Убить "Айрон Дюк"!
Глава 1
Десантный бот, задрав нос и высунув на полном ходу, — до половины, — днище из воды, даже не плыл, а прыгал с волны на волну, как лягушка. Каждый раз, когда он рушился на водяную поверхность, из- под него вылетали тучи теплых брызг.
Отдельные капли воды из-под плоского днища катера летели в лицо стоявшему на носу мужчине в тропической рубахе с короткими рукавами, падали на белую ткань и расплывались там почти незаметными серыми серыми пятнами.
От количества стали в лагуне было тесно — даже для маневров лодочки, предназначенной всего для десятка солдат.
Но ведь нашли место…
Он стоял у закрытой аппарели, положа пальцы на толстый стальной лист, который прикрывал десантников от летящих в них пуль и смотрел вперёд, только вперёд.
Там, посредине ордера брошенных экипажами кораблей, вырастала мрачная скала. Её ещё пока мешали разглядеть очертания плавдока, а из-за самой скалы, как стесняющаяся подружка, — появлялись очертания основательно проржавевшего танкодесантного корабля.
Глубина здесь, в этом месте, превышала пятьдесят метров, а все коралловые образования, что загораживали проход к местам назначенной кораблям стоянки или могли пропороть днище, были давно снесены. С исследовательского судна, бывшего бы таким похожим на пиратскую шхуну, если бы не труба нефтяного двигателя между мачт, в воду погружались тщательно отмеренные заряды динамита — и аквамарин вскипал мириадами белых пузырьков. И, где-то на дне, ударная волна, особенно страшная в воде, где расширение раскаленной материи передается далеко-далеко, будто усилие толкающее поршень паровоза — только вместо металла, масса несжимаемой, ненадолго отступающей воды, — вместе газами взрыва размалывали хрупкую белую породу в песок и обломки…
Белую?
Да. Трусливые твари, заковывали себя в маленькие герметичные клеточки из карбоната кальция, в изобилии растворенного в морской воде.
Там они жили и там подыхали.
Слабые.
Неспособные сдвинуться с места.
Они умерли не потому что «Самнер» опустил в воду 90 тонн динамита. Просто все слабые и должны сгинуть. Так предопределено. Богом, наверное. Не им отдана эта земля.
А карбонат их панцирей- это тот же известняк.
Потому и белая. Какой у него может быть цвет? Только грязно-белый или серый, однообразно, серый, как у дождливого дня.
Здесь не могло быть никакой скалы. А если бы и была, то её бы взорвали, чтобы не мешала проходу и постановке кораблей.
Но из-за покатости поверхности Диска поднималась... И эта скала была черна, а значит, никак не могла быть сложена из кораллов.
Понадобилось видимое усилие разума и тела, чтобы напомнить себе, что это не настоящий камень.
Подняв руку, он почесал седловину своего крупного как картошка носа. Нос имел схожие очертания с быстро надвигавшимся скосом форштевня.
Чёрный…
Британская броня всегда чёрная. На Островах мало стали — и много, очень много урана. Плохого, непригодного даже для реакторов, совершенно неоружейного, давно выгоревшего — огарок давно ушедших геологических эпох.
Но это всё ещё металл и его можно, даже нужно использовать.
Англия знаменита своими ковкими сплавами урана, где редкое для Островов железо, из основы сплава, оттеснено на вторые роли, став всего лишь легирующим элементом. Всего лишь сотые доли процентажа — и характеристики поковок и литья не уступят обычной стали ни в чём. Англичане, предлагая на продажу столовые ножи и плуги из них, уверяют, что он не активнее обычной стали.
Всегда черная…
На воздухе, поверхность остывшей заготовки или готовой броневой плиты быстро покрывается плёнкой урановых окислов, становясь почти что цвета эбена. Недостаток интересный, наверное, только скульптору. При формовке корпуса корабля и навешивании на него бронеплит куда важнее, например, масса проката, что будет в три раза больше, чем при использовании обычной, белой или как её называют - "американской", - стали. Или постоянное растрескивание швов при сварке — из-за чего соединять такие листы можно было только заклепками. Или устойчивость этого сплава к морской воде…
Этот жгучий металл, по-своему, прекрасен….
Вице-адмирал Уильям Генри Пернелл Бленди задрал руку так высоко как мог, чтобы коснуться цепи из этой стали.
Слегка шагнул в сторону, стремясь вернуть потерянное на мгновение из-за толчка волн в плоское днище равновесие - и стук каблуков начищенных ботинок о прессованную фанеру, раздавшийся в гулкой деревянной коробке, похожей на пачку печенья, был громок. Вытянул руку вверх до боли в мышцах и суставе плеча, поднялся на цыпочки, пока кончики пальцев не коснулись, слегка задев, нижнюю половину металлического овала, скользнув по шершавому, застывшего на холодном воздухе наплаву — месту соединения двух концов горячего прута. Оно было хорошо видно, несмотря на то, что цепь была недавно покрашена.
Цепь над его головой, должно быть, весила сотню тонн. Туго натянутая усилием механизмов корабля, своим весом и зацеплением лап о вязкий, хорошо держащий якорь песчаный грунт атолла. А его прикосновение было… Старческим, если честно.
Но он точно слышал, как она зазвенела. Тихонько. Так звякает ложечка о края чашки. Бутылки в корзинке у молочника…
Это была глупость мальчишки, заметившего, что родители на него не смотрят, а не взрослого человека, у которого есть срочное дело. Но она очень даже порадовала Бленди.
У него были причины сделать это.
И плевать, как плывшие с ним рулевой и моторист из морской пехоты, посмотрят на него.
Конечно, молодость навсегда остаётся в молодости — но ведь когда-то и он был сильным и отважным! Когда-то его «Флорида», рассекая волны, неслась к меловым утесам Дувра! И, несмотря на то, что в его жилах текла чистая, как виски, кровь настоящего янки - он, закованный в броню своего дредноута, тоже когда-то служил настоящему королю!
Много кто бывал в колониях Империи. У кого были торговые дела иногда даже допускались на берег в портах Метрополии. А вот уже побывать, как ему, на внутренних землях Острова Яблонь довелось мало кому из иностранцев. Тем более не навязав свою волю портовым и пограничным властям, а будучи призванным славным королём Георгом для защиты вечной тихой осени от тевтонских варваров. Пусть это и было давно, во времена Великой Войны…. Но ведь было же!
Рулевой не мог подвести катер ближе — слишком круто уходила под воду цепь. Просто сам срез стального борта, рядом с которым открывалась ослеплённая, пустая глазница одного из двух левых носовых клюзов, выпуклых, обрамленных выступающим металлом как глазница ихтиозавра — склеротикальной костью, откуда и вываливался туго натянутый стальной нерв цепи — их всегда специально делают так, чтобы острые лапы якоря никак не могли ударить по изящным обводам судна, — под которым медленно, едва фырча дизелем проходил катер, находился на высоте двадцати-тридцати футов.
Если для кого-то это не говорило ничего, то вот адмирал сразу вспомнил — это же там где, находилась бы крыша второй башни его «Флориды», если ошвартовать их с этим кораблём борт о борт
Ослепительный свет вечного атомного взрыва жёг глаза. Чёрный пластик козырька уже не мог защитить — и адмирал невольно щурился. Несмотря на боль и слезящиеся глаза, стареющий мужчина вновь улыбался, как мальчик.
