Тягости жизни.

Перламутровый револьвер.

- Вот смотри, отпущу я тебя и что? Что изменится? Ты меня сдашь как только выйдешь от сюда! Лучше бы ты тогда первый этот грех взял на душу. Понравилось быть непричастным? Так я тебе, козел, такой же грех устрою. Вот и будет на всех поровну. Я такой хреновый командир, почему сразу после провала тебя в ад не отправил. Пожалел. Пока не пойму, что у тебя на уме не отпущу. Сейчас ты по шаблону себя ведёшь, как марионетка в руках провительства. А что будет, когда ты по-настоящему думать про себя начнешь? Здесь тебе не Рай. Здесь ничего не изменится. Если не считать ада, разумеется. Увижу, что ты к двери направляешься, выпотрошу. Понял?

Он отпустил мое горло и толкнул меня к стене. Я больно ударился затылком, оттолкнулся от стены и опять встал на ноги. У меня страшно болела голова. Я чувствовал как по шее стекает капля крови.

- Ты, я смотрю, умный совсем стал, - сказал Гремори. - Вот зачем ты из комнаты вышел? Слушай.

Он подошел ко мне, вытащил из кармана крохотный пистолет, размером с магазин от Макарова, вынул из него патрон подкинул несколько раз и сунул в карман. Чтобы так вот быстро оружие вынуть, надо его носить постоянно с собой. Возможно, специально для само обороны. Но это, конечно, на крайний случай. Я только теперь заметил, что у него в руках было это оружие все время монолога. У него вообще много вещей было с собой: большая черная сумка, лампа, несколько небольших футляров и пояс гранат. Не думаю, что ему нужно было много оружия для того, чтобы кого-то убить, но он его зачем-то таскал с собой. С другой стороны по лицу и не скажешь, что он киллер. Так зачем такая осторожность.

- Ладно, - сказал он. - Твоя жизнь остается тебе. Я убивать тебя не собираюсь. Но если хоть раз не выполнишь то, что я скажу, я тебя так изуродую, что ты себя в зеркале не узнаешь. Я уже говорил, что работаю один, но мне это уже осточертело.

Он подошёл к сумке, открыл её. Эта сумка тоже была забита какими-то футлярами. Он открыл первый - и в нем я увидел огромное количество пистолетов самых разных размеров и калибров.

- На, - сказал он. - Пользоваться умеешь? А то там сбоку такая кнопочка есть, не нажмешь, и можно случайно себе колено прострелить. По три патрона в каждый ствол. Тебе хватит на первое время. Теперь перейдем ко второму вопросу. Убивать ты умеешь?

Я помотал головой.

- Так вот, - сказал он, - я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Он положил один футляр на стол, открыл его и вынул из него перламутровый револьвер. У него на конце были инициалы. Он положил его на стол перед собой. Револьвер, казался увесистым.

- Вот как это нужно держать. - сказал он.

Он наклонился над столом, стал как будто маленьким - стал похож на ребенка, который смотрит в телескоп, - и осторожно нажал на курок. Ничего не произошло. Он прокрутил барабан. Я понял, что он делает. Он хотел, чтобы я увидел еще раз то же самое. Я почувствовал легкое головокружение из-за того, что увидел эту же сцену как и четыре года назад. На этот раз все было красочнее. Осколки черепа и кусочки кожи в перемешку с кровью и мозгом, забрызгали стену за его спиной. Некоторые кусочки прилетели и мне в лицо. Он свалился со стула. На больше кровавое пятно, как будто омываясь собственной кровью.

Разговор с подопечными.

Сколько бы он не думал о вчерашнем вечере, сколько бы не напрягал свою память, никакой определенной мысли о чем-то он в результате не выдавил. Может быть, все дело было в том, что у него в этот раз было плохое настроение. Дело было даже не в этом, а в том, что вечером к Айме опять должен был прийти один молодой человек, который должен был стать четвертым за эту неделю. Он был именно жертвой - это медицинский термин наверное, Айма их всех так называет. Они часто забирают первые роли у ее знакомых, как бы становясь забавой для нее. «Вдыхая в них жизнь» Айма могла часами с ними болтать. Наверно, уже давно стоит у кровати и болтает с новенькой.

- Зачем же ты это делаешь?! - крикнул он, увидив как Айма целует подопечную. - Не уже ли тебя не мучает это? С кем еще ты можешь поделиться своими сокровенными мыслями? Не только же с Женькой, ей-богу. Ты уже сума сходишь. А какая, к черту, разница. Женьке уже все равно.

Теперь перед ней то что Айма называет: нет человека - нет проблемы. У Женьки, впрочем, и сейчас никаких проблем нет. Если бы проблема была, она б их не смогла в таком состоянии решить.

Он опять огляделся, как в первый раз, - увидел забытый под креслом длинный черный плащ, затянулся в него. Потом достал из-под шкафа черный пакет, уронил его на пол и стал зашнуровывать ботинки. Лег на соседний стол патологоанатома, закинул руки за голову и уставился в потолок. Спать не хотелось из-за жуткого холода и запаха мертвечины. Просто лежать и думать было хорошо. Только не о том, что сейчас происходит рядом. Айма умело жонглировала инструментами, потроша Женьку.

- Айма, вот скажи, тебе не противно этим заниматься изо дня в день.

- Нет. Мне нравиться когда слушают и не перебивают. Они все такие спокойные и милые. Меня это в какой-то степени радует. Все равно все мы когда-нибудь станим ими. - Айма улыбнулась.

Впрочем и не удивительно, она сама была похожа на своих подопечных.

Он закрыл глаза и почувствовал, что по его открытой шее скользит указательный палец Аймы.

- Смерть от обильного кровотечения, в следствии глубокого пореза на шее. Жалко доктора, но таким он мне больше нравится.

Тогда он быстро встал. И смотря прямо ей в глаза сказал:

- Я наверное пойду.

Выходя из помещения морга доктор краем глаза увидел тело, которое напоминало скорее мясную лавку, чем человека. Он спустился вниз по лестнице и подошел к входной двери. Дернул ее раз, другой. Дверь была заперта. Не страшно. У него был с собой ключ.

Кто ты?

- Чей это лик во тьме? Это ты сказал: «желания черная кайма судьбы»? Кому эти слова? Мне? Люциферу? Богу? Я даже не знаю, кто из этих двух загадочных существ когда-нибудь об этом думал. Может быть, им вообще некогда об этом задумываться. Мы ведь тоже не задумываемся о нашей греховности - подумаешь, плюем в «чистый колодец» по утрам. Ведь мы не думаем о себе в тех случаях, когда мы помогаем другим. Мы делаем то, что Он велит, и все, а о себе, в сущности, просто забываем в угоду желанию других. Во всяком случае, про эти «два пустых ящика». Да и кто мы такие, чтобы отвлекаться от обычных повседневных обязанностей? И когда вдруг возникает такое, что нам становится страшно Он не имеет права на нас рассердится. И решил так в свое время Он. " Как я наполню стакан, - сказал Бог, - если колодец пуст?" Так что человеку свойственно не думать о себе. О нем думают другие и за него тоже. А он только покорно повторяет их приказания, потому что иначе не может, не знает. И никакого выбора у него нет.

«Кто же, в сущности, Он такой?» Вот о чем я думаю, когда вхожу в лес.

- На самом деле я знаю, кто я такой. Но если бы я рассказал тебе об этом, это показалось бы тебе хвастовством. И я не сказал бы тебе ни слова о своем прошлом. Тебе меня не понять. А вот то, что я об этом думаю, имеет для меня значение, хоть и не угодно другим.

- Да. - произнесла тьма.

- Пока это возможно, есть вещи, о которых я бы хотел с тобой поговорить. Начнем с того, что если ты живешь на краю леса, то сам должен знать, кто ты есть. Когда ты впадаешь в черную меланхолию, когда мир представляется тебе тусклым, а он такой только в минуты, когда ты сам в нем гасишь свет в своей душе, не возможно думать о том как Он к тебе относиться. Если все это время ты живешь среди волков и облаков, ты просто не можешь знать, кто ты есть, но все же должен, даже с петлей на шее. Так стоит ли жить среди людей? А с другой стороны, разве ты не должен знать, кто ты есть в глазах окружающих? Тебе известно, кто ты такой?

- Нет.

- Тебе известно, что ты здесь делаешь?

-Нет.

- Ты знаешь, кто твой отец?

- Нет.

- Тебе известно, кто твой брат?

- Нет.

- Мне жаль тебя. А ведь если бы ты был среди людей, они тебе подсказали бы. Прости, я вынужден оставить тебя.

Весь мир - особняк.

На улице шел дождь. Для этого времени года такое не удивительно. Ливень длился более недели. Ни одной свободной минуты, без него.

Владимир Аркадьевич любил проводить лето в особняке на краю дачного посёлка. Здесь он даже создал свой мир, куда не мог попасть никто, кроме него, даже его дети. Он жил в своем мире уже много лет и привык к одиночеству, находя в нем своеобразное успокоение. «Все обитатели других миров он знал или помнил» , как говорил сам Владимир Аркадьевич. Но уже скоро, через несколько недель, надо было на неделю уезжать в командировку, и поэтому приходилось сдерживаться от колких комментариев в сторону начальства.

Его окружали люди, но это были совсем другие люди. В их словах и взглядах не было ничего, что оправдывало бы его присутствие в этом мире. Просто его присутствие было обязательно на этом празднике. Он знал, что без труда может уйти из этого мира, но не желал этого в угоду расположения.

Владимир Аркадьевич не был религиозным человеком. Наоборот, он считал, что вера – это нечто унизительное. Но, когда он учился в школе, в углу его спальни висели иконы, которые он накрывал полотенцем. Поэтому его вера вызывала у него сомнения. Вера и вправду делала людей счастливыми. Но это были такие маленькие радости, что от них становилось грустно из-за своей незначительности. Иногда Владимир Аркадьевич замечал, что не боится смерти – в конце концов, когда его детские мечты начали осуществляться, все его существование оказалось наполнено удивительным смыслом и значительностью, но все же было невыносимо. И смерть, которую он предчувствовал, пугала его только в первые секунды осознания. А потом было понимание, того что нечего по большому счету и не измениться. Его воспитывали строго. Он всегда знал, что это когда-нибудь случится, поэтому и не слишком задумывался о том, как к этому подготовиться.

Сегодняшняя встреча со Светланой не поколебала его спокойствия. Напротив, она добавила ему уверенности, и, когда они вошли в гостиную, он почувствовал себя лучше на каком-то ином, духовном уровне. Сцену, которую он наблюдал, можно было бы назвать «Они любят друг друга» – если бы они не казались такими несчастными. Супруги сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу и совсем не обращали на Владимира Аркадиевича внимания. Оба выглядели измученными и жалкими от постоянной службы в церкви. Супруги жалобно улыбались и даже почти не смотрели друг на друга. Владимир Аркадьевич мог думать лишь о том, как сделать Светлане приятное, и как бы ее обрадовать. Все гости разошлись, остались только супруги.

Войдя на кухню, Владимир Аркадьевич сразу же забыл обо всем на свете, он наслаждался каждой секундой одиночества. Супруги как раз целовались, когда он появился в гостиной. Теперь на их лицах была полная сосредоточенность. Они были настолько поглощены друг другом, что не сразу обратили на Владимира Аркадьевича внимание. Но когда они заметили его, их губы разомкнулись. Две пары глаз были опущены, чтобы не встречаться с его взглядом. Он догадывался, в чем дело, и это тоже было как бальзам на сердце. Стараясь говорить громко, чтобы его услышали, он спросил:

- Иван Петрович, а что это у вас глазки такие тревожные? Случилось что-то? - Иван Петрович опустил взгляд и несколько раз моргнул. – Светлана что между вами произошло?

Супруги молча оделись и выйдя из особняка направились к машине.

Через три недели когда Владимир Аркадьевич вернулся в свой мир, до него дошло известие о смерти Светланы в следствии отравления. « Иван Петрович…» подумал он отпив кофе. В ту же секунду Владимир Аркадьевич свалился на пол с остекленевшими глазами.

Иные.

В нашей палате было 66 человек. Пятнадцать человек погибли из-за моей халатности. Они не смогли убежать и были застрелены в затылок. Двоим раненым удалось выбраться из-под трупов. Но подняли жуткий шум убегая от иных. Военные поняли, что мы пытались выбраться из здания лечебницы. Меня схватили и привезли в пригород на базу «сопротивления». Там уже стояли танки, и вот-вот должна была начаться атака. Там я и пролежал несколько дней, на больничной койке, поскольку тоже был ранен.

После этого меня допрашивали два раза, при разных офицерах. Первый раз при допросе присутствовал сам генерал Столас. Это был толстый мужчина с водянистыми глазами, который сказал, что если бы его целью было найти иных среди обитателей базы, он немедленно начал бы поиски, и каждый день убивал бы по одному каждого кто имел с ними дело. Но он идет по совершенно другому пути, более гуманному и как по мне неправильному. Он занят выявлением признаков иного, а я как обитатель «потерянной» территории очень нужен сопротивлению.

На следующий день, когда меня допрашивали второй раз, кто-то из генералов пустил слух, что я иной. Столас после допроса позвал меня к себе, и сказал, что знает, кто я такой, и если я не хочу попасть в сумасшедший дом, то должен быть очень осторожен и бдителен. На следующий день меня бросили в яму во дворе, примерно в двадцати метрах от стены. Попал Я туда из-за Бифронса, который меня ненавидел с самого моего приезда на базу. Я просидел там два или три дня, без всякой еды. Когда об этом узнал генерал Столас меня накормили и отвели в комнату Бифронса. Его самого Столас объявил иным и прилюдно расстрелял на главной площади базы. Перед смертью он кричал что-то про важные бумаги и чертежи базы.

Однажды ночью я вдруг услышал два стука в дверь. У меня не было никакого плана на такой случай, не было никого, кто мог бы помочь мне, но я решил, что надо открывать. Но в такое время на этаже только смотритель, да и то ему запрещается зачем бы это не было беспокоить жителей корпуса. Открыл дверь. Там стоял человек в сером костюме. Было совсем темно, и он не мог меня разглядеть. Поэтому он достал зажигалку и сказал:

- Впрочем, неплохой экземпляр...

Я ничего не понял, и спросил, в чем дело. Он сказал, что это я убил всех в лечебнице. Я снова спросил, в чем дело. Он засмеялся. И тогда я вдруг понял, что с самого начала он хочет убить меня прямо в этой комнате. Я схватил с полки над кроватью нож и, отпрыгнув назад, швырнул его в незнакомца. Но он успел уйти в сторону. И тут раздался звук взрыва.

- Это тоже ты подстроил...

Сказал он с улыбкой. Мне повезло, что на такой случай я своровал пистолет из кабинета Столаса. На мое счастье, обойма была полная. Поэтому я и смог изрешетить его. Я очень испугался, увидев труп истекающий кровью и стал звать на помощь. Тут дверь открылась, и я увидел перед собой смотрителя по этажу. Он выглядел как нормальный молодой офицер. В руках у него была смирительная рубашка. Но тут я все вспомнил. Я один из иных и все люди мои враги... Подпустив его поближе я в упор выстрелил ему в лоб. Кровь и кусочки черепа забрызгали мне все лицо и одежду.

Я принял решение бежать с базы к своим, к иным. Незаметно пробравшись через пустой блок пост я был свободен.

На следующий день к генералу пришел офицер поисковой группы.

- Ну как, нашли его?

- Да, товарищ генерал, он ушел на четыре километра от базы в лес, и его разорвала стая волков. Останки мы захоронили.

- Хорошо свободен. И скажи чтобы офицерский состав нашел новых подопытных.

- Так точно.

Они просто вещи.

С каждым днем она все больше и больше забывала, что и она должна поддерживать эту иллюзию дружбы. Тогда-то она и начала «улучшать» себя: залечивать тело, носить повязки и делать множество других вещей которые так просто не описать. Она давно уже прекратила удивляться новым вещам, которые раз за разом появлялись в ее распоряжении. Они все были похожи друг на друга и говорили, что она их друг. Ее поразило то, что все эти вещи имели волю, но это не играло особого значения. Она представила, что во всем этом есть какая-то необходимость. Она смотрела в зеркало и видела живого человека, единственного в этом затхлом мире. Она отчетливо понимала свое место, но не могла смериться с такой несправедливостью. Но не это ее больше всего беспокоило. Тогда ей казалось, что эта вещь - чрезвычайно интересная. Она даже не знала, когда впервые обратила на нее, внимание. Эта вещь с, которой она общалась, немного отличается от других.

Однажды, когда, стоя в темной комнате, она теребила застежку на куртке, которую одела чтобы понять достойна ли она ее, в дверь постучали. Она переоделась, тщательно причесалась, свежо и очень элегантно, открыла дверь. Она улыбалась. На пороге стаяла необычная вещь и говорила что-то про учебу. Потом она с изумлением заметила, что на щеках ее слезы. Вещь вытащила из-за спины сложенный платок и, она что-то всхлипнула.

- Как тебе не стыдно!? А еще моя подруга!

- Разве ты не знаешь, что я больше не хочу видеть этот мусор? - сказала она. - Я думала, что ты пришла сказать мне что-нибудь важное, а ты опять про свою учебу. Но знаешь что, плакать можно совсем без причины, это нормальное поведение для вещей вроде тебя. Настоящий плач идет изнутри из души, и должен быть прекрасен как я. Ведь плакать - значит подводить итог. Поэтому плакать нужно в момент когда нет выхода из ситуации. Иначе ты подведешь итог раньше времени. Но бездушной вещи это не понять.

- Иди ты. Я не вещь. Люди с манией величия, вроде тебя Белиара, всю свою жизнь будут одиноки.

- Мне не нравится твой тон... Такие вещи нужно утилизировать...

- Я ухожу делай, что хочешь.

- Стой, я хочу тебе показать, то что тебя исправит.

- Хорошо.

Девочки прошли в конец коридора. Белиара открыла дверь. В комнате лежали два тела разрезанные на куски. Анахиту вырвало. Пока Анахита приходила в себя, Белиара с размаху вонзила ей кухонный нож в основание шеи.

- Ненавижу неисправные вещи... - сказала Белиара вытирая кровь с рук.

Сестра.

Мара вернулась домой и тихонько закрыла дверь, поставив бутылку на комод. На счастье, Саткиила была дома. Она сидела за столом, накрытым к ужину, и ела супчик собственного приготовления. Увидев сестру, Саткиила широко улыбнулась и показала ей розовый язык. Из буфета донесся чей-то смех. Мара быстро подошла к буфету и открыла дверцу. Из него на нее смотрела голова ужасного монстра с неописуемой внешностью. Мара в ужасе закрыла дверцу. И сразу оттуда послышались звуки скрябания. Потом все стихло. Сата громко расхохоталась. Мара подскочила к сестре и попыталась успокоить ее. Сата ещё громче захохотала, подошла к буфету и взяла скальпель. Она протянула руку и отсекла себе указательный палец. Мара бросила скальпель и испуганно отшатнулась. Некоторое время она стояла, прижимая к груди руки в крови.

В саду лениво перекликались невидимые птицы. Мара выбежала на улицу. В доме было темно, темнее чем на улице. На ступеньках лестницы возникла маленькая тень. Мара поняла, что это Сата. Та нагнулась и подняла что-то с земли.

- Мара, - тихо сказала она, - ты мне поможешь?

Мара покачала головой в знак согласия. Тут Сата протянула к ней руки и показала обе кисти - левая у нее отсутствовала. Мара тихо взвизгнула. Сата пошевелила ппальцами

- Что такое? - испуганно спросила она.

Мара показала на ладонь которой нет. Она сморщилась, словно ей было очень больно. Мара медленно направилась к крыльцу. Сата, пошла за ней, наблюдая. Еще несколько шагов - и Мара дошла до пруда.

- Уже поздно, они пришли за тобой... - сказала Сата не открывая рот.

Выбрав подходящий камень побольше, Мара подняла его и изо всех сил ударила Сату по голове. Она свалилась замертво. Когда сознание Мары прояснилось она поняла, что натворила и той же ночью утопилась.

Долг грешника.

Он с силой ударил Велиала головой об стену и ухмыльнулся.

- Так вот какова эта жизнь - стоять на трупах и бить кого-то головой в стену, да еще с такой силой, что трещит череп! Ты это заслужил подонок!

Но, Велиал ведь пока еще жив. Ведь удар-то не смертельный, но сотрясение обеспечено.

- Что-то ты стал слишком самоуверен, для обычного выбивалы долгов. - прислонил он лезвие охотничьего ножа к горлу Велиала. - Быть самодовольным - это совсем не то же самое, что быть счастливым. Потому что на чужом горе счастье не построишь.

Ну что ж, человек всегда на что-нибудь надеется. Свет погас и Велиал увидел как в лунном свете его мученика разорвало на две части и забрызгало все стены кровью. Велиал поднял взгляд на Чудовище и прочел в его глазах жажду крови. Велиал понял, что у него нет другого выхода. Он бросил окровавленный нож и сложил руки над головой, громко начал молиться. Чудовище удивленно хрюкнуло. Но потом он почувствовал облегчение, потому что понял, что Чудовище отступает. Оно сделало еще несколько шагов назад. Но Велиал продолжал кричать молитву. Так продолжалось несколько минут. Вопли постепенно стихли. Велиал почувствовал, что все его тело бьет мелкая дрожь. Чудовище сделало несколько шагов к нему. Велиал понял, что еще несколько секунд, и он потеряет сознание. Поэтому он тихо вскрикнул и медленно опустился на землю. Чудовище сделало еще несколько шагов в его направлении. Велиал уже почти потерял сознание, когда как будто что-то тяжелое и твердое ударило его по голове, как молот по наковальне. Но он даже не почувствовал удава головой об кафель. Его мысли заполнил жуткий крик чудовища. И тут Чудовище сорвалось с места к беспомощному Велиалу. Когда Чудовище уже замахнулось для удара, словно по волшебству, появился свет и оно пропало.

Пути.

Он смерился и свесил ноги с кровати. Было тепло и хорошо под пледом. Он поджог свёрток. Наступила тишина. Марк подумал, что бы он сделал, если бы, вместо того чтобы сидеть на этом диване, свалился бы вниз и покатился по лестнице? Было бы веселее чем идти на работу... Марк закрыл глаза. Это, конечно, не было прыжком с парашютом, но все же сотрясение получить можно. Как раз то, что надо. Во сне ничего не чувствуешь, в этом он был уверен точно. Во сне можно почти все. Может быть, его недавно чем-то опоили, или накормили галлюциногеном, или вообще накачали каким-нибудь дурманом. Может быть, он заснул только что, и все это ему снится, а на самом деле все в порядке. И проблем нет, и никогда не будет, и никакого другого Марка не будет, и не было никогда...

Что-то кольнуло в ногу. Боль! Марк открыл глаза. Он лежал на краю дивана, и его кусали комары размером с кошку. Фиолетовые комары с коричневыми крапинками. Такие же, как тот, которого он видел на кухонном столе, утром. Марк поглядел под диван и увидел свои босые ноги в синих пластиковых шлепанцах. А рядом с его босыми ногами стоял прозрачный стаканчик. В нем стоял какой-то блестящий предмет. Марк приподнялся, взял его и поднес к глазам. Это был нож. Марк стал его разглядывать. Судя по всему, нож был стальным и острым. Марк приподнялся и опустил нож на пол.

Где-то далеко работал невидимый мотор, и то ли гудело, то ли скрипело железо. Это было неприятно и напоминало эхо отдаленного боя. Но, кроме этого, из-под кровати доносилось негромкое металлическое журчание - так, что можно было не напрягать слух.

Журчание, шелест, негромкий звон. Марк не заметил как вышел на улицу.

По рельсам навстречу Марку медленно плыла железная стена. Сначала она была маленькая, но до тех пор пока Марк не оказался рядом с ней. Это было метро, и светили под потолком несколько красных и зеленых лампочек, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Повинуясь порыву, Марк пошел по длинному тоннелю. К слову Марк встретил не красную стену, как он в начале подумал, а вагон метро. Сначала ему показалось, что все хорошо. Но через несколько метров он понял, что вышел на пути. Впереди показалась освещенная дверь, которую он заметил, выходя из туннеля. Теперь он мог немного расслабиться, так как уже прошел через закрытую зону, и был уверен, что внутри не сидит ни один милиционер. Марк посмотрел на часы, было без двадцати четыре часа ночи. Светофоры были совсем низко, а чуть подальше маячила крыша какого-то недостроенного дома, похожая на каменную коробку. Он пошел по рельсам, глядя под ноги. Пройдя метров десять, он почувствовал, что сзади на него что-то с ужасным грохотом двигалось на большой скорости. Вдруг его с ног сбила худенькая девушка. Мимо них пронесся грузовой состав.

- Ты что творишь?! Помереть захотелось?! - кричала девушка.

Марк оттолкнул ее, прямо под ещё не проехавший состав.

Лицо Марка забрызгала кровь.

Последняя остановка.

Одно зимнее утро было ясным, морозным, ветреным. Ничего не беспокоило вокруг. Утро стояло просто прекрасное. Постепенно стал собираться народ возле остановки. Появилась Нара с сумкой в руках. За ней шла Анаэль. От Нары доносился громкий оживленный голос. Анаэль, видимо, начала выговаривать Наре за что-то. Нара слушала ее слова и говорила параллельно.

- Я тебе Анаэличка, скажу, по совести. Ты хорошо знаешь, сколько людей в этом селе не работает. А нам ведь работа нужна! С утра до вечера вкалывать! А мы с тобой видим все и не спорим! И не пишем никуда! «Не имеем права». А ты сама подумай - разве это справедливо? По мне вот, скажем, никто никогда не даст нам работать. В нашей семье такси обязан вызывать отец, а мне его жалко. Мало того что на еду всю зарплату тратит, так ещё и на такси тратится. Мать за нас переживает, я понимаю, но не до такой степени, что не позволять нам в автобус садиться. Ну, кто это выдержит? Вот, к примеру, ты хочешь помочь отцу?

Анаэль вдруг заплакала, и Нара стала успокаивать её, но Анаэль оттолкнула Нару и с тех пор больше не разговаривала с ней.

Вскоре все привыкли к тому, что Анаэль ездит в автобусе одна из всей семьи. Постепенно к ее выходке привыкла и мать. Это было, как говорит отец «Обычное явление». Самое удивительное, что в конце концов Анаэль стала меняться: из замухрышки она превратилась в статную девушку. Стал замечать и Гоети, который у нас ходил в старшую группу радио инженерии. Особенно он отметил время, которое Анаэль проводила в автобусе, она наворачивала по три круга по городу прежде чем выйти у института. У него появилась привычка вставать чуть свет и тихонько подкрадываться к окну. Он видел из своего окна, как Анаэль направляется к автобусу. Гоети догадывался, что она не просто так рано идёт на остановку. Больше всего его поражала не перемена в ее внешности, а то, что она каждый раз возвращалась очень поздно. Анаэль случайно увидела как он следит за ней и ужаснулась. Так что в конце концов ей пришлось выдумать какую-то отговорку, по которой она уезжала якобы в соседнюю деревню кормить котенка, а на самом деле она каталась на автобусе по пять часов в день. Гоети очень расстроился и больше не настаивал, чтобы она прекратила это. И все вроде бы обошлось.

Но когда, через неделю или полторы, он встал так же рано, чтоб сделать проэкт, его взгляд упал на то место, где недавно стоял автобус, и вдруг его пробрала дрожь. Через несколько дней он подкрался к ней, когда она возилась в своем сарайчике, и вдруг кинулся на нее. Анаэль упала и увидела такое, от чего у нее выступили на глазах слезы. Увиденное испугало Гоети, и у него внутри все словно перевернулось. Он на секунду перестал понимать, что делает, и застыл на месте, не в силах пошевелиться. Все кончилось так же неожиданно, как началось, и он побежал прочь.

После этого случая Анаель зарезала водителя того автобуса и угнав его прямо на глазах Гоети врезалась в свай давно разрушенного недостроя. Автобус всей массой навалился на переднюю часть, тем самым зажав Анаэль в горящим металле. Гоети видел как беспомощная Анаэль горела и пыталась отчаянно выбраться. Гоети бросился спасать ее, но автобус взорвался отправив Гоети в кому на долгие годы.

Великое солнце.

Школа при монастыре для них всех была отягощением, в каком-то роде хуже смерти, и в последнюю очередь осмысливанием грядущего. Мы всего лишь по инерции называли монастырь этой школой, а на самом деле понятия у нас были очень скромные и неопределенные. Даже не скромные, а совсем детские. Зато теперь я понимаю, почему мантристы не слышали того, что мы говорили - они не знали ничего о нашей вере. Они просто что-то смутно перефразировали и приписывали это себе, в свою «истинную» веру. Меня тоже иногда посещало такое чувство отвращения и в тоже время восхищения ими - как сейчас, когда я думаю про Сангриту. А потом я заметили, что это чувство превратилось в своеобразный зов о помощи. Кто-то стал лепетать про убийство, про заговор, про мантрестов - и другие, мои братья, тоже начали о них шептаться, потому что поняли, что мантристы неправильно понимают наше учение о Великом. Но эта мысль не так уж испугала нас - мы-то хорошо знали, что мантристы всего лишь дети и сами скоро поймут всю глупость затеи. Но они хотели, чтобы мы с братьями приняли их учение - и впали в «вечный рай». Наша раса и так состояла из избранных, поэтому было большой глупостью раздражать их ещё сильнее своими выдумками. Мы решили дать им шанс вернуться к истине. Мантресты задавали нам много вопросов - а мы им охотно на них отвечали, потому что среди нас было много образованных и осведомлённых, о чуде Великого, людей. Но об этом я расскажу в другой раз...

Один раз мы пригласили их в наш монастырь. И с тех пор мантристы стали нашими гостями, на любом празднике. Они становились старше, мудрее - и, как вы понимаете, не могли остаться при своем неверном видение мира. А потом они начали просить нас вести их дела. Мы, конечно, принимали их и выполняли. Но взамен они дарили много подарков. Тем не менее некоторые вещи я запомнил. Первое, например, что нам запрещено - портить книги, нельзя даже трогать листы бумаги с их «святыми» писаниями. Затем было принято решение сделать наш монастырь школой. Наши мысли были для них открыты. То есть мы могли следить за их жизнью в обмен на учение о Великом, даже если они на время прекращали обучение. Мы не желали им зла, но были вынуждены считаться с тем, что людям следует получить больше дисциплины и знаний. И сделать это можно было лишь с молчаливого согласия Великого. Для нас подобное вполне приемлемо.

Теперь мы должны были честно исполнять свои обязанности. Мы были доверенными лицами правящей династии Пантемониума. Поэтому нам самим было позволено выбрать, на чьей стороне сила и истина. Пока за ними стояло слово истины, им ничего не грозило. Но когда произошло «чудо», они перестали нас слушаться. А как бы вы поступили на нашем месте? Никто из нашей семьи не был вовлечен в эти заговоры. Мы попросту не видели причин для вмешательства. И предпочитали держаться в стороне, защищая монастырь. К тому же, так сложились обстоятельства. Мы должны были как-то жить и верить Великому. Но это было отнюдь не самое главное. Многие из нас все чаще стали задумываться о смысле жизни и правильности нашей веры. Нам не хотелось потерять то, чем мы жили, какой бы это ни было ошибкой. И мы начали размышлять над тем, что должно было произойти дальше.

Я так отчетливо помню тот день, когда я понял, что наши интересы с мантристами разошлись. Утром я решил спуститься к выходу, чтобы увидеть Великое Солнце, которое теперь находилось в самом зените. Все в монастыре уже встали. Был день начала лета. Солнечные лучи были особенно ярки в это время года. Как и положено, я открыл ставни на окнах и проверил, достаточно ли света писцам. Мне нужно было закончить свой утренний обход. Я был одет в штаны и тунику с кожаным поясом. Перед этим я долго пил вино, чтобы успокоиться и с чистой душой начать службу. Но это не помогло. Я встал и открыл ставни в библиотеке. Я не ожидал, что яркое утреннее Солнце будет стоять прямо передо мной. Я никогда не видел Солнца раньше, только читал в исповеди. Оно показалось мне ослепительно ярким, как огонь ритуального костра. Но я чувствовал холод его души. Я мог рассмотреть каждый его луч. В нем было что-то величественное и тревожное. Вокруг не было видно ни одного облачка. Но я не испытывал страха перед лицом Великого. «Возможно, что так будет продолжаться не один год, - подумал я, - а потом Солнце изменит цвет и станет желтым и холодным как в священном писании. Это будет означать, что приближается вечная зима», подумал я. Но меня это не огорчало. Я понял, что Солнце сейчас пришло ко мне. Возможно я единственный кто видел истинное лико Великого. Но я знал, что это событие означает конец моей жизни. Пока светило сияло, я смотрел на него и думал о том как я счастлив. Солнце не появлялось в монастыре в течение многих сотен лет. А теперь оно стоит прямо передо мной. Я знал это наверняка приведет меня к перерождению. И это знание было совершенно в своей сути. О нем можно было догадаться сразу - потому что само появление Солнца всегда было одним из величайших чудес. Но ожидание было мучительным. Потому что было понятно: я избранный. И я точно знал, что будет после. Я закрыл глаза, встал на карниз и стал молиться падая в объятия Великого. Мое тело рухнуло на землю и я обрёл вечное счастье.

"Правильное" решение.

Жизнь в вечной депрессии для нее уже стало обыденностью. Просто жизнь, в которой нет выхода. Единственно возможным решением в этой ситуации для нее было самоубийство. Но самоубийство было бы слишком легким и неразумным выходом. То есть нет, даже позорным - потому что самоубийство это побег от проблем, которые «не решить». После принятия решения, жизнь не вернуть. Потому что у нее не осталось бы другого выбора как молча смотреть с небес или глубин ада. Дала ли ей судьба что-то для разрешения этого? Ну, например, любовь к тихой, спокойной жизни, которую ей обещали друзья. Да, но без любви к тяжелой, постоянной и тяжкой работе. Или жизнь без детей, когда даже не нужно, чтобы за ней ухаживали в страсти, а просто желанно, чтобы рядом был кто-то из родных. Любить она совсем никого не могла. Но многие из окружающих могут рассказать о ней много хорошего.

«Значит, осталось одно - смерть.» думала девушка. Она стала ходить на кладбище, стала ездить в крематорий. И всегда, на всех встречах, что-то объясняла своим знакомым и друзьям, хотя не видела этих людей уже больше трех лет.

- Что ты хочешь этим сказать? - спрашивали у нее.

- Я говорю, что мы все равно, рано или поздно умрем, - отвечала она, - и что ты этого не заметишь.

Все друзья считали ее странной и не безосновательно, но все же ей помогали как могли.

После смерти первого мужа она стала похожей на труп. Она ничего не хотела и не знала, не думала и не ощущала. Но то, что с ней происходило, было ненатурально и потому, возможно, страшнее.

В один из ее приездов к родителям, к ней пришел священник.

- Ну как ты себя чувствуешь? - спросил он.

- Мне ничего не хочется, - ответила она.

Священник смутился.

- Мы ведь не говорили о том, что ты хочешь, - сказал он, - мы говорили о том, как чувствует себя твоя душа.

Она ничего не понимала.

- И как же это? - переспросила она.

Священник поднял глаза к потолку и сказал:

- Ты наверняка не хочешь, чтобы тебе было хорошо в ином случае ты бы обратилась к богу.

Ее мать вопросительно посмотрела на священника.

- Я хотел сказать, - молвил тот, - что тебе совершенно не нужно, чтобы тебе было хорошо. Ты подсознательно наказываешь себя.

- За что наказываю? - спросила она.

- А это ты у себя сама спроси, - сказал священник и вышел из комнаты.

Она почувствовала, что его слова были слишком категоричны, но не поняла, чего он, собственно, добивался. Он, вероятно, не имел в виду ничего ужасного, а только хотел обратить ее внимание на то, что жизнь вокруг нее становилась ядом.

Когда она спросила его, почему он не ответил ей на тот вопрос, он спокойно сказал, что тогда она могла бы не поверить в благосклонность молитвы. Через несколько дней в поселке появился новый священник. Его звали Асмодей. И он сразу начал говорить с девушкой о Боге, а не о решении проблем. К этому времени она уже давно понимала, что такое жизнь, но не знала - как она устроена и что происходит после смерти, но Асмодей все же убедил ее в том, что Бог может помочь всем и даже ей.

После возвращения в город девушка прочитала несколько молитв и сказав. «Боже при нашей встречи, очисти мою душу.» повесилась.

せめく.

Над ней издевались все, как дома, так и в школе. Ей твердили, что своим видом и поведением она оскорбляет окружающих, но не могла понять чем и пыталась вести себя она как можно скромнее. За то короткое время, за которое она «влилась» в коллектив, общение с ними стало буквально невыносимым, особенно со стороны Мастема, который видел в этом зрелище отличный повод для избиений. Ей хотелось убить всех обидчиков, но усилием воли она сдерживала себя сколько могла. Погружаясь все глубже в пучину ненависти, она даже удивлялась, что раньше была такой робкой и ласковой, не желавшей никого обидеть.

Постепенно в ней даже крепла мысль, что она как-то улучшила свое душевное состояние. А затем она стала замечать в окружающем мире странные вещи. В нем словно появились какие-то потайные знаки, «зашифрованные пассы руками», которых она раньше не замечала и которые вдруг стали понятны ей. Они говорили ей о том как можно избавиться от издевательств.

Одним зимним учебным днём, она не выдержав и плевав на последствия, достала кухонный нож из портфеля и одним точным ударом в горло убила себя на глазах всего класса. Её темно-алая кровь брызгала из артерии во все стороны, пока она не упала.

Не он.

Нет, не хочу. Там холодно. Там поздно ложатся и рано встают. Я не хочу, ходить кругами по пустой квартире. Почему я должна все время об этом думать? Почему я не могу жить спокойно? Ведь у меня всегда так было. И всегда будет. Сегодня и завтра я буду свободна. И послезавтра тоже.

Так почему я должна выбирать, когда умереть? Может быть, я не хочу выбирать, потому что хочу, чтобы меня все забыли, отстали от меня. А кто меня все время ждет там? Именно некто, я не должна быть там. И что мне делать? Я ведь совсем не знала этого человека. Я не знала даже, где он живет. Он сам виноват в этом, сам себя убил. Я совсем не знаю, что это за человек. Я ничего не знаю о нем. Ни единого слова ему не сказала...

У меня никогда не было любимого. Ни одного человека, которому я могу доверять, в моей жизни не было. У меня не было вообще никаких мужчин. Только Он. Он был, и этого достаточно. Все остальное несущественно.

И вдруг, ни с того ни с сего, он делает мне предложение. Что я должна делать? Ведь я не знаю его. Может быть, он совершил что-то ужасное, как и я? За что я должна его ненавидеть? И как мне жить без ненависти? Может быть, он и правда тот самый человек? Я просто плохо его знаю чтобы делать выводы. Может быть, я встречу какого-нибудь мудрого человека, который научит меня, как быть? Может быть, нужно вообще ничего не делать и довериться судьбе. А что значит: «отдаться»? Разве я могу кому-то отдаться? Ведь я сейчас одна в его крови. Как мне быть? Я не знаю. Ничего не знаю...

Как бы там ни было, это случилось. И что мне теперь делать? Господи, зачем я это сделала? И это какая-то насмешка? Я не понимаю...

А как мне быть? Он очень деликатный человек, очень хороший. Он не может поставить меня в неловкое положение. Просто так он не смог бы сделать мне предложение, это не он, его заменили. Но как именно?

Он никогда меня не спрашивал. Он ничего не предлагал. Я сама пришла к нему. Я открыла дверь и вошла. Это все происходит само собой. Как в фильме. Только это не кино. Никто из героев не понимает, что происходит, никто не может изменить ход событий, но мы не там, вот по этому я и изменила ход событий. Все, что там было, может оказаться совершенно не значительным. Потому что что-то происходит с каждым из нас...

Но все так неясно. Все туманно. Все смутно. И все равно это происходит. Хотя я не уверена, что пойму свои же действия. Наверно, такое происходит всегда, в любом жизненном эпизоде. Когда смотришь на мир через «темные очки». А на самом деле он вообще не стоит внимания. Он не тот кого я любила, его заметили.

Я больше не хочу жить, мне незачем...

Твои тягости жизни.

Ты понимаешь, что одинок. Твои проблемы только твои, никому они не интересны. «Одиночество удел сильных» - это гнусная лож, придуманная такими как ты.

Ты встаёшь утром и повторяешь монотонные действия как зомби. Ты не хочешь просыпаться, не хочешь куда-то идти и не хочешь видеть тех кому ты безразличен. Не друзей, не желания жить у тебя нет. Эти лживые куски мяса, которые думают, что «дружба - это бескорыстная помощь». Ты как и всегда помогаешь им, но они за твоей спиной говорят про тебя гадости, да и дружат в принципе только из-за твоей доброты. На их лицах искусственные, как и твои действия, улыбки. Они только и могу, что просить тебя о чём угодно и отказывать в помощи тебе. Нет времени, нет сил, нет желания, но единственное чего у них нет на самом деле - души.

Приходя домой ты не хочешь забивать голову лишними мыслями, про то как бы хотел собственными руками задушить, сломать им всем шеи. Ты осознаешь, что убийство не выход, да и самому умирать не хочется. Изо дня в день, из недели в неделю, ты терпишь и наивно веришь, что все наладиться. Терпишь и корчишь гримасу счесться на людях. Да как можно эти бездушные куски сплетен и лицемерия вообще называть людьми?! Они даже после смерти будут по инерции обвинять друг друга в своих проблемах.

Но вот идя по улице поздно вечером, ты уставший практически нечего не видишь и засыпаешь находу, переходишь дорогу на красный. Переходя дорогу ты уже плевал на все правила безопасности, тебе заведомо безразлично что произойдет. Единственное что смогло привезти тебя в чувства - это яркий свет и сильнейший удар в тазовую кость.

Лёжа на асфальте со звоном в ушах ты искренне счастлив, что весь этот ад наконец кончился. Ты умираешь с улыбкой и знанием того, что одиночество не так и плохо.