слегка вздрогнул, что не укрылось от Аникея.

- Пойдут-пойдут, - с улыбкой приговаривал Аникей, делая знаки половому.

В скором времени стол был заставлен бутылками зеленого стекла и нехитрой, дозволенной в кабаках снедью. Выпили. Помолчали.

- Днем с полюбовницей тешился, ночью набеги творил, - уверенно выводил дьячок.

- Красиво поет, - смахнул слезу Федулка. – До души пробирает.

- Красиво. Оно всегда так. Как про разбойников поют так завсегда красиво выходит. Любят у нас лихих да удалых, - задушевно протянул Аникей, приобняв одного из ватажников. - Вот, скажем, знаешь ли ты, Федулка, с кем ты сидишь?

- Аникей, а может, ты свой язык сам привяжешь? А то ведь я могу помочь, - угрожающе пробасил Фрол.

- Так я же заради уважения, чтобы вьюноша уважение имел, - пояснил Аникей и повернулся к ватажникам, – Это, брат, сам Фрол Татаренко. Первейший на всей Волге налетчик. Ух, как мы под его рукой гуляли, да, Фролушко? Славно было…

- Было, да прошло, - сумрачно сказал Фрол и опрокинул стакан.

- Да как же прошло? Вот мы и ватажку новую собрали, тебя головой хотим кликнуть, чтобы ты, так сказать, возглавил наше товарищество.

Фрол оторопел.

- Аникей, да ты в своем уме? У меня дом, хозяйство, жена. Куда мне над вами верховодить? Да и немолод я…

Аникей сокрушенно опустил голову.

- Даааа, время, время, оно, брат, никого не щадит, - тут Аникей поднял голову и с нехорошей улыбкой посмотрел на Фрола. – А помнишь по юности-то под Саратовом?

- Много чего было по юности, - буркнул Фрол, - всего и не упомнишь.

- Ну да, ну да, - быстро закивал Аникей, - не упомнишь. А мы то на что? Друзья-товарищи. Мы то, Фролушко, и напомним. Вот, помнишь, ты по молодости все кричал, что ежели баба какая мешать тебе станет над ватагою верховодить, то ты ее, того, в омут и все дела.

Фрол непонимающе смотрел на Аникея, губы его беззвучно шевелились, кулаки то сжимались, то разжимались. Аникей с улыбкой ждал.

- Ты что хорек, белены объелся?! - Фрол вскочил и, тяжело дыша, навис над Аникеем. Аникей не отодвинулся ни на пядь. Снизу вверх он смотрел на Фрола, и на губах его играла гаденькая ухмылка.

Своей сухонькой лапкой он аккуратно погладил Фрола по руке.

- Ты сядь, Фролушка, не кипятись, выпей. Что ты возгорелся? Все хорошо, мы тут все твои сотоварищи. Я же не о жене. Я о другом. Ну, шутил ты тогда, шутил. Тогда-то было можно, а сейчас совсем другой коленкор - сейчас нишкни. Так оно и понятно, все меняется.

Фрол медленно опустился на скамью. Взгляд его остекленел, он смотрел на Аникея, как, бывает, кролик смотрит на удава. Аникей цепко держал его за руку.

- Все меняется, Фрол, только как природу свою изменишь? Ты чего же, Фрол, удумал: что вот так со всеми замиришься, и будет тебе счастье? Мира захотел, Фролушка? Так куда ж тебе мира? Ты же зверь дикий. Пристало ли волку с овцой мириться? Тебе бы в лес, в ельничек да там кровью брать. А с людьми таким, как ты, жить не пристало. Ну вот, совсем с лица спал, - Аникей пристукнул ладошкой по столу и весело захохотал, - А ведь какой веселый зверь был. Шутник. Все говаривал: слово и дело.

- Жандармы так говорят, - вякнул один из ватажников.

- Вот я и говорю - шутник, - всплеснул руками Аникей.

Аникей сцепил на животе ручонки и проворно зашевелил большими пальцами.

- Шутник, значит, ага. Бывало, помню, привяжет Фролушко купчишку какого к дереву да начнет его резать. А сам приговаривает: «Слово и дело, - говорит, - государево». А сам смеется – озорно, задорно. Потом жинку купеческую снасильничает на глазах у купчишки. Да приплод погубит. Потому как слово у него с делом не расходится, да, Фролушка?

Фрол рванулся через стол. Огромной лапой своей сграбастал Аникея, в другой его руке появился устрашающих размеров нож. Кончик ножа уперся в ложбинку под самым аникеевским кадыком. Щека Фрола дергалась, а нож медленно, но как-то не уверенно пытался проткнуть Аникееву кожу. Из-под острия выступила капля крови. Руки Фрола дрожали.

- Давай, Фролушка, - полузадушено просипел Аникей, - давай, родной, тут-то и отправь меня на суд Божий. Ага. За правду отправь. Это ведь не я душегубствовал. Кто я такой? Карманник. Жалкий марвихер. Это ты у нас атаман, ватажник, казак лихой. Это тебе человечка порешить, как плюнуть. А сколько их было, Фролушка? Забыл? Сбежать надумал? Да только не выйдет. Когда сам от себя бежишь, сам себя же и догоняешь. Только ошибся я: не волк ты, Фролушка. Змей ты. Уроборос. Сам себя за хвост кусаешь. Загубишь меня, так и память, думаешь, пропадет. Врешь. Память в голове твоей горячей, а не в жалком ярыжке Аникеюшке.

Фрол шевелил губами, как выброшенная на берег рыба. Дышал тяжело, с присвистом. Аникей медленно отвел нож от своей шеи, затем резко перегнулся через стол и схватил Фрола своей лапкой за голову. Некоторое время пристально смотрел в глаза, потом усмехнулся и стал приглаживать Фроловы вихры.

- Тута она, чувствую я ее, ощущаю. Ну что ты, Фролушко, совсем сомлел - это же память твоя? Слово и дело. Обещал девке на сносях чрево отворить и отворил. Ну? Слово и дело. Захотел, чтобы тебе невесту венчанную для утехи доставили и доставили. Слово и дело. Да? Мешал тебе поп, все на ухо зудел, все грехами попрекал. А ты ему:«Чтоб ты сгорел». Ну, помнишь, что с тем попом сделали? Слово и дело. Да, Фрол? Да. Помнишь? Помнишь, как ты все хотел Глашке-плечевой сережки подарить. И цена-то им – тьфу – оловянные, никчемные. А взял и ушки случайной барышне отхватил ножичком. Хорошие ушки, прямо атласные. И барышня хорошая. Слово и дело, да? А потом и ее плечевой сделал, копеечной. Куда ж ей без ушек? Облагодетельствовал. Слово и дело. Помнишь? А я вот помню…

Фрол поднял на Аникея полные боли глаза.

- А ведь неправда это, - сказал он тихо.

- В чем же неправда? – Аникей пристально смотрел в глаза Фролу.

- Не мог Аникей про Глашку знать…

- Отчего?

- Оттого, что я его за год до этого самолично на суку вздернул.

- И правильно вздернул, - буркнул Федулка.

- Конечно правильно, - согласно кивнул Аникей, - я же, по совести, предать тебя хотел. Боялся руки кровью замарать. А Иуде, как водится, иудина смерть? Значит возвращается память-то?

Аникей склонил голову к плечу словно у него и правда был сломан хребет.

- А Федулке, помнишь, кровь пустил? А Гришку в отхожем месте притопил? Не узнал поди? Но мы не в обиде. Дело житейское. А что до неправды, так в остальном все правда как на духу. Мертвые всегда честнее живых. Да? А чтобы ты не сумлевался, я тут тебе и сережки те принес, а ушек нет, не случилось ледничка рядом. Чтобы, значит, накрепко помнил. А что не вспомнишь, мы напомним. Вот, к примеру, в Казани…

Аникей вложил в руку Фрола дешевую оловянную сережку. А сам продолжал гладить Фрола по поникшей голове и говорил, говорил, говорил. Голос Аникея менялся, наливался силою. И вот уже не Аникей паясничает в кабаке. А сам Фрол молодой и полный сил хохочет в глаза. Кричит: «Слово и дело. Помни, Фролка, слово и дело». Помахивает перед носом кулаком окровавленным, а в кулаке зажата сережка оловянная.

- Слово и дело. В омут бабу, Фролушка. Пусть не мешает гулять добру молодцу, стервь златовласая, - да хохочет радостно.

Хохочет молодой Фрол, и в хохоте этом тает Фрол старый. Купчишка в казакине. Что жил? Чего хотел? Дома? Семьи? Забвения? Все тает в громовом хохоте, как туман над рекой. Остается только сам Фрол. Молодой, красивый. Вольный, как степной ветер. Нет у него ни жены, ни дома, ни совести, ни сожалений. Свободен он от всего человеческого.

И хочет Фрол старый бежать от молодого. Да где там. Жена, дом, жизнь новая, как цепи чугунные, приковали его к земле. Двинуться не дают. Куда там бежать. С таким-то грузом догонит молодой Фрол старого. Догонит и снова будет плясать, да сережкой этой поганой в самую душу тыкать. Не спрятаться от него не скрыться.

Было дело, пробовал. Бежал в Сибирь. Словно заяц следы запутывал. Как зверь прятался по норам. Селенья человеческие обходил. Принял его тогда старый эвенк-отшельник. Три года жил Фрол с эвенком и его дочкой в таежной хижине. Да только и там нашло его прошлое. Нашло, повалило, к земле прижало. Нож в руку вложило. Отправило на дело лихое. Непотребное.

С того дела осталась у Фрола в рогожке баба золотая да кровь старого эвенка на ноже. Тогда то и стал он в шепоте деревьев слышать смех. Свой смех. Молодой да звонкий. Полный сил. Думал, совсем с ума сходит. Выбрел к людям. Решил жизнь заново начать. А оно вон как оборачивается.

- Нет, Фрол, не быть тебе Питиримом-Кудеяром, - скалит зубы молодой атаман, - не споют о тебе песню. Норовом не вышел.

Фрол тоскливо завыл, зарычал. Оттолкнул Аникея и побежал к выходу спотыкаясь, наталкиваясь на столы и роняя посуду. Голь кабацкая провожала его удивленными взглядами.

- Так что там насчет ватажки? Будешь головой?! А то давно пора! – крикнул вслед Аникей.

Но не слышал его Фрол. Бежал по улице, словно ветер обогнать хотел. Уже воздух весь в груди вышел. А он бежал. Уж в глазах темно стало. А Фрол все несся, пытался скрыться от собственного хохота. Да никак у него не выходило. Все время догонял его молодой Татаренко.

- Куда бежишь, дурак?! От меня не уйдешь!

- Не сбежишь… – качал головой Аникей.

- Не скроешься, - булькал сквозь рану в горле Федулка.

- Все одно догоним, - вторил ему Гришка.

Только старый эвенк молчал. Качал головой, да дочка его в платье с разорванным подолом стояла с эвенком рядом и смотрела на Фрола печально.

Бежал Фрол. И за каждым углом его поджидали. Устал Фрол. Выдохся. Остановился, вытер лицо рукавом. И увидал, что ноги сами его к дому вынесли. А на дворе жена, волосы золотые из-под косынки выбились, смотрит на Фрола обеспокоенно. Усмехнулся Фрол.

- Врете, сволочи, не на того напали. Так просто меня не возьмешь. Не догонишь. Все равно уйду.

И пошел к дому.

***

В кабак Фрол вернулся поздно ночью. Ввалился в дверь, прислонился к стене, тяжело дыша и обводя зал невидящим взглядом. Мокрый казакин на нем был изорван, волосы всклокочены, лицо исцарапано.

Фрол медленно двинулся вдоль столов, встал посередь, горько усмехнулся и принялся пританцовывать. Кривая усмешка приклеилась к его лицу, пустые глаза смотрели поверх голов. Фрол танцевал.

Половицы гнулись от отчаянных ударов башмаков, кружки на столах подпрыгивали и дребезжали. Фрол танцевал. Кружился, подпрыгивал, рвал на себе рубаху, падал на колени и снова вскакивал, чтобы пойти по кругу. Танцевал дико: с рычанием, с воем. Танцевал без музыки, в полной тишине, сопровождаемый только испуганными взглядами. Танцевал и когда все ушли. Танцевал, пока не упал. А когда упал, отполз в угол и замер.

Старый усталый кабатчик в засаленном лапсердаке тихонько подошел к нему и накрыл рогожкой. Потом также тихонько подозвал полового и велел до утра не будить.

Фрол не спал. Он лежал под потертой рогожкой, пустые глаза его смотрели на кулак, в котором был зажат клок золотистых волос. Длинных золотых волос, окрашенных на кончиках чем-то бурым.