Но десантный бот вёз его дальше, в мрачную, холодную тень. Над ним проплывали гигантские, как гранитная основа континентов, чей запредельный вес ощущался даже просто на взгляд и мысль о падении, неподъёмной даже для разума массы металла, вслед за которым приходила и навсегда оставалась в мозгу и никак не желало покидать воображение видение неотвратимо и быстро летящей, дышащей порывом холодного кладбищенского ветра, черноты... Мороз бежал по спине, хотелось поднять руку, заслониться белоснежным рукавом кителя с золотой вышивкой - но тонкие кости и живое, кричащее от ужаса человеческое мясо не остановили бы острый угол сорвавшейся плиты..
Раздался птичий крик — а потом шлепок удара чего-то об воду.
Бленди и сопровождавшие его морпехи обернулись, чтобы увидеть, как кружатся белые перья.
Это прямо в непрошибаемые плиты верхнего бронепояса врезалась чайка. Бедная, глупая птица просто не верила, что могут быть корабли такой высоты. А скал она здесь не помнила, как и сам адмирал. Это должен был быть просто тяжёлый, густой туман — несмотря на то, что было давно за полдень. И туман можно было легко пролететь…
Бленди вздохнул. Нет, он всё равно дурак. Молодость остается в молодости.
«Флорида», чьим башенным командиром он был — всего лишь старый угольный утюг. Способный двигаться едва ли быстрее тральщика — да и то в спокойной воде. А уж через бурю, сквозь какую им пришлось пробиваться по пути в Англию, с вечно заливающимся носом, она была способна только ползти, принимая тонны воды на бак…
Её посылка во внутренние воды, контролировавшиеся неисчислимым Хоум Флитом была, скорее, знаком вежливости, знаком союзных обязательств — и того, что Америка выходит из спячки доктрины Монро.
И 6-я бригада не занималась ничем, кроме конвоев да рутинных учений.
И нигде не бывал дальше баз флота в Шотландии. А пейзаж вересковых пустошей Богу было явно лень выдумывать и создавать — как это бывает с ленивым газетным художником, ищущим и всегда находящим лишнюю причину не работать как следует. И потому в пыльной траве и стелющемся кустарнике не было(Давно не было?) ничего английского и сказочного.
Со времён Творения там появятся только клумбы с голубенькими цветочками — устроенные, чтобы те, кому выпало несчастье жить здесь, не сошли с ума. Весьма живучие сорняки, звонившие своими синими колокольчиками каждый раз, когда с моря налетал ветер, никак не желали умирать, даже без редкой поливки и, хотя бы, намёка на заботливую руку садовника. Даже на этой чахлой, покрытой едкой золой земле. Они не давали его взгляду отдыха, а только раздражали его до невозможности — так как за месяцы пребывания стали такой же унылой деталью унылого пейзажа.
Звенья в отрезке цепи, что проходил над его головой, образуя вместе со спокойной сегодня поверхностью теплого, как утреннее молоко, океана и обводами корабля стороны странного треугольника, были толще руки ребенка.
Ею, наверное, без труда можно было бы спутать кита — или любое иное чудовище из тех, что ещё водились в изумрудных толщах воды.
ДА!
Всё правильно.
ЦЕПИ И ДЕЛАЮТ ТАКИМИ.
Прочность, надёжность. Масса цепи... Наконец, просто вес каждого из пяти сорокатонных якорей, по два с каждого борта и один на корме— вырвать лапы из гальки и заставить неуклюжую махину встать на панер перед подъемом тоже стоит многого. Тут даже тросы Бруклинского моста полопаются от натуги.
«…И тех цепей железо — яд;
Мне в члены вгрызлося оно;
Не будет ввек истреблено
Клеймо, надавленное им….
Бленди нахмурился, помотал головой и опустился на днище прыгающей на волнах коробки.
Как и было сказано, все звуки в фанерном ящике резонировали, усиливаясь, как в эхо-камере.
Булькали волны.
Тихо пофыркивал дизель притихшего водометного двигателя.
Где-то там, в животе катера завозился моторист. Ему что-то сказал рулевой. Тому что-то ответили. Они вместе засмеялись…
Обычно на все эти звуки, сопровождавшие движения жизни, он не обращал внимания. Они его не касались.
Но вот сейчас они раздражали.
Он никак не мог вспомнить ни откуда эти строки, ни почему он их знает — а его всё это так отвлекало!
А сделать это было надо!
В конце концов, этот кто-то… Та самая сволочь, что их написала — она очень хорошо знала зачем он сюда прибыл!
ЭТО ВЕДЬ ОН ЗАКОВАЛ КОРАБЛИ.
НАДЁЖНО.
ДА ТАК, ЧТО ОДНОМУ К ДРУГОМУ НЕ ПОДОЙТИ.
Здесь они и умрут — один на виду друг друга.
Несмотря на то, что вокруг было так жарко, что Бленди расстегнул две верхние пуговицы на рубахе, цепь оставалась холодной
Металл проводил холод глубокой воды. Или сам, изначально был выкован из настолько холодного уранового железа, что его не могло согреть никакое солнце — даже здешнее, жарящее, как атомный взрыв.
Хорошее настроение пропало.
Тень от высокой рубки английского корабля надвигалась так быстро, будто это двигалась не несущая его скорлупка, а солнце по небу — и, неожиданно, решил наступить вечер.И свет она поглощала точно также — в тени английского корабля было так же холодно, как внутри двойных стен старого замка. Не заброшенного - затаившегося. Пусть пришельцы пройдут между стен хотябы сотню футов, опустят копья, потеряют осторожность - и мертвый камень оживет. Полетят стрелы…
В мощных крепостных стенах всегда зримо чувствуется тяжесть валунов, лежащих в основании подошв башен и плечи начинают болеть от веса перенесенных давно умершими рабами камней. Так и сейчас. Стоило ему взглянуть на многоугольник надстройки, выдававшийся вперед уходящей вверх вертикальной стеной, как у него вновь перехватило дыхание... Из окон ходовой рубки сверкавших недосягаемой вершине стальной горы под самой антенной радара, как огромный, манящий бриллиант, можно было разглядеть то, что никак нельзя было назвать орудийными башнями. Скорее, это были целые здания из соединённых встык и проваренных плит невероятной толщины. Три больших таких здания...
Только положив себе руку на грудь и надавив он смог вытолкнуть оттуда скопившийся, насыщенный углекислым газом воздух.
Солнце остывало, коснувшись башни из черной стали…
Этот металл, целый замок, остров, выкованный из него, пожалуй, вполне мог остудить море на сотни миль округ...
Корабли - умрут?
Ну, это совсем необязательно. Испытания и проводятся, чтобы доказать устойчивость гигантских машин флота под «тыквами» 509–ой эскадрильи.
Иначе какой смысл платить за то, что плавится как воск?
Боннивар, знаете ли, тоже не умер — хотя, буйный женевец изрядно посидел на цепи у герцога Савойского.
И вообще, рано или поздно…
В этот момент, когда кто-то в голове у адмирала сказал это имя, слышанное им еще на школьной скамье, в памяти Бленди будто щёлкнул тумблер.
