Тысяча осколков. Сказка о легенде

Сказка о легенде

Гроза настигла меня, когда я почти добрался до озера Художников. Перевал был благополучно пройден и остался за моей спиной, мне повезло закончить спускаться до того, как первые капли приближающегося дождя упали на землю. Я видел, как серая, грозовая туча выползает из-за пика, видел, как небо хмурится, и свет солнца постепенно становится всё более тусклым. Как всегда, дождь в горах оказался крайне неожиданным попутчиком, однако я ничего не имел против его освежающего дыхания.

Передо мной лежала заключительная часть спуска, плавно переходящая в узкую, зажатую меж хребтами долину, на севере которой поблёскивало озеро Художников. Склон здесь был крутым, однако тропа чётко считывалась и не было проблем в том, чтобы идти по ней. Попадавшиеся под ногами голые корни и влажные камни были скользкими, но не могли составить серьёзных препятствия для протекторов моих ботинок.

Долина становилась всё ближе, впрочем из-за разыгравшейся непогоды мне так и не удалось разглядеть её целиком — стекающие с перевалов облака окружали её края туманной пеленой, это белое марево не только снижало видимость, оно проглатывало звуки и скрадывало пространство, временами мне казалось, что за чертой спустившихся облаков не существует мира, а лежит там лишь безбрежная пустота.

Ещё стоя на перевале, я успел заметить, что долина вокруг озера Художников практически не заселена, в сезон здесь с трудом можно было протолкнуться и найти место для лагеря, однако сейчас я насчитал едва ли с десяток расположенных на большом удалении палаток — до этой части горного хребта ещё не успела добраться основная масса туристов, которых мне посчастливилось обогнать по дороге сюда, а значит мне повезло застать озеро Художников в его естественном облике. Приходящие большими толпами люди всегда убивают очарование гор и лесов, поэтому я предпочитаю наблюдать за природной красотой в одиночестве.

Несмотря на снизившуюся видимость, я не испытывал проблем с ориентированием, тут существовала всего одна тропа, которой мне следовало придерживаться, я совершенно не страшился сбиться с пути. Дополнительную страховку мне предоставлял навигатор, к помощи которого я старался прибегать лишь в крайних случаях, во всём остальном полагаясь на карту. Да, в век технического прогресса я продолжал пользоваться бумажными картами, я верил в то, что они в некоторой степени стирают резко обозначившуюся границу между человеком и природой, они дают мне большее чувство свободы, глядя на нарисованный рельеф и мелкие топографические знаки, я отчасти переносился во времена наших предков, когда исчерченный кусок пергамента считался лучшей защитой от масштабов гор. В моей голове карта рисовалась более честным инструментом, нежели бездушный дисплей навигатора.

Я хорошо изучил карту и помнил, что меня интересует западный край озера Художников, где из него вырывалась на волю тоненькая речка. Здесь мне требовалось переправиться на другой берег, немного углубиться в лес и приступить к подъёму, ведущему к лежащему выше Озеру Горных Духов. Дальше меня ждал перевал Птица, и уже к вечеру я планировал оказаться на противоположной стороне хребта. Я был существенного ограничен во времени, поэтому вынужден был спешить.

Продвигаясь вперёд, я старался не терять из виду озеро Художников и придерживался его берега, пусть даже камни и затрудняли моё перемещение. В одном месте под прикрытием валуна приютился самый крохотный из лагерей, который мне когда-либо приходилось видеть. Хлипкий тент прикрывал чадящий костерок, чуть в стороне лежала аккуратная стопка тонкого валежника. Похожий на щепку высушенный мужчина преклонного возраста в потасканной красной шапке сидел на пеньке и колдовал над закопчённым котелком. Моё внезапное появление не осталось для него незамеченным. Он быстро сверкнул в мою сторону не по годам живыми глазами и сразу же поднялся и вышел под дождь мне навстречу.

— Доброго дня вам. — Первым поздоровался он и протянул мосластую ладонь.

Я осторожно пожал её, чувствуя будто стискиваю ладонью пучок ломких веточек.

— Здравствуйте. — Немного неловко ответил я ему. Я путешествовал в одиночестве, и за последние дни практически не пользовался голосом.

— Пройдёмте под тент. Нам с вами нет никакого смысла стоять под дождём. — Старый турист сам отступил под защиту натянутого над головой полотнища и сделал мне приглашающий жест. — У меня как раз приготовился чай, а вам сейчас не помешает кружечка чего-то горячего.

Я всё стоял на месте и колебался. Города отучили нас от обычной человеческой доброты, в привычной жизни мы слишком глубоко погружены в свои собственные проблемы, чтобы обратить внимание на чужие. Здесь же среди заснеженных перевалов и высокогорных озёр груз ненужных переживаний отпускал меня. Когда все устремления сводятся к самым простым желаниям: согреться, отдохнуть, сбросить с плеч тяжёлый рюкзак, появляется время на взаимопомощь. Мне не раз доводилось быть свидетелем того, как незнакомые и совершенно разные люди, сведённые вместе в условиях трудного маршрута, умело протягивают друг другу руки. Природа учит нас позабытой доброте. И здесь её проявления в порядке нормы.

Я решил оставить все свои сомнения в городе, я со спокойной совестью ступил под хлипкий тент. Места тут едва хватало на одного, но старичок никоим образом не продемонстрировал, что моё присутствие доставит ему хоть какой-то дискомфорт. Я стянул с себя дождевик, затем снял с плеч рюкзак и прислонил его к стволу дерева, наконец я расстегнул куртку и присел на корточки, протянув руки к костерку. Следовало признать, что огонь в большей степени дымил, чем горел, но тем не менее мои пальцы сразу же почувствовали приятное тепло. Едкий дым заставлял глаза слезиться, поэтому мне пришлось отвернуть голову в сторону. Я стал рассматривать лагерь приютившего меня туриста.

