Углеродная сепарация личности в условиях когнитивной гигиены

Глава 1

Дерево стояло у дороги. С точки зрения человека с телефоном, оно просто «было». Существовало как элемент ландшафта, функция которого — давать тень или мешать обзору. Но если бы этот человек знал физику процесса так, как её знало дерево, он бы, возможно, выронил айфон.

Дерево росло из воздуха.

Это была старая, как мир, магия, которую наука обозвала фотосинтезом. Дерево тянуло из атмосферы углекислый газ — продукты чужого дыхания, выхлопных газов «Тойот» и возгласов оргазма из приоткрытых окон хрущевки. Оно расщепляло молекулу, кислород с презрительным равнодушием возвращало обратно в эту серую взвесь, а углерод — твердый, черный, въедливый углерод — оставляло себе. Оно строило из пустоты свои стволы, ветки и корни. Оно было фабрикой по производству материи из ничего, из чужого выдоха. Оно было вампиром, но вампиром созидательным: высасывало из мира газ, чтобы стать твердым.

Человек стоял под этим деревом, листая ленту. Лицо его было подсвечено сиянием, которое в древности сочли бы божественным откровением. Но это был просто экран.

В наушниках гремела музыка с депрессивным битом, а большой палец совершал ритуальное движение скролла.

Вертикальное видео. Знакомое лицо, снятое на широкий угол снизу вверх, чтобы казаться монументальнее. Гуру коротких форм вещал, нарезая смыслы на куски по 15 секунд.

«Сартр говорил, что ад — это другие, — произнесло лицо с экрана. — Но он просто не застал тик-ток. Теперь ад — это ты, когда другие видят твои сторис. Сартр был наивным гуманистом, чуваки. Он думал, что взгляд Другого просто объективирует тебя. А сейчас этот взгляд ставит тебе лайки и отправляет в теневой бан за нарушение community guidelines».

Человек хмыкнул. Он любил это чувство — когда умные слова впрыскивались в кровь вместе с дофаминовым уколом смены кадра. Ему казалось, что он сейчас потребляет философию. Что он становится глубже, пока его палец стирает сенсорное стекло.

Следующее видео. Лицо сменилось мрачной анимацией.

«Лавкрафт, — зашептал голос за кадром под звуки скребущей виолончели, — был прав в одном. Древние боги не спят под водой. Они спят в твоем телефоне. Ктулху — это алгоритм рекомендаций. Он не злой. Он просто настолько огромен, что твоя воля для него — пыльца. Фхтагн!»

Человек улыбнулся. Он знал этого стримера. Тот классно сочетал хоррор и мемы. Поставил лайк.

В этот момент ветка над его головой шевельнулась. Не от ветра — от роста. Дерево продолжало свою тихую, вековечную работу. Оно втягивало в себя молекулы, которые за секунду до этого вылетели изо рта человека, когда он выдыхал, смеясь над шуткой про Ктулху.

Дерево не знало, кто такой Сартр. Но если бы оно могло мыслить, оно бы нашло концепцию «бытия-в-себе» уморительной. Дерево как раз и было чистым бытием-в-себе. Оно не испытывало тошноты от мира. Оно переваривало мир. Оно конструировало свою твердь из чужого ужаса, скуки и углекислого газа.

Человек заскроллил дальше. На экране снова возник гуру.

«Смотрите, — говорил гуру, размахивая указкой, — мы потребляем контент. Мы думаем, что это метафора. Но это не метафора. Вы съедаете глазами чужую боль, чужой смех, чужие мысли. Вы строите свой внутренний мир из обрывков чужих выдохов. Вы — дерево, чуваки. Только вместо углерода вы запасаете в себе нейроны. Но вопрос: кто садовник?»

Человек оторвал взгляд от экрана. На секунду. Посмотрел на ствол. Кора была шершавой, покрытой мхом, который тоже что-то забирал из тумана. Он почувствовал странную связь, смутное единство.

