Угадай-книга
Глава 1
В самом начале января 1847 года на набережных Петербурга было сыро и промозгло. Тем не менее, редкие посетители всё же отваживались выходить туда и прогуливаться, осматривая окружающую местность, вздыхая в любовном томлении… или же обсуждая дела для себя очень важные. Именно ради дела, вернее, ради наставлений, один из этих гостей сейчас пригласил туда другого, и они шли медленно, не спеша, сначала по традиции обмениваясь светскими новостями.
Но вот настало время им вступить в свой разговор, а нам – рассмотреть их самих поближе. Один, примерно лет сорока пяти, точно не стал бы моделью даже для самого непритязательного скульптора, настолько он был рыхл и сутул. Даже корсет и покатые плечи редингота лишь немного сглаживали это впечатление. Другой – в чёрном фраке, шёлковом галстуке выглядел несколько атлетичнее, но это явно была заслуга не его привычки, а его импульсивной, подвижной натуры.
Первый из них был Алексей Расулович Гадюкин, видный историк. Настолько видный и настолько соответствующий провозглашённым четыре года назад Филаретом Филаретовичем Кастрюлькиным принципам, что подумывали, не пропускать ли все его сочинения без цензурной проверки. Более шустрого – весь светский Петербург знал как Николая Николаевича Дворцова, журналиста, периодически публикующегося в газете «Восточный жук», но при этом нередко вызывающего и нарекания у её главного редактора, Филимона Иринархович Румынова. Вот ради совета, как вернее писать свои статьи, чтобы заслужить благосклонность самого строгого начальства, Дворцов и пригласил Гадюкина на эту прогулку.
Теперь, когда они уселись на скамейке и стали разглядывать одну из статуй, то не приметили ровным счётом ничего необычного. Прошмыгнул мимо них прохожий – по виду, чиновник, сильно опаздывавший в нужное присутственное место, да тихий ветер нагонял балтийскую влагу и хмарь. Всё выглядело настолько обычно и привычно, что учёному захотелось острых ощущений. «Вот сдам очередной свой труд в печать, и укачу в Баден-Баден, спущу там полсотни тысяч… глядишь, вкус к жизни и появится».
Однако предстояло сначала закончить ещё дело, ради которого они встретились тут. Оно выглядело очень простым: Румынов попросил журналиста написать большую статью, клеймящую Робеспьера. Дворцов сделал всё, что считал возможным, измазал его всей мыслимой грязью… но редакция «Восточногожука» отклонила материал и попросила ещё доработать его. Вот автор и решил обратиться к более опытному человеку, чтобы понять, в чём причина.
Алексей Гадюкин энергично принялся за разъяснения. Он говорил:
- То, что ты мастерски связал свой сюжет с самыми низменными чертами французской души, это замечательно. Франция действительно есть вертеп страстей и пороков. Однако этого мало, нужно просто добавить ещё одну важную сторону к статье…
- Какую именно? – Оживлённо спросил Дворцов.
- А такую, что для объяснения того, что натворил Робеспьер, для показа всей его мерзости отсылок к подлым чертам французов маловато будет. Нужно обязательно ещё углубить: показать, что даже одной почвы этой мерзкой страны было бы недостаточно для появления такого тирана, что он – ещё и действовал в иностранных интересах…
- Злодейства– в иностранных интересах? – брови Николая Петровича поднялись.
- Да не злодейства! – раздражённо выкрикнул историк. – Совсем иные вещи… Например, как ты думаешь, зачем были в 1793 году отменены выплаты податей помещикам?
- Чтобы понравиться крестьянам…
- Нет и ещё раз нет! Настоящая причина – так прикрывалось уничтожение французского флота и армии, за которое Робеспьеру англичане дали взятку!
- А позднее? Когда в итоге Франция столько воевала с Англией?, - осведомился Дворцов.
На лице Гадюкина появилась хитренькая улыбочка.
- Ты знаешь, кто был кумир Наполеона?
Журналист пожал плечами.
- Паоли! Человек, бежавший в Англию! И Бонапарт равнялся на него, равнялся с первых сознательных лет. Значит, не видел ничего зазорного в том, чтобы содействовать британским видам. Значит, всю свою политику вёл только и исключительно затем, чтобы измочалить Францию, истощить её силы и возвысить любезную его сердцу Британию. Что в итоге, как все знают, и получилось. А в прошлом году его же племянник приехал всё в ту же Англию, и спокойно там принят. Это явно неспроста!
Дворцов подумал немного и спросил заинтересованно, эта тема его явно увлекла:
- А как всё это обосновать, одними только соображениями маловато будет!
Гадюкин твёрдо заявил:
- Документами. Ссылайся ещё на документы. Те, которые подходят, читай сам. Я тебе вечерком покажу, как их правильно читать, чтобы вычитывать нужное. А если документов не хватает, их всегда можно добавить от себя. Не поедет же читатель твоего «Восточногожука» брать справки во французском архиве…
Дворцов подумал и сказал:
- Точно, теперь я понял, как правильно писать статьи.
Однако Гадюкин снисходительно потрепал его по плечу.
- Не забудь добавить вот что: само учреждение республики уже ударило по силам Франции. Только правительства монархические могут иметь сильные армии и флоты, и точка. Тверди это всякий раз, даже если неуместно будет, как Катон твердил своё, и тогда тебя запомнят и признают.
В этот момент около них остановилась какая-то прохожая. Внешне она была совсем непримечательна, из тех людей, которые не имеют вообще хоть какой-то яркой, выразительной черты. Однако оба собеседника сразу подметили, что одежда их визави выглядит подчёркнуто дорогой. Вот только гулять в таком костюме по зимнему Петербургу может только тот человек, которому всё равно, подхватит он инфлюэнцу или нет. Такой наряд, пусть и соответствующий последней светской моде, ожидаешь увидеть в июле на пропечённых солнцем улицах Марселя или Рима…
«Откуда же она?», пронеслось в голове у обоих. И если Гадюкин отчего-то решил, что это кутящий напропалую потомок старинного купеческого или промышленного рода, наподобие известного князя Сан-Донато, то Дворцову примерещилось иное – что он видит типичную орловскую барыню.
Незнакомка резко – так, как не должны останавливаться люди – словно не знала про галилеевы изыскания об инерции и прочие сведения новейших физиков, встала перед беседующими. Приподняв широкополую шляпу со страусиным пером, она учтиво обратилась к ним:
- Предмет вашего разговора меня вельми заинтриговал…
Оба приятели последовали примеру и совершили те же жесты надлежащей вежливости, кои предписывал этикет.
«Наверное, всё-таки казачка, больно смело себя ведёт», внезапно подумалось Гадюкину.
«Из остзейских губерний?», внутренне хмыкнул Дворцов.
Затем гостья как-то очень ловко – они не успели даже осознать, что произошло и почему так себя ведут, села между ними и вступила в непринуждённую беседу, словно это было в порядке вещей.
- Вы, кажется, помимо прочего говорили и об якобинских злодействах? А знаете ли вы, как может выглядеть зло?
Журналист и историк переглянулись.
- «Последовательница Жорж Санд и сама потомок якобинцев, видимо», мелькнуло в голове у Гадюкина. Поэтому он, неуверенно, словно не зная как вообще общаться с такой особой, путая слова – что вообще было для него нетипично, обычно и в университетской аудитории, и в светской гостиной его голос гремел беспрестанно, начал сбивчиво приводить известные ему примеры зла…
Дама с непроницаемым видом выслушала его, даже ни один мускул на её бесстрастном лице не дёрнулся. Затем она мягко сказала, смотря по очереди в лицо своим собеседникам:
- Иногда зло может выглядеть совсем иначе, чем вы думаете. Порой это просто помеха на своём обычном пути. Вот, например, хочется играть в карты, чтобы развеять скуку, а потом вдруг – из-за пьяного извозчика добрый месяц проводишь дома, тратишься на врача, да ещё больше распаляешься от тоски…
Внезапно она хлопнула себя тонкой ладошкой по лбу и выкрикнула задорно, весело:
- Ой, простите, не представилась! Меня зовут Элиза Этилен.
«Какая-то странная фамилия», синхронно подумали оба. А она начала копаться в саквояже, затем извлекла оттуда карточку и… зажав рот ладонью, прыснула со смеху. Сразу же пояснила причину своего веселья:
- Опять перепутала и взяла карточку моего отца, Поля.
«Поль Этилен», подумал Дворцов. Вычурно-то как и совершенно бессмысленно, продолжил он свою мысль.
Чтобы переключиться на более приятную тему, Гадюкин произнёс:
- Как говорил один мудрый человек, чьей волей сберегается наша страна от крамолы вот уже два десятилетия, «прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Надеюсь, с этим-то вы согласны!
- О да! – с обворожительной улыбкой произнесла Элиза. Правда, ваше воображение ограничено отнюдь не в том, в чём вы думаете…
Дворцов тоже улыбнулся в ответ – широко, открыто.
- Ну это понятно. Империю ждут великие успехи в делах военных и гражданских.
- Конечно. Через семьдесят один год Россия столкнётся с войсками полутора десятков стран, среди которых будут даже Северо-Американские штаты, и выйдет из этой борьбы победительницей – хотя сотни тысяч жителей страны будут помогать врагам и верно служить им. Через девяносто восемь лет будет одержана победа ещё более весомая – над всею почти континентальною Европой, и ваша страна станет обладателем её половины.
Алексей Гадюкин просиял:
- Ну, значит, я прав, и здравая сила устоев восторжествует над либеральным вольномыслием! Вот только… почему вы так уверенно называете даты?
- Более того, - продолжила собеседница, - Примерно через сотню лет произойдёт последний голод, и успехи земледелия и скотоводства позволят России больше никогда с ним не сталкиваться…
В этот раз недоумение, перемешанное с восхищением, наполнило обоих. Но Элиза продолжила:
- И всё это ваша страна проделает, будучи республикой – республикой гораздо более глубокой, чем якобинская…
С этими словами она встала и, не говоря ни слова, двинулась куда-то по набережной. А Гадюкин и Дворцов не знали, что и думать – то ли безнадёжно сумасшедшая, то ли заговорщица…
Глава 2
Оба кинулись за ней с одним побуждением:
- Мадмуазель, где вы живёте? С вами всё в порядке?
Француженка остановилась, повернулась к ним. Её лицо поскучнело, так, как будто ей всё на свете под корень опротивело.
- Живу я… Там, где надо, живу, вот! – выкрикнула она неожиданно звонким оглушительным фальцетом, совершенно не похожим на её прежний певучий голос.
Мужчины опешили, и вместе с тем, стали больше склоняться в пользу версии, что перед ними всё же сумасшедшая, нежели кто-либо из новейших карбонариев. Все эти резкие перемены настроения, стремление общаться с ранее незнакомыми людьми, донельзя странные речи…
Но тут Элиза Этилен вновь переменилась в лице и перешла к полной невозмутимости. Она добавила:
- Живу я в пансионе на Морской, приехала, чтобы учить отпрысков одного знатного рода французскому.