Как я уже сказал, лагерь был мал и состоял всего из одной палатки, тента и костровища с подвешенным над ним плоским котелком. Чувствовалось то, что этот человек большую часть жизни провёл в лесах под открытым небом и вполне возможно стоял у истоков туристического движения, судя по внешнему виду и состоянию его снаряжения. Скорее всего, здесь не было ничего покупного, всё было сработано умелыми руками и хранило следы частых починок. Самодельная палатка, сшитая из кусков брезента, стояла на обрезе полиэтилена, предотвращавшего промокание дна, она не имела ничего общего с тем ультралёгким чудом изобретательности, в котором я ночевал. Рюкзак старика был обычным мешком с пришитыми к нему лямками, а на ногах он носил разбитые кеды, надетые поверх нескольких слоёв шерстяных носков.

Признаюсь, я ощутил стыд перед этим человеком. Снаряжение, которое я носил с собой, стоило целое состояние, но в его глазах оно должно было выглядеть простым мусором. Он, привыкший обходиться лишь самым необходимым, должно быть недоумевал от моей неприспособленности к жизни, думаю, для него я выглядел избалованным мальчиком, привыкшим к дорогим игрушкам. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять его превосходство надо мной в вопросах выживания, боюсь, что с такой привязанностью к современному снаряжению, мне уже никогда не достичь его высот.

Что тут говорить — опыт старшего поколения всегда производил на меня должное впечатление.

Пока я разглядывал его скромно оборудованный лагерь, старый турист суетился над котелком, перед собой он выставил измятую жестяную кружку, миской же он пользовался в качестве половника. Зачерпнув содержимого котелка, он перелил горячую жидкость в кружку и придвинул её ко мне. Сам он собирался пить прямо из миски.

В моём рюкзаке лежала облегчённая кружка из титанового сплава, но я посчитал неуместным доставать её. Я принял предложенную мне посуду.

Насчёт чая старик, конечно, погорячился, скорее это был просто кипяток с добавленными в него травами. Я не смог на вкус различить все компоненты этого питья, но не сомневался, что все они произрастают в шаговой доступности от лагеря. До чего же приятно было после прогулки под дождём было впустить в себя разливающееся по внутренностям тепло! Не сдержавшись, я даже крякнул от удовольствия и поспешил обожженными губами повторно приложить к жестянке. В ответ на это старый турист добродушно улыбнулся и подмигнул мне.

Это обмен действиями окончательно избавил нас от неловкости. Дождь продолжал барабанить по натянутому тенту, но мы, сидящие практически вплотную, были избавлены от влажных прикосновений. Ситуация располагала к приятной беседе.

— Ты, погляжу, с перевала Художников идёшь. — Старый турист на правах хозяина лагеря первым приступил к разговору.

— Да. Вчера вечером заночевал прямо под ним, и с самого утра приступил к подъёму. С погодой очень сильно повезло, я всё же надеялся, что мне удастся избежать дождя.

Лукавый взгляд старого путешественника говорил о том, что только глупцы надеются избежать дождя в непредсказуемых горах, однако он не стал говорить вслух о том, что было известно нам обоим.

— И дальше, полагаю, собираешься подняться к Озеру Горных Духов. — Складывалось впечатление, что ему известны все местные тропы.

— Именно туда, а потом через перевал Птица выйти на другую сторону хребта.

Старик покивал с пониманием дела, а я вдруг понял, что мне представляется прекрасная возможность уточнить дальнейший маршрут. Я полез в нагрудный карман рубашки, где хранил сложенную в несколько раз карту.

— Вас не затруднит показать на карте, как лучше всего выйти к тропе, ведущей к Озеру…

От меня не укрылось, с какой сноровкой и знанием дела он взял из моих рук карту. Старый путешественник устроил её на своём колене и моментально сориентировал. Он подхватил тонкую веточку и без колебаний указал точку нашего стояния на берегу озера Художников. В том, как он осматривал карту, чувствовался взгляд профессионала.

— Мы здесь. — Кончик палки постучал по карте. — Озеро Горных Духов — вот тут. — Его указка немного передвинулась. Я согласно кивнул. — Маркированная тропа проходит вдоль водопада, однако я крайне нее советую ей пользоваться. Там голые камни, которые после дождя станут ещё более скользкими, пройти можно, но с дополнением в виде неприятных падений и отсутствия опоры. Сам я всегда хожу по-другому. — Старик слегка сдвинул карту, и вновь его палочка уткнулась в нарисованные линии. — Придётся закинуть небольшую петлю к востоку, расстояние увеличится, но идти ты будешь по хорошей почве и уклон там будет не таким сильным. С учётом дождя, думаю, ты даже выиграешь по времени, если пойдёшь по второму маршруту. Я и сам всегда предпочитаю его.

Я принялся вглядываться в тот кусок карты, по которому пролегал предложенный им путь. Набор высоты там был более плавным, да и петля выходила не слишком большой. Совет старика в самом деле мог помочь сохранить мне дополнительные силы и избежать крутого подъёма вдоль водопада.

Когда я, наконец, завершил разглядывание карты и стал убирать её в карман, то обнаружил на себе проницательный взгляд старого путешественника.

— Ты раньше не бывал здесь? — Звучало это скорее, как утверждение, но я всё равно поспешил ответить.

— Всё верно. До этого хребта я добрался впервые, ранее путешествовал в других местах. А что? — Я всё пытался определить, по каким признакам ему удалось сделать столь безошибочный вывод.

— В таком случае ты, наверное, не знаком с местными легендами.

Это было правдой. Обширная коллекция путешествий по другим горным районам успела подготовить меня к тому, что труднодоступные местности всегда буквально насыщены сказаниями прошлого. Мне доводилось слышать множество историй, в какой-то степени я даже собирал их. Меня всегда глубоко интересовала мистическая составляющая гор. Отчасти поэтому я и путешествовал — осколки прошлого привлекали меня не в меньшей степени, чем покорённые вершины и перевалы.

— Нет. — Я стал предвкушать предстоящий рассказ с нетерпением мальчишки.

— Тогда я расскажу тебе легенду того места, куда ты собираешься попасть. Я расскажу тебе легенду о том, почему Озеро Горных Духов получило своё название.

Легенда

Во времена отдалённые, когда деревья росли ввысь и не боялись стука топоров, этой местностью правил король. Он был не самым мудрым человеком на земле, но не был и глупцом. Как и все люди, он совершал ошибки и имел слабости, однако сумел пронести через века древнее достоинство. История не сохранила границ его царства, и никто не сумеет показать, где именно располагался его дворец, но для легенды это не имеет никакого значения.

Важно то, что у короля была дочь.

О, принцесса была с самого рождения обласкана Матерью-Природой, от своих благородных родителей она взяла только лучшие черты и преумножила их. Юная дева была прекрасна, как робкая луна весенней полночью; чиста, как горный ручей, из которого не пьют даже королевские олени; добра и милосердна, как девушка, никогда не знавшая бед.

Щедрая Мать-Природа наделила её многими талантами: принцесса пела и плясала, пряла и вышивала, врачевала и слушала… Но не сладкоречивый голос и не грациозное тело были её главным даром — большое, любящее сердце билось в её груди и были избавлено от злости и переживаний.

Король, как мог, следил за тем, чтобы ничто не тревожило душу его дочери, он ограждал своё царство от опасностей, не позволяя им покушаться на благополучие его семьи. Так продолжалось до той счастливой и несчастной поры, пока сама Судьба не постучалась в ворота королевского дворца.

Нежная и жестокая Судьба явилась не в облике многотысячной армии, она не стала надевать маску предательства и проникать под покровом темноты, она не летела на чёрных крылья, чьи перья — зло… Нет, печальная и радостная Судьба воплотилась молодым певцом.

Сначала он пел у городских стен, и стражники, тронутые его голосом, впустили его внутрь. Затем его песни стали расходиться по улицам, дворам, площадям и рынкам пока, наконец, не достигли ушей самого короля, и тот не повелел певцу явиться во дворец. Злая и добрая Судьба правила устами короля в тот день, когда он сказал это.

И певец пришёл, и начал петь для короля, но голос его дрогнул в тот момент, когда он увидел молодую принцессу. И дыхание самой принцессы задержалось в груди, когда она обратила взор ясных очей к певцу. Её большое сердце открылось навстречу молодому чужаку, а глумливая и острожная Судьба подталкивала их друг к другу.

Под конец они начали петь на два голоса, а на глаза слушателей стали наворачиваться слёзы, которые, впрочем, не сделали короля слепым. Он видел, что происходило между его дочерью и этим бродягой, и не мог позволить этому свершиться. Болезненный укол пронзил его грудь, ибо понял король, что сам впустил в свой дом беду.

Справедливая и безнравственная Судьба смеялась за его плечом.

Певца опутали цепью и спрятали в самой дальней темнице, а память о нём должна была предаться забвению. Но народ помнил его песнь, и сильнее всех — принцесса, которая более не могла думать ни о чём ином. Увы, ни слёзы, ни уговоры, ни мольбы не могли изменить решение короля, который не мог позволить своей дочери выйти замуж за бродягу. Тогда девушка поняла, что у неё остался только один путь.

Чёрной ночью она прокралась в дальнюю темницу и освободила певца, после чего они пустились в бега. Без имён, без денег, без ума друг от друга, имея лишь большое сердце и открытую душу, они стремились уйти как можно дальше от королевского дворца. Терпеливая и коварная Судьба наблюдала за тем, как их жизни подходят к неминуемому концу.

Король не мог смириться с утратой, а потому отправил в погоню за беглецами своего лучшего воина-следопыта, о котором ещё при жизни слагались легенды, наказав ему привести обратно свою дочь и убить певца. В прошлый раз он не стал убивать юношу, и это привело к ужасным последствиям, теперь он был готов принять на свою душу тяжкий грех.

Следопыт настиг беглецов возле безымянного озера в высокогорной долине. Но что произошло на берегу в тот роковой день знает лишь трагичная и безжалостная Судьба. Никто из троих не вернулся обратно, никого из них больше не видели среди людей. Отправленный вслед за воином отряд солдат сумел обнаружить только оставшиеся на берегу женские кости, которые они собрали и привезли королю. Они были захоронены с величайшими почестями, но сердце короля не сумело выдержать обрушившегося горя, и довольно скоро он лёг рядом с останками своей дочери.

Скорбная и молчаливая Судьба проводила его в последний путь.

А безымянное озеро с тех пор стало называться Озером Горных Духов. И название это через века дошло до наших дней.