Бленди успокоился.
Он вспомнил — откуда он знал эти строки.
Эти стихи не имели никакого отношения к взрыву.
Ни вообще к сегодняшнему дню.
Их написал человек, умерший двести лет назад.
Бленди усмехнулся.
Этот странный англичанин умер ради свободы Греции, чужой для всех, кроме него.
Свободы — которую потом заберёт его же родная Англия.
У греков вновь есть свой король — но и он встает, когда к нему, не снимая фуражек, входят английские офицеры…
В носовой оконечности корабль должен быть, хоть немного, но выше. Конечно, бывают корабли с гладкой палубой, не меняющие своей высоты на протяжении всей длины, чаще всего грузовые. Но взгляду приятнее когда носовая оконечность хоть немного, но выделяется. А когда линии борта взлетают сами, по крутой гиперболе… То хочется продать чёрту душу за возможность оказаться в девятнадцатом веке и за любые деньги выкупить «Энн МакКим», чтобы, обновив такелаж, ещё раз посостязаться с «Ведьмой Морей» и «Радугой» на китайских линиях.
В этой, чисто художественной страсти, есть и практический смысл. Это не только красиво, но и помогает избежать появления десятков тонн воды на палубе, когда корабль всходит на волну.
Пусть этот корабль не был средоточием эстетики — но здесь и это учли. Грубый, прямой как кулак — несмотря на высоту борта, — обязан был тонуть в тоннах воды, проламываясь сквозь водяные горы. Поэтому борт, до башен, зримо приподнимался — и затем с размаху ухал вниз, как срезанный. Получалась такая железная ступенька футов в сто – сто пятьдесят длиной.
Заканчивалась она у гигантского, высотой с грузовик волнореза под первой башней, самой по себе, могущей поспорить размерами с бетонным бункером. Там, в тени чего-то длинного и серого, того, что разум Бленди упорно принимал за какие-то технологические устройства для осушения подпалубного пространства, но потом сдался и согласился что видит выкрашенные в камуфляж стволы орудий — да таких, что в стволе любого из них он можно было бы усесться и с удобством позавтракать, не пригибаясь — стоял человек.
Совершенно незаметный на фоне брони башен и борта - если бы не его парадный, ослепительно белый мундир.
А у его ног спускался к воде, незаметный и кажущийся хлипким, верёвочный трап
Бленди нарочно выбрал десантный бот. Он мог пригнать нормальный катер, с салоном и всеми удобствами. Но ему хотелось отомстить англичанину. Мелко, подло и гадко. Не потому что он как-то особенно ненавидел островной народ — просто никто не любит, когда дергают за руку.
Уже всё было готово. Начали приезжать иностранные гости — испытания должны были стать публичной демонстрацией нового оружия. И тут — звонок из Вашингтона…
Англичане, конечно, сделали невероятное предложение… Но почему не раньше?!
Несмотря на возраст, английский командующий спустился по веревочной лестнице не хуже матроса. И спокойно спрыгнул в предложенный ему фанерный курятник, совершенно не изменившись в лице.
— Мне следует послать ещё одно…? — уточнил Бленди, глядя на заставляющие воздух дрожать потоки теплого воздуха над овалом огромной дымовой трубы, — Там ведь ваши люди?
— Не стоит, — резко ответил гость, — Вы сделали всё правильно. Забрать было нужно только одного человека.
— Этот ваш линкор…- начал, наконец, Бленди, мучавшийся тишиной, но его перебил англичанин.
— Это не линкор, — сказал тот, строго, как недовольный ответом учитель.
Бленди ещё раз посмотрел на выстроившиеся на краях толстенных плит как на параде, — полками, дивизиями, — шеренги округлых, похожих на каски, заклёпок. Каждую плиту держало четыре ряда таких, величиной не очень уступающих перепелиному яйцу шляпок…
Он демонстративно потёр глаза.
— Наверное, зрение меня подводит…
— Это не линкор, — слова Пауэра резали как бритва, — Это морская крепость.
Он вынырнул из темноты ночи как из глубокой воды.
Просто, внезапно, из-за стены снежной бури, появился высокий как небоскрёб чёрный борт.
Выше клюза, вдоль всего корпуса, шла толстая белая полоса. И, чуть поодаль от закреплённого якоря, на черном корпусе, той же белой белой краской были выведены какие-то буквы, которые не получалось разглядеть и прочитать за снежными зарядами.
Стена борта двигавшегося противоположным курсом судна, приближалась к поросшим потеками льда стальным тросам лееров с ужасающей скоростью. Неведомый командир, для которого военный корабль появился из стены мокрого снега также неожиданно, закричал,заорал на рулевого - и лайнер,повинуясь приказу, начал валиться на борт.
Он всё делал верно.
Что они могли противопоставить тяжёлому кораблю — кроме веса? Пока он несся на них на баке можно было заметить наспех установленную пушку — маленькую, будто взятую из коробки для игрушек. И- всё…
Если бы море было спокойным и тёплым, то на сигнальных постах огромный корабль заметили бы издали и тогда…
Тогда — что?
Тогда бы провернулась на вымазанных в серой смазке роликах башня главного калибра, про чьё присутствие никогда не забывал Линце, ощущая его по тяжести, по никак не объяснимым подёргиваниям мышц ног. Это был не страх перед сотнями тонн металла, плывущими под тобой также легко будто облачко, -то есть, перед силой, как толковал о том Ницше, — а самая элементарная гравитация.
Как у Солнца.
Масса башни более 200 тонн. Такая тяжесть непостижима для человеческого понимания. Оно оканчивается на том, что по силам слабым руками. Остальное может обрабатываться только разумом и абстракциями математики — в точности, как и звёзды. Так почему бы 28-см орудиям, как и Солнцу, не притягивать его словно комету — раз за разом возвращая на одну и ту же орбиту? Получается же. Койка — железная сидушка — койка —камбуз — промёрзлая железная сидушка слева от фирлинга…
Нет, скорее бы врезали десятисантиметровые, из открытой установки на палубе, забившейся в уютный укрытый от ветров железный уголок у надстройки, укрытые за невысоким ограждением, защищающим расчёт от осколков и плещущих через край волн. Это дешевле, чем тратить снаряды больших орудий, стреляющие чистым золотом…
Но это было так, встреться они с этим англичанином, где-нибудь у восточного побережья Му. Зелёная тёплая, вода Атлантики — и никакого снега, укрывшего этого гиганта, никакой ночи.
Сейчас роли изменились.
Видно же, что этот корабль обладает громадным водоизмещением, сравнимым с их броненосным кораблём.
Для начала, это чёрное чудище разотрёт, лично его, о крышу башни - если, конечно, успеет дать хороший крен и решит не щадить себя. Мачты, антенны снесёт так же верно, как если бы их не на стальной трубе смонтировали, а приколотили на деревянные доски и поставили на железнодорожном пути. Покрытые сосульками тросы ограждения лопнут, выдавая такие хрустальные ноты, какие не всякой гитарной струне под силу. Масса борта раздробит легкие башенки малых орудий, разобьет в щепки шлюпки, снесёт всё, что есть на палубе .