И немедленно пошла дальше.
Алексей собирался было двинуться за ней, однако вдруг нахмурился. Посмотрел на брегет и заторопился, зашагал уже в противоположную сторону. Николай едва поспевал за ним, а гадюкин уже говорил:
- Меня ведь ждут у Цепного моста…
Дворцов в пояснениях не нуждался – и так было понятно, что подчинённым Бенкендорфа не отказывают в приглашениях.
Журналист, однако, решил поддержать историка:
- Никуда ей не деться… Неважно, француженка или русская, сумасбродка или вольтерьянка – затеряться в Петербурге невозможно. Не пройдёт и суток, как её найдут.
- Знаю, - процедил Алексей. И, как только они вышли на людную улицу, то стали ловить извозчиков. Дворцову повезло меньше, чем Гадюкину… так он думал до поры – поскольку свободная повозка попалась ему уже тогда, когда сани его приятеля почти скрылись вдали.
Первый участок пути им нужно было проехать всё равно по одной и той же дороге, и оттого Николай на всю жизнь запомнил то, что увидел вскоре.
Севастьян Половцев, крестьянин Тиминской волости Торопецкого уезда Псковской губернии, занимался извозом в столице уже не первый год. Он мечтал о том, как скопит деньги и получит, наконец, вольную. Однако вчера вечером до него дошло известие о том, что помещик объявил: впредь никого отпускать не будет, потому что невыгодно, проще и удобнее иметь постоянный источник дохода, чем довольствоваться разовыми платежами.
Поэтому сегодня в обед, чтобы немного помочь себе, Севастьян махом выпил чашу зелена вина в одной из кухмистерских. Немного – всё-таки предстояло ещё возить ездоков полдня и нельзя было показывать фараонам, что ты нетрезв. Также, из-за расстроенных чувств, он слегка недотянул подпругу...
Навстречу мчалась другая повозка – в ней светский франт стремился поскорее добраться на бал. Осознал опасное сближение извозчик, вёзший Алексея, слишком поздно, всего на пару секунд. И даже это не было бы критично, если бы… если бы не лопнувшая подпруга, и не настойчивое стремление франта проехать первым. Всё завертелось и слилось в глазах очевидцев, а завершилась эта круговерть, когда историка выбросило из саней и стукнуло о мостовую.
Минут через десять раздались, наконец, свистки городовых, которые стали разбираться, что произошло. Разбирались долго, потому что обе стороны пытались доказывать свою правоту, да ещё и каждый из зевак норовил вставить своё слово. Всё это время Алексей Расулович пребывал, лёжа в порванной одежде на земле – разве только для мягкости ему пару шинелей подложили через четверть часа. Когда спустя полтора часа после происшествия его, наконец, повезли домой на остановленном полицией специально экипаже, он уже не только страдал от последствий удара, но и начал чихать…
Глава 3
Дворцов не находил себе места, переживая всю эту трагедию. События, предшествовавшие ей как будто вылетели у него из головы напрочь. Он вспомнил о них лишь тогда, когда вышел, наконец, из дому больного и направился по своим делам, наконец. Нет, не сразу, не от того, что так уж сильно готов был думать об этом. Просто – когда принялся ловить извозчика, то в какой-то момент перевёл взгляд на другую сторону улицы и… обомлел. По ту сторону стояла, несомненно, Элиза Этилен. Она была в том же самом – отнюдь не по январской погоде – платье. И по-прежнему это её ничуть не беспокоило.
Будь Николай повнимательнее, он бы сразу удивился тому, что и всем окружающим странный облик зарубежной путешественницы тоже, мягко говоря, безразличен. На неё смотрели так, словно это всё совершенно в порядке вещей. Первоначально он тоже принял эту встречу за простое совпадение, тем более что ему требовалось всё же ехать по делам, а не пялиться на даму.
Однако, в очередной раз увидев, что извозчик уже везёт ездока, журналист с досады крякнул. И тут-то его и обожгла, словно молния, выскочившая из ниоткуда, догадка.
Француженка ЗАРАНЕЕ ЗНАЛА, что произойдёт на улице. Сейчас его приятель ранен, болен вдобавок…
Далее мысли в голове у газетчика яростно зароились…
«Но откуда? Она провидица, как её компатриотка Ленорман? Или...»
Он даже замер, пытаясь хоть какой-то порядок в голове навести. Однако вывод в итоге был неутешительным:
«Если она состоит в каком-то тайном обществе, судя по её невероятно крамольным речам… или сошла с ума… или то и другое вместе – всё равно ведь никак не могла бы знать всё это заранее, что так получится. Если только… Если только всё это не подстроено с умыслом!».
Николай внутренне содрогнулся от этой мысли.
Ведь если так, то это, пожалуй, действительно ужасный заговор. Жуткое преступление. И как всё-таки ловко обставлено! Перед глазами всплыл образ лежащего на земле историка.
А следом пришло понимание: нужно что-то делать. Долг каждого верноподданного – бороться с врагами внутренними и внешними.
Элиза… Ну конечно, она! Все нити на ней сходятся… вернее, больше никого он не знает из злоумышленников.
Журналист начал крутить головой – и сразу же заметил, что зловредная Этилен уходит, пусть и неспешным, даже степенным, чинным шагом. Он сразу двинулся за ней.
На пару мгновений преследуемая скрылась за углом. Николай пошёл быстрее, чтобы точно нагнать. Но, как только повернул за тот же угол, на его пути оказался какой-то коротышка. Одет тот был почти самым обычным образом. «Почти», потому что его фрак был не однотонным, как всё остальное, а изображал скорее шахматную доску: белые квадраты на ней чередовались с коричневыми.
И не просто так этот коротышка подвернулся журналисту, а как-то невообразимо быстро оказался на дороге. Запнувшись, Николай чуть было не упал, но всё-таки сумел удержаться. А незнакомец развернулся и, совершая огромные, несоразмерные с его щуплой фигурой, прыжки, кинулся вперёд, туда же, куда шла Элиза.
Николай машинально следовал за ним взглядом. Когда же убегавший поравнялся с француженкой, то Дворцов увидел, что тот пошёл слева от Этилен, справа же от неё прыгала огромная, раза в три больше обычных, серая ворона. Но на тот момент это он счёл совпадением, решив всё же схватить преступников и сдать их полиции…
Одной этой мысли хватило, чтобы решительно зашагать опять вперёд. Вот только буквально после следующего поворота, когда Николай сам завернул за угол, там уже было пусто. Однако дверь в ближайшую парадную оказалась распахнута…
- Ага! Она решила спрятаться в доме!
… Минут через десять сконфуженный журналист вышел на улицу опять. Ни об Элизе Этилен, ни о какой-либо другой приезжей из Франции тут и не слыхивали, и никого похожего не видели.
Что делать дальше, Николай решительно не представлял. Сразу за домом начинался небольшой переулок, и был он совершенно пуст. Проходя по нему, газетчик вдруг остановился от пришедшей в голову необъяснимой, ни на чём не основанной – даже хотя бы на озарении! – мысли:
«Нужно искать Элизу на Фонтанке».
Сказано – сделано! И уже спустя полчаса очередной за этот день извозчик доставил Николая к набережной Фонтанки. Однако и там, как ни вглядывался он в накрываемые ранними сумерками лица и силуэты барышень, преступницы всё же не отыскал.
Затем крепко задумался, что делать дальше. Внезапно в голову ворвалась ещё одна мысль – ведь виновная была одета подчёркнуто дорого, а это значит… Это значит, что ужинать будет, скорее всего, не дома, а в лучшем ресторане столицы.
Николай вновь поймал извозчика:
- В ресторацию Палкина, и побыстрее!
Глава 4
Кто же из петербуржцев, даже и незнатных, не слыхал про это заведение? Явившись туда, журналист начал приставать ко всем подряд с расспросами об Элизе Этилен. Люди сначала удивлялись. Потом – раздражались его навязчивостью. А он становился в ответ всё напористее…
В конце концов вообще сорвался и начал кричать. Что именно – позднее он не помнил вовсе. Только с чужих слов: что нужно послать кого-то за жандармами, что понадобятся пять расчётов конной артиллерии… Один человек удивился, попробовал расспросить журналиста, что случилось. Выслушав сбивчивые, путаные объяснения, усомнился, что всё так и было. Николай попробовал ударить его, завязалась драка, и в результате газетчика забрал частный пристав.
Впрочем, и у пристава он пробыл недолго. Тот тоже выслушал его внимательно, хотя и хмурился в конце разговора. И в итоге, несмотря на отчаянное сопротивление журналиста, связал его и отвёз в жёлтый дом.
Посетители «Палкина» хмурились, пересказывая друг другу эту безобразнейшую историю с потасовкой. Кое-кто удивлялся, как такой благонамеренный и подчёркнуто законопослушный человек, как Николай Дворцов, мог нанести себе без всякой ясной причины столь сильный афронт…
Но в остальном жизнь в ресторане пока продолжалась как и раньше. Убрали следы стычки, и новые экипажи подкатывали один за другим, а затем через некоторое время уезжали. Подлинно интересные события происходили в других местах.
В частности, в петербургской клинике для душевнобольных. Журналист недоумевал, горячился, требовал скорее его выпустить. Однако врачи и санитары привычно отнесли это к «проявлениям буйного помешательства». Будь они внимательнее, то могли бы заметить, что что-то не так, возможно.Но факт остаётся фактом – как и во всех подобных внешне случаях, на пациента надели кожаную Автенритову маску, которая должна была его «успокоить», а также крепко привязали к смирительному стулу.
Но если Дворцова только подозревали в душевной болезни, то у другого человека – создателя и распорядителя нового петербургского цирка Жака Лежара – голова действительно была больна. Правда, не в психиатрическом смысле, а в самом что ни есть бытовом… он лежал в закрытом от света помещении с холодной повязкой на голове, которую то и дело меняли заботливые слуги. Да что толку – левая половина головы всё одно раскалывалась, так что к ней даже притронуться было страшно.
Лежар раньше никогда не был склонен к подобным приступам. Но едва ли не хуже того, что с ним это случилось впервые, угнетало то, что срывалась подготовка к очередному – и очень важному – выступлению. От которого зависело то, сохранит ли цирк достигнутый успех, или публика отвернётся от него.
И надо же было быть такому совпадению, что Лежар занимал квартиру в том же доме, что и злосчастный Алексей Гадюкин. Только этажом ниже.
И ещё один момент – некоторое время назад про этот дом поползли нехорошие слухи. Что люди там болеют или с ними что-то случается.
Вот, например, один из постояльцев этого доходного дома как-то раз толкнул и обругал некий морской офицер. Слухи об этом расползлись очень широко. Однажды после полудня постоялец куда-то уехал; по совпадению, конечно, совершенно случайному, в то же самое время, попросил разрешения командира корабля уехать для покупки каких-то припасов и военный моряк. Офицер-то вернулся вскоре, правда, купил он что-то для дома своего или нет, неизвестно, зато известно, что не вернулся домой постоялец.
Другую квартиру снимала почтенная петербургская барыня, уважаемая в свете. Она поехала как-то в поместье своё, чтобы объявить о третьем за пять последних лет увеличении оброка. Что поделаешь, всё страшно дорого стало, балы, театры, маскарады, модные портные, званые вечера. Ну вот в имение-то она приехала, а из имения почему-то так и не уехала назад в Петербург. Потом ходили слухи, что у некоторых её крестьян почему-то вдруг возникло желание поселиться за Уралом и сменить свою земледельческую работу на заготовку камня…
Были и другие случаи. Арендовал квартиру в доме какой-то князь, далеко не из самых известных, прямо скажем. И служил он в интендантстве, следя за тем, чтобы крепости исправны были и полностью готовы к войне. Судить о крепостях не возьмёмся, однако дела самого князя явно пошли в гору, и уже это не вызывает сомнения. В частности, через какую-нибудь пару лет он переехал из снимаемой квартиры в уже собственный только что выстроенный дом.
Кто-то неловко порезался, и вскоре у него сделалась гангрена полная. Так и погиб в муках жутких.
А ещё был случай –любил один из постояльцев собирать у себя друзей да обсуждать с ними журналы. И вот что ж ты поделаешь: в какой-то момент оказалось, что не только его друзья к нему не приходят, но и сам он переселился в какое-то другое место.
Так или иначе, но всё это было совершенно безразлично для Лежара сейчас, конечно. И потому, когда вдруг его уведомили, что явилась некая соотечественница его со странным именем, которое он даже поначалу не расслышал, голова разболелась ещё сильнее. Хотя, казалось бы, уже сильнее некуда было. И всё-таки, по какой-то неясной причине, прислуга пустила незнакомку безропотно, не дожидаясь, пока будет дано дозволение от хозяина.
С огромным трудом разлепив веки, Лежар с изумлением уставился на посетительницу. Каждое слово приходилось произносить с большим усилием. Внезапно незнакомка как-то лукаво посмотрела на него, затем приветливо улыбнулась и вдруг в этот самый момент вся боль у владельца цирка прошла. Случилось это резко, как будто одним движением распахнули шторы и впустили свет в тёмную доселе комнату. Поверить в такое было невозможно, однако… спорить с собственными ощущениями?
Впрочем, пришедшая не дала долго об этом думать, а сразу взяла быка за рога:
- Я знаю, что у вас готовится несколько представлений… Не могли бы вы допустить меня к участию в одном из них?
Лежар опешил от подобной прямолинейности. И осторожно спросил:
- В каком же качестве вы хотели бы участвовать?
- Меня вполне устроит возможность представлять, называть номера, чтобы они выглядели как единое целое. И ещё одно – мне ничего платить не нужно – я сама вам заплачу. Ту сумму, которую назовёте.
На целую минуту повисла тишина. С одной стороны, дело совершенно небывалое, непредставимое, непонятное и с неясно какой целью начинаемое. С другой… кто же откажется от крупной суммы денег, если они сами, можно сказать, плывут в руки? Речь явно идёт не о пяти и даже не о десяти рублях…
Однако тут Жаку пришла в голову иная мысль. И он сразу спросил:
- А вам это зачем, мадмуазель?
Элиза Этилен пожала плечами:
- Да вот захотелось. Просто развлекусь немного, да и публику порадую.
Циркач задумался. В самом деле, ведь ничего зазорного нет, чтобы пригласить такую – по всей видимости, явно благовоспитанную и почтенную особу – поучаствовать в представлении. На сами номера она не претендует, тоже хорошо. Остался ещё только один вопрос, наиболее важный теперь…
- Почему вы хотите платить мне, а не сами получать оплату?
- Потому что я в средствах не нуждаюсь, разве я не сказала? Ах да, забыла…
Глава 5
Но забывчива ли была Элиза или нет, это ещё большой вопрос. Потому как, во всяком случае, нить разговора она не упустила, и продолжила уверенно направлять Лежара в нужную для себя сторону. Так или иначе, требовалось ему осмыслить происходящее, немного привести мысли в порядок и подготовиться к предстоящей сделке. А для этого – срочно отправиться на обед. Где же закреплять выгодные договора, как не во время трапезы. Заодно новости с родины и вообще из Европы можно узнать, да и выяснить, что эта за фамилия такая странная – Этилен. Ни в газетах, ни в старинных хрониках такой точно не было, он в этом готов был бы поклясться даже на священном писании!
Однако ничего конкретного узнать о даме не удалось. Она ухитрялась всё время искусно действовать: вроде даст ответ на вопрос, но как-то так, что остаётся ощущение, что всё равно ничего не понимаешь, что в этом всём есть какая-то тайна…
- Мадмуазель, почему вас так странно зовут?
- И вовсе не странно… Да, пардон, нет такой вещи, которая кому-то не показалась бы странной. Просто захотелось недавно моим родственникам так именоваться, чтобы точно выделиться из всех, вот и вся разгадка. А раньше мы Бержье звались…
У Жака Лежара сразу пропали все сомнения в личности гостьи. Только на самом краю сознания всё равно царапало что-то, что всё происходящее слишком уж странно, какая-то прямо небывальщина. Однако он продолжал следовать тому пути, по которому его настойчиво, хотя и завуалированно, толкала Этилен. И, когда позднее деятель цирковых искусств пытался вспомнить, как же так вышло, он не мог сам понять, в чём была причина. Ведь и самые даже ловкие и хитроумные, с подвешенным языком клоуны, артисты и акробаты не могли никогда уговорить его сделать, что не было заранее, за год-два продумано и тщательно подготовлено.
А тут совершенно на ровном месте Лежар согласился участвовать, по сути, в какой-то авантюре с совершенно неясными целями. Представлять номера, провозглашать выходы артистов? Что это и зачем нужно? Ясно, что новое слово в цирке, но сколько их уже было, этих любителей нового и яркого, которые прогорали внезапно.
Сам Жак никогда не тяготел к подобным авантюрам, предпочитал работать спокойно и вдумчиво, развлекая зрителей проверенными способами. Но тут он всё равно отчего-то дал согласие, словно его воля была искажена или подмята волей гораздо более могучей и свирепой, не ведающей возражений, не терпящей никакого страха или противодействия.
Что интересно, не только сам Лежар, но и его домашние, и слуги, и заглянувшие по каким-то делам сотрудники цирка (им требовалось срочно обсудить пару рабочих моментов с хозяином, поскольку прежде полученных указаний недоставало), и даже заглянувший для получения квартирной платы домовладелец ничуть не удивились, что всем в квартире вдруг стала руководить Элиза Этилен. Нет, она не лезла ко всем и каждому с требованием признать её волю, не читала нотаций, никого ни к чему не призывала. Однако каждый следовал всем тем требованиям, которые она выдвигала.
Требований этих, по счастью, было немного. В частности, девица незаметно начала верховодить кухней, добиваясь, чтобы блюда готовили именно по её вкусу. Рецепты выглядели простыми, даже очень простыми по сравнению с признанной высокой кулинарией. Но блюда получались действительно вкусные, возможно, в этом и заключалась отчасти тайна магнетического влияния гостьи. Впрочем, уже и в самом начале повар – опытнейший человек, немец из Франкфурта, который участовал в юности в добром десятке сражений на излёте наполеоновой эпохи, как-то незаметно подпал под её влияние и безропотно согласился следовать указаниям. Дело было и не в красоте, как прекрасно помним, ровным счётом ничего выдающегося эта особа из себя не представляла. И всё-таки что-то в ней имелось такое, перед чем капитулировали в одночасье ум и осторожность, хитрость даже. Тот же Лежар не без оснований считал себя человеком хитрым, решительным и жёстким, но тут вдруг стал совершенно «пластилиновым».
Более того, даже когда начались странности ещё более явственные, вообще никуда не встраивающиеся в его картину мира, организатор постановок счёл за лучшее ими вообще не делиться, списав их на игру непомерно разгулявшегося воображения. Например, ни с того ни с сего Элиза решила услать к родным, в Воронеж, одного из слуг, который всего лишь вполголоса пожаловался на то, что давно не видел никого из них. Сказал он это, находясь в квартире, а сама Этилен – на рынке, и между ними было добрых шесть морских миль. Однако же то ли каким-то чутьём совершенно необыкновенным, умением физиономиста уловила она это настроением мельком, когда вернулась и на пару секунд скользнула взглядом по лицу этого человека, то ли ещё каким иным образом угадала, но обратилась к Лежару с соответствующей просьбой.
И знаете что из этого получилось? Гордый и солидный организатор цирковой деятельности, который разве что от министров в обычных условиях согласился бы принять такую просьбу, тут безропотно уступил. Уже через пару дней повозка со слугой бодро катила в сторону его родной деревни. Причём Элиза Этилен каким-то образом ухитрилась проводить его до московских сторожевых застав, а тот не придал значениям почему-то тому, что столь знатная и крутая заграничная дама ему внимание уделила. Не воспринял слугам как нечто странное и выданный ему же на прощание серебряный рубль.
А однажды в зеркале увидел Лежар прелюбопытнейшую картину. Там промелькнули один за другим – сама Элиза, низкорослый человечек в шахматном фраке и очень большая, упитанная ворона с исключительно умным и проницательным взглядом. Нет, ничего бы не было удивительного в том, что они проявились бы в игре отражений, если бы прошли сами перед зеркалом. Но в это время перед ним стоял только сам Лежар, усердно ухаживавший за своими бакенбардами. И он отчего-то не поднял тревоги, даже более того, сам не удивился престранной ситуации. До поры до времени...
Глава 6
День шёл за днём, до поры до времени Лежар оставался всё такой же податливой лепной глиной в руках своей новой знакомой… Да, теперь он был уверен, что она его знакомая, и он знает про неё достаточно, чтобы вполне доверять каждому слову и решению, что если кто-то выскажет своё мнение поперёк, то такое мнение вовсе не следовало бы принимать во внимание. Однако же, как ни странно, эта полная и безраздельная покорность лишь до некоторой поры соответствовала планам Элизы Этилен. Она чувствовала, что вскоре настанет момент, когда слишком активное участие самого Жака Лежара в её делах может стать скорее помехой, чем выгодным и удобным орудием.