Конец рассказа

Я не сразу понял, что старик-путешественник закончил свой рассказ. Его глубокий, чуть скрипучий голос унёс меня прочь от слабеющего дождя и брезентовой палатки. Я забыл о своём маршруте, отвар в моей кружке успел остыть, и я даже не обратил на это внимания. Пока он говорил, меня не было здесь, но моё сознание парило в непосредственной близи от девушки и юноши, преследуемых роком. Глаза старика тоже оказались устремлены в туманную даль, где ему, быть может, открывались картины прошлого.

Мне пришлось втянуть в себя холодное пойло, чтобы хоть немного смочить горло. Слова казались излишними, они грозили разбить то очарование, что сопутствовало легенде. Несмотря на то, что сюжет её не отличался оригинальностью и мне приходилось сталкиваться с ним раньше, он тронул меня. Возможно, в душе я неискоренимый романтик, возможно, атмосфера этого места придала словам старика больший вес, возможно, я очень глубоко задумался над тем, а найдётся ли на свете человек с большим сердцем, которому я смогу открыться?

Мой рассказчик помешивал оставшийся в его миске отвар. Он сразу сделался неописуемо грустным. Он не в меньшей степени, чем я, сопереживал своей истории.

— Они умерли? — Спросил я, зная, что более не вынесу молчания. — И их духи стали жить в Озере?

— В горах легенды живут дольше. — Немного невпопад ответил старый путешественник. — Но даже здесь у них ограниченная память. Никто не знает. К тому же нельзя исключать аллегорическое толкование. Каждый наделяет своим смыслом.

— Но всё-таки, как вы считаете, что, по-вашему, там произошло? — Не унимался я. Мне действительно было интересно выслушать мнение этого приютившего меня человека. — Воин убил их?

— Для меня это не важно. Старость учит, что ответов всегда меньше, чем вопросов. Это непреложный закон бытия.

Таким образом он осадил мой юношеский пыл.

Старик-путешественник принялся раздувать потухшие угли. В воздух поднялось небольшое облачко пепла, от которого мне пришлось отмахиваться. В скором времени маленький костерок затрещал сухими веточками. Рассказчик по-новому заполнил котелок и бросил в него несколько пригоршней высушенной травы. Из рюкзака он извлёк помятую плитку горького шоколада и мешок сухарей. Видимо, в его лагере приближалось время перекуса.

Оттянув рукав, я посмотрел на часы, и жест этот не укрылся от моего хозяина.

— Торопишься выйти? — Поинтересовался он, разламывая плитку на отдельные кусочки и раскладывая их двумя равными кучками. — Обожди немного. Скоро этот дождь кончится, и тогда спокойно продолжишь свой маршрут. А пока у нас есть время для небольшого перекуса.

Отказываться было бы невежливо, к тому же я довольно быстро перебрался через перевал Художников и имел в запасе некоторое количество времени. Компания старого путешественника была приятной, я чувствовал себя вполне комфортно, а потому потянулся к своему рюкзаку, желая внести и свой вклад в совместный перекус.

Я успел выпить две кружки обжигающе горячего кипятка с травами, когда дождь действительно прекратил, и из-за облаков выглянуло жаркое до безобразия солнце.

Дорога к Озеру

Тропа, на которую мне указал старый путешественник, действительно оказалась легче той, что вела вдоль водопада, и я даже не заметил лишнего километра. Мои ботинки шлёпали по непросохшей после дождя земле, промокший дождевик болтался сбоку рюкзака, а от камней и почвы поднималось тепло. Погода в горах выкидывала странные шутки, чередовала холод с практически невообразимой жарой, и даже годы пеших походов не позволили мне свыкнуться с таким своеволием. Оставалось только принять эти правила игры.

Довольно скоро я покинул зону леса и вышел на открытое пространство, склон здесь начинал задираться кверху, а грунт постепенно сменялся каменными образованиями. Я приближался к обширной долине, внутри которой лежало Озеро Горных Духов, наверное, с большой высоты это место напоминало ступень, вдавленную в однообразную цепь горного хребта.

Звук падающей воды указал, что я движусь в верном направлении, из южного конца Озера брал своё начало водопад, вдоль которого вела маркированная тропа, мне оставалось только выйти к тому месту, где он срывался с края каменистого обрыва и переправиться на дальний берег Озера. Осторожно ступая по камням и балансируя на их скользких от брызг гранях, я достиг восточного берега Озера и стал двигаться по нему в северном направлении.

Особую красоту этому месту придавало полное отсутствие других людей, обрамлённое с трёх сторон горными пиками Озеро находилось в моём единоличном распоряжении. Только налетающий порывами ветер вносил разнообразие в застывший пейзаж. Овальный водоём, чей цвет зависел от точки обзора и положения солнца, напоминал мне безупречное зеркало, в котором отражалось небо и ближайшие скалы. Нетронутый покой горного Озера навевал мысли о заснувшем гиганте. Не удержавшись, я подошёл к самой кромке воды и погрузил в неё руку, Озеро ответило ледяным поцелуем.

Несмотря на малую протяжённость, путь до середины водоёма занял у меня порядочное количество времени, и виной всему были разбросанные по берегу каменные нагромождения. Тропа помечалась цветовой маркировкой и требовала использования всех четырёх конечностей, временами мне приходилось карабкаться, прыгать, а то и закладывать солидную петлю в тех местах, где пройти было решительно невозможно. Солнце безжалостно припекало сверху, и отчасти я сожалел об утраченной дождевой прохладе.