«Я потребляю информацию, — подумал он. — Дерево потребляет газ. Я расту над землей в своей ленте. Дерево растет в небо. В чем разница?»

Разница была, и она была чудовищной.

Дерево строило из воздуха реальный объем. Его древесина была вещественным доказательством прожитой жизни. Оно было честно: сколько выдохнули соседи, столько оно и выросло. Человек же строил из воздуха своего смартфона эфемерную башню из лайков, репостов и сохраненных мемов. Его «бытие-для-другого» достигло совершенства. Он существовал только как сумма прочитанных цитат.

Дерево вообще не парилось насчет Другого. Другой для дерева был просто источником сырья. Человек же сам был сырьем. Для алгоритма. Для стримеров. Для тех, кто продавал рекламу между шутками про Ктулху и Сартра.

Он почувствовал, как в горле запершило. Сглотнул, сделал глубокий вдох. Углекислый газ попал в легкие. Дерево над головой жадно дернуло веткой.

— Ты меня строишь? — тихо спросил человек, глядя на кору.

Дерево молчало. Оно не могло ответить. Оно могло только делать.

Человек снова посмотрел в телефон. Гуру закончил вещать, и теперь на экране какая-то девушка танцевала под песню с ускоренным вокалом. Палец дрогнул. Он хотел поставить лайк, но завис в миллисекунде нерешительности.

В этой миллисекунде он был свободен. Как дерево.

А затем алгоритм, этот безликий и всепроникающий Ктулху, подсунул ему видео с мудрым котом, который рассуждал об экзистенциализме, и человек выдохнул. Выдохнул порцию углерода в атмосферу.

Дерево вздохнуло его выдохом и продолжило свой неспешный, терпеливый рост. Оно строило себя из того, чем этот человек отказывался быть.

Человек лайкнул кота. Скролл продолжился. А дерево тихонько скрипнуло наверху, там, где его крона касалась низкого осеннего неба, прибавляя в весе ровно настолько, насколько сам человек терял что-то неуловимое в своей душе.

Никто из них не заметил этой потери. Это случилось в среду. В 11:47 по местному времени. Человек скроллил ленту. Большой палец совершал привычное движение — вверх, пауза, вверх, пауза — с частотой, которая давно уже стала физиологической, как дыхание или моргание. На экране мелькали лица. Стример с лицом Лавкрафта, если бы Лавкрафт пользовался фильтром «собачка». Гуру, который объяснял Сартра на пальцах, точнее, на одном среднем пальце. Девушка, которая танцевала под звук, напоминающий работу отбойного молотка. И вдруг экран погас. Не как при разрядке батареи — медленно, с предсмертной агонией индикатора. А как будто кто-то выключил свет в комнате, где ты находишься, даже не спросив. Просто — черный прямоугольник. И на нем белым, казенным шрифтом: «Уведомление. В соответствии с Постановлением № 734-ФЗ «О гигиене информационной среды», доступ к контенту, признанному не соответствующим критериям когнитивной безопасности, временно ограничен. Приносим извинения за доставленные неудобства». Человек ткнул пальцем в экран. Потом еще раз. Потом начал тыкать с той нарастающей паникой, с которой крыса в эксперименте Skinner box жмет на рычаг, когда перестает сыпаться корм. Экран был мертв. Телефон превратился в гладкий, холодный кирпич. Он поднял глаза. Дерево стояло на том же месте. Оно даже не заметило, что что-то изменилось. Оно продолжало свою работу — втягивало углекислый газ, строило из воздуха древесину. Ветер шевелил листья. Где-то вдалеке ехала машина. Мир продолжался. Человек остался один. Со своим дыханием. И с деревом, которое это дыхание перерабатывало. Первые полчаса были похожи на ломку. Палец совершал холостые движения в воздухе. Ухо ждало привычного бита из наушников. В голове, как фантомная боль, пульсировало отсутствие — отсутствие новых лиц, новых смыслов, новых шуток, новых лайков. Тишина была такой плотной, что ее можно было жевать. Он попытался вспомнить, что смотрел последним. Кот. Мудрый кот, который рассуждал об экзистенциализме. А о чем именно рассуждал кот? Человек напряг память. Кот сказал что-то про… про прыжок веры? Или про то, что жизнь — это коробка, из которой может выпрыгнуть что угодно? Нет. Он не помнил. Он помнил только, что кот был пушистый, белый, с грустными глазами, и что видео собрало два миллиона лайков. Два миллиона человек лайкнули кота. И никто из них, включая его самого, не мог вспомнить, что именно сказал кот. Он посмотрел на дерево. — Ты, — сказал он. — Ты хотя бы знаешь, что ты делаешь? Дерево молчало. Оно не знало. Оно просто делало. И в этом было его преимущество. Прошел день. Потом второй. Государство, как выяснилось, отрубило не только тупой контент. Оно отрубило вообще весь контент, который не прошел экспертизу на «когнитивную безопасность». А экспертизу, по странному совпадению, не прошел никто. Кроме прогноза погоды и сводок ГИБДД. Лента опустела. Приложения перестали открываться. Телефон превратился в устройство для звонков. Обычных, голосовых звонков — тех, где нужно набирать номер и ждать, пока человек на том конце скажет «алло». Это было так непривычно, что казалось извращением. Человек сидел под деревом. Телефон лежал рядом на траве, черный и бесполезный. Человек смотрел на кору. Кора смотрела на него своей тысячей глаз-чечевичек. И тут он вспомнил. Не кота. Не Сартра. Не Лавкрафта. А того, кого в его ленте никогда не было. Того, кто был слишком скучным, слишком сложным, слишком… настоящим для пятнадцатисекундного формата. «Отчаяние, — всплыло в голове. — Есть форма отчаяния, когда человек не знает, что он отчаивается. И это самая опасная форма». Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он не чувствовал ни грусти, ни тоски, ни даже скуки. Он чувствовал… ничего. Пустоту, которая была такой привычной, что он принимал ее за норму. — Я не отчаиваюсь, — сказал он вслух. — У меня все нормально. Дерево качнуло веткой. Оно знало, что такое нормально. Нормально — это когда ты делаешь свою работу, не задавая вопросов. Нормально — это когда ты растешь из воздуха, потому что так надо. Но человек не был деревом. Он вдруг осознал это с той остротой, которая бывает только у людей, лишенных отвлекающих факторов. У него была свобода. Та самая свобода, о которой Сартр написал тысячу страниц, а стримеры пересказали в тридцатисекундном ролике под музыку из «Doom». Свобода была не в том, чтобы скроллить или не скроллить. Свобода была в том, что делать с этой пустотой, которая открылась после того, как контент отключили. Он мог встать и уйти. Мог погладить кору. Мог начать молиться дереву, как язычник. Мог лечь на траву и смотреть в небо, пока в голове не перестанут крутиться обрывки чужих мыслей. Мог, наконец, подумать свою собственную мысль — ту, которую никто не загружал в него через экран. Он попробовал. Сесть и подумать. Свою мысль. В голове было пусто. Абсолютно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и остались только голые стены. И на стенах — обои в виде котиков и стримеров. — Я не знаю, о чем думать, — прошептал он. И это было отчаяние. Не громкое, не трагическое, не с качанием кулаков в небо. А тихое, экзистенциальное отчаяние человека, который обнаружил, что внутри него нет ничего, кроме чужого воздуха. Он был полой конструкцией. Он был стволом, из которого вынули сердцевину. Он был… он был тем, чем дерево никогда не станет. Дерево знало, зачем оно здесь. Оно росло. Человек не знал. Он взял телефон. Включил. Черный экран. Белый шрифт. «Временно ограничен». — Временно, — повторил он. Это слово было как обещание. Скоро контент вернется. Скоро палец снова начнет скроллить. Скоро Ктулху-алгоритм снова будет кормить его переработанными чужими мыслями, а он будет лайкать и чувствовать себя живым. Но сейчас, в эту секунду, между «временно» и «сейчас», была щель. И в эту щель задувал ветер. Человек посмотрел на дерево. Дерево росло. Из воздуха. Из его воздуха. — Ты строишь себя из меня, — сказал он. — А из чего строюсь я? Дерево не ответило. Оно не могло. Оно было честнее всех стримеров и всех философов вместе взятых. Оно просто было. Человек закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Дерево жадно втянуло углекислый газ. В этой тишине, в этом обмене веществами, было что-то древнее и правильное. Что-то, что работало миллиарды лет без всяких постановлений и когнитивных экспертиз. «Отчаяние, — вспомнил он вдруг. — Есть отчаяние, когда человек хочет быть собой. И есть отчаяние, когда человек не хочет быть собой. И то и другое — грех перед Богом». Он не знал, верит ли в Бога. Но он вдруг понял, что все эти годы он хотел быть не собой. Он хотел быть суммой лайков. Он хотел быть пересказом чужих цитат. Он хотел быть мудрым котом из короткого видео. Он не хотел быть человеком под деревом. Потому что человек под деревом — это тот, кто должен сам придумывать смысл. А это страшно. Телефон мигнул. Человек открыл глаза. На экране снова появилось уведомление. Но теперь текст был другим: «Уважаемый абонент! Доступ к контенту восстановлен. Благодарим за ожидание. Для вашего удобства алгоритм подобрал рекомендации на основе вашей истории просмотров». И внизу — первое видео. Белый пушистый кот. Грустные глаза. Заголовок: «Кьеркегор для чайников: как прыгнуть в веру, не разбив телефон». Палец дернулся. Человек замер. Он смотрел на экран. Он мог нажать. Мог вернуться. Мог снова стать тем, кем он был — потребителем, скроллером, деревом, растущим из чужого воздуха, но только в метафорическом смысле. А мог не нажимать. Он снова посмотрел на дерево. Настоящее дерево. Оно росло. Из настоящего воздуха. — Ты не выбираешь, — сказал он дереву. — А я могу. Палец завис в миллиметре от экрана. В этой миллисекунде, в этом зазоре между желанием нажать и возможностью не нажимать, было что-то, что Кьеркегор назвал бы «мгновением». Точкой, где время соприкасается с вечностью. Где человек становится собой. Дерево ждало. Оно умело ждать. Оно ждало, пока человек сделает выбор — выдохнуть в экран или выдохнуть в небо. В любом случае, дерево будет расти. Углерод никуда не денется. Но вот что будет расти из выдоха человека — его собственная душа или очередной сантиметр чужой коры — это зависело только от того, куда сейчас двинется большой палец. Человек смотрел на кота. Кот смотрел на человека грустными глазами, в которых отражались два миллиона лайков. — Прыжок веры, — прошептал человек. И замер. Ветер шевелил листья. Дерево дышало. Где-то в центре обработки данных, в недрах материнской платы, Ктулху-алгоритм перебирал варианты следующего видео на случай, если пользователь откажется от кота. Мир ждал. А человек сидел под деревом, сжимая в руке кирпич, который еще минуту назад был телефоном, и пытался вспомнить, о чем он думал до того, как в его жизни появилась лента. Он не помнил. Но впервые за много лет он понял, что это нормально. Не помнить. Потому что память, как и дерево, растет из воздуха. И если воздух был чужим, то и память была чужой. Он закрыл глаза. Сделал вдох. — Сейчас, — сказал он. — Сейчас я подумаю свою мысль. Мысль не приходила. Воздух входил и выходил. Дерево скрипело. Телефон лежал на траве, и на его экране белый кот терпеливо ждал, когда человек вернется. Он не вернулся. Пока. Но это уже совсем другая история. История о том, как человек учился быть человеком. Без лайков. Без стримеров. Без мудрых котов. Только дерево. Только воздух. Только выбор, который никто не может сделать за тебя.