Изомнёт, изжуёт их не хуже внезапно возникшего из пучины Змея. И это ещё если ТАМ не догадаются отдать стопор якоря. Многотонная кувалда, легко проломив в падении палубу, пропашет её не хуже плуга…
- «РАВАЛПИНДИ»!
Это кричит Химшиц, их дальномерщик. Он его не слышит — скорее, читает по губам. Услышать что-то в шуме бури и волн колотившихся между двух железных стен - и тут же замерзающих на лету, чтобы опасть грудой льда и воды в стальное ущелье, было просто невозможно. Он просто случайно повернул голову и увидел как двигаются его губы.
Но, каким-то напряжением нервов, всё понял.
Стоявший чуть позади счетверённого автомата, он бросает свою стереотрубу прочь и дорогой цейссовский прибор, вращаясь, летит к далёкой палубе. От удара в нём разбились, наверное, все зеркала и соскочили со своих осей шестерёнки.
Стали видны покрытые инеем иллюминаторы и вытянутая надстройка бывшего пассажирского лайнера.
Госпитальное судно? Но где тогда крест?
Впрочем, крест в белом круге давно не защищает от торпед…
С палубы до нёсшегося на них со скоростью автомобиля клепаного борта можно было уже дотронутся рукой.
Химшиц разбежался и бросился в быстро смыкающийся железные челюсти. Сам. Никто его не толкал. Он не поскользнулся, не упал вниз с крыши.
Он сам прыгнул. Меж сближающихся бортов.
Что сейчас можно было сделать?
Для Химшица? Ничего.
Даже бог сейчас вмешается и приберёт лайнер, а дальномерщика не раздавит как голубя под колесом, то вода сама закончит всё остальное — при падении с высоты второй башни она ничем не отличается от брусчатки. Даже если он останется жив — это всё равно, что нырнуть в кипяток
Вернее, она только обжигает также как пролитый горячий бульон — задубевшее, вымороженное от долгих дежурств мясо.
Но с теплом тело знает как бороться. Вернее, знает как к нему приспособится — ведь тепло, и есть та же жизнь, вечное движение молекул. А вот холод воды между Ян-Майеном и Медвежьим не могущей замерзнуть из-за огромного количества соли в ней — это нечто иное, даже с точки зрения физики. Это какая-то дыра куда проваливается всё. В которой нет света.
И на краю стоит и смотрит как ты падаешь…
Никогда не успеваешь разглядеть этого…
Просто, падая, ты засыпаешь и просыпаешься уже на никогда не видевшей солнца обратной стороне Диска. Там, под слабым светом ледяных искр - далёких звезд, бредя по пояс в иголочках хрустящего газового льда, можно, наконец, согреться — ведь холод Норвежского моря уже ушёл.
Спасти корабль? Тоже невозможно. Даже главный калибр не остановит тысячи тонн стали в последнюю секунду.
И всё же педаль стрельбы пошла вниз, надавленная всей массой затёкшей ноги. Не нужно крутить стальные колёса наводки. И спрашивать никого не надо. Целится? Даже из задранных на предельный угол стволов фугасные гранаты влетят прямо в широкие окна ставших хирургическими палатами пассажирских салонов, пробьют трубу…
Но в этом нет никакого смысла.
Орудия замолчали.
Глухо прозвенели последние гильзы о синий лёд на металле башни.
Из латунных цилиндров, вился до синевы прозрачный, кислый дымок кордита — такой же, как изо всех четырех стволов. Его уносило порывами ветра в космическое пространство ночи….
Даже катясь из-за качки к краю бездны над которой барбет поднимал «Бруно», гильзы пытались плавить лёд и продолжали исторгать пороховой дым. Им было всё равно, что снаряд уже вылетел — они продолжали сражаться с Арктикой и врагом из последних сил, что у них оставались.
Ну а он что?!
Уйдёт как Химшиц?!
Или жалко патроны?!
Ленце надавил на педаль стрельбы ещё сильнее.
Опоры ограждения, клепаный металл и наледь, покрывавшая весь надводный борт и всю палубу на которые навалилась масса вражеского судна, хрустнули каким-то мокрым, непонятным звуком -как будто молодые, крепкие зубы откусили сочное яблоко…
Удар сотряс мир.
Покрытая снегом каска, сбитая мощным подзатыльником, сползла на глаза
- Какого … стволы жжёшь?! — послышался грубый окрик
Корабля, угрожавшего раздавить их всех не было.
- Там был корабль, герр гешутцфюрер, — произнёс, съежившийся уже не от холода Ленце, — Точно был. Это, наверное, опять англичане…
Хольгассон, напрягая усталые глаза, посмотрел в ночь. Потом он достал из кожуха ночной бинокль и ещё минут десять вглядывался в мелькающие то тут, то там тени.
Поверить в его ложь было просто — они уже дважды (и третий — волшебный!) пытались пробиться к конвою. И всякий раз, на пути возникали их крейсера, чтобы гнать, гнать их на юг...
Словно ведьмы ворожили…
Единственным источником света был свет от кипящего котла. Не от огня под ним — его-то как раз не было. Свет был именно от варева. Бледный, как вымоченный в воде труп — но только благодаря ему можно было разглядеть покрытые изморосью заклёпки и бронированные кабели, ползущие к погасшим приборам и заброшенным постам.
- Хаааах…
Облако холодного пара вырвалось из сморщенного рта и исчезло во мраке.
Широкие раструбы рукавов взмахнули как сигнальные флаги. Показались худые, почти скелет, обтянутый кожей, — запястья, — и длинные как у какого-то зверя коричневые сморщенные пальцы начали делать в воздухе какие-то знаки…
Конечно, это было не так.
Внутри кораблей англичан всё было как у них. Свет. Плафоны в защитных кожухах, провода, стальные коридоры и чистота. И никаких ведьм, а старший артиллерист и штурман корпят над показаниями локаторов, нанося синим тонким карандашом позиции своих- и предполагаемые, — чужих.
Но в картине, представившейся его воображению была одна важная, правдоподобная деталь, за которую тут же зацепился его разум.
Холод.
Холод тысяч тонн металла к которому, похоже, отлично привыкли эти твари с Острова — похожие на людей только внешне.
В конце концов, это просто логично.
Двойственность есть основа всего.
Свет и тьма.
Тепло и холод.
Две стороны Диска —на одной Солнце, жизнь, тепло, свет! И другая- смерть, ночь и холод.
Где тепло и свет? Тепло здесь, на броненосце.
Ленце застучал зубами.
Значит, это всё правда. Свет здесь. А там—тьма и колдовство. Ведьмы, насылающие холод, снег, ветер и крейсера…
Элементарная логика…
— Где Химшиц? — ни к кому не обращаясь прошептал Ленце пытаясь прогнать то, что ему казалось самым банальным овладевшим им на посту сном и вернутся в реальность. Но в реальности всё-таки были поломанные бортом навалившегося госпитального судна леера. И всё так же не было Химшица, — Где…
И тут он разглядел лицо ведьмы.
Которая никакой ведьмой и не была никогда
Пустые глазницы...
Врезанные в покрытый коричневой кожей череп зубья стальной короны...
— А разве у меня плохо, Ленце? — король отлично говорил по-немецки, — И вовсе не холодно. Прыгай в воду, мои корабли тебя подберут...
Дикий, безумный крик вновь разрезал арктическую ночь, одновременно с возобновившейся стрельбой. Командир орудия и подносчик хватали за руки оравшего как испуганная девка Ленце, пытаясь стащить безумца с металлической сидушки. Стволы фирлинга, задранные до предела, насколько им позволяли вырезы в щите, ходили как поршни в моторе, дожигая последние снаряды в магазинах, питающих каждый из стволов.
Пахнущие кислым, металлическим запахом пороха гильзы звенели как новенькие монеты... Или это только казалось?
Просто мозг Ленце ЗНАЛ, что гильзы должны звенеть, падая на металлическую крышу башни. И они звенели. А, на самом деле, мёрзлую сталь покрывал серый от пузырей воздуха лёд...
Гильзы падали, как пфенинги из кармана.
Тяжёлая плита вращающегося лафета тряслась от отдачи четырёх стволов как тело в эпилептическом припадке.
Ленце орал -и у него, совсем как у больного, в том самом припадке, трое взрослых мужчин, не могли разжать закостеневшие до синевы пальцы на маховике вертикальной наводки.
Также внезапно как всё началось - орудие замолчало.
Стволы с раструбами на концах, дымились, остывая на порывах ветра, несущего сотни пробивающих даже самую толстую парку ледяных игл.
Тишина, нарушаемая теперь только шумом моря, звенела в ушах людей как колокол.
Зря он жёг стволы.
Зря спалил снаряды...
Бывшая в нём до этого момента сила разом покинула руки наводчика и Ленце тут же отшвырнули вон с его места слева от орудия, бросив на лёд. Ленце, падая, разбил до крови верхнюю губу о зубы. Он не сразу встал. Под закрытыми бровями плясали электрические вспышки зайчиков. У него кружилась голова и предательская слабость не давала даже пошевелить рукой или ногой, а голова отзывалась на эти попытки адской болью. Пока его не подняли, влажный от крови рот успел примёрзнуть к заледеневшему металлу и, отдирая, его ото льда, ему пришлось разорвать кожу...
Но он сейчас думал не об этом.
Боль и текущая кровь прошли мимо его сознания
Сейчас было важно, что его отчаянная стрельба всё-таки оказалась полностью бессмыслена.
Он заранее знал об этом. Да все это знают. Даже дети. Король англичан - бессмертен и его нельзя убить.
И всё -таки он стрелял...
"Дурак!" - скажете вы?
Но вы сначала взгляните королю англичан в лицо, как Ленце - а уж потом давайте советы!
— Разница в назначении, — ответил Пауэр уже более миролюбиво. Видимо, ему понравилось, что янки не стал с бычьим упорством отстаивать свою ошибку, — Линкор — это маневренный флот. Способный к боям в составе линии. А Морская Крепость должна бросать якорь на пересечении морских путей. Или у враждебного берега
— Но в чём же…? — пробормотал Бленди, глядя на высокие борта.
Наверняка, внутри, англичанин закипал от злости. Но аристократическое воспитание, — Оксфорд, файф-о-клок, — давало о себе знать. Он оставался спокоен. Приподнял фуражку, вытер пот и подставил лицо под встречный поток воздуха, охлаждавший горячий лоб.
- Во всём, — лениво ответил он, не открывая глаз, — Во всём…
- Вы специально? — усмехнулся Бленди, — Так, чтобы вами высаживали дверь в любой пивной?
Глаза англичанина приоткрылись:
— Только в клубе. Когда много проигрываю в бридж. Простите мою невнимательность. Я догонял крепость на самолёте. «Каталина» взлетела из Сингапура утром. Мы заправлялись прямо на воде - снова взлёт…
— Простите, — Бленди посмотрев на себя со стороны, увидел навязчивого ребенка, прыгающего на неснявшего тяжёлые сапоги отца. Он был так навязчив — а навязчивость, сама по себе, смертный грех. А уж по отношению к утомлённому, мечтающему о сне…
— Не берите в голову! — англичанин распахнул глаза и расхохотался смехом отнюдь не уставшего человека, — В чём разница? Линкор —это прежде всего маневренный корабль. Компромисс, чтобы сохранить ходкость и вместить в очертания корпуса более-менее приемлемые машины…
— А….
— А крепость — это крепость! Не понимаете? — Пауэр улыбнулся, — Её первоочередная задача — встать в Канале на якорь и не допустить ни высадки, ни прорыва. Огонь с места! Никаких компромиссов! Ни по ширине корпуса — она должна быть достаточной для того, чтобы артиллерийская платформа и на покрытой волнами неровной поверхности океана стояла так же твердо как на земле. Ни по бронированию — она должна выдерживать удары любых снарядов, даже с дистанции, когда видны белки глаз! И пояс не утончается кверху, как обычно…
«А ведь и верно — иллюминаторов в бортах нет» — запоздало подумал Бленди. Броня шла до самого верха. И по всей длине.
— Мы, — Бленди запнулся, мысленно пролистывая издававшиеся отделением Морской Разведки буклеты о союзных и вражеских кораблях, — Мы не знали о существовании у вас таких кораблей… Когда вы построили её? После Великой Войны?
— Эта крепость вступила в строй в 1925-м.
— Сто тысяч тонн, не меньше…
Англичанин что-то недоговаривал, но он имел право. В конце концов, точные характеристики кораблей — один из секретов всех наций
— Пятьсот — сонно уточнил Пауэр, не открывая глаза.
— МАТЬ ТВОЮ! — это был либо рулевой, либо моторист, усиленно делавшие вид, что не слушают начальство. Катер вильнул на волне так, что оба собеседника чуть не упали на грязный затоптанный пол.
Бленди тоже поперхнулся этой цифрой.
— Так быстро? Да! — в горле сакса, как у воинственного петуха, клокотала гордость, — Мы начали изготавливать под него плиты ещё во время Войны. Даже умея плавить уран, нам бы всё равно не хватило запасов металла. Хорошо, что ваше правительство пришло на помощь, послав нам 6-ую бригаду дредноутов. И мы смогли, наконец, отправить в домны целую серию старых броненосцев класса «Кинг»… Каркас и несущая обшивка, выкованные буквально из сотни кораблей — каково, а?
Волны, что бросались на острый клиперский форштевень, расплёскивались на безобидные брызги — и следующие, увидев гибель своих товарок, лишь с большей яростью бросались в безнадёжную атаку, чтобы точно так же погибнуть на острие безжалостной стали
Ночь давно уже должна была смениться днём, но здесь было трудно отличить одно от другого — а уж когда слабое здешнее солнце закрывали гонимые усиливающимся ветром низкие снежные облака, то и невозможно вовсе.
Но всё же света было достаточно — по крайней мере, чтобы узнать массивную фигуру командира корабля.
Вместе с контр-адмиралом Беем, который продолжал пытаться что-то разглядеть во мраке и снегу, он стоял на мостике и налетающий ветер пушил воротник его шубы
— Сообщение от авиаразведчика, господин капитан, — произнёс за их спинами вошедший штурман.