Привал я сделал с том месте, где склон по правую руку от меня становился более пологим, здесь уже можно было разглядеть намётки едва заметной тропы, уходящей на ближайший пик. В раздумье я уставился на карту. Перспектива забраться на пик была крайне притягательной, тем более что от вершины меня отделяло не такое уж и большое расстояние. Адекватно оценив свои силы, я пришёл к выводу, что если пойду налегке, то сумею вернуться к точке привала через час, в крайнем случае полтора. Однако следовало думать и ночлеге.

Изначально я планировал до наступления темноты переправиться через перевал Птица и встать лагерем на той стороне хребта, но, если я пойду на пик, то в таком случае спокойно смогу переночевать на северной оконечности Озера, а перевал оставить на завтрашнее утро. Внезапный план так сильно овладел моим воображением, что я не стал от него отказываться. Километры, которые останутся непройденными сегодня я обязательно успею наверстать в последующие дни. А раз так, то я со спокойной душой стал готовиться к быстрому восхождению на вершину.

Я прихватил с собой только фляжку, небольшой пакетик с орехами и навигатор, рюкзак я укрыл чехлом и в силу старой привычки запрятал в расщелину. Оглядевшись кругом, я запомнил ориентиры места своего привала и поспешил взобраться по склону. Короткий подъём вывел меня на открытую всем ветрам площадку, сейчас я находился метров на триста выше озера Художников, которое лазурной кляксой застыло подо мной, и где-то там среди деревьев должен был находиться лагерь старого путешественника. По правую руку от меня из земли вырастала громада пика, напоминающая с такого ракурса устремлённый в небо палец.

Но вовсе не близкая вершина привлекла моё внимание в первую очередь, взгляд мой упал на лежащие в центре открытой площадки камни. Кто-то потратил большое количество усилий, чтобы свалить их в одну кучу. Здесь были куски размером с кулак, книжку и даже небольшой портфель… В их хаотичном расположении присутствовала неясная мне логика, у меня сложилось впечатление, что приносящие сюда камни люди преследовали некую цель.

Мне часто доводилось видеть такие картины, сложенные из камней. При ближайшем рассмотрении в них видится лишь куча разбросанных обломков, но стоило отойти на большое расстояние или заглянуть на них сверху, то они приобретали вполне определённую форму. В иных местах проходящие там туристические группы устраивали чуть ли не состязания, стараясь перещеголять своих предшественников более сложным и масштабным узором. Сам я ничем подобным никогда не увлекался, но не имел ничего против того, чтобы оценить работу неизвестного мастера.

Я намеревался забраться на пик, а уже с него осмотреть выложенный на площадке рисунок.

Поначалу подъём напоминал карабканье по титаническим ступеням, потом вверх потянулась каменная поверхность, на которой мне пришлось цепляться за трещины. Так, постепенно перебирая руками и жёстко фиксируя себя ногами, я полз по стенке навстречу небу. Очень скоро я изрезал ладони, но все эти царапины были ничтожной платой за то, чтобы почувствовать себя стоящим на вершине.

Никогда не бывавшие в горах люди представляют себе вершину исключительно в виде острого пирамидального выступа. Смею вас заверить, это не так. В данном случае пик представлял собой узкий гребень, ведущий к самому краю пропасти. Я будто стоял на лезвии ножа, по обе стороны от меня крутые откосы уходили вниз, сзади была пустота, впереди — обрыв и полкилометра свободного падения. Только под ногами была единственная опора, но это не мешало мне дышать полной грудью и осматривать лежащие подо мной окрестности.

Вполне естественно, что мои глаза довольно быстро отыскали ровную площадку с выложенными каменными обломками, но представьте моё разочарование, когда мне я так и не смог разглядеть цельной картины. Либо неизвестные авторы так и не довели её до ума, либо я никак не мог углядеть заложенной в каменное скопление фигуры. Пришлось покрутить головой в разные стороны и побродить вдоль кромки гребня, однако мне так и не удалось отыскать точку обзора, с которой бы просматривался узор.

Это открытие немного опечалило меня, но я был не в том месте, где принято придаваться грусти. Устроившись прямо поверх гребня, я раскрыл пакетик с орехами и приступил к перекусу, воду расходовал экономно — её мне должно было хватить до возвращения к рюкзаку.

Облака проплывали прямо надо мной, хочешь — протяни руку и потрогаешь их. Отдыхал я не больше пятнадцати минут и за это время успел полностью отойти от усталости подъёма. После того как закончились орехи, я ещё разок приблизился к краю пропасти, бросил вниз прощальный взгляд и приступил к спуску.

Без всяких осложнений мне удалось добраться до ровной площадки, а после этого я вернулся на берег Озера и вытащил из расщелины свой рюкзак. Я решил позволить себе ещё немного отдыха. Раздумывая над тем, когда лучше всего будет приступить к приготовлению обеда, я лёг прямо на прогретые камни, устроил голову на рюкзаке и незаметно для себя стал проваливаться в дрёму.

Я вовсе не собирался спать, но день выдался долгим, и я просто не осознавал степень своей усталости.

Там, на берегу Озера Горных Духов, мне привиделся сон.

Сон на берегу

Я обнаружил себя сидящим возле своего рюкзака. Пейзаж вокруг меня не изменился за тем лишь исключением, что камни представлялись мне более молодыми, складывалось впечатление, что я наблюдал долину такой, какой она когда-то была.

Ну и, конечно, здесь присутствовала девушка.

Она сидела на крупном обломке в нескольких шагах от меня и пальцами перебирала спутавшиеся волосы. Она была одета в платье, но то находилось в удручающем состоянии, оно было грязно и порвано, а в районе живота виднелось большое пятно свежей крови. Лицо девушки можно было назвать красивым, если бы не печать тяжёлой печали, омрачавшей её миловидные черты. Девушка пела, и мне казалось, что слабый ветерок отвечает на мелодию её голоса. Мне было не разобрать отдельных слов, но я твёрдо знал, что это песнь исполнена грусти. Она вбирала в себя годы переживаний и терзаний, она выворачивала душу наизнанку и заставляла её плакать кровавыми слезами. Я не мог постичь всей глубины её пения, но не сомневался в том, что девушка рассказывает историю своего горя. О другом просто невозможно было спеть настолько проникновенно.

Она закончила последний куплет и повернулась ко мне. В её глазах застыла вековая тоска.

— Здравствуй. — Проговорила она тихим голосом.

— О чём ты пела? — Именно этот вопрос интересовал меня в первую очередь, я знал, что он почему-то является важным.

— Это была «Песнь об утерянном любимом». — Проговорила она, продолжая разглаживать свои красивые волосы.

Следующий вывод напрашивался сам собой:

— Ты — принцесса? Сбежавшая дочь короля?

По её лицу пробежала тень злополучного воспоминания, нежеланный призрак прошлого вынырнул на поверхность. Она не скрывала этого и даже не пыталась отвернуться в сторону. Её печальное лицо было обращено ко мне, и я читал его, но не понимал смысла прочитанного.

— Это ты — Горный Дух, который дал название Озеру?

Оба, и она, и я, устремили взор к невозмутимой водной глади. Я не торопил её, боясь вспугнуть это кроткое и одинокое создание. Наконец, она произнесла:

— Я действительно привязана к этому месту. А мой грех был в том, что я любила слишком сильно, и я до сих пор не могу за это расплатиться.

— Ты любила его — певца из легенды? — Я в самом деле чувствовал сострадание к молодым людям, попавшим в ловушку обстоятельств.

— Да, любила. — Ответила она с неожиданным вызовом, но, впрочем, сразу смягчилась. — Вот только легенда, о которой ты говоришь, появилась позже. Она возникла, потому что люди нуждались хоть в каком объяснении. Они не могли понять, что произошло на этом берегу, поэтому превратили всё в красивую историю…

Я ощутил прилив небывалого предвкушения, словно я стоял у ворот древней тайны, которые должны были вот-вот передо мной открыться.

— Но ты знаешь, что здесь произошло? — Выдохнул я, сгорая от нетерпения.

Она кивнула. И после продолжительно молчания поведала мне правду.

Правда

Легенда умалчивает о том, что певец так сильно повредил ногу, что едва мог идти. Не говорится в ней и голодании, через которое пришлось пройти беглецам, в ней нет ни слова о том, что их изношенные ботинки разорвались, и последнюю часть пути им приходилось идти босиком, оставляя за собой кровавые следы.

Принцесса догадывалась, что отец пошлёт за ними своего легендарного воина-следопыта, но надеялась, что им удастся скрыться от него. Она знала, что за Птичьим перевалом по ту сторону хребта власть короля заканчивается, и что там они будут в безопасности, но она и представить не могла, насколько тяжким будет их побег. И с каждым он становился всё труднее.

Припасённые продукты быстро иссякли, непогода на несколько дней заперла их в пещере, отсыревшие дрова не давали тепла, ночи были наполнены холодом и звериным воем. Оступившийся на камнях певец упал, разбил свой инструмент и до самой кости рассёк ногу. Принцесса мужественно пыталась тащить его на себе, но оказалась неприспособленной к такому труду. Дни шли, они практически не двигались, а со спины к ним подбирался следопыт.

Оставляя певца в одиночестве, она уходила в лес на поиски пищи, но не могла обеспечить их ничем, кроме нескольких пригоршней ягод, причём каждый раз ей требовалось уходить от их убежища всё дальше и дальше. Она тратила на это бесценные силы, всё отчётливее приходя к выводу, что им не осилить переход через Птичий перевал.

Рана певца была ужасной, но, превозмогая боль, он понимал, в каком отчаянном положении они находятся, а потому попросил принцессу найти для него подходящую палку, на которую он мог бы опереться в дороге. Крепкая сосновая ветвь стала его костылём, когда они покинули пещеру и двинулись в направлении безымянного высокогорного озера.

Всякий раз оборачиваясь назад, принцесса боялась заметить признаки приближения следопыта. Но тот всё не появлялся, и от этого её большое сердце стало напитываться ложной надеждой, она стала верить в то, что им удалось скрыться от его преследования.

Увы, надеждам молодой принцессы не суждено было сбиться. Легендарный воин, пусть и задержанный в пути, неуклонно настигал беглецов.

Они заметили его в тот момент, когда тропою вдоль водопада поднимались к безымянному озеру. Он шёл за ними, и начищенный доспех ярко сверкал на солнце, тяжёлый меч оттягивал его пояс, и ноги в железных ботинках с каждым шагом приближались к беглецам.

Настоящая гонка за жизнь, за свободу, за любовь разыгралась на камнях, разбросанных вдоль берега озера. Певцу с его ногой было непросто взбираться по ним, ему приходилось закусывать губы и из последних сил тянуть себя на очередной валун. Выбившаяся из сил принцесса помогала ему, как могла, но глаза её всё чаще обращались на юг и полнились тревожностью.

Они сопротивлялись до последнего, но ничто не могло задержать железной поступи Судьбы.

Уставшие, грязные и изнурённые принцесса и певец прислонились спинами к высокому камню. Это был конец, через этот валун певцу было не перебраться, и они остались там вместе, наблюдая за приближением легендарного воина в сверкающих доспехах.

Когда их разделяло лишь несколько шагов, принцесса мужественно выступила вперёд и заслонила собою своего возлюбленного. Она знала, какой приказ следопыт получил от её отца, и готова была сделать всё, чтобы отвести карающий меч от певца.

— О, если в тебе осталась хоть капля милосердия, то я прошу тебя, отпусти нас. — Взмолилась она. — Я знаю, как верно ты служил моему отцу, я знаю о твоей славе и подвигах. Позволь нам уйти.

Но молчал вестник смерти под железными латами. Лишь единый звук вспорол сонную тишину озёрного берега — это тяжелый меч покинул ножны, и солнце отразилось от безупречного лезвия. А потом рука, лишённая жалости, нанесла удар, и клинок насквозь прошил тело юной принцессы. Изумлённая дева смотрела на своё становящееся кровавым платье, изумлённый певец выронил свой костыль, и на коленях подполз к принцессе. Он ничего не понимал, ведь это его король приказал убить! Отчего же следопыт вдруг обрушил свой удар на безвинную и беззащитную принцессу?

И в этот момент воин воздел кверху левую руку и стащил со своей головы шлем. Длинные красивые волосы разметались по его плечам.

Продолжение сна

Девушка внезапно прервалась. Только сейчас я обратил внимание на то, что она сидит спиной к высокому камню. Я сразу понял, что человеку с больной ногой не удалось бы взобраться на него.

Я видел, видел своими глазами место из её истории. Именно здесь воин-следопыт настиг беглецов!

— Я обязана рассказать всё до самого конца, но заключительная часть всегда даётся мне с трудом. После всех лет искупления муки не перестают терзать меня.

Я совершенно не пронимал, к чему она клонит, я был так захвачен повествованием, что чуть не взвыл от досады, когда она прервалась. Интуитивно я понимал, что пауза подготавливает меня к развязке давней трагедии. Её стоило воспринимать, как последний привал перед восхождением на вершину.

Наконец, она продолжила, и я услышал то, о чём умалчивает легенда.

Последняя часть правды

С громким звоном железо сыпалось на камни. Сначала меч и шлем отлетели в сторону, за ними последовали латные рукавицы, наручи, наплечники, тяжёлый нагрудный панцирь…

— Ты? — Сдавленно прохрипел певец, на некоторое время забыв об умирающей у него на руках принцессе.

Под слоем доспеха скрывался вовсе не воин-следопыт из легенд, а длинноволосая девушка.

— Что ты натворила? — Голос поэта отразился от скал, и в глазах сверкнули слёзы. Его помутившийся рассудок узнал стоящую перед ним девушку, ему приходилось видеть её на нескольких своих представлениях в городе короля. — Зачем ты это сделала?

— Я пришла спасти тебя и сказать, как сильно люблю тебя.

— Спасти меня? — Воскликнул в отчаянии певец. — От чего? Да и что ты после этого можешь знать о любви?

Девушка не побоялась заглянуть в его озлобленные глаза.

— О любви я знаю многое, ведь именно об этом ты и пел. Я слушала тебя, когда ты впервые появился за городскими воротами, в тот день я поднялась на стену и наблюдала за тобой. Я ходила вслед за тобой по улицам, дворам, площадям и рынкам и бросала тебе под ноги цветы. Я влюбилась в твой голос. Мне не удалось попасть в королевский дворец, но я узнала, что тебя бросили в темницу. Я собиралась спасти тебя и подарить свободу, но принцесса успела меня опередить. — Девушка указала на сотрясаемое дрожью тело у своих ног. — А потом я узнала, что король отправил в погоню за вами своего воина-следопыта, и он должен был убить тебя. Я… я просто не могла этого допустить, поэтому покинула город короля и пошла вслед за убийцей. Я догнала его в одном из постоялых дворов, мне пришлось соблазнить его, чтобы подобраться к нему и зарезать во сне кинжалом. Я надела его доспех и продолжила поиски, видя эти железки, всякий встречный указывал мне дорогу и рассказывал о паре беглецов, проходивших этой местностью. Как видишь я спасла тебя от верной смерти, и теперь мы можем быть вместе.

Девушка сделала шаг вперёд, но певец оттолкнул её от себя. Рука его была испачкана кровью принцессы, и алый отпечаток остался на платье девушки-убийцы.

— Не у одной только дочери короля было большое сердце! Поверь, моё столь же велико, как и её! Ради твоей любви я пошла на испытания, и разве это не доказывает мою верность?

Она предприняла ещё одну попытку приблизиться к певцу, но тот отшатнулся в сторону. В его молодом лице не осталось ничего прекрасного и возвышенного, отныне это была маска, искажённая голодом, холодом и длительным путешествием. Солнце его беззаботности зашло навеки. Удар мечом пронзил не только живот принцессы, но и его душу, и она вытекла из него без остатка.

— Прочь от нас, проклятая бестия! Прочь! — Выдавил сквозь стиснутые зубы певец. — Ты убила мою любовь и разбила моё сердце на тысячи осколков, и за это я проклинаю тебя водой и камнем, а в свидетели призываю небо! Да разобьётся твоё собственное сердце на тысячу осколков, и будет привязана к ним твоя грешная душа. Не будет покоя тебе за твои преступления! И будешь ты ходить по этому берегу, но не прикоснёшься к воде, которой я доверю наши тела, а будешь лишь наблюдать за ней, мечтая о прощении!

И поднялся он на две ноги, презрев боль, подхватил на руки тело принцессы и пошёл к озеру, чьи воды избрал своей усыпальницей. В этот момент веки королевской дочери затрепетали, и она в последний раз открыла глаза. Не было в них зла и осуждения, лишь бездонная обида и печаль без края. Воистину, сердце принцессы было огромным, потому что прошептала она следующие слова:

— Я прощу тебя, когда твоё сердце соберётся вновь.

Певец медленно заходил в холодное озеро, вода поднялась ему до колен, до пояса, поглотила принцессу, а после и сам певец окончательно скрылся под водой, доверив их страдающие тела глубине.

Оставшаяся на берегу девушка ничего этого уже не видела. Едва только прозвучало проклятье, как сердце её взорвалось тысячью закаменевших обломков, не выдержавшая такого напряжения плоть мгновенно обратилась прахом и только кости остались лежать там, где она недавно стояла.

Так безымянное озеро получило своих Духов. Двое из них обитали в воде, не поднимаясь на поверхность, и, не расцепляя объятий, они залечивали свои израненные тела. Один вынужден был ходить ко каменистому берегу среди обломков своего сердца в ожидании тех, кто поможет сложить их воедино.

Как высокие пики смотрят в зеркало вод, но не могут к ним прикоснуться, так одинокий Дух должен наблюдать за покоем Двоих, терзаясь совершённым преступлением.

Последняя часть сна

Окончив рассказ, девушка встала. Только сейчас я заметил, что её ступни обуты в тяжёлые железные ботинки, а кровавое пятно на платье напоминает отпечаток растопыренной руки. Она подошла к самой кромке озера и долго так стояла, вглядываясь в глубину.

Совсем другая история вдруг всплыла в моей голове, рассказанная кем-то другим, в ином месте, но память услужливо подсказывала мне один фрагмент.

— Это твои кости забрали потом солдаты и похоронили с королевскими почестями.

Она сдержанно кивнула.

— Но что стало с доспехом, в легенде о нём не говорится ни слова?

— Воды Озера забрали его себе, не тронув мои кости. Я думаю, Они решили спрятать все следы произошедшего. Лунными ночами с вершины пика иногда можно разглядеть слабое металлическое сияние на самом дне Озера.

Все мои вопросы закончились, а вместе с ними меня покинули силы. Меня словно укачивало на волнах. Захотелось заснуть или, может быть, проснуться. Озеро, скалы, девушку обволакивал туман беспамятства, и я проваливался в какую-то глубокую нору, и не мог остановить начавшееся падение…

Надежда на прощение

Я проснулся на берегу Озера Горных Духов. Часы показывали, что я спал порядка двадцати минут. За это время солнце практически не сдвинулось с места, а вот облака заметно поменяли своё расположение и форму. Я чувствовал себя необычайно бодрым и меня не покидало щемящее перемешанное ощущение утраты и радости. Трудно было разобраться в своих эмоциях, ибо они указывали на совершенно противоположные полюсы настроения.

Мне определённо снился сон, но воспоминания о нём стремительно таяли. Казалось, во сне мне открылась какая-то истина, не способная к жизни по эту сторону реальности. Ускользающие образы испарялись, и только слабая уверенность подталкивала меня к определённому действию. Я знал, что должен сделать, и понимал, что это правильно, и даже не старался осмыслить причины, побуждающие меня к этому.

Я огляделся по сторонам, и мне на глаза попался лежащий шагах в пяти от меня камень. Он был особенным. Нет, от него не исходило мистическое сияние, он не имел никаких символов или узоров, свет солнца отражался от него совершенно естественным образом, и тем не менее я знал, что он очень важен. Не для меня даже, а для кого-то другого.

Без промедления я поднялся с земли и подошёл к этому камню, я взял его — размерами он не превышал мяч для тенниса — тёплая шероховатая поверхность идеально подходила под размер моей ладони. Мне подумалось, что важен даже не сам камень, а то, что из него можно сложить.

Ноги сами понесли меня по пологому склону наверх, на этот раз я не стал утруждать себя прятаньем рюкзака. Повторно выйдя на открытую ровную площадку у подножья пика, я поспешил к каменной фигуре, чьи очертания я так и не смог постичь, когда рассматривал её с высоты. Теперь у меня было навязчивое ощущение, что обломки должны соединяться в простой символ.

Я точно знал, куда конкретно мне следует положить мой камень, в этой картине у него было одно, строго определённое место. Меня нисколько не удивило, что линии скола на нём идеально сошлись с трещиной, пересекающей соседний обломок. Подобное наблюдалось повсеместно. Передо мной была не просто груда брошенных кем-то камней, я видел части целого.

Едва я опустил камень на землю, как меня обуяло облегчение, словно с чьей-то души сняли малую толику груза. Ветер вздохнул, или мне это только показалось? Моя миссия была окончена, и теперь ничто не удерживало меня от продолжения маршрута, однако я не торопился покидать эту ровную площадку, с которой открывался чарующий вид на раскинувшееся подо мной Озеро.

Я никогда не делал фотографии тех мест, по которым путешествовал, потому что они убивают живость момента, заключённая в двухмерные рамки природа вмиг утрачивает свою красоту. Её невозможно передать, её невозможно объяснить человеку, который никогда не был в горах и не видел её своими глазами.

Но в этот момент мне захотелось запечатлеть кадр: вытянувшееся Озеро в обрамлении горных пиков, отражение вершин в зеркале воды, и Высота, печально смотрящая в Глубину. Два образа, застывших в противостоянии, и между ними — каменный узор, дающий надежду на прощение.