И вот, в какой-то момент времени вдруг «плотину прорвало». К французскому предпринимателю вернулись его привычный ум, трезвость мышления и деловая хватка. Стала осознаваться в полной мере странность, даже противоестественность происходящего. И, именно оттого, вместо того чтобы обратиться к кому-то… пусть и неясно кому, Жак решил твёрдо переговорить с гостьей и выгнать её. «Откажусь даже от денег», думал он. «Деньги-то у меня ещё будут, если я в эту дурость не вляпаюсь. Ума не приложу, как этой мерзавке хитроумной удалось меня уболтать и склонить на причудливую авантюру».
Точно в тот самый момент, когда француз обнаружил у себя подобные мысли, он находился в собственной спальне, где изволил почивать после особенно сытного обеда. Да, приготовленного по рецепту всё той же неугомонной Элизы. Поэтому, шагая широко, Жак всё же на какой-то момент остановился и принял решение…
Войдя в гостиную, где как раз обреталась дама, он сразу, без всяких экивоков, начал беседу:
- Мадмуазель Этилен, я считаю, что вам следует или стать помощницей моего повара с твёрдой оплатой – или же навсегда покинуть мой дом. Немедленно! И если вы не соберёте свои вещи немедля, то я прибегну к помощи полиции. Больше никаких участий в работе цирка вы от меня не добьётесь… хотя то, как именно вы добились моего согласия прежде, смахивает на причудливый фокус. Но к арене я вас не подпущу, даже и не думайте, не уговаривайте!
К изумлению Лежара, Элиза не стала ни скандалить в ответ, ни пробовать его уговаривать вновь, ни смиренно уходить. Она внезапно спросила только:
- Месье Лежар, я правильно поняла, что вы против моего участия только по той причине, что мало обо мне знаете?
Он даже не нашёлся сразу что ответить на подобную неслыханную, запредельную наглость. Однако же ещё прежде, чем успел вновь открыть рот и повторить своё требование в более решительной и настойчивой форме, дама с насмешливым и игривым тоном опередила его призыв. Сказала же всего лишь следующее:
- В таком случае, я сейчас покажу вам, кто я, и уж после этого у вас никаких вопросов по поводу моей личности не останется вовсе…
Что именно она говорила или делала дальше, совершенно неясно. Даже цепкая обычно лежарова память никаких обстоятельств почему-то не удержала. Возможно, оттого, что их, этих обстоятельств, и не было вовсе, что всё произошло с ужасающей, запредельной, непредставимой скоростью. Всё вокруг француза начало вертеться и извиваться, и едва удавалось понять, что и как делается. Потом скорость выросла ещё больше, и даже хотя бы отдельные тонкости уже уловить стало невозможно.
Когда же круговерть наконец истощилась, всё так же резко и бодро сменилось обычным пейзажем. Да-да, не удивляйтесь, пейзажем, а не интерьерами лежаровской квартиры! Далеко не сразу ему удалось прийти в себя и осознать, что произошло. Что он оказался совсем в другом месте.
Сам Лежар, одетый по-домашнему, сразу привлёк внимание, да и ощутимый холод не дал ему долго предаваться отвлечённым размышлениям. Далеко не сразу незадачливый владелец цирка выяснил, где же он всё-таки находится. Оказалось, что вокруг – Старая Русса, причём курорт для отдыха военных. А он-то поначалу удивлялся, почему их столько вокруг находится. Но, как только пришло осознание причудливости своего положения, Жак Лежар моментально упал в обморок – слишком много необычного он пережил за минувшие дни...
Глава 7
Точно в тот же самый момент, когда француз свалился без чувств, и его обступили уже пытающиеся сами разобраться, что происходит, посетители курорта, в другом месте, в одной из санкт-петербургских клиник для душевнобольных, с Николаем Дворцовым начал беседу один из врачей. Павел Протасов был поборником новомодного метода, требовавшего наглядно показывать больным все их заблуждения и за счёт этого приводить их психику в порядок. Вот и в этот раз он попробовал использовать «сократический принцип», чтобы шаг за шагом доказать журналисту всю глубину ошибок.
Но это потребовало, конечно, разобраться в том, какой именно бред высказывает пациент. Невозможно ведь никак опровергать, не пытаясь глубоко вникнуть в суть опровергаемого, не получится тогда обнаружить логические изъяны и доказать другим, что они неправы.
И вот, выслушав бред Дворцова, Протасов был весьма удивлён. Это было явно что-то новое, прежде небывалое в медицине вроде бы. Врач принялся рыться в своих прежних записях, затем просмотрел описания необычных случаев в одной из книг – но ничего хотя бы приблизительно похожего не вспомнил и не нашёл. «Что же это, я открыл нечто совершенно новое, о чём не писали ниБейль, ни Фальре, ни Эскироль, ни другие выдающиеся врачи? Во всяком случае, нужно посоветоваться с коллегами… случай действительно необычный и многообещающий».
Пока же Протасов заполнял скорбный лист и думал, кого из других психиатров он мог бы увлечь столь неожиданными наблюдениями, куда отослать статью об этом больном, которую он напишет, непременно напишет, другой человек тоже писал…
Да, он писал, и он – это владелец доходного дома за №60 по Стремянной улице, где и обитали Гадюкин и Лежар. Писал же он не что-нибудь, а личное письмо на имя судьи. Домовладелец, Матвей Прокопов, мужчина лет сорока, с пшеничными усами и голубыми как лён глазами, собирался подать в суд на задолжавшего жильца – студента, который никак не мог найти подходящую работу и потому не могшего оплачивать вовремя положенную сумму. Прокопов всегда старался поступать именно так, чтобы взыскивать с должников не только само тело долга, но и добиваться возмещения судебных издержек и убытков. А уж доказывать убытки он был большой мастер, потому что находился на короткой ноге с полицией и судьями.
Внезапно в его кабинет робко постучал слуга Прохор.
- Чего тебе ещё надобно, Прошка? – крикнул, не отрывая глаз от бумаги, не прекращая писать, Матвей.
- Тут это, барин, барышня к вам, из самой Хранции пожаловала…
Только спустя несколько мгновений мысли убежали от предстоящего судебного разбирательства и прибежали туда, где им теперь и надлежало находиться.
- Какая ещё барышня? Зови её скорее!
Элиза Этилен – это, конечно, была она – вступила в кабинет величаво, не оглядывалась по сторонам, и сразу представилась.
- Чем могу служить, мадмуазель? – расплылся в приторной улыбке Прокопов, сразу оценивший всю неброскую, но выразительную роскошь её наряда.
- У меня к вам только одно дело, совсем небольшое. Вы же сдаёте квартиру Жаку Лежару?
- Да, сдаю… Так это вы та особа, которая некоторое время назад к нему заехала? Вы уже уведомили полицию, где живёте?
- Само собой, я чту закон полностью, и не собираюсь никаких нарушений допускать. Однако у меня есть ещё одна просьба к вам…
- Внимательно вас слушаю, даже подтянулся от подобострастия Прокопов.
- Есть ли у вас в том же доме ещё одна пустующая квартира? Я хотела бы днём жить там, где живу сейчас, а на ночь переходить в другое место. Вот такая у меня, простите, привычка.
«У этих богатых иностранцев свои причуды», подумал он. «Впрочем, мне же ещё и лучше будет. Сдам ей ненужную никому квартиру, от которой мне всё равно никакого прибытка пока нет, а так хоть деньги получу».
Элиза поспешила добавить, что «господам полицейским она уже сообщила о своём намерении», и даже предъявила в подтверждение своих слов официальную бумагу с гербовой печатью. Всё было заполнено как следует, подписи чинов полиции были прекрасно знакомы Прокопову, и последние сомнения у него отпали. Тем более что как раз сейчас он поиздержался… вернее, использовал часть платы, отданной жильцами, на свои нужды – а ещё точнее, чтобы погасить карточный долг. И вот теперь срочно требовалось перераспределить свои расходы, чтобы было на что купить дрова и уголь для последующей перепродажи их арендаторам.
С лёгкостью необыкновенной был составлен контракт, причём Прокопов сам поражался себе, как легко и быстро он пишет – чуть ли не в два раза быстрее, чем считал себя способным. Впрочем, Элиза Этилен («что за престранный род, никогда не слышал, надо бы разузнать поподробнее»), писала ещё гораздо скорее, и было видно, что это не стоит ей ровно никакого усилия.
Она была необыкновенно любезна и ласкова: «точно, дама приятная во всех отношениях… только вдобавок ещё и отнюдь не тупая», с радостью думал Матвей. Он решил поскорее отпраздновать на редкость удачный день – после совсем даже неудачного месяца, когда из-за нескольких преждевременно съехавших жильцов сумма арендной платы оказалась меньше ожидаемой, это было настоящее счастье. «Этак я теперь точно дела поправлю», самодовольно ласкал себя уютной мыслью негоциант.
Он не был бы так спокоен и радостен, если бы знал, какие мысли носятся в голове Этилен, и каким образом она собирается свои мысли эти воплощать. А заключались они в очень простой вещи: он, Прокопов, ей совсем не нужен, и может даже помешать в ближайшие дни со своей навязчивостью. Чего доброго ещё соберётся посетить квартиру, проведать постоялицу в самый неподходящий для неё момент.
Что ж, есть способ очень легко этого избежать. Прибегнув к силе закона, чтобы самой руки не марать – и остаться – пока что, совершенно в стороне. Ей, Элизе, ещё придёт срок выступить на сцену, и как именно выступить…
Поэтому она, выйдя на улицу, обратилась к одному из пробегавших мимо прохожих, подростку в сравнительно приличной одежде:
- Малой, хочешь заработать?
Его глаза сразу полыхнули заинтересованным огнём, сам он сразу приосанился и стал как будто на целую голову выше.
- Что будет нужно госпоже?
- Госпоже будет нужно, чтобы ты отнёс вот это письмо становому приставу N-ской части. Вот тебе полтора рубля за труды.
Юноша даже присвистнул от восторга… причём, то ли выбитый в драке, то ли потерянный из-за болезни зуб позволил ему свистнуть особенно заливисто. Так, что даже степенный департаментский чиновник обернулся и хотел было надрать уши наглецу, но, встретившись взглядом с Этилен, резко потух, напрочь забыл о произошедшем и продолжил свой путь. Ему предстояло ещё сдать квартальный отчёт и заодно упорядочить учёт бумаг в своём столе, который был основательно запущен его предшественником.
Что же было в том самом письме?
Всего несколько строчек, написанных беглым, но исключительно чётким почерком. Опуская вежливые формулы и велеречивость, свойственную галантерейному веку, можно выразить суть так: один человек узнал случайно о делах шайки фальшивомонетчиков и желает уведомить об этом власти, но сам собирается остаться неузнанным из осторожности – и потому доводит сведения завуалированно. Главный же в этой шайке – долгое время не вызывавший ни малейших подозрений домовладелец такой-то, который стремится ещё больше интересной прибыли извлечь...