«Потрясающе» хотел сказать Бленди. И честно попытался попытался. Это и в самом деле было великолепно. Часы тикали и каждый молот в Метрополии стучал, спеша… Но никакого подъёма духа он не испытывал. Скальный массив стали над головой и удивительно хорошо сочетавшаяся с ним жирная рожа Пауэра с выпирающим подбородком мешали любому подъему духа.
— Я служил тогда в 9-й дивизии линкоров — уныло произнес он, — Которую у вас знали как 6-ую бригаду.
Что тут с Пауэром сделалось!
Он словно взорвался. Схватил его свободную руку (Одна, по прежнему была на фанерном борту):
— Вы не представляете, как мы благодарны!
Было неловко. Конечно, это, по всем меркам, обман. Но ради чего-то такого — наверное, стоило…
— Простите… сэр Пауэр, — проговорил он смущённый столь бурной благодарностью, — Разве можно столько рассказывать о, вероятно, секретной технике?
— Пфффт! — рассмеялся сакс. — Она давно уже устарела. Да и довоенные Соглашения погорели как вчерашние акции. Адмиралтейство и Его Величество считают, что нет смысла держать существование крепости в секрете…
— Как в шкафу меня заперли… — пробормотал исполняющий роль впередсмотрящего, главный сигнальщик, старый унтер Гёдде, вращая визир, и пытаясь что-то разглядеть за завесой метели, посыпавшей ночное море тут же тающими белыми хлопьями снега, — Но в шкафу, по крайней мере, тепло. Хоть и тоже не видно ни черта…
—Капитан — всем постам, повторяю, это капитан — для всех постов, — сообщение шло не по корабельной трансляции, а по телефонной сети артиллеристов. — Доложить, что видите. Ожидается столкновение с силами прикрытия — лёгкими крейсерами типа «Таун»…
Это не могло быть более театрально!
Но жизнь такова, какова она есть.
Именно тогда, когда по корабельной трансляции…
— Впереди, по левому и правому бортам, три силуэта! — завопил старшина сигнальщиков в микрофон.
У Гёдде на груди болтался аппарат, привязанный к шее. Эта, не очень тяжёлая коробочка, была нужна именно для таких случаев, чтобы даже стоя здесь, под ветром, спереди от прожектора левого борта, он мог иметь постоянную двустороннюю связь с командованием корабля. Но так же старшина слышал и всё, что обсуждалось на пункте управления.
И в мембранах звучали отзвуки докладов с других постов, говоривших о том же.
— И всё-таки я вижу овал корпуса, произнёс Бленди, глядя на удаляющийся корабль. —Я не инженер, но готов поставить все свои четыре звездочки, что соотношения больших и малых полуосей там весьма характерны для быстроходного корабля. Дымовая труба велика, высока и спускается к мощным машинам. Это не баржа…
— Да, — кисло сказал Пауэр. Верхняя губа дёргалась, как если бы он давил на больной зуб, — Даже в первый проект Главным Строителем флота много раз вносились изменения. Два раза разбирали уже сформированный корпус…
— И всё равно …
— Идеи и концепции очень сильно слились — как на бумаге, так и в железе. Необходима проверка. Мир меняется. Флот Его Величества тоже должен измениться…
Бленди хотел сказать, что подобная возможность у них была -не так давно. Но промолчал. Во-первых, кто их знает… А, во-вторых, Пауэр прав — это испытание нельзя пропустить.
— А чего тут проверять? Изменяйтесь. Создавайте свою Бомбу. Это, — он указал на корабль и сказал то, что не думал на самом деле, — Уже прошлое.
— Все знают, как устроены ваши Бомбы, — загадочно сказал англичанин.
Ночь стала днём — причём днём не арктическим, — от вспыхнувших в небе гроздьев осветительных снарядов и огненно-белых лучей прожекторов.
В ответ на огонь вражеской световой артиллерии, по крейсерам ударили столпы света с броненосца.
Голоса из его коробочки кричали:
— Разворот налево — мы должны уйти!
— Яволь! Лево руля! Все машины — полный вперед! Главному артиллеристу — корабль поворачивает налево!
Огромная металлическая конструкция, целый город из стали, ещё недавно, так же как мирно и размеренно как пригородный поезд, покачивавшаяся на волнах встречного течения — от чего хотелось уснуть, задрожала от вибраций трёх винтов, моментально раскрученных на максимальные обороты.
Металл стонал. Правый борт всё глубже и глубже погружался в ледяную воду.
Тридцатиметровая стальная башня наблюдательного поста накренилась так, что Гёдде, пришлось хвататься за металлические поручни, чтобы не упасть — броненосец спешно разворачивался, сбивая наводку орудий противника, опасно приближаясь к предельным градусам крена.
Грохотали орудия, движением стволов, компенсируя движение по горизонту. Они спешили выбросить боезапас в ускользающие цели — пока директора могли видеть их.
Точно по ходу встал фонтан кипящей воды и льда.
«Вот и всё — пронеслось в голове старшины, невольно закрывшего лицо рукой — По меньшей мере, двадцатисантиметровый»
Как только Гёдде уже решил, что противник пристрелялся, на одном из крейсеров противника раздалась вспышка.
В этот момент стальной гигант подпрыгнул, как пустая консервная банка от удара подводного взрыва, ощутимого даже здесь, на высоте.
Вновь, как перед боем, заревели и тут же заткнулись сирены и пушки стали бить как-то злее и обречённее.
Гёддё, буквально на слух, мог отличить работу орудий родного корабля.
Из того, что можно назвать артиллерией — работали только сдвоенные десятисантиметровые в открытой установке. Лишь изредка их тявканье заглушало весомое уханье среднего калибра, к которому на руках удавалось подать снаряды.
Дробь стрельбы же глупых зенитных автоматов сыпалась бесконечно, как гайки из прохудившегося мешка на железный настил. Палили безо всякой надежды достать или что-то повредить. Но когда молчат главные орудия и наседают крейсера — то хоть винтовки всем свободным раздавай, чтобы отогнать англичан за водяные горы, в метель.
Гёддё догадался об отказе машин по отсутствию вспышек и громовых раскатов 28-см орудий — и лишь только потом заметил окружающую его темноту и погасший прожектор рядом.
— Ну, я не физик и далёк от математики, — пожал плечами Бленди.
— А тут не нужен Эйнштейн, - в глазах англичанина полыхнула скрываемая ложным лоском вежливости злоба, — Уран — далекая планета. Уран — Кронос с пеплом чреслах. Уран — обратная сторона Диска. Уран - холод. Пробуждая холод, призываешь огонь ада.
Бленди брезгливо отодвинулся:
—Это всё какая-то… Глупая и неуместная мистика… Сэр.
— Может и так. Но КВМФ не будет зажигать свечки от пламени ада.
— Это ведь были те же крейсера, что и утром? — прорычал адмирал Бей, меряя шагами темной штурманской рубки.
— Вне всякого сомнения, — разбил молчание первым командир корабля, — Один из них использует старый порох, дающий такие вспышки, что читать можно, другие — более современный… Как и утром. И фонтаны снарядов похожи. Впрочем, я больше специалист по торпедному вооружению…
-И вы, капитан цур зее, — адмирал остановился и вперил него взгляд своих черных глаз, — Как специалист по торпедам — какой величины был заряд лишивший нас хода?
— Ну… Могу ответить крайне приблизительно, — адмирал Бей нахмурился, недовольный ответом Хинтце, — Просто потому что не знаю ни точного расстояния до борта, ни глубины погружения на момент подрыва.
— И всё же?
— Около пятисот килограммов. Нам всем повезло, что он не рванул чуть ближе к борту — проломил бы запросто… Но это же не торпеда?
— Нет, — ответил адмирал, — В останках 15-см башни левого борта нашли осколок…
— Останках? — спросил капитан
— Башня полностью разрушена, — буркнул Бей, не глядя на него. Нахохлившийся, в своей шубе с пышным воротником, он был похож на угрюмого грифа, — Этим самым осколком.
В этот момент вспыхнул ослепительный, после долгой темноты, свет. Одновременно раздалась трель висевшего на стене аппарата связи.
Трубку снял адмирал:
— Это вы, Кретчшмар? Про генератор можете не говорить мы и так видим.
— Ремонт машин тоже закончен, — слабо слышался голос из динамика, — Правда, вал левого винта немного изогнут. Но двадцать узлов без вибрации я вам обещаю…
— Благодарю, — сухо сказал адмирал, — Отдыхайте.
Все приглашённые, от русских журналистов до английского адмирала, были здесь, на теплом песке пляжа, откуда должна была открываться впечатляющая панорама испытаний.
Кто стоял, уперев руки в бока, наслаждаясь видами, кто и уселся на расставленные тут же складные стулья.
К пальме был прибит огромный рупор, через который велось вещание:
- На курсе сброса. Минута до цели. Передаю машину в руки штурмана.
- Машину принял… Стоп! Почему на экране засветка?!
Один из генералов чертыхнулся:
- Ну вот, теперь всё идёт как положено у флота!
Бленди не выдержал и огрызнулся, что самолеты и их исправность находятся в ведомости 509-й эскадрильи и все вопросы не к нему, а к полковнику Тиббетсу:
-А всё, зависящее от флота, я сделал как надо!
- Ну это вы комиссии втолковывать будете — если сейчас почти миллион долларов ухнет в никуда из-за того, что в самолёт забралась мышь…
— А это значит что? — Бей обвёл взглядом офицерское собрание, — Вражеский огонь вёлся с дистанции более чем сорок километров. Наверняка, с наведением по радиолокатору. И для такой дистанции — более чем точно.
— Не может быть — сказал кто-то, кого адмирал не видел.
Адмирал развернулся:
— Кто… А, это вы, Гельмут… Почему?
— Мы не получали известий о кораблях тяжёлого класса…
— Получали, — адмирал положил донесение с радиотелеграфа, — Я просто не успел вам сообщить до атаки. Вместе с силами прикрытия, нам противостоят пять кораблей. Их отделяет от нас сто пятьдесят миль. Ещё что-то?
— Простите дерзость, герр адмирал, — штурман сглотнул, — Но я скорее поверю, что в роттердамском аппарате у них нет никакой электрики, а сидит злобный кобольд! Диск —не ровное зеркальце…
— Значит, локатор принадлежал одному из крейсеров! — громыхнул из угла капитан, — Он и сообщил координаты! — штурман хотел что-то возразить, но командир не дал ему сказать слова, — Или излучение отразилось от верхушки мачты! Вы зациклились на ерунде, Гисслер, а не на своих обязанностях!
— Ну-ка, — улыбнулся из глубин своей боярской шубы Бей, — Поясните за что наш славный Гельмут получил выволочку.
— А всё просто… — Хинтце ткнул пальцем в аккуратные штрихи, нанесённые аккуратной рукой штурмана, складывавшихся в завитки отчаянных, обреченных попыток прорыва — Посмотрите. Нас каждый раз, целенаправленно, гнали на юго-юго-восток. Как охота, что трубит и поднимает ленивого кабана — и гонит под пику.
— -Зачем им это?
— Не знаю, -развёл руками Хинтце, — Может, топливо у их эсминцев на исходе. А, возможно...
— Они уже пытались добить нас эсминцами, — наконец заговорил дотоле молчавший начальник артиллерии, — Но волнение и оставшиеся орудия не позволили им попасть торпедами. Но меня волнует другое — почему тот, тяжёлый выстрел, был всего один?
— Я специалист по … — цур зее пожал плечами и грустно улыбнулся, — Целый грузовик тола в снаряде? Ооо, с таким калибром пушка должна иметь отказы… Но это тоже не важно.
— А что тогда…
— А то, что сообщение о 150 милях мы получили перед утренней атакой, длившейся, два часа, прежде чем упал тот снаряд — пристрелочный… А сейчас уже вечер и мы только-только дали ход.
Хинтце поднял глаза откарты и обвел всех тяжёлым взглядом.
— Этот корабль медленный. Чудовищно медленный. Возможно, он едва даёт 18 узлов, как старые дредноуты. Но он совсем рядом. Но его орудия этого великана стреляют снарядами, равными по мощи торпеде. Они способны вырвать нам кусок борта, даже рванув в воде у борта. А что будет при прямом попадании? Мы всё равно что жалкие цверги у ног Зигфрида...
У передатчика техник пытался разобраться, что произошло. Из разговора стороннему человеку становилось понятно одно — что штурман бомбардировщика не младенец и он запустил РЛС заранее. И с экраном всё было в порядке. Проблемы начались сейчас.
Бленди уже собирался ответить генералу как подошел англичанин:
— Господа, господа, — примирительно сказал он, — Вы напрасно волнуетесь. Ваш самолёт полностью исправен…
Теперь, когда у них появился новый враг двое только что выяснявших отношения янки, чуть было не накинулись на командующего Ост-Индским флотом:
— Вам-то откуда это знать… сэр… Пауэр? — произнесли два голоса синхронно.
Человек с выступающим подбородком качнул головой вперед:
— Обычная перекличка двух работающих рядом локаторов. Побеждает более мощный. Хотя, на столь разных частотах, этого не должно было произойти. ПОПЫТАЙТЕСЬ ОТСТРОИТСЯ! ПЕРЕЙТИ ПОВЫШЕ! — крикнул он повернув голову к радисту, — Должно помочь…
У Гёдде заурчало в животе. Унтер целый день ничего не ел. Не было свободных людей, чтобы доставить ему еду. И оставить свой пост он не мог. Без радара глаза сигнальщиков были единственной возможностью вовремя увидеть атакующих. Да и теперь же на экране кормовой РЛС постоянно появлялись какие-то призраки. Полагаться среди высоких волн и срывающей пенные гребни ледяной метели только на локатор было нельзя. И поэтому, несмотря, на холод старшина сигнальщиков оставался на посту. Он всё понимал, но теплая парка и перчатки уже не спасали — ледяной ветер начинал брать своё.
Замерзшее дыхание покрывало иголочками красивых кристаллов брови, кожу и небритую бороду
Давление в сердце падало — ещё не настолько, чтобы он не смог провернуть мышцы, но всё же…
Только усилием воли он заставлял себя стоять ровно и сохранять интерес к окружающему миру, а не поддаваться соблазну положить голову на визир, закрыть глаза и послать всех к дьяволу…
Но на посторонние мысли вроде …
«Разве тут был этот остров?»
… уже не оставалось сил.
Гёдде смотрел вдаль, в одну точку на дуге горизонта. Там была жирная чёрная черта острова, которого здесь быть не должно
А потом над ним поднялась вторая заря.
«Старый порох…» — мелькнула ленивая мысль в леденеющем мозгу унтера. Не его мысль.
Если до генерала ещё доходил смысл слов, то Бленди отреагировал быстро. Он подскочил и намотал на кулак ворот его белого мундира:
— ТЫ сказал — там никого нет ?!
Скромная обзорная РЛС самолёта не могла спорить с мощью, извергаемой в эфир диполями этого монстра…
Выражение лица англичанина не изменилось:
— Уберите руки, мистер Бленди.
— Сначала ты мне на всё ответишь! Что за локатор работает там…?!
Сжатая ладонь ударила американца прямо в мягкий живот, пронзив солнечное сплетение как удар ножа.
Вода дошла уже до хоботов орудий второй башни, смотревших так высоко, как никогда не задумывали их конструкторы. Вероятно, корпус корабля уже начал просто разламываться.
С граненой крыши, упорно, не сдаваясь, куда-то в направлении горизонта, продолжал строчить зенитный автомат…
Его огонь был бесполезен — он не мог повредить что-то крупнее эсминца или всплывшей подводной лодки. Да и то если они окажутся достаточно близко.
И просто глуп после смерти корабля, в тишине, наконец, утихшего моря — как остроумный ответ обидчику, придуманный под фонарём, на ночной улице.
Но он всё равно продолжал…
У передатчика говорили про второй заход на цель и повторное включение РЛС.
— Я же сказал: «Ведите себя как подобает», вы, варвар, — презрительно бросил Пауэр, потирая ладонь, — А что до вашего вопроса, то на крепости работает локатор типа 283.
— Что… Это…- едва сумел выговорил задыхающийся Бленди, — Что за…
— Управление зенитным заградительным огнем главного калибра.
Бленди перестал глотать комки похожего на скомканную газету, царапающего горло воздуха и посмотрел на англичанина снизу вверх, слезящимися глазами
— Ну ты и сволочь, — на генеральской сигаре опал столбик пепла, — Первоклассная просто.
Какого чёрта он сидит, думал Бленди. Надо вставать, надо бежать, сказать, отозвать самолёт… Требовать разбирательства.
— У вас свои испытания — у нас свои, — ответил бритт, — Извините меня, господа. Продолжайте.
Или включенный локатор ничего не значит.
Скрип-скрип.
Скрипит тёплый песок под ботинками британца. Песчинки размалываются в пыль твердыми подошвами.
Скрип-скрип.
Он же не сказал, что там люди. Просто — что работает локатор.
Минута — и сбросят бомбу.
Минута — и всё кончится…
Конечно, нет! Невозможно! Стрелять в союзников?
Но даже то, что он был под парами — ничего не доказывает.
На радиоуправляемых мишенях флота давление в котлах поднимали люди — и потом их снимали с борта, отдавая судьбу железа на волю автоматики. Его сопровождали танкеры — они вполне могли принять… А работа котлов нужна для питания радаров — чтобы ни хотели англичане узнать, засунув антенны в центр взрыва.
Скрип-скрип.
И какая ему разница?
Если там никого нет, то… Чего жалеть железо?
Если англичане, надеясь на броню, подставили своих моряков под взрыв "тыквы"... Если они будут стрелять… Чего жалеть их ?
Но морская крепость так огромна...
Снова накатили вовспоминания и адмиралу стало страшно.
Самолёт - жалкий карлик у ног великана.
Бомбардировщик уже набирает высоту перед сбросом. Набирает так тяжело, будто взбирается в гору. Напрягая мускулы звездообразных моторов, вращающих огромные лопасти винтов.
Винты вращаются, все часы на свете тикают и шестерёнки отбивают ритм. Как поршни. Как удары резко останавливающихся механизмов мощных лифтов, что поднимают...
Путь бежит!
Перейдя в снижение, набирает скорость -и уходит! Подальше! Туда, где пушки его не достанут!
Стоит летающей машине приблизится и башни дадут залп не снарядами, а чистым, многотонным кошмаром!
Чёрный, бешено вращающийся металл, вращаясь, таща за собой облако чистой тьмы, просверлит чистый хрусталь воздуха и... Разорвёт клёпаный алюминий как бумагу даже не взорвавшись - просто пройдя рядом. В десятке метров внизу, вверху или сбоку.
Волнение воздуха будет таково, что машине оторвёт крылья.
Но, конечно же, чёрный, отражающий свет шлифованными гранями многотонный мизерикорд ударит прямо корпус- снаряд не может не попасть.
Самолёт просто разломится пополам.
А через доли секунды, означающие ошибку в выставлении взрывателя или измерении скорости, над не успевшими разлетется половинкам самолёта, впыхнет Армагеддон...
Но что же? Ничего не делать?
Орудия Крепости могут его уже достать -и они не отпустят цель,которую уже коснулись холодные пальцы лучей локатора. А значит надо... Всё же попробовать
Это против всех законов природы, но...
Приказ на В-29 может быть только один!
Истекая слюной, адмирал прорычал:
- СБРОСИТЬ БОМБУ! СЕЙЧАС!
Достаточно громко, чтобы его услышали.
Скрип…
Англичанин остановился. Обернулся. Улыбнулся. Мерзенькой улыбкой Эбенезера Скруджа, в уголках которой прячется злоба и торжество над попавшим в сети этого паука…
-УБИТЬ «АЙРОН ДЮК»! — повторил он для ясности.
Посмотрим, как отлитая из замёрзших мертвецов броня спасёт от загоревшегося -прямо над ним!- заката из чудовищно активного огня, что белее ракалённого металла, и полыхающей серы...
Бленди с ненавистью вперился в лицо Пауэра, видя за его внешней спокойной радостью улыбку стоящего над женщиной серийного убийцы - только что удовлетворившего все свои потребности при помощи ножа.
Сидевший у радио техник поднял голову и удивлённо смотрел на стиснувшего зубы адмирала, стоящего на коленях, чьё лицо было сейчас словно у бешеной собаки, исходило слюной и злобой.
Сети спускались с высокого серого борта.
Бешеное волнение кидало ему в лицо, прямо в руки крупные ячеи из мокрой и твердой как камень пеньки, но Ленце отбивался от них как мог и хохотал.
Покрытому топливом стрелку было тепло и хорошо.
Собравшиеся у среза борта люди что-то кричали, но Ленце не понимал ни слова. Во-первых, его уши были залиты водой, а во-вторых, только он говорил здесь по-немецки. Но и так было понятно, что от него хотят. Схватись за сеть — и тогда поднимут.
- Warum? — смеялся он им в лицо, в те редкие моменты, когда получал передышку от адской боли желудочных спазмов, когда организм старался откачать через полыхающие горло и рот мертвые ткани слизистой и тяжёлый, чёрный, липкий как смола мазут.
— Wohin? — весело кричал он, когда в его горящей от нефтяных паров груди хватало кислорода.
— И куда вы меня потащите, глупцы? — спрашивал он, когда сети не хлестали его по глазам, — Я ЖЕ УБИЛ КОРОЛЯ, ПОТОПИЛ ВАШ ЛИНКОР!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге