Улыбка бога

Глава 1

Снег.

Изначально и бесконечно – снег.

Валит. Заносит. Погребает город, словно надеется стереть саму память о людях, пачкающих его первозданную белизну.

Солнце не может пробиться к городу, осаждаемому снегопадом. День похож на молочный кисель: вязкий, густой, клейкий.

Время погрязло в молочно-белом мареве. Секунды тянутся подобно часу.

Час – становится вечностью. Ослепительно-белой, холодной вечностью.

Совершенно понятно, когда придет конец света, это будет не жгучее пламя, не раскаленное пекло, не черная бездна. Это будет ледяное, снежное безмолвие.

Вечное…

Окружающие часто говорили, что Лимо – добрый человек. Да и сложно представить злодеем пухленького крепыша с румяными щеками и голубыми глазами, в которых навечно застыло выражение обиженного щенка. Лимо давно смирился с навязанной ему ролью, хотя в юности часто воображал себя крутым суперменом. В этих мечтах он обладал прекрасным телом, перевитым канатами мышц; пронзительным взглядом, от которого неуступчивые красотки падали в объятия.

Если бы Лимо верил, что боги есть, он бы им молился. «А так чего фигнёй маяться, – рассуждал он перед зеркалом, – человек сам кузнец своего счастья». Кузнец из него, увы, так и не получился. Счастье продолжало маячить где-то за горизонтом, а старость коварно подкрадывалась, выдирая волосок за волоском. К сорока годам Лимо обзавёлся плешью и отдышкой, обрюзг и по ночам уже не вспоминал о плотских утехах. Только взгляд не изменился. Синева поблекла, а щенячье выражение осталось. Мечталось редко и лениво, да все о чем-то попроще: хотя бы и набить кому-то морду. Хоть один раз. Просто так, в память о не сбывшемся супермене. Иногда бывало малость обидно, что маячившая где-то вдалеке смерть получит унылого Лимо, с прокисшей душой и обветшавшим телом. Далёкая смерть не пугала, а казалась чем-то скучным, противно-неизбежным. Вяло мечталось пожить подольше, а ещё лучше - вечно.

Чтобы передвигаться по засыпанному городу власти прорыли траншеи для служебного транспорта. Пешеходам же велели оставаться дома и не рыпаться. Но самые непоседливые прокопали ходы от подъездов к питейным заведениям. Дураков ходить на работу во время катаклизма не было.

Лимо решил развеяться. Недельное сидение дома доконало его терпеливую натуру. Внезапно охватившее жгучее желание с кем-то поговорить, отключило мозги и вынесло из квартиры. Лимо пришел в себя где-то на середине пути. Его непреодолимо влекло, тащило, как на аркане, немедленное желание напиться и набить кому-то морду. Всё равно кому! Вообще-то с трудом представлялось, что найдётся столь кроткое существо, безответно согласное подставить морду под его мягкий кулак. Но такими мелочами Лимо сегодня не заморачивался. Добравшись до забегаловки с претензионным названием "ТрактирЪ", он ввалился в зал. Лимо ещё никогда не был в подобных – да и любых других – заведениях. На подгибающихся (хотелось думать – от смелости) ногах доковылял до ближайшей скамьи, плюхнулся на неё и тревожно огляделся. Однако, атмосфера в трактире показалась ему умиротворенной.

Мощно виляя бедрами, словно ноги у неё были разной длины, официантка подошла к Лимо и вопросительно уставилась на него.

– Тебе чего,красавчик?

Лимо зарделся. Так ласково к нему ещё никогда не обращались. Он робко глянул на девушку, но встретившись с насмешливым взглядом, пугливо отвел глаза.

– Мне бы.. э-э-э, - неуверенно протянул Лимо, хотя по рассказам сослуживцем знал, что здесь пьют и буянят, - вы-пить.

– Чё пить-то будешь?

Лимо судорожно порылся в памяти и выпалил первое, пришедшее на ум:

– Пива! – и подумав осторожно добавил: – и ещё чего-нибудь к пиву.

Девушка подмигнула ему, и Лимо почувствовал, как снова заливается краской.

Ожидая пока официантка принесет заказ, он принялся рассматривать посетителей, осторожно прикидывая, кто может добровольно стать его жертвой, а кто будет активно сопротивляться.

Посетители пили-ели-веселились, не обращая на него никакого внимания. Обидевшись, Лимопереключился на соседей по столу. Три суровых на вид мужика его даже не замечали. Они глядели сквозь толстяка, словно тот был невидимкой. Их безобразное поведение совершено доконало Лимо. Мужики активно ему не нравились. «Какие мерзкие рожи, – думал он. – А губы какие, тонкие, блин, противно смотреть! И голоса противные. И лица серые. И похожи друг на друга, как придурки. И вообще!»

То ли пиво было причиной, то ли белая муть за окном, делавшая мир призрачно-ирреальным, но он выпрямился, стукнул кулаком по столу и дрожащими голосом нахамил соседу: «Ты, мужик, того! Поаккуратнее! Ты меня локтем задел!»

Сосед, удивленно приподнял брови, внезапно обнаружив напротив плешивого мужичонку, но вежливо извинился.

– Да не нужны мне твои извинения! - распалился Лимо. - Да я тебе, таракан узкогубый, морду счас набью!

– Неужели, – равнодушно произнес мужик.

– А то! Я знаешь! Я! Не посмотрю! Что вас! Тут! Трое!

– Ну и не смотри, - спокойно посоветовал первый и отвернулся.

На шум стали оборачиваться завсегдатаи трактира. С развлечениями было туго. Заинтересованный народ начал потихоньку перемещаться, предвкушая неизбежную разборку.

– Да я! Я тебя! Урою гада!

Лимо вскочил, опрокинув табурет, и рванул вокруг стола к обидчику, к чести которого надо сказать, что он, даже если бы хотел, то никак не мог достать Лимо локтем, если только не умел телескопически вытягивать руки на два метра. Пока толстяк бежал вокруг стола, его оппонент коротко глянул на приятелей, дернул уголком рта и поднялся навстречу спешащему коротышке.

Жаждущие потехи зеваки мгновенно окружили ссорящихся, вытолкав их для разборок на пятачок метра полтора в диаметре. Срочно делались ставки. Хоть шансы Лимо практически равнялись нулю, нашелся дурак, поставивший на него. Откуда-то в руках соперников появились ножи.

Лимо неумело замахнулся. Мужик ловко уклонился, блокировав удар правой рукой, а левой нанес ответный, больно уколов толстяка в грудь. Лимо отпрянул, очумело огляделся. Вокруг скалились и кривлялись мерзкие рожи, подзадоривая его. Кто-то толкнул Лимо в спину, и он полетел вперед, прямо на нож. Мир заволокла красная мгла.

Очнулся Лимо в руках серолицых мужиков, оттащивших его от растерзанного трупа.

– Ты, мужик, силен, - равнодушно произнес первый.

– Просто зверь. А!Она завалил, - констатировал второй, пряча в карман толстую пачку денег. – Я на тебя поставил.

Лимо глянул на труп. Его окатило ужасом. Окровавленное тело лежало на спине, а на губах умершего застыла жуткая – совершенно счастливая улыбка.

– Можете меня убить... – просипел Лимо и свалился на пол.

Разбитые губы дико саднили. В голове бил по мозговой наковальне тот самый, дремавший всю жизнь кузнец. Мир сузился до двух маленьких щёлок. Лимо лежал, ожидая смерти, и чувствовал, как его блинообразные губы растягиваются в улыбке, как каждую клеточку измочаленного тела наполняет радость. Ему было всё равно – убьют его или нет. «Умирать не страшно, – внезапно пришла жуткая, чужая мысль. – Умирать – хорошо». Его душа погружалась в нирвану, в одно огромное бесконечное, как снежная пелена, накрывшая город, счастье.

– Не повезло тебе, мужик, - услышал он сквозь пелену голос первого. – В нирвану рановато...

Стекла покрываются ветвистыми узорами – то ли роскошными пальмами, то ли тропическими цветами. Но эти серебристо-ледяные растения не приносят тепла. От них веет студёной жутью. Словно там, за хрупкой стеклянной преградой, всё живое замерзло и умерло, а пар от их последних выдохов оседает на стекла, превращаясь в морозные узоры.

Лимо не знал сколько провел времени здесь, даже не знал где это «здесь» находится и вообще что это за "здесь". Дворец, огромный замок, бункер, тайная база? Сначала он подозревал, что мужики приволокли его сюда из трактира, чтобы втихаря пришить, в качестве компенсации за смерть друга. Но когда бравый убийца перестал бояться, то понял, что серолицым на него глубоко наплевать. Они привели его «сюда» и забыли о нём. Лимо сам нашёл обеденный зал, ванну, тысячи шкафов с одеждой на любой вкус. Когда же он увидел сундуки, забитые драгоценностями, деньгами, золотом, платиной то сразу понял – он в раю.

Рай состоял из неисчислимого множества залов. Одни были варварски роскошные, другие сырые и запущенные, третьи пусты и так до бесконечности. Зато его «чертоги», которые он долго и тщательно выбирал, были уютными. Потолки не высокие, стены завешены шикарными коврами, в одном углу камин, в другом огромный диван с мягкими подушками. Поначалу найти свои хоромы Лимо было чрезвычайно трудно, много раз он засыпал в первой попавшейся кровати, отчаявшись найти путь «домой». Но однажды он понял, что куда бы ни шел, стоит только подумать о нужной двери, как она оказывается за ближайшим поворотом.

На первых порах Лимо отрывался за все бесцельно прожитые годы. Менял костюмы каждые полчаса, принимал ванны с умопомрачительными спецэффектами, ежедневно делал прически, маникюр, педикюр и массаж. Он сжигал деньги, разбивал в пыль драгоценные камни, рвал золотые цепи и дико хохотал. Стоило ему захотеть, как в дверь стучались стриптизерши или гейши затевали драку за доступ к телу грузного повелителя. Одного только не было в этом «здесь» – двери, через которую можно было уйти. Поначалу это беспокоило толстячка, равно как и отсутствие окон. Несговорчивые проемы не внимали его желаниям и отказывались появляться в монументальных стенах. «Ладно, - решил однажды Лимо. - Я - заложник. Но мне это нравится!» С тех пор мысли о свободе ему не докучали.

Деревья тонут в снегу, ломаются под его непомерной тяжестью. Дома закапываются в сугробы. Город становится меньше ростом, будто пурга подсекла ему ноги, и он рухнул на колени, в немой мольбе воздевая к небесам руки-антенны. Слепо щуря заледеневшие окна. Зябко кутаясь в паутину проводов. Белый кисель дня превращается в серое пюре сумерек, плавно перетекающее в густую ночную кашу. На небо вскарабкивается луна, по крайне мере должна это сделать. Но что творится на небе – разглядеть невозможно.

Дай бог увидеть, что же происходит на земле.

П!Орат положил жёлтую пирамидку на бежевый треугольник в оранжевом секторе концентрической окружности. В!Эйл вздохнул и переместил золотистый многогранник в перламутровый квадрат внутри зелёного восьмигранника. П!Орат - высокий, сухощавый, с серыми глазами, серыми волосами и сам весь какой-то серый: нездорового цвета кожа, тонкие синеватые губы. В!Эйл походил на него, словно брат-близнец. Только был чуть пониже, с волосами до плеч. Их брезгливо-равнодушные лица казались масками. Только один раз Лимо видел их слегка оживленными. Когда умирал друг. Впрочем, он уже не был уверен, что А!Он, которого он убил, был им другом. Так приятель, может, товарищ по несчастью.

Лимо ожесточенно потер переносицу. Он потратил бездну времени, наблюдая за игрой, но так и не понял правила. Единственное, что он узнал – многочисленные фигурки выточены из драгоценных камней. Но названия каменей ему были не известны. Доска, по которой перемещали фигуры, была покрыта замысловатой многоцветной вязью концентрических окружностей, пересекающихся квадратов и треугольников, эллипсов и прочей геометрией. Вдобавок ко всему, некоторые сектора пульсировали, другие переливались, а третьи периодически меняли свой цвет.

– Слушайте, мужики, может, расскажите мне, наконец-то, чем вы тут занимаетесь?

– Тем же, чем и ты, - равнодушно ответил В!Эйл.

– Я смотрю на вашу дурацкую игру!

– А мы играем в эту «дурацкую игру», - подвел итог П!Орат, бросая на доску горсть синих шариков.

Шарики раскатились в разные стороны, по пути сбив и переместив множество фигур. Соперники принялись рассматривать получившуюся картину.

– Вы хоть можете мне правила объяснить?

– Зачем. Они все равно изменятся.

– Завтра?

– Или сегодня, а может и через год.

– Или прямо сейчас, – В!Эйл, убрал один из шариков и положил на его место четыре зеленых многогранника.

Лимо раздражено вскочил и бросился прочь. Игроки даже не повернули головы.

Он бежал сквозь анфиладу огромных залов, пока не сообразил представить нужную дверь. Запыхавшись, заскочил в свою комнату, рухнул на диван и долго не мог отдышаться. Потом, для успокоения нервов, принял ванну с двумя гейшами, благосклонно согласился на эротический массаж и задремал. Разбудил его холод. Лимо открыл глаза и наткнулся на взгляд. П!Орат увидев, что толстяк проснулся, скомандовал: «Идем». Лимо в замешательстве поднялся, дрожащими руками натянул халат, спотыкаясь, пошёл за ними. Они вышли на невесть откуда взявшийся балкон. Хозяева сели на возникшие из мглы табуретки. Лимо даже показалось, будто табуретки выросли из задниц серолицых.

– Садись.

Лимо, не глядя, сел, подспудно ожидая падения, но, вероятно, из его зада тоже выросла табуретка.

– Л!Имо, – сказал П!Орат и пристально глянул в глаза «заложника», – мы хотим с тобой поговорить.

– О чем? - Толстяк заёрзал на жестком сиденье. Сидеть было неудобно: табуретка оказалась мала для объёмистого зада. Внезапно он обмер и шепотом спросил: –Об убийстве?

– Каком, –равнодушно глянул на собеседника П!Орат.

Лимо удивился ещё больше и промямлил:

– Ну … я же, ну тогда… а теперь здесь… ну наверное вместо… зачем вы меня?

– Тебя только это удивляет, - чуть приподнял бровь В!Эйл.

– А-а что ещё? Ах, да! Чего это вы так странно меня называете?

– Ты один из нас, - спокойно ответил П!Орат. – Давно уже. Мы думали – ты понял.

– Вы – это кто?

– «Мы» – это я и он.

– Да это-то я понял! Понял! – Лимо вскочил – ну очень жестким было сиденье! – и снова сел, тут же утонув в мягких подушках. Поёрзав, он ошалело уставился на кресло и внезапно испугался, вспомнив, как только что пожелал сидеть на чем-то мягком.

– Это что ли я сделал?

Серолицые презрительно промолчали.

– Вы кто такие? Если уж я могу… ну чего-то там сделать, то вы, наверняка, можете ещё больше? Так кто же вы? Ну, боги там, волшебники, маги, чародеи, колдуны, телепортеры, ой, нет - телепорталы, или телепортаторы?

– Какая разница, - равнодушно бросил один.

– Нет, ну как же это так? Я же должен знать!

– Ты и так всё знаешь.

– А тот, ну которого я убил, он, был ваш брат?

– Нет. Почему.

– Почему брат? Или почему я так подумал? Или почему убил? – запутался толстяк и выпалил на одном дыхании: – Ну, вы все так похожи! Лица одинаковые, губы. Волосы. Вс серые. Странные какие-то. Говорите странно. Делаете всё непонятно. Или вообще ничего не делаете. А что вы тут вообще делаете?

– Ты - один из нас. – ответил П!Орат, проигнорировав тираду собеседника. – Поэтому тебя зовут Л!Имо. Ты сам всё знаешь

– Все знаю? И даже правила вашей дурацкой игры?

Хозяева переглянулись, уголки губ дрогнули. Наверное, для них это было равносильно гомерическому хохоту. Но Л!Имо уже не обращал на них внимания; он был очень занят, выкрикивая своё изменившееся имя. Эффект ему понравился. Звучало гордо и внушительно. Пока толстяк забавлялся с именем, посетители испарились. Вместе с табуретками и балконом. Л!Имо попробовал воскресить балкон, но тот категорически отказался появляться; наверное, ушел вслед за хозяевами, вместе с креслом.

Снег живой, у него есть лицо и характер. Он может быть нежным и мягким как пуховая перина.Может стать твёрдым как клинок. Он может кутать теплым одеялом и стегать безжалостным кнутом. Он может смеяться, сверкая на солнце и плакать от его жарких лучей; умирая дарить жизнь и отнимать её, сжимая в холодных объятиях. Одного он не может - жалеть.

Со временем Л!Имо всё наскучило. Осточертели вечные игроки. Опостылели сексуальные утехи с изобретательными гейшами. Обрыдли маникюрши с педикюршами. Опротивели стилисты, парикмахеры и прочая шушера. Окна он так и не научился делать, но однажды отчаянно возжелал оказаться в трактире, и вот уже который час сидел здесь, ужасаясь своей тупости – как ему раньше в голову не пришло провернуть такое!

В трактире было малолюдно. Л!Имо удобно пристроился за столиком в углу. «Ничего не изменилось за прошедшее время! - умиленно думал он. - Интересно, а, сколько его прошло? Спросить что ли, какой день, год? Да ну его, какая разница!»

Пышногрудая трактирщица так ласково ему улыбнулась при появлении, что Л!Имо рискнул заказать местного пойла, называемого пивом. За ушедшее невесть куда время, он настолько привык к изысканным кушаньям и питью, что долго не мог решиться сделать глоток из замызганной кружки. Зажмурив глаза для храбрости, ЛИ!мо глотнул и, поперхнувшись, закашлялся. В его спину тут же врезался кулак. Толстяк едва не стукнулся головой о стол; от возмущения перехватило дыхание, но кашлять перестал.

– Будь здоров! - пожелал сиплый женский голос.

– Спасибо! - Л!Имо повернулся и застыл от ужаса. Существо перед ним могло напугать своим видом даже смерть. Багровое лицо–пазл с синеватыми шрамами, вместо рта кривая щель. Рыжекудрый парик сбился набок, а из-под него виднелся огромный шрам. Это каким же надо обладать здоровьем, чтобы душа не отлетела через такую дыру! К тому же было заметно – правого уха нет. Хорошо, что левое прикрывал парик. Девушка ощерилась – наверное, она хотела улыбнуться, но Л!Имо от испуга едва не удрал "домой".

– Угостите даму кружечкой, так сказать - награда за спасение.

– А-а? – непонимающе прохрипел толстяк не в силах оторвать взгляд от фантастической уродины.

– Пивом угостишь?

– Да-да, сейчас, – засуетился Л!Имо, с трудом отводя глаза, и едва не материализовал кружку перед «дамой». Вовремя спохватившись, он крикнул трактирщице: – Ещё пива!

– Да не смущайся, красавчик! Глазей. Я уже привыкла, можешь пялиться на меня, сколько влезет! Ну, за знакомство. Я – Ивди, а ты кто будешь, милок?

– Я? - пискнул Л!Имо, - Миро.

– Будь здоров, Миро, не кашляй! - Ивди в один присест выпила пиво и призывно улыбнулась. От ее «улыбки» Л!Имо снова закашлялся. – Ещё по одной? Да не бойся, я тебя не съем и приставать не буду, если не захочешь. - Она хлопнула собеседника по плечу. У Л!Имо онемела правая рука, но левая, против воли хозяина, снова заказала пива.

– Хороший ты мужик, Миро, хоть и некрасивый! Но кто я такая, чтобы это замечать? За тебя ещё раз!

«И куда только девается это время? Проходит мимо, а мы и не замечаем его шагов», - философски рассуждал Л!Имо после третьей кружки. На столе громоздилась грязная посуда, валялась рыбья чешуя и полуобглоданные сухари: тоненькие ломти черного хлеба, намазанные чесночком. Ивди с хрустом грызла фисташки, сплевывая шелуху на пол. Л!Имо подпер голову руками, с усилием сосредоточился на рассказе уродины и не замечал, что его локти в соусной тарелке.

– Сейчас как подумаю об этом, переворачивает всю! Всегда хотелось быть красивой. Чтобы мужики у меня в ногах валялись. Хотелось, чтобы подруги-суки, завидовали! Чтобы мои портреты на обложках журналов. Идиотка конченая! Я же была красивая! - Ивди наклонилась к собеседнику, дыша перегаром, на ее лысине плясали блики, застревая в глубокой борозде шрама. Парик давно свалился на пол. – Красавица была!

– Я верю, верю...

– Прикинь, тупая курица. Что мне не хватало? Была как все. Глаза там, грудь, волосы, попа. Всё как положено. А мне было мало! Я же умоляла отца, чтобы денег дал на пластику! Идиотка!

– Денег на что?

– Пластику. Ну, пластическую операцию.

– А зачем? Ты же и так, вроде бы как была…

– Да говорю ж тебе! Кретинка! Хотела сиськи побольше, губы с силиконом, липосакцию и всё такое.

– Липо… чего?

Уродина хрипло засмеялась.

– Классный ты мужик. Веселый!

– А что ж случилось-то?

– Папа вместо операции подарил мне машину. Авария.

Л!Имоприсвистнул:

– Авария... Это ужасно.

– Ха! Ты бы видел меня после неё. Хотя я не видела. Мнетри года зеркало в руки не давали. Держали в комнате с мягкими стенами. Думали, я мозгами двинусь. Лучше бы двинулась! – горько сказал она, залпом допила и грохнула кружку об стол. – Папуля кучу бабла выложил. Чтобы мне хоть какое-то лицо собрали. Папа у меня хороший. Дурак только! Нафига машину подарил!

– Да уж.

– Ненавижу! Всех ненавижу! Особенно себя! Идиотка! Дура!– дико закричала Ивди, осеклась и хриплым шёпотом добавила: – Лучше бы я тогда умерла.

– Да ладно тебе. Скажешь тоже, умерла! Умереть хуже.

– Да что ты понимаешь! – огрызнулась Ивди. – Иногда умереть – лучше! Всё бы отдала, чтобы стать такой как прежде. Знаешь, мне иногда снится мое лицо, мое бывшее лицо…

– Да, ну... не такая уж ты и уродина, - ляпнул Л!Имо и закашлялся, стараясь скрыть оплошность. Но и этой грубоватой ласки Ивди оказалось достаточно. Она с благодарной нежностью глянула на Лимо. Как-то по настоящему, не так как смотрели на него гейши-стриптизерши.

– Всех ненавижу, а вот ты - хороший мужик, Миро, давай ещё выпьем и пойдем ко мне, трахнемся. А? Забесплатно!

– Я? Я это, хм, ну мне пора, - засуетился Л!Имо. Мне, ну… знаешь, мне надо идти. Выпей чего-нибудь покрепче и сколько хочешь, я плачу! Пока!

Хлопнула дверь трактира. Ивди вздохнула и заказала кружку чего покрепче. Говорят: «слеза повисла на реснице». Красиво, черт подери. Но ресниц на безбровом лице Ивди не было. Соленые капли текли по щекам и она зло размазывала их ладонью.

– Ненавижу! Всех ненавижу! Убила бы, если бы знала кого… лучше бы я умерла… ну хоть кто-нибудь, пожалуйста… пожалуйста… всего лишь… пожалуйста…

Город погружен в белую тьму: снег оборвал провода. Вой летит над остывающими квартирами, над замерзающими подъездами, над слепнущими домами, в окнах которых изредка теплятся огоньки свечей, над провалами кварталов; над белыми прогалинами улиц и просеками проспектов, над снежными равнинами площадей. Он несётся, словно пуля, ищущая бьющееся сердце.

Л!Имо бродил по коридорам, не зная чем заняться. В трактир идти не хотелось, он боялся встретить Ивди. Её было чертовски жаль, но как ей помочь он не знал. Это незнание тяготило и Л!Имо старался выбросить уродину из головы. Пытался представить, куда можно было бы прогуляться. Но ничего не получалось – кроме работы он никуда не ходил. На работу же не хотелось. Да и вряд ли она ещё существовала, может уже и от здания, где располагалась контора даже камней не осталось. «Наверное, было бы круто, – вяло подумал он, – заявиться в прошлое. С кучей бабла. Весь такой разряженный, в цепях и драгоценностях. Подкатить на шикарной тачке. Вальяжно завалиться в кабинет к шефу. Брякнуться в кресло и ноги задрать на стол. Вот бы он зенки вылупил!» Л!Имо коротко хохотнул, представив себе, как бы отвалились челюсти у сотрудников, явись он в теперешнем шике-блеске. Идея понемногу стала нравиться все больше, разгоняя и будоража остывающую кровь. Одно дело кружку пива сотворить, в знакомый трактир сбегать, а другое – время отмотать. Полезное умение, мало ли для чего может пригодиться. Он решил найти кого-то из серолицых, чтобы выспросить, можно ли химичить со временем. «Если вдруг… ну если вдруг все-таки каким-то образом это можно, обязательно надо узнать как!»

П!Орат стоял на балконе и смотрел на снежную пелену. Не оборачиваясь, сказал:

– Можно.

– Что можно? – удивился Л!Имо ещё не успев озвучить вопрос.

– Всё можно. Ты же это хотел спросить.

– А ты откуда… – Л!Имо лихорадочно пытался сообразить всегда ли серолицые умели читать мысли.

– Знаю и всё. Только это не доставить тебе ожидаемого удовольствия.

– Да откуда…

– Пробовал. Не доставило.

П!Орат оказался прав. От этого было ещё обиднее. Поначалу шок сотрудников, подхалимаж бывшего шефа доставляли Л!Имо огромное удовольствие и он раз за разом являлся к своим бывшим коллегам. Давал взаймы, швырялся деньгами, дарил драгоценности. Маринке – красотке-секретарше, которая раньше его в упор не замечала, презентовал шикарную машину. Вскоре зависть, злобный шёпот за спиной и слащавые натужные улыбки в лицо стали раздражать, а потом надоедать. Он вернулся в свое неизменяемое «здесь» с твёрдым намерением больше никуда не выходить.

Совершая бессчётную прогулку в напрасных попытках найти себе развлечение, толстяк наткнулся на дремлющего В!Эйла и бесцеремонно тряхнул его за плечо.

– Слушай!

– Слушаю, – ответил В!Эйл, не открывая глаз.

– Все-таки мы боги?

– Хочешь быть богом. Будь.

– А ты кто?

– Никто.

– Мы, наверное, чужие желания исполнять должны?

– Не должны.

Но мы всемогущие? Всё можем?

– Можем.

– А почему же не исполняем?

– Исполняй. Если хочешь. – В!Эйл, отвернулся, заканчивая разговор.

– Нет, ты подожди! – требовательно потянул его за руку Л!Имо. – А где эти желания?

– Там, – махнул серолицый. не оборачиваясь.

– Как они выглядят?

– Посмотри и увидишь.

– Увижу? Где?

– Где хочешь, - исчезая ответил В!Эйл.

Над городом несётся вой - снежные волки гуляют. Ветер швыряет вой из стороны в сторону, то раздергивая на отдельные ноты, то соединяя в жуткую мелодию. Все другие звуки давно погрязли в ледяном вареве метели, а вой не тонет в снежной каше ночи. Он несётся всё дальше и дальше, пронзая стылую кутерьму, как штык-нож в руках ветерана тело новобранца.

Л!Имо создал балкон. Торжественно вышел на него и едва не врезался в спину стоявшему там П!Орату.

П!Орат резко обернулся. Л!Имо в испуге отпрянул. Ему вдруг показалось... «Слава богу, показалось!»

– Слышишь. Волки гуляют, - сказал П!Орат и слегка искривил левый уголок губ.

– Ага. Воют, - Л!ИМо подошел к перилам и попытался вглядеться в даль. Снежная стена была непроницаема для взглядов, но вой проходил сквозь нее, пробирая до глубины души. Л!Имо поежился – стало невероятно холодно. То ли от воя, или снега, а может от улыбки П!Ората.

– Может, пойти прогуляться, – сказал П!Орат и приподнял второй уголок губ. А потом внезапно улыбнулся. По-настоящему.

От этой улыбки на Л!Имо повеяло жутью.

– В такую погоду? – тихо спросил он.

– Прекрасная погода чтобы…

– Чтобы что? – крикнул Л!Имо вдогонку исчезающему П!Орату.

Волчий вой не давал сосредоточиться, звал вдаль. Отчего-то жутко захотелось найти хищника, взять в руки лобастую башку и заглянуть в глаза. Но, лучше – сесть рядом и выть, выть долго, сладко, выть на луну. Выть, жалуясь ветру на свою паскудную жизнь, а потом, взрывая лапами снежную целину, носиться на воле, хватая пастью обжигающе-ледяной воздух свободы. Но волк далеко, а кругом один снег. Бесконечный снег.

Л!Имо сосредоточился. Попытался представить Ивди. Но в голову упорно лез П!Орат со своей жуткой улыбкой.

Л!Имо не сдавался. Он зажмурился и принялся вспоминать страшное лицо с сеточкой шрамов. Лысую, одноухую голову. Когда уродина проявилась перед внутренним взором, словно на фотографии, стал ярко и красочно фантазировать сказочную красавицу, которая мчится в машине, а ветер развевает ее рыжие кудри. Картинка стала отчетливой и яркой. Ему даже показалось, что красавица обернулась и помахала ему рукой.

От удивления Л!Имо распахнул глаза. Подумав, высунул язык. Пара снежинок села на кончик языка и растаяла. Л!Имо воздел руки к небу и провозгласил: «Сбывайся!»

Торжественность момента умилила всемогущего, и он счастливо вдохнул полной грудью. Снежный вихрь влетел в рот, забил дыхание, облепил лицо, проник за шиворот. Снег рвался к нему и душил. Каждая снежинка безмолвно взывала: «Меня, меня!» «Исполни меня!»

Снежный ураган, завывая и свирепствуя, в бессильной ярости носился по пространству, откуда только что исчез перепуганный Л!Имо, автоматически прихватив с собой балкон.

Человек произносит желание. Молится. Проклинает. Мечтает.

Слова, желания, мысли, надежды, чаяния покидают людей, испаряются с губ, просачиваются сквозь тело и разум. Уносятся в небо. В преисподнюю. В другой мир. В параллельное пространство.

Слова. В этом городе они слетали с застывших на морозе губ. Паром устремлялись вверх. В небе застывали, обрастали лучиками, превращались в снежинки. Мириады остывших слов собирались вместе.

Серый волк бежал по равнине. Иногда наклонял массивную башку, принюхиваясь к следам. Стая впереди. Скоро он догонит их. Пока ещё не своих, но они обязательно примут его. Признают. Станут своими. Зверь рванулся со всех ног, проваливаясь в снег и выныривая из него. Догнать!

Белые волки остановились. Ощерились. Стая не обрадовалась пришлому зверю. Матерыйвожак вышел вперёд, оскалил клыки и злобно зарычал, бросая вызов. Ему не понравится пришелец – другой цвет, чужой запах. Вожак взъерошил шерсть на затылке. В глазах загорелся кровожадный огонек. Разорвать. Глотнуть горячей крови!

Чужак не остановился. Он принял вызов. Принял бой. Цена жизни – кровь!

Вожак бросился вперед. Сцепившись в клубок, звери покатились по снегу, вгрызаясь друг в друга. Пришелец в исступлении разорвал вожаку брюхо клыками. Через мгновение он уже стоял над телом врага. Зрачки умирающего волка сузились и застыли черными угольками в желтой стекленеющей радужке, в которой отражался перевернутый силуэт врага. Вкус крови – вкус победы.

Победитель зарычал – шерсть налипла на нос и неприятно щекотала. Он вытер морду о поверженного вожака неуловимо-человеческим движением. Обнюхал труп; верхняя губа подрагивала, обнажая клыки. Довольный зверь фыркнул, развернулся и медленно пошёл к стае. Теперь он – вожак. Никто не осмелился бросить ему вызов. Право крови – быть первым.

Снежная стая убежала вдаль. Снег - их мир, их стихия. На равнине алело пятно, быстро скрываясь под свежим снегом.

Однажды в приступе скуки Л!Имо решил проверить, удалось ли ему выполнить желание Ивди. Он материализовался в трактире, перед стойкой.

– Ух, ты! Это ты Миро? – перевела дух трактирщица. – Ну и напугал ты меня. Откуда только выскочил?

– Тут девушка была, страшная уродина. Где она?

– Какая уродина?

– Ну Ивди, страшная такая, всё лицо в шрамах.

– Да не было тут такой никогда. Что пить будешь?

«Наверное, со временем ошибся или её желание сбылось?»

– Либо пей! Или вали туда, откуда пришел. И через дверь!

Отмахнувшись от хозяйки, как от назойливой мухи, Л!Имо сосредоточился, представил себе Ивди, а потом пожелал оказаться рядом с её домом. С букетом роз.

– Вам что-то надо, молодой человек? – из-за приоткрытой двери выглянул дряхлый старикан.

– Мне бы Ивди.

Ивди? – дед удивился так, что уронил очки.

– Да-да, позовите, пожалуйста!

– Нет её.

– А где же она?

Так же где и всегда, – горестно сказал старик и, скривившись, наверное, от боли в суставах, наклонился за очками.

– Да ты можешь внятно объяснить? – разозлился Л!Имо.

– На городском кладбище, – дед с трудом разогнулся, потирая поясницу. – Второй ряд от ворот, третья могила направо. Вы не знали?

– Не знал. Что же случилось?

– Авария.

Л!Имо стоял перед белым мраморным памятником. Таким же белым, как и снег вокруг. «Безвременно ушла… Автомобильная авария… Любящий отец». Красивая девушка с фотографии весело улыбалась. Красивая навсегда. Всё как она хотела.

Л!Имо бросил цветы на снег и исчез. Розы, с нежными бархатистыми лепестками, такого глубокого красного цвета, что казались чёрными, постепенно стекленели, превращаясь в вечные ледяные цветы.

Природа не терпит пустоты. Если где-то убыло, то в другом месте прибавилось. Если испарилось здесь, то где-то сконденсировалось. Пролилось дождем или выпало снегом.

Тучи росли и ширились и, наконец, не в силах сдерживаться, обрушили на город слова, ставшие снегом. Вздохи, молитвы, проклятия, признания. Слова, ненависти, слова радости, огорчения, прощения. Желания. Слова метались в воздухе, обрушиваясь на замерший город.

Л!Имо потерял счет дням и ночам. Всё равно в снежной пелене они мало не отличались друг от друга. Как-то он глянул на себя в зеркало и понял, что стал сереть.

– В!Эйл! Ты когда-нибудь исполнял чьи-то желания?

– Значит, ты попробовал.

– Да!

– Не понравилось.

Да оно как-то не так исполнилось. А ты когда-нибудь исполнял?

– Исполнял. Надоело. Всё.

– Почему?

Не знаешь, что исполняешь. Чьё. Да и надо ли оно ему. Надоело.

– А где П!Орат? Давненко его не видел.

– Ушел. Давно. Очень.

– Куда?

– Туда, - мотнул головой в сторону балкона В!Эйл. – Ему повезло.

Л!Имо никогда раньше не считал себя жестоким. Даже Лимо-человек был исключительно добрый. Но мысль о том, как подставил его в трактире А!Он, отдав бессмертие, злила неимоверно. Поначалу он часто вызывал фантом А!Она и долго со вкусом его бил, глумился, топтал, рвал на куски, жарил, крушил кости, тщательно и изощрённо убивал. Фантом послушно умирал. Раз за разом. Со счастливой улыбкой на губах. Ему уже давно было всё равно, а до умершего А!Она даже Л!Имо-всемогущий не мог достать.

Потом он принялся развлекаться, перемещаясь в день, когда Лимо-человек убил А!Она. В трактире он увидел – П!Орат толкнул его в спину, а В!Эйл вложил в руку нож. Собственное бессилие сводило с ума - Л!Имо уже не мог изменить желание А!Она, чья снежинка давно растаяла у кого-то на языке. Поэтому Л!Имо просто стоял и наслаждался, чтобы навечно запомнить агонию сверхсущества, возжелавшего стать смертным. Впоследствии он нескончаемые годы старательно воссоздавал в памяти все подробности и наполнял их чувствами. Дикой злобой. Исступленной яростью. Неистовством. Грандиозным удовлетворением, таким огромным, чтобы память о нём тянулась сквозь время.

Как-то в лабиринте залов изрядно похудевший толстяк наткнулся на В!Эйла.

– Сыграем? – предложил тот, небрежно бросая перед Л!Имо горсть фигурок. Сапфировые додекаэдры, изумрудных октаэдры, опаловые шары, топазовые икосаэдры, рубиновые призмы и прочие драгоценные фигурки, точные названия которых и из каких камней они выточены, Л!Имо давно знал.

– Играй.

– Я не знаю, как играть.

– Знаешь.

– Какие правила.

– Любые.

Серый, словно припорошенный пылью истлевшего времени, Л!Имо задумался, потом нерешительно произнес:

– Я сам придумываю правила.

– Сам.

– И ты тоже.

– Не прошло и миллиона лет, как ты понял, – дрогнул уголок губы В!Эйла.

– Точно не прошло?

– Не знаю, не считал.

– Если постоянно менять правила, как и когда можно выиграть.

– Никак и никогда.

– Зачем же играть.

– Что ещё делать. Всё это время.

– Мы, наверное, бессмертные.

– Наверное.

– Мы можем жить вечно.

– Можем. Пока не умрем. Играй.

Время исчезло.

Поначалу оно неслось, после шло, затем влачилось, ползло и, наконец, совершенно пропало.

Остался только снег. Вечный снег. Белесая ночная мгла, снежный дневной сумрак. Снежная пустыня вокруг, снежная пустыня в душе. Без солнца и надежды. Без страха и боли. Без радости и печали.

Без…

Иногда Л!Имо пытался вспоминать. Паутинка воспоминаний, проходя сквозь череду унылых многолетий, становилась все тоньше и тоньше, но пока она не прервалась, он чувствовал себя живым. Уходило всё, но улыбка А!Она плыла и плыла через вечность.

Тысячи лет спустя или несколько секунд после Л!Имо стоял на балконе и смотрел на неизбежный снег. Такой же постоянный и нудный как его скука. Отстранённо думалось: «Все проходит, только скука - вечна. Вчера. Сегодня. Всегда».

В!Эйл давно не попадался, затерявшись в унылых коридорах. Желания ушли вместе со временем. Изредка беспокоило почти забытое воспоминание о счастливой улыбке умирающего А!Она.

Но«сегодня» вдруг стало особенным. То ли луч солнца, пробившись сквозь тучи, указал направление, то ли севшая на нос снежинка замкнула нужные контакты. Л!Имо лихорадочно начал рыться в заплесневелой памяти, пытаясь вспомнить, когда же он ещё раз видел такую улыбку. Небо набухло ночью, потом разродилось новым утром, угасло невидимым сквозь снег закатом, а Л!Имо все стоял на балконе.

Внезапный порыв ветра разорвал снежный занавес, и, вместе со звездами, которых он так давно не видел, пришло озарение: П!Орат улыбался перед своим уходом, стоя на балконе и слушая вой снежного волка, неведомо скольколетий назад. Л!Имо скривил тонкие губы. Много же времени понадобилось, чтобы понять улыбку человека, счастливого от ухода в небытие, создания уставшего от бесконечной жизни. Существа, чьё желание – сбылось.

Снег падал и падал. Л!Имо подставил руку. Хрупкая и ослепительно прекрасная снежинка легла на ладонь. Руки были так холодны, что она не таяла.

«Ведь всё так просто. Нужно найти какого-то придурка-человека, который отнимет моё бессмертие. Почему мне раньше это не пришло в голову? Но, чтобы найти мою снежинку, придется разгрести эти сугробы».

Л!Имодохнул на снежинку: «Сбывайся…»