Глава 8
Куда же отправился тогда самый Прокопов? А его путь лежал в дорогой трактир, ведь душа пела, хотелось праздновать и веселиться. И внезапно ещё одна мысль пришла в голову, непонятно откуда: если будут спрашивать, какую же я сделку прокрутил удачно, другим купцам и негоциантам ничего отвечать не следует вовсе. Пусть они видят таинственность, пусть даже обижаются… тем интереснее я стану и тем больше толков обо мне пойдёт!
С этими намерениями Матвей вышел на улицу, где его уже ждал фаэтон и заранее предупреждённый кучер. Ну как заранее – пока «барин» оденется-соберётся, полно времени и чтобы предупредить, и чтобы подготовиться в лучшем виде. В таком-то уж экипаже и постромки преждевременно не лопнут, и сытые, холёные орловские рысаки точно не подведут.
Довольно скоро Прокопов уже сидел в зале трактира, скинув соболью шубу на спинку стула, и приглядывался к прозрачному графину, полному сорокаградусной. Но это обождёт, а пока что – время пробовать чудеснейшее консоме из дичи.
Через какой-нибудь час домовладелец был уже весел и благодушен, смело шутил, чем мог бы вогнать порой в краску девиц из Смольного института. Но таковых (да и иных) девиц в трактире не было, а были только купцы да торговцы. Они с восхищением слушали историю про очень выгодную сдачу квартир, про то, что год начинается у Прокопова просто чудесно. Как же тут не радоваться?
Однако же любому веселью приходит конец, и разгорячённый предприниматель уже под вечер катил в своём экипаже к дому. Вот только когда повозка там остановилась, на улице стояли две полицейские брички. К тому времени полиция провела беглый осмотр помещений, и с нетерпением ждала хозяина, чтобы обстоятельно с ним поговорить. Он, размягчённый выпитыми совсем недавно чарками, был благодушен и охотно согласился показать им свои деньги. Однако, когда кошель был открыт, там обнаружилось нечто такое, что сам Матвей Прокопов яростно икнул и вытаращил глаза.
Все, решительно все ассигнации и монеты были ему совершенно неизвестны. Не знали о таких деньгах и стражи порядка – это были даже не иностранные банкноты, а нечто вовсе несусветное. Элиза Этилен славно придумала: там находилось нечто, только похожее на денежные знаки, но при этом не совпадающее ничуть с какими-либо платёжными средствами, которые были или будут на Земле...
Что происходило дальше, домовладелец помнил плохо. Он заливался слезами, умолял, но его всё же схватили и повели разбираться. Всё-таки полицейские почуяли возможность помотать ему душу и помочь затем освободиться… не безвозмездно, конечно.
А ещё в это же самое время заканчивалась расклейка афиш с объявлением о предстоящем представлении. Но напрасно бы кто-то стал там искать упоминания о француженке – наоборот, объявления были совершенно аутентичными, лежаровскими, ещё заранее заказанными в типографии.
А что же она сама? А она в это время весело общалась уже с артистами Лежара, с его помощниками. Просто показала им письмо, что он уезжает далеко на отдых, просит ей заменить себя и заодно позволить немного выступить во время представления. Хотя это было вздорно и даже необычно, но всё же они целиком ей поверили и начали быстро корректировать программу выступления – с учётом её участия.
Всё шло гладко, но… только до поры. Пока не пришлось вновь срочно принимать меры.
Глава 9
Элиза Этилен отлучилась только на пару часов – были у неё свои особые дела, о которых рассказывать излишне. И этого времени едва не хватило, чтобы все её далеко идущие планы рухнули бы напрочь, пришлось бы выкручиваться гораздо более изощрённым способом. Хотя… может быть, именно эта сложность была ею всецело заранее предусмотрена.
К Жаку Лежару приехал его племянник. Приехал внезапно, чтобы повидать именно дядю, по которому давно грустил. Выехал племянник издалека, аж из самого Перпиньяна, где он обитал уже добрый десяток лет, подвизаясь также в местном цирке. Проделав такой длинный и трудный путь, просто так от своего намерения не отказываются. Поэтому племянник Жиль – такой же худощавый и бледно-рыжий, как и сам Жак, сразу как только немного перевёл дух в гостинице, отправился на встречу с дядей. И был крайне изумлён неожиданными известиями об его решениях. В этом явно было что-то не то, а ещё – очень странным казался Жилю и внезапный отъезд его родственника совершенно неизвестно куда, по непонятной причине.
«Откуда вообще эта самая Элиза Этилен свалилась? Наверное, она состоит в шайке жуликов, которые хотят обмануть и облапошить моего дядю, вон как уже втёрлись к нему в доверие, что он дозволяет им участвовать в выступлениях. Или – не дозволяет… или сам что-то заподозрил и они решили нечто нехорошее с ним сделать?».
При этой мысли к горлу Жиля Лежара подкатил горький ком. Однако мужчина всё же справился с нарастающей тревогой и лихорадочно начал соображать, что же можно сделать…
«Предупредить дядю о грозящей ему опасности я не могу. Поехать туда сам – тоже, потому что никто не знает, куда ехать. Следовательно… надо искать помощи, а значит – обратиться в полицию».
Поэтому Жиль спешно уложил в свою сумку письмо с доверенностью и поручениями, которое показывала Элиза труппе, и отправился в сторону ближайшего полицейского околотка. Однако пройти этот путь до конца ему было не суждено. Как только он подготовился, прибежал в здание цирка посыльный. Он вручил отправленную неизвестно кем записку, адресованную самому Жилю. Там былоабсолютно незнакомым емупочерком выведено:
«Не ходи в полицию. Никуда не носи это письмо и никому его не показывай».
Если раньше и были какие сомнения у младшего Лежара в том, что дело нечисто, то теперь они окончательно рухнули. Такие записки точно не передают те, у кого чиста совесть. Значит, они боятся полицейских – и есть, видимо, за что. Откуда же они знают… А, не всё ли равно теперь! Вряд ли в ясный день, в чудесную погоду, когда так и подмывает гулять по улице, посреди российской столицы, кто-либо решится причинить вред подданному французского короля – это уже и на международный скандал потянет. А несчастному похищенному угрожает, вероятно, страшная опасность. Если даже это какое-то глупое стечение обстоятельств, то пусть всё-таки власти разберутся, у них для этого средств явно больше, чем у одного, пусть и энергичного, иностранца.
Однако уже на выходе из цирка Жиль вдруг удивился, как удивились, наверное, и большинство москвичей. Стремительно и необъяснимо начинало темнеть, словно из ниоткуда налетели тучи: плотные, угрюмые, серо-стальные, они как будто нависали и угрожали чем-то. Внезапный порыв ветра бросил в лицо спешно шедшему вперёд Лежару-младшему много мелких снежных кристалликов. Они должны были быть в январе мягкими, словно пух, но оказались почему-то неприятными, острыми. На мгновение даже почудилось, что эти снежинки уплотнила и швырнула какая-то полупрозрачная ладонь. «Ну и почудится же такое», пробормотал сквозь зубы Жиль.
И всё же, как ни торопился он, как ни был готов помешать неведомым злоумышленникам, но вдруг овладело им совершенно необъяснимое желание. Желание пройти не по прямой улице, полной людей – и где, между прочим, вдалеке уже маячил городовой, стоявший на посту – а через какие-то дворы, где никого не было. Справиться с этим странным желанием возможности не было, да и противоестественности его молодой француз не осознавал почему-то.
Лишь только он углубился в эти дворы – продравшись ещё, к слову, непонятно зачем через какие-то кусты, хотя мог совершенно спокойно пройти более удобным путём, как вдруг за его спиной раздался скрипучий, словно каркающий, голос. На чистейшем французском было произнесено:
- Это вы, Жиль Лежар?
Когда он обернулся, то увидел странного человека, лицо которого имело какие-то вороньи скорее черты.
- Да, это я, пробормотал спрошенный, силясь вспомнить, кто бы это мог быть и одновременно соображая, откуда неизвестный его знает.
- Что ж, крайне рад вам – без малейшей перемены выражения сказал «воронолицый» и вдруг мощно заехал по левому уху. В то же самое мгновение краем правого глаза Жиль заметил какое-то движение, и ещё через секунду другой неизвестный нанёс ему не менее свирепый удар в левое ухо. Внутри головы зазвенело, словно там сзывали к обедне, и всё же каким-то образом удалось остаться на ногах.
Правда, третий удар – кто именно из парочки его наносил, запомнить уже не удалось, пришёлся в нос, и теперь уже со стоном француз опустился на подогнувшихся ногах, упал на колени.
- Что у тебя в сумке, мизерабль, - словно выкаркнул похожий на ворону. Письмо? Тебя же просили, объяснили, что не нужно никому их показывать! Но ты предельно туп, раз не понимаешь на словах. Уведомляли тебя, что так делать не следует?
- Уведом… ляли, неожиданно хрипло и неуверенно проговорил недавно ещё такой бодрый мужчина.
- А ты всё-таки не послушался. Сумку отдай, каналья! – громыхнул второй, и, не дожидаясь реакции, резким движением вырвал её из рук избитого.
Но и на том его злоключения всё ещё не завершились. Преступники (тогда он всё-таки думал, что это просто преступники, пусть и очень ловкие да крепкие) схватили его с такой силой, словно каждый из них мог бы вытянуть на сушу тяжёло гружёную лодку одни мановением руки. «Хорошо ещё кости не затрещали», промелькнуло слабое утешение в мозгу. Вместе со своей жертвой нападавшие неслись по улицам, которые захлестнул уже настоящий ревущий буран. Одновременно вдруг разразилась ещё отчего-то небывалая стихия – зимняя гроза.
Не прошло и полминуты, как Жиля с какой-то невообразимой скоростью дотянули до дома №60 по Стремянной улице, заволокли в парадную, и ещё через секунду, даже как будто не отпирая дверей ключом и не закрывая их вновь, затолкали в одну из квартир.
Глава 10
- Что это за вертеп? Куда вы меня притащили? Я подданный французского королевства!, - завопил он, как только хоть немного пришёл в себя. Это должно было звучать грозно и убедительно… но на деле получилось скорее жалко и нечётко.
- Никакой это не вертеп, а квартира твоего дяди…, раздался вдруг откуда-то из угла насмешливый голос.
Поглядев туда, Жиль вздрогнул. Голос принадлежал, как оказалось, выбритой налысо девице лет девятнадцати, на лице которой была нарисована воплощённая наглость. Была она одета в рубашку кислотно-зелёного цвета и в точно такого же окраса БРЮКИ. Да, ещё на ней были высокие охотничьи сапоги, а в обеих ушах – по серьге с каким-то крупным камнем. Каким именно, разобраться было сложно: и ситуация не та, и в ювелирном деле Жиль не слишком смыслил, и вдобавок внезапно наступивший на улице сумрак мешал рассмотреть всё как следует.
Девица сидела в кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Что именно ответить ей, да и стоило ли отвечать, юноша никак не мог понять. Сейчас его мысли носились хаотично, словно зёрна пшеницы во время размола, или комары над болотом. Однако дожидаться его ответа гордячка и не собиралась. Да, кстати, только в этот момент Жиль ещё больше перепугался: он наконец понял, что двое нападавших скрылись неведомо куда в один миг, а ему даже не удалось заметить их ухода сразу.
Добивающим ударом стало прикосновение незнакомой особы. Руки были обжигающе, нестерпимо холодны, как будто это даже вовсе и не руки, а воды полярных морей. Губы молодого француза готовились было что-то прошептать или к кому-то воззвать, но в этот самый момент сознание отказалось ему служить, и свет окончательно погас…
Николай Дворцов же так и порывался первое время что-то написать, подать кому-либо весточку о бедственном положении своём, но вдруг сообразил – писать-то и некому. Вернее, у него есть, конечно, и родственники, и друзья, и даже покровители в начальстве. Вот только кто угодно, начав разбираться, уткнётся в эту безобразную историю в ресторации Палкина. И придёт к закономерному выводу: у него, Николая, действительно в голове что-то помутилось.
Да что там говорить, и ему-то самому всё чаще начинало казаться, что всё виденное было чудовищным помрачением рассудка, или же… Тут он и замер, взгляд его стал стеклянным. «Ну конечно же, это прямо какие-то бесовские происки. Никаким людям, будь они даже трижды вольтерьянцы, такого не добиться».
Погода сдавливала его словно гигантские тиски. Хотя в палате, к счастью, было хорошо натоплено в этот день (не то что вчера…), и даже, скорее, стояла духота, но снежная круговерть, тем не менее, оказалась очень неприятным сюрпризом. Витало в воздухе что-то такое, растворённое, неуловимое, но крайне опасное. Дворцов зажмурился, пытаясь хоть немного успокоить расшалившееся сердце. Чем больше он продумывал сложившееся положение, тем яснее ему становилось – выхода нет. Даже будь возможность написать и передать письмо кому-либо, и пусть бы даже тот человек мог что-то сделать… всё равно, любые объяснения будут сочтены бредом умалишённого. Собственно, он бы и сам, прочтя подобное ещё неделю назад, решил бы точно так же.
Между тем, облачный сумрак плавно рассосался – хоть и не резко, но всё равно как-то неуловимо, словно кто-то повернул неведомый небесный рычаг, метель прекратилась. Но уже сгущались вечерние сумерки, на очистившемся небе засверкала вот уже и первая звезда. Как-то исчезла следом за непогодой и давящая тревога.
Мысли журналиста легли вдруг на совершенно иной галс, и даже воспоминания о несчастном случае с Гадюкиным теперь представали в ином свете. В самом деле, стоило ли так суетиться, кидаться куда попало и предпринимать невесть что? И это он, известный своей умеренностью и стойкой позицией человек, который всегда предпочёл бы позвать городового скорее, нежели самостоятельно влезать в чужую драку! Конечно, тут было больше, чем драка, тут явно было преступление… вот только слишком сложно закрученное, так что и концов пожалуй не найти.
А ещё эта Элиза Этилен… Разве не стоило бы отнестись к ней чуть более настороженно поначалу и более внимательно – в конце беседы. Усыпить бдительность, отвести саму в жёлтый дом или к околоточному надзирателю. Пусть бы с ней те, кому положено, и разбирались, пусть бы они и пытались собрать воедино всё причудливое зрелище.
Глава 11
Ближайший помощник Лежара – известный в цирковых кругах по прозвищу «Берлинский», потому как и в самом деле происходил из прусской столицы, был в крайнем смятении чувств. Он, тот кого сам Жак Лежар в шутку называл своим главноуправляющим финансами, не беспокоился из-за демонстрируемого публике зрелища. Всё шло своим чередом, как и было задумано. Вот только куда-то уехал его патрон, на котором всё держалось, а теперь и племянник Лежара вдруг сгинул как будто…
Всё-таки в этом что-то странное было, но вот что, понять было невозможно пока никак.
И вот наконец явилась пресловутая Элиза Этилен. Она была не одна: вместе с ней шествовали большая ворона с необыкновенно умным и проницательным как будто взглядом, и человек в «шахматном» фраке. Когда француженка обсуждала детали предстоящей работы с Берлинским, её спутник упорно хранил вид каменного истукана. А вот ворона поразила: взлетела, клювом как-то необыкновенно ловко проникла в узкую горловину кувшина с водой и быстро напилась.
Но вот началось долгожданное вечернее представление. Все места уже были раскуплены заранее, а часть публики стояла даже у входа и силилась разглядеть, расслышать, что творится на сцене. Первые два номера Элиза объявила чинно-благородно, так, что у зрителей даже скулы стало сводить от её благообразного, учтивого языка и холодной вежливости. Когда она попробовала в той же манере объявить третий выход, сумрачный гул недовольства пронёсся по зрительному залу.
Но Этилен не сдалась, не стушевалась. Она безмятежно улыбнулась:
- Что ж, я могу и кое-что иное…
С этими словами она показала рукой вверх, в сторону купола. Оттуда моментально слетела стайка сизых голубей. Все они уселись на её же руках, специально для этого протянутых перед собой. Это уже вызвало вскрики удивления. Но дальше – больше! Дама взмахнула руками, голуби вспорхнули, и… улетая, на глазах превращались в игральные карты! У Берлинского даже вспотел лоб: «Да она же такая фокусница, лишь немногие могли бы такое же хотя бы придумать…».
Следующие три номера Элиза объявила спокойно, а вот перед четвёртым зрители уже хором просили её показать «ещё хоть что-то интересное». И она показала… Перед каждым местом вдруг появились небольшие горстки новеньких, хрустящих червонцев. Сначала никто даже не понял, что произошло. Потом только до одного, другого, третьего начало доходить. Ждать начала номера уже никому не хотелось – все кинулись вперёд, начали бурно собирать бумажки. Даже несколько довольно именитых сановников, даже затесавшиеся в ряды публики жандармы, сотрудники губернских и городских палат всяческого рода, даже купцы всех гильдий не устояли – более того, они-то и стали самыми охочими до неожиданного подарка. Элиза Этилен стояла неподвижно, сощурившись, и в её взгляде была едва уловимая нотка презрения…
Берлинский выскочил на сцену, замахал раздражённо руками:
- Прекратить безобразие!
Внезапно «шахматный» помощник конферансье впервые за весь вечер прервал своё молчание.
- Безобразие творишь ты!
Сразу после этого ворона взлетела и стала нападать на Берлинского. Он пытался защищаться, но её клюв оказался словно выкован из закалённой стали, а потом ещё и заточен… Душераздирающие вопли, издаваемые им, зрелище издевательства сразу взбудоражили публику. Какая-то из дам даже упала в обморок, нескольким другим стало дурно. Однако же Этилен не стала дожидаться, пока её попытаются разорвать, в один прыжок оказалась вблизи вороны и стремительным движением отогнала птицу. Потом провела рукой над лежащим на земле с кровоточащими ранами Берлинским… Он сам не верил в свои ощущения в эту минуту – боль прошла, все вырванные куски плоти вернулись на место.
Когда это произошло, никто из публики не поверил своим глазам. Но факт казался совершенно неоспоримым. Это вызвало бурные овации. Даже сам Берлинский вдруг примирился с произошедшим, и подумал: «сам нарвался, хотя можно же было и без этой жуткой вороны обойтись ей. Но всё-таки, какова фокусница, какова фокусница!». В голове уже защёлкали счёты выручки от будущих представлений.
Следующий номер публика пропустила почти мимо ушей и глаз. Все ждали, что сделает «несравненная Элиза»: иначе её уже и не именовали в зале теперь. Однако конферансье обратилась к публике с откровенно скучающим видом, словно делала одолжение, и произнесла:
- А теперь – насладитесь своим внешним видом.
С этими словами она сделала широкий жест рукой и… растворилась в воздухе вместе со своими двумя спутниками. А зрители стали оглядывать друг друга, потом доставать (у кого были) зеркала. Потом те, у кого их не было, под нарастающий гул гневных возгласов, перемешанных с отчаянием и ужасом, стали рвать зеркала друг у друга.
Дамская часть аудитории оказалась грубо, брутально накрашена: и на губах, и на ресницах. Волосы у неё скрутились в какие-то жидкие, тонкие косички, во множестве свисавшие в разные стороны, словно сопли. Вдобавок у каждой появились на ногах вместо привычной обуви туфли на ооочень высоких каблуках. Мужчинам повезло немногим более: каждого словно в одну секунду обстригли под полубокс, и, как и у женщин, заменили обувь – в чём бы кто не пришёл сюда, теперь на каждом были самые обыкновенные лапти; к тому же – все наручные часы оказались заменены их же точными копиями из цельного куска древесины, то есть заведомо бесполезными.
Как только все осознали подлинный ужас случившегося, толпа (теперь уже именно толпа, а не публика!) словно обезумела: все стали проламываться на выход, круша и топча друг друга, стулья, отметая в сторону тех служащих цирка, которые пытались задержать бегущих. Те, кому получилось всё-таки продраться наружу, вскоре вызвали переполох и на улице. Всего через несколько минут окрестности начали было заполнять свистки городовых, но те не смогли, конечно, уже сдержать этот людской поток.
Берлинский после этого сидел опустошённый и обескураженный, как и остальные цирковые служащие. Он понимал, что после ТАКОГО не то что о выгоде не стоит думать, тут как бы цирк полиция не закрыла да его самого не упекли куда следует.
Но ещё прежде, чем успели явиться к нему стражи порядка со своими грозными вопросами, вернулся Жиль Лежар. Он начал сбивчиво, путано объяснять причину своего долгого отсутствия, рассказывал что-то про внезапно появившиеся дела, про какие-то письма от дальних родственников, в общем, нё совершеннейшую околесицу.
Берлинский заинтересовался рассказом лишь на том месте, когда Жиль, словно малозначимую деталь, упомянул, что выяснилось, куда ездил его дядя:
- Представляешь, в Гатчину укатил, реквизит покупать. Задумал какой-то новый номер…
Правда, тут у распорядителя почему-то сразу стало сосать под ложечкой. Голова кружилась, и всё-таки через окружавший его хаос пробилась одна порядочная мысль. За ней другая.
Отчего же это надо ехать за реквизитом в Гатчину, когда его в самом Петербурге могут сделать мастера, да даже и заграничный сюда охотнее привезут?
И отчего так настойчиво в душу вползает непонятно откуда леденящий ужас, хотя внешне всё вроде бы спокойно и уютно обстоит?
И вдруг накатило полное, решительное осознание. Всё, что ему говорит этот вкрадчивый человек, так доверительно и настойчиво, есть полнейшее враньё. Его оплетают ложью по рукам и ногам. Оплетала Элиза. Теперь вот и Жиль Лежар присоединился к ней. Хотя…
Берлинский посмотрел на посетителя внимательнее, и начал беспорядочно дышать через рот.
Сам Жак Лежар описывал своего племянника как голубоглазого юношу. Такой же точно приехал недавно. Этот же… в начале разговора был кареглазый, а теперь уже что, зеленоглазый??? Циркового деятеля прошиб холодный пот, и он словно приклеился к своему стулу, пытаясь сообразить, что же делать. Решение, казалось, напрашивалось само собой, и Берлинский уже начал поднимать руку, привычно совмещая пальцы, однако явившийся к нему (то, что это уже никакой не Жиль, было кристально ясно), железной хваткой вцепился в локоть и с ненавистью выдохнул в лицо:
- Раньше нужно было это делать!
Не говоря больше ни слова, мнимый Жиль Лежар вышел наружу. Он двигался быстро – и с полным основанием, надо сказать. Всего через несколько мгновений после того, как он скрылся за поворотом улицы, к цирку с противоположной стороны подкатила пролётка полицейского исправника…
Глава 12
Следующее утро Берлинский встретил в камере. Конечно, выслушав подробности, сопоставив кое-какие факты, исправник приказал «на всякий случай пригласить кого-нибудь из ближайшего прихода». И действительно пригласили, но ведь, согласитесь, было похоже, что имелось в произошедшем и нечто преступное, относящееся как раз не к духовному ведомству, а к ведомству полиции, собственно?
Взять то же исчезновение Лежара-старшего. Что он именно пропал или украден неизвестными, никто уже под сомнение не ставил. Всю ночь в разных кабинетах полицейских горели свечи, всю ночь по Петербургу разъезжали экипажи. Чиновники отчаянно пытались найти хоть какие-то концы во всей этой запутанной донельзя истории.
На следующее утро Михаил Васильевич Совушкин, которому в отсутствие Лежара-старшего и Берлинского только и могла быть доверена цирковая касса, подсчитывал вчерашнюю выручку и лишь горестно вздыхал. Сам он накануне отпросился на именины своего брата, которые тот проводил в своём пригородном доме, и оттого не застал самой катавасии, мог лишь вздыхать, слушая разговоры и разные домыслы о случившемся.
Полицейские начали неутомимо расспрашивать всех о деталях произошедших событий, которые могли бы хоть как-то пролить свет на их причину. Как обнаружилось тут же, ровным счётом никто не представлял, откуда взялась эта самая Элиза Этилен, и даже, более того, попытки сопоставить рассказы о ней (переложение её же слов, в общем-то) – дали противоречивую картину. Оказалось, что всем она рассказывала пусть и схожую в целом, но отличающуюся немного в деталях картину… и никто не удосужился ранее обратить на это внимание.
То она родилась на Корсике, то во время пребывания её родителей в Памплоне, то «её предки дипломаты и жили тогда в Стокгольме». То ей было двадцать пять лет. То двадцать семь. То ли в пансионе остановилась, то ли на частной квартире… и этим несостыковкам не было конца. И только теперь люди с изумлением осознавали, что ранее-то таких вопиющих странностей не замечали отчего-то!
Так или иначе, Михаилу Васильевичу следовало теперь как можно скорее хотя бы доставить вчерашнюю выручку в Государственный банк. Однако, к его изумлению, извозчик в первую очередь требовательно сказал:
- Прости, барин, если червонцами платить будешь, не повезу, хоть втридорога дай…
- А что же так?, полюбопытствовал Совушкин.
- А то не так, что таперича много чудных червонцев стало. Примешь такой, а потом достанешь – а там чистая бумажка, разве что иногда оранжерейная, а не белая. Да не всё ль равно, бумажка ведь всё и есть, не червонец, в лавку с таким не пойдёшь!
Подъехал он в банк не напрямую, а через рыночную площадь – так было удобнее. Однако ещё на подходе к рынку Михаил Васильевич увидел какое-то смятение, собравшуюся толпу зевак. Вместо того чтобы бойко покупать, они глазели и словно чего-то ждали. И, что самое потрясающее, торговцы также не расхваливали свой товар, не зазывали, вопреки обыкновению. Они сами были напряжены и хмуры. Подобное необычайное зрелище предвещало явно не менее яркие последствия. И они не замедлили проявиться. Один из торговцев с умоляющим видом подскочил к Михаилу Васильевичу:
- Вы доктор? –Произнёс, даже выкрикнул он это с тоном отчаянной, тающей на глазах надежды.
- Нет, я не доктор.
- А нам всем доктор нужен, срочно! Только что послали за ним, вот ждём! – выкрикнул запальчиво собеседник.
И вдруг, не успев ничего объяснить, кинулся из-за прилавка, и синхронно с ним оттуда же выскочили и остальные. Сцепившись за руки, как положено, они принялись вальсировать на открытом пространстве! Выглядело… жутко и противоестественно даже. Танцоры явно были не рады сами, что занимаются таким делом, но – не бросали этого; дёргались, пытались остановиться, расцепить руки и вернуться за прилавки, однако ничего всё равно не получалось.
Из сбивчивого рассказа одного из ошарашенных покупателей Совушкин узнал, что с час где-то назад на рынок заглянул какой-то человек, «на ворону чем-то похожий», прошёлся по рядам, ничего не выбрал, только сказал «веселитесь» и быстро ушёл. Вот спустя краткий срок после его ухода всё и началось.
В этот самый момент в ворота рынка влетел отряд полиции,вместе с ним явились и несколько человек во врачебной одежде. Поняв, что что-либо сделать надёжнее, чем эти люди, он не сумеет, циркач поспешил ретироваться. Тем более что у него была своя особая забота.
Нервно сглотнув, Михаил Васильевич направился всё же в Государственный банк. Там всё было как обычно: отделения с решётками и клерки за своими окошками. Вот только когда он уже сунул в такое окошко сумку, и кассир открыл её, то Совушкин чудом устоял на ногах. Там была не его выручка, а фунты, франки, песо, шведские кроны… Кассир присвистнул, его лицо вытянулось, но всё же он пересчитал и зафиксировал обстоятельно всю сумму в журнале – деньги есть деньги. Потом сложил их обратно и протянул Михаилу Васильевичу:
- Примите обратно, и привезите надлежащую сумму.
Кое-как справляясь с собой, курьер отправился назад.
Глава 13
Во всей этой происходившей в Петербурге и нараставшей с каждым днём кутерьме теперь отчаянно пытались разобраться и полицейские чиновники. Собственно, больше было некому – Дворцов пребывал всё ещё в лечебнице для душевнобольных, Гадюкин мучился от ран и инфлюэнцы у себя дома, Лежар-старший пребывал под арестом в Старой Руссе (его задержали до выяснения личности). Ему никто просто не поверил: не только не было документов при себе или людей поблизости, которые знали бы его, но и самая история, безусловно, выглядела просто выдуманной, ни на чём не основанной и ни с чем вообще не сообразной. Сведения или хотя бы слухи о творящихся в столице бесчинствах всё ещё не дошли до тихого городка.
А тем временем петербургские коллеги провинциальных сыщиков – и даже жандармы – были переполошены внезапно обрушившимся на них вызовом. Уже после первых шагов стало совершенно ясно следователям, что дело гораздо весомее, чем представлялось поначалу, и что это не просто единичное бесчинство в цирке, но целая череда происшествий, большинство из которых по своей мелочности (и по отсутствию вреда кому-либо) попросту не были известны полиции ранее. Но уж теперь, когда эта машина набирала обороты, казалось, она вполне могла бы справиться с чем угодно, с самыми серьёзными вызовами. Вот только этот случай никак не желал поддаваться разгадке.
Нет, место-то – дом №60 на Стремянной улице, где, по всей ясности, надлежало искать таинственную Элизу Этилен – обнаружилось практически сразу. Вот только после обхода дома становым приставом и нескольким дополнительными полицейскими чиновниками никого не только под таким именем, но и похожего внешне не нашли. Хотя она действительно там была, жила, люди подтвердили это! Напряжённые поиски в соседних домах, по частным сдаваемым квартирам, гостиницам и пансионам успеха также не обеспечили, увы.
Вернее, удалось отловить даже нескольких мелких мазуриков случайно, накрыли карточный притон… но всё это было совершенно не то, и даже дополнительные изыскания показали, что к цели по основному делу это никак сыщиков не приближает.
Танцевавших против своей воли рыночных торговцев удалось привести в чувство и заставить вести себя подобающе уже через несколько часов. Врачи постарались на славу, потратив уйму холодной воды на их обливание и приложив немало других усилий. Однако результат того стоил: первоначально ожидавшееся закрытие рынка не понадобилось. Затем уже эскулапы сами заспорили между собой, какой именно род помешательства был у их пациентов, и споры эти тянулись, хотя и всё более вяло, ещё несколько месяцев, пока не сошли на нет, вытесненные ещё более новыми хлопотами.
Шаг за шагом распутывая нити головоломки, добрались уже к концу следующего дня и до Дворцова, всё ещё пребывавшего тогда в доме для скорбных головою. Несмотря на препирательства и попытки возражать, мнимо-больного забрали – тем более что представители следствия имели уже немало фактов, позволявших утверждать: как минимум не всё из известного Николаю Николаевичу есть выдумка. Узнав же подробнее, с обстоятельствами каких происшествий всё это связано, они согласились, что их подопечного стоит допросить, а для этого передать в учреждение, где могут такой допрос провести.
И вот так, шаг за шагом, следователи, казалось, приблизились к разгадке главной тайны. Они выяснили, где именно всё началось. И кто конкретно там, на набережной, присутствовал. Но вот когда на допросе Алексей Расулович Гадюкин, человеку глубоко благонамеренный – и только из-за свалившегося на него несчастья не принявший своевременно меры – вспомнил точно слова, которые говорила треклятая Элиза Этилен о предполагаемом будущем…
Так вот, полицейские следователи были скорее рады этому. Рады по той причине, что теперь они могли переложить труднейшее расследование на иное ведомство, которому теперь надлежало со всем тщанием изыскать корни крамолы и напрочь выдергать их из здоровой общественной почвы. Уже вскоре, не прошло и полдня, как машина специального следствия заработала интенсивно. Силы обычной полиции теперь хотя и привлекались, но были скорее вспомогательными.
Вот только и теперь все розыски вредоносной Элизы и других заговорщиков не давали вообще ничего. Куда ни прибудешь, где она вроде бы вот должна быть обязательно, там её не найдёшь. Только спустя неделю после начала специального следствия было получено известие о местонахождении Жака Лежара. Ещё через четыре дня его привезли в Петербург и экстренно допросили.
Именно лежаровы показания и дали следователям, наконец, окончательнейший и неоспоримейший факт – всё дело именно в доме №60. К тому времени уже разыскали кое-как и его владельца, но свидетельства Прокопова мало пролили света на непонятное происшествие. Естественно, слухи о произошедшем приняли уже какие-то совершенно гомерические размеры. Шептались о десятках и сотнях французских заговорщиков, которые посредством таинственных обрядов атакуют столицу империи. Другие предпочитали говорить про «польскую интригу» или «приближение царства антихриста», и многое иное, уже вовсе мутное и непонятное совершенно.
Нужно заметить, что большую тревогу испытывал ещё и обер-прокурор Синода. Он затребовал себе право как можно более полно знакомиться с информацией о ходе следствия. Некоторые из его подчинённых, особенно низкого ранга, побывали даже на местах происшествий, после чего заявили что эти места, по их мнению, теперь сделаются полностью безопасными. Более того, не удалось понять, каким же образом сия особа попала в столицу, да и в сами пределы империи вообще. На границе, в таможне, в полиции никаких документов об её появлении на самом деле не обнаружилось вовсе. Создавалось впечатление даже, как будто бесплотный дух перелетел через рубежи страны, или тайным контрабандным образом просочился через все барьеры. То, что подобный бардак был возможен в самом сердце государства, казалось совершенно невероятным, и оправдать свой промах чем-либо оказалось попросту невозможно. Очень скоро должны были бы полететь и "головы".
Попытка допросить Николая Дворцова толком ничего не дала. Точнее, он подтвердил в целом картину, которая уже складывалась во мнениях следователей, и даже прибавил к ней ещё ряд подробностей, в том числе всю свою погоню за этой страшной и непонятной иностранкой, встречу с её неведомыми и чудовищными подельниками. Полученным показаниям верить не хотелось, но всё-таки вместе с остальными сведениями они уже не выглядели абсолютно бредово, как смотрелись бы сами по себе. Беда было в ином: следствие топталось на месте, и смотрелось это так, что или работа совсем не идёт, или нет полностью достоверной правильной версии. Но следователи знали, что они работают как проклятые, а построить хоть какую-то версию, оставаясь строго в рамках уголовного уложения, регламентов и циркуляров, невозможно.
И вот, когда уже почти всё пришло в полнейший тупик, появилось известие: Элизу Этилен видели в окне занимаемой ею квартиры. Каким образом она туда прошла мимо расставленных постов, никто не знал, но сведения от соседей были вполне достоверны.
Когда к зданию подкатили три кареты, оттуда спешно выбрались человек десять. Были они прекрасно вооружены. Часть постовых осталась на своих местах, часть – направилась прикрывать тыл. И, когда они ввалились в квартиру, которую занимала, по документам, Элиза, то её, к разочарованию великому своему, не нашли. Однако же там находился гораздо более интересный субъект...
Глава 14
Да, там присутствовала та самая огромная ворона, о которой сыщики были уже неоднократно наслышаны. И то ли оттого, что смотрели на неё вблизи и пристально, то ли по причине какой-то иной – птица казалась ещё больше и внушительнее, чем в рассказах прежних очевидцев. Но всё-таки её попытались схватить, подкрадываясь.
Как вдруг она заговорила совершенно человеческим голосом, без всякого намёка на привычное карканье.
- Я существо древнее, привилегированное… Зачем явились вы ко мне? Для чего покой мой нарушить дерзнули?
Даже бывалые бойцы – а среди пришедших имелись и те, кто в войнах отличился и за храбрость заслуженные награды получал, сейчас не знали, что и делать. Однако же в итоге через несколько мгновений воспоминания о строжайших приказах начальников словно вернули этих людей к жизни, внушили им должную бодрость. Старший отряда даже иронически сказал:
- Милости просим, госпожа птичка. У нас вас ждёт покой, нега и самый лучший корм, которого вы и в Париже не сыщете.
На эту реплику не последовало никакого ответа, кроме того, что ворона сощурила глаз – хотя вроде бы пернатые всех родов, даже редкие попугаи и колибри, на такое неспособны. Впрочем, в этот момент пришедшие уже вроде бы оправились от шока и стремительно кинулись вперёд, надеясь как-то застигнуть загадочную противницу. Не может же она быть сильнее и могущественнее, чем целый жандармский отряд?
Оказалось, может… Из клюва вырвался резко язык пламени,обдавший жаром на большом расстоянии, и обдавший очень сильно, так, как не бывает даже и при пожарах, наверное. Все позабыли на мгновение, отпрыгнули назад, засуетились… Воспользовавшись этой сумятицей, пернатое беспрепятственно вылетело наружу, хотя окно и было заперто – видимо, даже такое мастерство ему вполне по плечу оказалось. Несколько пуль, посланных вдогонку, не оказали никакого эффекта, хотя стрелки, конечно, утверждали, что минимум два раза попали в цель.
Находившиеся на улице тоже стреляли, и, увы, независимо от того, действительно ли они также попали в ворону или нет, на неё эта пальба никакого воздействия не оказала вовсе. Птица продолжала лететь, и лететь уверенно, что демонстрировало – и перья, и мускулы, и все прочие необходимые органы у неё на месте, в полном порядке. Как пули их не раздробили, о том уж пусть каждый судит в меру своего разумения.
В квартире не было уже особого смысла находиться. И всё же пришедшие туда не торопились покидать её. Они зачем-то, сами до конца не понимая, опрашивали других жильцов и прохожих, допоздна составляли какие-то бумаги, хотя к ним не раз присылали уже начальники курьеров с требованием немедленно явиться и доложить. Однако вернуться с таким сокрушительным поражением – и это после того, как им дали очень важное и казавшееся крайне простым поручение – было страшно.
Предвосхищая дальнейшее развитие событий, нужно указать, что в ожидании начальственного гнева агенты были полностью правы. Большинство из них разжаловали или направили в заштатные провинциальные структуры. Кое-кому даже довелось оказаться в отдалённых уголках Сибири и Дальнего Востока, но не с почётным обеспечением национальной безопасности (например, при поисковых экспедициях или на военном флоте), а просто в каких-то глухих, мало кому нужных захолустьях.
Ещё долго пытались найти какие-то концы, провести дополнительное следствие и обшарить окрестности. Проверяли и перепроверяли всё, что можно, создавали новые следственные комиссии. Однако уже больше никакие усилия ровным счётом ничего существенного не прибавили к ранее установленному. То ли первые следователи много нитей упустили и время ушло, то ли в самом деле злоумышленники запрятались очень хитро, но, так или иначе, найти хоть кого-нибудь из них уже не удалось. Долгие десятки лет ещё тянулись розыскные дела. Началась и отгремела война, потом отменили крепостное право, потом шли реформы, но лишь в год, когда далеко за океаном зазвонил первый телефон, а турки проявили изрядную свирепость, наконец дела окончательно списали в архив.
Глава 15
Естественно, после всего произошедшего не могло не возникнуть волны слухов – волны совершенно дикой и безрассудной. Чего только не говорили в Петербурге, в Первопрестольной, в городах и деревнях между ними! Какие только предположения, опасения и надежды не возникали у людей…
Говорили и про упавший с небес камень, и про таинственных людей, и про большие пожары, и про шайки разбойников. Говорили, что в каких-то уездах явился новый Пугачёв… что, конечно – враки, хоть иногда и бывало неспокойно кое-где, но это сущие мелочи всё-таки. И много другого говорили тоже, всего за полдня не перечислить.
Старалась, надрывалась на все лады иностранная пресса. Хотя корреспондентам мудрёно было добраться до первоисточников, до свидетелей и обвиняемых, тем сильнее разыгрывалась фантазия авторов статей. Одни издания писали о появлении некоей зловещей секты, другие – о том, что из какой-то тюрьмы сбежало множество людей, и то ли они всё это натворили, то ли это придумано, чтобы скрыть внимание от серьёзных бед последнего времени.
Пресса петербургская по известной причине вообще не уделила внимания таким происшествиям напрямую. Так что публике пришлось довольствоваться тем, что о последствиях она узнала всё-таки. Например, Лежар предпочёл сразу согласиться на продажу своего цирка в казну – связываться больше со столь скандальным предприятием у него не было ни капли духу. Да и, согласитесь, кто бы из вас после всего того, что случилось, решился бы продолжать, а не удовольствовался вполне щедрой компенсацией?
Жиль Лежар, как и его дядя, сразу же постарался уехать. Даже между собой они не беседовали почти о недавних злоключениях, это стало своего рода семейным табу.
Алексей Расулович Гадюкин не перестал писать свои труды и наставлять других, как писать собственные, чтобы их хвалили. Но Робеспьера, вроде бы, оставил нетронутым более – видимо, счёл неуместным для себя хоть как-то напоминать о былом разговоре. Не вызывает сомнения, что он вряд ли бы решился поменять свои представления хоть в какой-то степени. Однако его сочинения и выступления с той поры только выиграли: они стали пусть менее страстными, но более выверенными. Сам он даже подшучивал иногда на эту тему:
- Отличная выволочка для мозгов и для логики получилась…
Николай Дворцов не бросил журналистику, как можно было бы подумать. Просто – сменил профиль. Решил, что разумнее будет посвятить новую часть своей жизни освещению новостей промышленных и ремесленных, тем более что таковые в обилии поступают со всех концов страны, а желающих рассказать о них очень немного.
Переодетые и временно изуродованные посетители злополучного циркового представления потребовали свои деньги назад, конечно, да ещё и с компенсацией. Поэтому-то вдобавок Лежары и уехали поскорее, чтобы переждать, пока уляжется шумиха, а затем, лет через пять, вернуться… Однако их планам не суждено было сбыться: они (Лежары, не планы, конечно) обустроились в другой стране, где уже не было таких эпических событий у них. Текла обычная цирковая жизнь, причём и старший, и младший пожелали впредь иметь у себя в цирках на всех должностях только работников мужского пола.
В разных губерниях усиленно проверяли одно время людей, которые чем-либо были похожи на представителей проклятой неуловимой шайки. Везде бдительнее стали проверять цирки, а некоторые губернаторы даже требовали, чтобы на каждом представлении присутствовали хотя бы двое полицейских. В Сенате собирались было ввести новые правила работы цирков и создать отдельный надзор над ними, но в итоге ограничились добавлением пары чиновников при ведомстве по театрам, которые должны были следить за передвижением трупп и проверять репертуар заранее.
Но постепенно даже самые бдительные и старательные чиновники переключались на другие дела и заботы, даже наиболее рьяные ценители нравственности и порядка сталкивались с иными вызовами своему взгляду на общее благо.
В общем, жизнь текла своим чередом. Как и должна течь – всегда. Несмотря ни на какие возмущения и водовороты.
КОНЕЦ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге