Унесенная Ветром

ГЛУПАЯ ДЕВОЧКА-ВОРОНА

Я любила темноту.

Любила темноту во всех ее проявлениях: черный угол комнаты, безлюдную тишину ночной улицы, непроглядный мрак вселенной.

Тьма приходила в мои сны, когда на небе вызревала полная луна, приходила наяву тогда, когда хотелось укутаться в песнь часа волка, и тогда, когда каждый миллиметр бесконечной земли укрывали дожди.

Тяжелые, мокрые капли ливней я, наверное, любила даже больше, чуточку больше. Та любовь родилась во мне с первым криком в миг рождения. Тогда за окном роддома бушевала гроза, а ночь опутывала здание подобно липкой паутине.

С тех пор я чувствовала приближение гроз всем своим естеством, каждой клеточкой своей черной, пернатой души.

Сегодня будет дождь… самое то для новой истории.

В открытое окно нахально залетел холодный ветер, принесший с собой запах океана и надвигающегося шторма. Узнать Борея не составило труда, ведь он был частым гостем у меня, нашел даже в пышущей жаром пустыне, куда однажды завела дорога. Он нашептал на ухо то, о чем не догадывались синоптики, наобещав тишины и тепла в ближайшие недели. Но Борей знал, я тоже знала, что этой ночью нужно ждать шторма. Где-то на глубине гневался морской царь, разозленный выходками очередной дочери-русалки, и гнев его обретал яростные формы на дне и на поверхности. В окне, которое осталось не закрыто вредным Бореем, мелькали сокрушительные волны-лошади, разбивающие копытами скалы. Остервенело клубились чернильные тучи в небесах, сквозь их толщу едва виднелись хвосты молний, ждущих своего часа. Где-то за горизонтом послышался единый стон-пение сирен, вышедших на охоту.

Людям было страшно, я чуяла этот страх, о котором рассказал Борей.

Но мне страшно не было, как и старому маяку, возвышающемуся над маленькими домами. Он излучал мощное сияние на многие мили в океанскую неизвестность, став тем светом, который горит в конце тоннеля.

Некоторые корабли сегодня не приплывут домой.

Я отошла от окна, грея руки о горячую кружку кофе, вернулась за стол к ноутбуку. Руки начало покалывать от желания продолжить писать, и я не стала противиться желанию. Пальцы быстро забегали по клавиатуре, выписывая слова, перенося мысли и чувства на электронную бумагу в электронную вселенную.

Моя жизнь напоминала тот океан за окном, тот шторм, что спешил к людям, тот мрак, что уже наступил.

Наверное, поэтому я нашла свой «уютный угол» на океанском берегу забытого всеми города: то штиль, то шторм, то отлив, то прилив.

Некоторое время, пока дорога вновь не позовет, я буду здесь.

Меня всю жизнь заносило куда-то не туда, и сколько раз я покидала очередное место, которое могло бы стать домом, уже забыла.

Не к месту.

С этим давно смирилась я, но никак не могли смириться мои родители. И каждый этап жизни: детский сад, школа, институт, работа, личная жизнь, напоминал бой, в котором всем было больно. Ведь ни в одни из тех рамок я так и не вписалась.

Совсем, как глупая ворона, не способная ужиться в стае ни со своими, ни с чужими.

Пальцы летали по клавиатуре, выстукивая в предгрозовой тишине бешеный ритм «недо-музыки». Эмоции опережали мысли, мысли опережали слова, а рукам за ними было почти не угнаться.

Нужно успеть написать.

Успеть пока не пришел еще один гость…

Писала я всегда, даже когда еще не умела «рисовать» странные палочки, которые учителя называли «буквы». В голове рождались истории, и превращались в бесконечную библиотеку идей у меня в голове. Ручка и блокнот всегда находились в сумке или рюкзаке, а когда их не было, я могла начать писать на чем угодно: начиная от салфеток, собственной кожи и заканчивая туалетной бумагой. Иногда я зависла на одном месте или улыбалась в пустоту, а еще бывало, что шипела сквозь зубы ругательства в адрес совсем распоясавшегося злодея-персонажа.

Люди проходили мимо, странно смотрели или вовсе отводили глаза.

Странная, как белая ворона.

Помню, как однажды мой редактор сказала:

- Ты ведь не все свои истории приносишь мне. Читатели любят твои сказки, ты могла бы сейчас неплохо зарабатывать, а не ютится в очередной каморке у черта на куличках. Почему?

Наше сотрудничество длилось не первый год, поэтому мы могли задавать друг другу достаточно личные вопросы.

- Зачем мне это? – улыбнулась я, снимая крем с торта. Я любила крем, особенно масленый.

- Популярность, деньги, хорошая жизнь… Все мечтают об этом. Неужели ты никогда не мечтала оказаться на месте топовых авторов?

- Разве я не популярна? – мне было лень говорить, крем был интереснее.

- Только в очень узком кругу, Жень, в очень-очень узком кругу.

- Мне достаточно того, что есть. У меня есть читатели, есть крыша над головой и место, куда я могу вернуться, я не голодаю, не бедствую и могу путешествовать, когда надоедает однотипная жизнь дома.

- Но…

- Если бы я хотела окружить себя рамками, то сейчас работала бы там, где желали мои родители.

На этом наш разговор закончился, но она так и не поняла.

Многие не понимали, а мне было хорошо так: писать, что хочу, жить на берегу океана и идти, куда вздумается.

Просто я ворона, гуляющая сама по себе.

Темное небо разрезала первая молния-дракон, и тяжелые дождевые капли застучали по подоконнику окна. Надеюсь, Борей не сильно обидится, если я немного прикрою раму.

Борей не возражал, он радостно пронесся по помещению, создавая небольшой хаос, и улетел по своим ветровым делам. Он обещал прилететь снова.

Куда-нибудь. Однажды.

Где буду я.

Я осталась одна, но ненадолго. Ледяное касание тонких, острых, как лезвия, рук ошеломили бы меня, если бы я не была привычна к его шуточкам.

Первое время нашего знакомства, когда он особо извращенно издевался надо мной, я едва не стала заикой. Что уж тут сделаешь, характер у него не сахарный, а садистский.

- Здравствуй, Джек.

Он сидел на подоконнике – был секунду назад позади меня, но теперь уже сидел. Яркая, но потрепанная одежда девятнадцатого века, когда-то модная шляпа, потерявшая форму, лохмы нечесаных волос, безумный блеск алых глаз и широкая улыбка на лице, которая никогда не исчезала и которой мог бы позавидовать непримиримый враг Бэтмена – Джокер.

Словно размытая во тьме фигура, неясная тень, которая появлялась чаще всего на улицах Лондона (почему-то любил этот город). Он прыгал так, что оставлял вмятины на асфальте или на чьих-то головах. Прыгал выше всех, потому что умел сбивать звезды с ночного неба, и именно из-за него они падали, разбиваясь. Иногда он оставлял на шеях прохожие широкие, багряные улыбки своими когтями, или целовал проходящих мимо женщин, наполняя белым, проклятым дыханием, чтобы после заглянуть внутрь них.

Джек-пружинки-на-пятах больше всего любил развлечения, особенно когда было много крови и кишок.

Он и меня хотел выпотрошить в один из солнечных дней, но передумал.

Ему стало интересно.

Как и мне.

Желание посмотреть на то, что у меня внутри осталось.

Мне страшно не было.

Так наша дружба росла, менялась, длилась, как тянучая резиновая жвачка, затягивающая обоих. Мы могли не видеться годами, иногда даже час разлуки делал больно. Мы вглядывались друг в друга, силясь разглядеть тайну, что жгла любопытством, но каждый раз отступали, ибо итог был один.

Даже после долгих лет знакомства, даже так, когда он находился всего в нескольких шагах от меня, я не могла ответить, что останавливало его при каждой новой встрече.

Его, легендарного Джека-Попрыгунчика.

Фигуру из кошмаров, фигуру, купающуюся в ауре ужаса – не больше и не меньше.

- Расскажи мне новую историю, девочка-ворона.

Я ставлю чайник на плиту, и обдумываю, о чем поведать ему в эту нашу встречу.

На улице поет буря.

И я начинаю рассказ…

Ведь я самая глупая в мире ворона, раз впускаю в свой дом чудовище.

ИСТОРИЯ 1: БРАТ

Я не была гениальным ребенком и не была ребенком-индиго.

Я не умела высчитывать стозначные числа за секунду, не читала ничьих мыслей, не ломала ложки взглядом.

Самая обычная девочка, со своими мыслями, чувствами, капризами. Только видевшая больше, чем надо, и чувствующая больше, чем необходимо.

Не знаю, когда поняла, что окружающие не видят того, что улавливал мой взгляд.

Может быть, это было на воскресном обеде, когда, почему-то, не поставили еще один столовый прибор для тихой девочки в красивом кружевном платье, но с портящим все алым пятном на груди. Я еще долго клянчила у мамы такое же, только без пятна, и еще дольше обижалась, когда мама говорила, что за столом не было никакой девочки.

Может быть, это случилось, когда из-под кровати на меня смотрели злобные оранжевые глаза, и я знала, что нельзя спрыгивать на пол и бежать в комнату родителей. Я кричала тогда, долго-долго, и смотрела в две огненные точки, потому что закрыть глаза и оказаться в кромешной темноте – было еще страшнее. Папа с мамой все-таки прибежали, успокаивали, говорили, что сон, говорили сказка, говорили, что не бывает. А те глаза еще долго преследовали меня.

Преследуют до сих пор, но я привыкла.

Возможно, это случилось на похоронах тети Веры. Длинной как жердь, с пучком тусклых волос на голове, провонявшей кошками, но всегда угощавшей меня спелыми яблоками и смешными статуэтками. Она была странной, как я. И я любила ее больше всех остальных теть и дядь, мелькавших перед глазами и исчезавших где-то в прошлом. Не за подарки, а за то, что она единственная не шарахалась от меня, не отводила глаз, когда мне хотелось рассказать о мире вокруг.

Не таком, как у других.

Помню, как тетя Вера лежала в том ящике, подмигивала мне стеклянным глазом и махала рукой – прощалась. Я махала в ответ, и дергала мать за длинную черную юбку, спрашивала, отчего тетю Веру закапывали в землю, живую и странную, как всегда. Мама отводила меня в сторонку, и говорила, чтобы я не несла глупости, что тетя Вера умерла, а я своими словами причиняю боль ее родным. Я смотрела на маму, смотрела на тетю Веру, и думала, что все это странно, а взрослые еще страннее.

Шло время, все менялось. Не менялась только череда незнакомых женщин и мужчин в темных костюмах и в белых халатах, от бесконечности лекарств, заменивших мне кровь, хотелось... Много чего. Иногда я даже позволяла себе что-то не глотать, а потом выплевывать, или тайно выкидывала все, что ставили передо мной. Взрослые говорили, что так нужно, что для моего блага, но не дядя Миша, который был лохматым, как медведь, и жил у нас в квартире за печкой. Он хмурил кустистые брови, злые зеленые глаза становились еще злее, и, порой, мне становилось страшно за родителей от тех взглядов.

Мы договорились: я не пью таблетки, он помогает прятать.

Это работало.

Мне не нравились таблетки, но люди, появившиеся в моей жизни, нравились. Не их личности, но присутствие. В моей жизни было мало чужих, незнакомых людей, будь то взрослые или дети, мне не хватало общения. А эти… эти разговаривали со мной, играли, показывали яркие картинки, и много расспрашивали о том, что я вижу. Впервые у меня появились слушатели, которые спокойно воспринимали мои рассказы, не шарахались и не одергивали. Захлебываясь от возможности наконец-то высказаться, я рассказывала: про тапок, который любил молоко, про птицу с четырьмя крыльями, про прозрачных людей, шепчущих на ухо, и о черных собаках, которые сторожили перекрестки, названий которых еще не знала.

Только став старше поняла, что никто не знал.

Каково же было мое разочарование, когда однажды я подслушала разговор тех добрых, понимающих дядь и теть. Они шушукались о моей болезни (разве я была больна?), они прописывали новые лекарства (куда уж больше?), они говорили, что мои рассказы – не более, чем выдумка для привлечения внимания (почему мне никто не верил?).

Мое маленькое сердце было разбито, я перестала рассказывать им.

К примеру, я не рассказала дяде Коле о синем мальчике, который всегда рядом с ним, и у которого на шее веревка. Не рассказала, тете Оле о том, что вокруг ее ног постоянно «жужжат» черные тучки грядущей беды. И Марь Палне я тоже не сказала, что все те подъездно-дворовые кошки, которых она травила каждое лето, ее обязательно дождутся, чтобы она держала ответ.

Меня спрашивали, я стала говорить, что ничего не вижу.

Больше ничего.

Поначалу мне не верили, но то время прошло. Исчезли дяди и тети, перестали оставаться на столе таблетки, обо мне забыли.

Когда мама возвращалась с работы, от нее пахло сигаретным дымом и приторным цитрусовым ароматом. Я всегда знала, когда она войдет в квартиру, потому что мой нос начинал чесаться, и хотелось чихать. Противный запах.

Тогда я бежала на кухню и ставила на плиту кастрюлю с супом, потому что пока только его научилась готовить. Молча мать садилась за стол, и ждала пока я ей накрою, потом молча ела и так же молча уходила в спальню.

Следующим домой возвращался отец, отвешивал мне неизменный подзатыльник – не больно, так сказать в воспитательных целях. Он спрашивал о школе, об учителях, о друзьях, и не дожидаясь моих ответов так же исчезал в спальне.

Я оставалась одна на кухне, с грязной посудой и вопросами, на которые никогда не успевала отвечать.

Это тоже стало привычкой.

В мире маленькой девочки, в которой просыпалась личность, окружающее должно сиять разноцветными красками, новыми эмоциями, разнообразными впечатлениями.

Мне было семь – я шла в школу, возвращалась из школы, готовила ужин и, молча, кого-то ждала.

Мне было восемь – я не ездила на экскурсии, не играла в догонялки, не сплетничала с подружками о мальчиках и новых мультиках.

Мне было девять – я уже выросла, потому что была ненормальной, потому что видела, потому что мой радужный мир состоял лишь из одного цвета – серого. Цвета похожего на одиночество.

А еще … в моей жизни был Он.

Он был первым, кого я увидела. Он всегда был со мной, куда бы я ни шла, что бы ни делала.

Он возвышался надо мной подобно небоскребу: двухметровое, сухое, долговязое тело, слишком длинные для людей руки и ноги, слишком острые на тех руках ногти, которые оставляли по всей квартире невидимые больше никому следы. Черные брюки в заплатках, пиджак, висящий, как на вешалке, от него всегда пахло сыростью, пожухлой травой и чем-то металлическим. Вместо головы у него была тыква с жуткой расщелиной вместо рта и прорезями на месте глаз, из которых на мир взирало самое темное существо из возможных.

Привидение.

Монстр.

Существо без имени.

Пугало.

Брат.

***

- Мама, почему ты никогда не рассказывала мне про брата? – смотрю внимательно, жду.

Высокая темноволосая женщина вздрагивает и в раковину со звоном падает кружка – хорошо, что не разбилась.

- У тебя нет брата! Что за глупости? – ее голос чуть подрагивает и более звонкий, чем обычно.

Смотрю на Пугало, стоящее рядом со мной. Он тоже не отводит взгляд от матери, и этот пристальный, оценивающий взгляд пугает меня.

- Ну, он же у меня есть… был.

- Господи! Когда же ты перестанешь выдумывать всякие глупости!

- Но…

- Иди в свою комнату, Евгения. Сегодня останешься без мультиков.

Я слезаю со стула и выхожу из кухни, напоследок кидая взгляд на женщину, подарившую нам жизни – живой мне и мертвому ему. Мать выглядит очень бледной, руки, сжатые в кулаки, подрагивают, как и нижняя губа – страх, печаль, волнение? Я думаю, что у моих родителей не один скелет в шкафу. А еще я думаю о том, чтобы сказала моя мать, сообщи я ей, что все, о чем думает Пугало: какого цвета будут ее внутренности, когда он разрежет ей живот?

Мне страшно думать о том дне, когда я больше не смогу его останавливать.

***

Очень долгое время я не понимала разницу между жизнью и смертью. Да и как тут понять, когда видишь, как только что похороненный в могиле человек, оказывается через секунду рядом с тобой, и говорит о прекрасной погоде? Или как задранный кошками воробей, начинает скакать у тебя на голове и чирикать на ухо? Или наблюдаешь через окно отъезжающей машины, как на кладбище устраиваются танцы по случаю прибавления новенького в коллективе?

Живые ли, мертвые ли – они всегда окружали меня, не покидая, а просто исчезая однажды, как незнакомые люди проходили мимо в толпе.

Брат показал мне разницу.

Пугало пугал меня. Пугало был мне ближе кого бы то ни было.

Особенно страшно становилось, когда он возвращался домой по ночам, склонялся над кроватью – так близко, что я чувствовала металлический, смрадный запах крови, и чего-то еще, названия которого я не хотела знать. Он часто уходил, и я знала, что где-то там, кто-то умирал страшно, жестоко, невыносимо. Иногда те крики доносились до меня вместе с ветром, Борей всегда был самым жестоким из ветров.

Каждый раз Пугало по возвращении приносил памятный сувенир, пропахший тленом: сережку, кольцо, браслет, пуговицу, ключи.

Его ужасная коллекция хранилась у меня в особой коробке, спрятанной за многими другими.

Ее так никто и не нашел. Никогда.

Он подавлял свою кровавую жажду, дабы не совершить однажды то, что действительно хотелось. Я позволяла подавлять ту жажду за счет чужих, невинные жизней.

Мне было страшно.

Я была маленьким ребенком.

Но ничто меня не оправдывало.

***

Семья у меня была большой, я бы сказала огромной: множество дядьев и тетей, двоюродных-четвероюродных сестер-братьев, бабушек и дедушек. Вся эта родня обожала собираться всей толпой хотя бы раз в несколько месяцев. Устраивались большие праздники, организовываемые чаще всего на природе.

В тот день было солнечно, самый разгар лета с духотой, изумрудной зеленью и безоблачным небом. На даче накрытые столы ломились от всяких вкусностей, играла музыка, почти заглушенная гомоном разговоров и криками детей, многие играли кто в бадминтон, кто в футбол, кто в баскетбол. Более старшее поколение расположилось на лавочках в тени ветвистых деревьев, и было поглощено разговорами.

Я шла на зов отца, когда предчувствие заставило повернуться к воротам. Обернувшись, звуки исчезли, став тишиной, мир оглох… Нет. Я.

Утонула в безмолвии, вглядываясь в темную фигуру Пугала, окутанную багряной, зловещей аурой.

Его долго не было с тех пор, как мы виделись последний раз.

Его действительно не было долго.

И вот он вернулся, вернулся весь пропитанный кровью.

В его нечеловеческих руках сверкнула коса, с лезвия которой капали багряные жизни

Пугало сделал шаг.

Время кровавой жатвы настало.

Жажда победила.

ИСТОРИЯ 2: ЛУЧШИЙ ДРУГ ЧЕЛОВЕКА

— Я не шавка облезлая. — А кто же ты? Мухтар? Джульбарс? — Я Друг.

(«Друг»)

«Страшная трагедия произошла в семье Литовых. На маленькую дочку семейства напала бешеная собака. Обезумевшее животное…».

Я не стала дочитывать статью и выкинула газету в мусорку. Зачем только ее купила? Там не было ничего нового, ничего старого. Ничего интересного. Все как всегда.

Только одна мысль засела в голове…

Собираться в институт было лень, но надо. С неохотой складывала в сумку тетради для лекций, одевалась. Отсчитывала секунды до того часа, когда нужно будет шагнуть за порог.

Оставалось еще немного времени для любимого кофе, и я с удовольствием растянулась на диване с книгой и горячим напитком.

Книги – моя страсть. Большие и маленькие. Толстые и тонкие. Сколько себя помню: заглатывала все, что могла, читая взахлеб.

Улетала в чужую реальность на спинах драконов, забывалась в приключениях отважных пиратов, отвлекалась от того, что показывал мой мир.

В чужих глазах.

И на страницах чужих газет.

Зачем же? Зачем я ее купила?

Назначенное время выхода наступило слишком быстро. Пустая кружка и недочитанная книга остались сиротливо лежать на диване до моего возвращения.

Май обрушился на жителей города страшной жарой и духотой, казалось, все плавится от палящих лучей солнца и тяжелого воздуха. Люди ходили злые и усталые, не расставаясь с веерами и газетками, мороженным и ледяными лимонадами. Была бы возможность, они бы носили с собой и кондиционеры с вентиляторами, или же ходили голыми.

Климат менялся, и никто ничего не мог с этим поделать, только подчиниться железной воле природы. Великой Матери не было дела ни до неудобств человеческих, ни до желаний, ни до чувств. И поменять местами сезоны ей не представляло особой сложности.

Если конец весны был таким страшным, то какой пустыней обрушится на людей лето?

Мне хотелось утопиться. Найти большую, глубокую, а главное ледяную лужу и утопиться. Бриджи и синяя футболка прилипли к телу, пот неприятной струйкой бежал от затылка по спине, дезодорант оказался бесполезным продуктом химических богов. Рыжие пряди волос стали похожи на пожеванную верблюдом жвачку, противно соприкасались с кожей, в солнечные очки совершенно не спасали от палящих лучей бога Ра.

Не люблю весну. Просто.

Не мое это время.

Весна сладкая, розовая, весна грязная и противная. Весна – это блондинка из сотен анекдотов, которая приходит к людям, надувая губы, выставляя вперед внушительный бюст и, хлопая голубыми глазами, сцеживает яд.

Весна, как диабет, смертельно-сахарная.

Она любит читать газеты, где липкие подробности подглядывающего за тобой соседа, желтые сплетни о сексе мировых звезд, которые вовсе не сплетни. Где десятки трагедий, перечмокивающиеся губами во время чаепитий с баранками и конфетами.

Мальчишеские голоса ворвались в молчание мыслей внезапно, незапланированно. Я не слышу толпу вокруг, я не хочу ее слышать, надоедливую, пугающую и слишком громкую. Она проносится мимо меня, спешит по важным делам в противоположном моему часовом поясе.

Почему услышала теперь?

Мимо двора, мимо гаражей, мимо дороги, которой ходила и хожу из года в год впервые остановилась. Вымершая реальность смотрела на меня пьяными глазами, мусорными душами и вонью машинного масла. Обжигающий майский зной разогнал по норам даже тех, кого не пугали ни менты, ни комары. Кто-то забыл в детской песочнице игрушки, у некоторых на балконах висело белье для сушки, кто-то вынес из дому тяжелый коричневый ковер, да так и забыл его на турнике.

Около одного из подъездов, спрятавшись в небольшом проеме, столпились трое пацанов лет пятнадцати-шестнадцати. Поглощенные своим увлекательным занятием, они не обращали внимания ни на что вокруг. Моего приближения они не заметили тем более.

Я знала, что не нужно к ним подходить. Чуяла, как ворона всегда знает, где случится несчастье.

- Что вы делаете?

Мой голос – тихий, спокойный, сухой, словно присыпанный пылью нехоженых дорог, заставил мальчишек встрепенуться и ошеломленно обернуться. Пару секунд им потребовалось осознать, что в их компании появилось прибавление.

- Бежим! – Крикнул один из них: курносый, со смешным чубом на голове.

Троица, сверкая пятками, кинулась в рассыпную, оставив меня наедине с … ним.

Утренняя газета поломала мне день, оставила занозу в сердце. Утренняя газета, сообщавшая о трагедии, пока за моим плечом, пока на мое плече опускалась маленькая, хрупкая ручка уже не живой девочки. Пока та девочка, хихикая, хлюпая, булькая и оставляя кровавые пятна на ковре, взахлеб рассказывала историю о предательстве.

Когда же лучший друг человека стал его врагом? Когда человек забыл, что у него есть лучший друг?

Смерть не красива. Не верьте тем, кто говорит обратное. Особенно та смерть, которая насильственна. Она отвратительна, безобразна. От нее дурнеет перед глазами, подкашиваются коленки, тошнота подступает к горлу. Смерть – противна, мерзостна.

Щенок был еще совсем маленьким, месяц или полтора. Ему бы жить: спать сутками, гонять голубей, лаять громче всех, есть от пуза. Ему бы дом и конуру. Ему бы чуть-чуть везения и капельку удачи. Совсем немного для такого крохи.

Но уже не суждено.

Слипшаяся от грязи шерсть, измученное голодом тельце, выпученные, удивленные глаза с лопнувшими сосудами и выпавший из раскрытой пасти синий язык – удавка на шее.

Его убивали долго. Так медленно, что он наверняка прочувствовал все стадии удушения. Когда снова и снова, то стягивался, то отпускался белый шнурок, вдруг ставший чем-то большим, чем предметом обуви.

Шершавый забор –

Под рукой была только сумка. Все вещи через пару секунд оказались распиханными по карманам. То, что не влезло, на асфальте.

Не привыкать.

Тело щенка было легким. И странно уместилось в сумке, словно рожден был только для этого – умереть так.

Веревка на шее – тоже мура.

Шнурок, снятый с шеи собаки, жег ладонь.

Я мертв, а больно мне было

Продавщица киоска брезгливо косилась, когда продавала пакет – нужно было сложить туда тетради с лекциями. Да, уважаемая, смерть неприятно пахнет.

Только вчера. *

В парке, с самой глубокой его части, там, где мало, кто гулял, и нашел свой последний приют никому ненужный щенок. Под кронами деревьев, в тишине и духоте уходящей весны.

Жизнь не стояла на месте, память не отпускала ни на минуту. Мои глаза непроизвольно ловили на улицах силуэты бездомных собак – тощих, облезлых, никому не нужных. У них над головой было только небо, а под лапами сырая земля. Они пили воду из луж и рылись в мусорках, собирались в стаи, когда безумие одиночества ломало их, и бежали без оглядки от очередного тяжелого ботинка, проехавшегося по впалым ребрам.

Собаки. Лучшие друзья человека.

***

- Женя! Опаздываем!

Голос мамы звучал раздраженно. Но это не я собиралась слишком долго и красилась лишний час, забыв о времени. И зачем было меня с собой тащить? Хотела похвастаться? Только чем? Смешно.

Дочка из меня получилась никудышная: в институте едва перебивалась с тройки на четверку, талантами и красотой заморской не блистала, полезных знакомых не заводила, а лучших друзей было всего двое и те выгоды никакой не приносили. Да и странной была, как тот печально знаменитый Бермудский Треугольник, в котором тонули корабли, и никто никогда не возвращался назад.

Знакомый двор, в который мы приехали и, который я часто проходила по пути в свой институт, вызвал горькие воспоминания о событиях месячной давности. Мерзкое чувство натянулось струной в районе грудной клетки. Впервые подумалось, что за подруга у моей матери? Я мало интересовалась ее знакомыми, как и она не распространялась о них.

С матерью мы жили на разных планетах: я – на заброшенной Луне, она – на шикарной Венере. Нам было не по пути, только выбора пока не было, только возможности разойтись пока не представлялось

У Кольцовой Светланы Павловны, директора известной сети ювелирных магазинов, была шикарная шестикомнатная квартира, которой позавидовали бы многие. Дорогая мебель, техника, которая стоила, как крыло самолета – реальность богатства и роскоши.

Разглядывая цветастость антикварных изделий, я устроилась в незаметном уголке зала с принесенной из дома книгой. Мама с подругой, после небольшого ужина с морепродуктами и вином, занялись любимым делом – сплетничали о знакомых, забыв о моем существовании.

Сначала послышался звук открываемого замка, потом громкий гогот в прихожей, и спустя миг пацаны ворвались в комнату, веселясь и толкая друг друга. Троица очень знакомых мальчишек.

Увидели меня и застыли точно мышки перед кошкой.

Мир, говорят, тесен.

Только надо ли оно было мне?

Вечер в гостях прошел, оставив чувство горечи на сердце. Вглядываясь в яркие, полные энергии лица пацанов, я замечала тени неизбежности за их спинами. Смотрела на них и уже переставала различать: очертания их стирались, словно однажды эти маленькие люди исчезнут совсем.

Они не были будущими злодеями, не планировали становиться маньяками или убийца. Они любили футбол, лыжи и компьютерные стрелялки. Они получали двойки, выигрывали на олимпиадах и мечтали полететь в космос на вертолете. Они обменивались игрушками, обсуждали девчонок и гоняли на велосипедах.

Обычные мальчишки обычного города.

Оступившиеся. Как им казалось – незначительно.

Растереть и забыть. Утолить любопытство и больше не возвращаться.

Они вырастут и уже не вспомнят, что когда-то случилась одна история, унесшая чью-то жизнь.

Незначительную.

С сыном Кольцовой, вихрастым мальчишкой, мы встречались еще несколько раз – они с матерью нанесли нам ответный дружеский визит.

Он избегал меня, боялся, что расскажу о случившемся.

Я молчала.

Никто не ответит за чужое преступление, никто не искупит чужой грех.

Я это знала.

А он?

- Извинись.

- Что?

- Извинись, - повторяю я.

- Перед кем? Тобой?

- Щенком.

- Дура что ли?

- Попроси прощения у него.

- Это всего лишь собака! Вшивая дворняжка! К тому же мертвая!

- А ты человек. Всего лишь человек.

- Психованная. Иди, полечись!

***

Раннее утро было действительно ранним. Пришлось вставать в четыре утра, чтобы ехать к черту на кулички и не опоздать. На улице было темно и тихо, даже ветерок не трепал деревья. Хотя летом о ветре можно было только мечтать.

Я шла к остановке, пытаясь проснуться и не вернуться домой, досыпать. Настроение было паршивое, и злое, и…

Окружающие звуки исчезли, небо затянулось непроглядной, черной кляксой, погасли фонари – все, разом. Даже воздух вокруг замер, поджав хвост – а вдруг, не заметят?

Он вышел ко мне из тьмы, он сам был тьмой – очертания огромной собаки лишь угадывались в том сгустке. Наши глаза были на одном уровне, и в кровавой черноте я видела отблески адского пламени.

Гримы – бродячие псы, носители смерти, появлялись в нашем мире редко. Они ходили иными тропами, нежели люди или мертвые. Они вестники и судьи, рожденные из страданий и трагедий.

Мы уже встречались однажды. Мы знали, что встретимся еще раз.

«Прости».

Он знает, о чем прошу.

Я знаю, что он ответит.

«Поздно».

Он был и исчез. Он просто перестал существовать в этом месте, как будто и не было мимолетной встречи с неведомым.

Темнота рассосалась, мир вздохнул с облегчением.

А наступающий рассвет уносил с собой малую смерть глупой вороны.

***

- Какой ужас!

Мать влетела ко мне в комнату, когда я только-только заставила себя раскрыть учебник и начать писать семинар на завтра.

- Что случилось? – раздраженно поинтересовалась я.

- Помнишь мальчиков, с которыми играл Димочка, сын Светы?

- Помню, - тихо проговорила я, уже зная, что расскажут дальше.

- Вчера их обоих загрызли собаки. Представляешь? В одно и то же время, но в совершенно разных местах! Какой кошмар! Этих дворняжек давно нужно начать отстреливать! Нужно написать президенту, пусть разбирается с безобразием в этой стране. Все же, надо было уехать в Америку, как мне предлагали!

Причитания матери еще долго звучали в квартире, а я вглядывалась в окно. За окном стояло пыльное лето, воспоминания о проклятой газете и черная, не нужная никому смерть, мстящая за свое убийство.

Я должна была там быть. Прийти, чтобы увидеть. Чтобы не забыть.

Мы столкнулись с мальчишкой на перекрестке трех улиц: Цветочной, Ветхого Перевалочного и Ломоносова. Курносый мальчишка бежал в мою сторону, убегая от тощего щенка с белым шнурком вместо ошейника, кровоточащими глазами и синим языком.

У мальчика Димы должно было быть радужное будущее: врач, спасающий жизни, красавица-жена, двое ребятишек и улыбающийся лабрадор в большом доме. Они должны были быть счастливы и довольны, и умерли бы в один день.

«Ведьма! Будь ты проклята! Это твоя вина!»

Мальчик Дима пронесся мимо в безумстве страха пытаясь закричать, но не в силах издать ни звука. А Грим все гнал и гнал его, как дичь, как добычу. Мстя за себя и копая им обоим могилы.

Проклята, да? Свое проклятие я несу с рождения, твое проклятие, мальчик Дима, начнется, когда Грим догонит тебя.

Я остаюсь на месте до тех пор, пока не слышу в неизвестной дали детский предсмертный визг. Откуда-то из прошлого – совсем недавнего – до меня доносится еще один визг, собачий, последний.

Под ногами шуршит газета…

Щенок, чтобы жить. Взрослый, чтобы умереть.

Просто человек, чтобы ответить за преступления.

Просто пес, чтобы заплатить за грехи.

Какие бы они не были.

Око за око.

Зуб за зуб.

Смерть за смерть.

* Чайф – «Кот».

ИСТОРИЯ 3: КОГДА ПОЮТ РУСАЛКИ?

— Одного не могу понять. Почему заяц смеется? — Какой заяц? — …. Если зайца загнать на самый край обрыва, он прыгает в пропасть и смеется. — Ну и что? — Чего ну и что? Чего он смеется? — Свободный, потому и смеется.(«Заяц над бездной»)

Когда поют русалки?

Мы познакомились с Русалочкой в бассейне.

Когда-то в выходной, где-то в центре города, в здании бывшего Дома Культуры. Я заметила ее среди толпы веселых школьников, начинающих спортсменов, пришедших на аэробику дамочек и обычных отдыхающих.

Девушка стояла, замерев, около бортика в бассейн. Приоткрыв рот, немного выпучив глаза, то ли в немом восторге, то ли в ужасе, она разглядывала людей.

Русалочка не поражала красотой, не привлекала взгляды идеальной фигурой, волосы у нее были русые, а глаза цвета подтаявшего шоколада. Симпатичная, милая, но… обычная.

Вот только взгляд ее был добрым. Слишком добрым и глубоким, словно любой грех, любую боль, причиненную, простить могла. Таких глаз не бывает у людей. Они давно оставили ту доброту в сказках да детстве, когда разговаривали украдкой с тенями, бегали наперегонки с солнечными зайчиками, и отпускали надувные шарики в небо, которым потом махали на прощание упитанными ладошками.

- Здравствуй, - подплыла я к Русалочке, и чуть приподнялась над водой, удерживаясь за край бассейна.

У меня не было привычки самой завязывать с людьми и потусторонними существами знакомства. Чаще всего они искали встреч со мной, я же по возможности держала дистанции, которым позавидовала бы улитка, доползшая до луны. Интроверт и чертовски сложный характер, что поделать.

Но в данном случае не удержалась, русалки существа очень редкие, приверженцы старого, закрытого мира, и на сушу их не заманишь ни за какие блага.

Та, первая Русалочка, поспособствовала.

Та, первая Русалочка, навечно запомнила.

Та, первая Русалочка, все еще бережет…

…кинжал.

- Здравствуй, - улыбнулась она мне, садясь на корточки, и только внимательный взгляд позволил увидеть на некоторых участках кожи перламутр чешуек.

В детстве я захлебывалась от восторга, читая книги о морских девах, вглядывалась в картинки и рисунки с их изображением. По ночам мне снилось, что у меня тоже есть волшебный хвост и я рассекаю синие глубины наперегонки с дельфинами. Когда приезжала на море, то часами бродила по пляжам в надежде встретить единственное существо, с которым хотела встретиться.

Не встретилась.

В ту пору.

- Мама, почему русалки поют?

Тишина была ответом, хлопок двери и пустота в комнате, некогда наполненной двумя людьми. Одна осталась.

Мама не любила, когда дочь спрашивала ее о таком. Дочь и не спрашивала. Почти.

Продолжала смотреть на картинку и вдыхала запах океана.

Океана, который был за тысячи миль от пропахшего бензином города.

Сидели в кафе, уютно молчали, словно знали друг друга тысяча и одну грозу: когда сидишь на подоконнике, когда бежишь по лужам, когда плывешь в волнах.

- Насколько ты к нам? – наконец прервала нашу бессловесную беседу, грея замерзшие руки о кружку с кофе.

- На три дня.

- А потом, как в той сказке – в морскую пену?..

Внимательно смотрела, ждала ответа.

Русалки не бабочки, но похожи на них.

Живут один миг, умирают за один вздох.

- Думаю, это не самый плохой конец для сказки, - улыбнулась Русалочка. Чуть грустно, чуть весело, так, что сердце защемило.

- Значит «долго и счастливо» уже не бывает?

- Просто не со всеми и не для всех. Некоторые сами выбирают себе иной конец.

- Ты выбрала?

- Выбрала.

Я знаю…

После этой встречи пройдет много минут, перетекших в года. Сменятся времена года, будут изобретены новые технологии и написаны новые книги. После этого знакомства будет еще много историй: встреч и расставаний, которые оставят след в моем непонятном сердце.

Но эта встреча. Эта вспыхнувшая за миг дружба, которая продлится всего три дня, займет особенное место в памяти.

Но это будет потом.

Когда дни, проведенные с моим другом, станут словами ненаписанной истории.

- Куда ты хочешь пойти?

- Давай сегодня погуляем по городу. Просто погуляем.

- Хорошо.

Мой город маленький. Ему не сравниться с Москвой или Питером. Нет у нас бесконечных магистралей и часовых пробок. Люди не заполняют собой тротуары так, что невозможно пройти, и не встречаются на каждом углу гостиницы и развлекательные центры.

Мой город теплый. В стужу ли, в весенний день, в пору листопадов или в жару, он теплый. Доносятся из Детского Парка веселые голоса будущего поколения, щелкают на лавочках семечки говорливые старушки, встречаются в кафе влюбленные парочки.

Мой город темный. Иногда в нем умирают. Под колесами машин или от удара ножа. Иногда кто-то остается сидеть на земле, растерянно наблюдая, как уносят его ежемесячную зарплату. Иногда выйдя из квартиры на работу, кто-то больше никогда не возвращается домой.

Мой город разный. Грязный и чистый, теплый и холодный. Он обычный, как тысячи других городов, и особенный, как звезда в небе среди своих подруг.

Просто город, в который однажды пришла Русалочка вслед за мечтой.

Мы гуляли по паркам, заглядывали в бутики и кафе. Ходили к Прудам и забегали в салоны красоты. Мы смотрели на людей и ели мороженое. Поглощали поп-корн в кино и развлекались в 4D.

Развлекались…

- Тяжело жить с таким даром? – спросила Русалочка, когда мимо нас прошел медведь-пилигрим с посохом, в шляпе и дорожной сумкой.

- Я привыкла, - проговорила, отвечая на поклон потустороннего существа.

- «Привыкла» - печальное слово, знаешь.

- Даже если и знаю, это ничего не изменит.

Сделала пару шагов вперед, остановилась.

Морская дева не двинулась с места. Когда я повернулась, то встретилась с ее всезнающим взглядом.

- А я изменю.

Вот, что она сказала мне в конце нашего первого дня.

Не попытаюсь, а «изменю».

Тогда я не поверила.

Но она смогла изменить не только свое будущее.

Мое тоже.

Эта Русалочка.

Неважно на сколько ты там

Второй день мы посвятили походу по музеям. Бродили среди мамонтов и динозавров Краеведческого музея, восхищались картинами в Художественном и спорили о артефактах древности в Археологическом.

Наши шаги эхом отдавались в залах, хранящих человеческую историю, молчаливую и долгую. Совсем отличную от той, что проживают потусторонние сущности.

История людей мимолетная, яркая и безжалостная. Она вспыхивает подобно факелу, сжигает все на своем пути, и исчезает также безвозвратно, как шаги жизни за поворотом.

Ей был интересен наш мир, наши Великие Войны, наши цари и герои прошлого. Русалочка заворожено слушала мои истории, впитывая все как губка.

В тот день я поняла еще одну вещь, поразившую меня.

Русалочка любила людей.

Всем сердцем.

А еще она любила…

- Скажи, если бы ты могла выбирать, кем родиться, кем бы ты стала? – Русалочка кидала крошки хлеба толстым голубям, когда мы расположились на лавочке на Площади Фонтанов.

- Я не задумывалась об этом никогда, - пожала плечами.

- Ты никогда не мечтала?

- С чего вдруг такой вывод? Мечтала, конечно. О том, как поступлю в институт, найду работу, семья появится… еще о чем-то… забыла уже.

Я лукавила.

Не мечтала об этом, но признаваться было тяжело. Ей. Себе.

Себе в первую очередь.

- И все?..

- Нужно что-то еще?

- Конечно! Ведь есть столько всего, о чем можно мечтать!

- Хм… наверно, я не умею, - виновато пробормотала я, чувствуя себя очень неуютно.

- Начни сейчас! – Настойчиво дернула меня за руку Русалочка. – Ну же, попробуй.

- Например?..

- Скажи, кем бы ты хотела родиться.

Упрямая.

Она ждала, а я усилено пыталась понять, что ответить? Что выдумать… Соврать?

Мечтать… это то, что сложно сделать.

Я не мечтала, никогда. Не разрешала себе.

- Я бы хотела быть… странником. Чтобы идти куда хочется, не оглядываться, не останавливаться.

Сказать было сложно. Даже больно.

Русалочка обняла меня и шепнула:

- Ты научишься, со временем. А я мечтала всю свою жизнь родиться птицей.

- Получается мы обе мечтаем об одном.

Где ты, свобода?

В тот весенний день мне было шестнадцать.

И шестнадцать лет своей жизни я не умела мечтать.

Русалочка научила меня.

Сломала мой песочный замок, чтобы я смогла идти, куда вздумается.

В своей жизни цепями прикован.

На третий день мы никуда не пошли. Сидели в четырех стенах и разговаривали.

Мгновение назад я не знала ее.

Мгновение назад она была совсем в другом месте.

Мгновение спустя ее не стало.

Три дня. Три дня похожие на сон.

Долгие, как года и короткие, как миг.

Они пролетели, подобно птицам, о которых так грезила Русалочка.

- Так, когда же поют русалки? – задала я тот самый вопрос, о котором думала днями и ночами много лет.

- Раз в жизни. Мы поем раз в жизни. Ради самого важного момента в нашей жизни или самого важного человека, которого встретим.

- Почему?

- Потому что душа одна и песня одна. Потому что любим раз в жизни.

Смотрела на сумерки, стелящиеся за окном. Интересно, есть ли в мире сила способная остановить время?

- Это того стоило? – задаю я ей последний свой вопрос.

- Несомненно.

Русалочка ушла из моей жизни так же внезапно, как и появилась. Исчезла, словно дым или водный поток, словно не было ее вовсе.

Во снах мы все еще продолжали наш разговор, не то плыли, не то летели куда-то очень далеко в неведомые края.

Во сне у Русалочки были крылья, а передо мной стелилась дорога. Мы обе были свободны, и могли идти, куда хочется.

Там я слышала песню, слова которой остались во сне, мелодию, которой никогда не вспомню.

Для меня пела…

После ее ухода наполнились монотонной обыденностью дни. Пустота сковывала сердце. Я и раньше не рвалась с кем-то общаться, но после закрылась в себе окончательно на тысячу и один замок.

Когда теряешь кого-то важного, там, в груди, не болит, становится пусто.

Темно и равнодушно.

Нечего больше желать.

Конец?..

Черта с два!

- Женька, чего застыла? Идем!

Глаза слепило яркое солнце, из глаз текли слезы – не подумайте, просто солнечный свет раздражал мои глаза. Но все равно упрямо смотрела вперед, туда, где солнце, где горизонт.

- Женька!

В это раз крики одноклассниц были испуганными.

Мне на плечо села большая, черная ворона.

Всего мгновение, большего и не надо, чтобы понять, что встретил друга.

- Ты была права, - шепчу я, и трусь щекой о мягкие перья. – Это того стоило.

Тебе не нужны крылья, чтобы летать.*

Мы познакомились с Русалочкой в бассейне. Самом обычном, каких множество по всему миру.

В то время я ненавидела себя и ненавидела свой проклятый дар.

В то время она помогла мне полюбить саму себя.

Полюбить то, что вижу.

Спасибо, что пела для меня, Русалочка.

Когда отдают хвост за глоток свободы.

_________________________________________

* Каста - Тебе в прикол (ft. Леонид Климин)