Турмалиновое варенье

Почему вампиры боятся чеснока?

Как-то раз один молодой вампир-аристократ решил наведаться в деревню, чтобы отведать кровушки румяной девицы, вскормленной на парном молочке. А время было… ну как сейчас. Самый конец лета, преддверие осени.

Пробрался он в деревню, начал заглядывать в окна. Всё старики да бабы.

И вот нашёл он одно окно, где всё ещё горел приглушённый свет. Девушка занималась заготовками на зиму. Грела воду на печи да заливала банки с соленьями. Стеклянных банок у неё, допустим, ещё не было, поэтому она взяла деревянные. Типа бочонков.

Складывала внутрь огурцы, веточки укропа, лёгким движением рассыпала перец горошком и гвоздику. А на шее у неё, для удобства, висело ожерелье из крупных головок чеснока.

Но вампир не знал, что это. Он же вампир, откуда бы ему.

Он подумал, что это какие-то драгоценности, специально для простолюдинов сделанные китайцами. Из пластика…

Ах да, пластика тогда тоже ещё не было.

Ну, значит, пусть будут из дерева.

Дерево было всегда — тут не промахнёшься.

Так вот.

Обрадовался вампир, жажда юного тела девицы взбурлила в его крови.

Распахнул он окно и одним движением оказался за её спиной.

Пальцы хладные сжали плечи сочные.

Распахнул он рот.

Девица дёрнулась.

И впились зубы аристократические прямо в свежую головку злого чеснока.

И потёк обжигающий сок по его глотке и сосудам.

И взвыл вампир, отплёвываясь. Но не отплеваться было. Жгучий яд разливался по рту и глотке, сковывая инфернальным ужасом.

Ветер, ворвавшийся в окно, холодил распахнутую пасть.

И спасения не было.

И понял вампир, что настал его смертный час.

Ну, он же вампир. Он не знал, что чеснок можно закусить или запить, чтобы не жгло.

В отчаянной попытке спасти душу клыкастую рванулся он в окно:

— К своим!

И унёсся как ветер, с позором, в замок родовой.

И на последнем издыхании, на руках матушки, разнёс весть сородичам о том, что человеки выдумали новое опасное оружие, с которым вампиру никак не совладать.

Стоит убегать сразу же, едва почуяв запах.

С тех пор так и повелось: где чеснок — там вампиры

делают вид, что у них срочные дела в другом графстве.

Плюмбум

Запах хлора щекочет нос, семечки колют щёки изнутри, а укрытие из холодного кафеля и металлической лабораторной тележки — не самое приятное место на свете.

Но главное — я на свободе.

Наконец-то могу бежать куда хочу и когда хочу.

Эти болваны никогда не догадаются.

Люди вообще склонны видеть только то, что заранее считают возможным.

А вот Люси жалко. Она приносила мне свежие огурчики. Не думал, что она будет так рыдать.

— Хоть бы не из отдела вакцин! Бедный мой Плюмчик!

И этот усач — тут как тут. Строит из себя заботу.

— Дверь была заперта?

— Да! Ключ я всегда носила с собой. Если это вакцинаторы...

Она не знала, что я был уже пятым профессором Плюмбумом, она здесь недавно.

Да и для людей мы все на одно лицо. Те же усы, ушки, рыжая шёрстка.

Всхлипы прервал голос усача:

— Так. Успокойся. Давай посмотрим камеры.

Экран на стене моргнул и вывел изображение. На записи я выглядел отлично. Во всяком случае, первые пять минут.

Вон я — сижу в углу, умываю нос, делаю вид, что меня совершенно не интересуют ни колесо, ни кормушка, ни маленькая красная лампочка над блестящей сфере «Тессера-3. Руками не трогать!».

Хороший хомяк никогда не показывает, что понял больше, чем от него требуется. Это правило я усвоил ещё в общей клетке. Тогда мы сидели в другой комнате: там тикали часы и нас кормила женщина, от рук которой пахло тёплой сдобой. Бодрые и послушные ушли первыми. И не вернулись. Никто не возвращался.

Когда нас осталось трое, пришёл усач. Женщина тогда воскликнула:

— Что, опять? Это уже пятый! Береги казённое имущество!

И я понял. Я всё понял. Но меня голыми руками не возьмёшь!

— Видишь? — всхлипнула Люси. — Он же просто спит.

На экране я действительно свернулся клубком. Очень трогательно. Почти невинно. Сам бы себе поверил, если бы не знал, что в этот момент у меня за левой щекой лежало три семечки с метками, а за правой — ещё четыре и кусочек огурца для храбрости.

Усач подошёл ближе к монитору.

— Перемотай на два сорок семь.

В два сорок семь я проснулся, подошёл к колесу и побежал.

— Нормальная ночная активность, — пробормотала Люси. — Они всегда так делают.

«Они», конечно. Люди любят это слово. Очень удобно. Если один из нас крутит колесо, значит, «они» просто бегают по ночам. Если один из нас бодро уплетает из кормушки, значит, «они» любят семечки. Если один из нас понял, что красная лампочка вспыхивает ровно через сто двадцать оборотов колеса, значит, «они» мило суетятся.

Я бежал.

На сто восемнадцатом обороте изображение дрогнуло.

На сто девятнадцатом оно пошло полосами.

На сто двадцатом, — экран моргнул и показал пустую клетку.

Люси сдавленно пискнула.

Усач тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу.

— Останови. Назад.

На экране снова появился я: круглый, усатый и полностью законопослушный. Разбег в колесе. Пустая клетка.

— Ещё раз. Замедленное воспроизведение.

Снова сто восемнадцать. Серые всполохи рывками поглощают экран и скрывают мохнатую фигурку, бегущую в колесе. Серый экран на доли секунды. Пусто.

— Сбой записи? — Люси щёлкала суставами на пальцах. Неприятный звук.

Усач поднял очки на лоб и потёр переносицу.

— Сбой записи не открывает клетку.

Правильно, усач. Не открывает.

И я её не открывал.

Просмотр остатка записи ничего им не дал. Пустая клетка, рядом, под отдельным колпаком лабиринт, за ним возвышается «Тессера-3»: единственный красный глаз светит ровно, манипулятор опущен. Он закрывает от камеры приёмный отсек и пару коридоров. Но это всего треть лабиринта: остальное пространство просматривалось хорошо. Лаборатория спала. Всё штатно. Ни людей. Ни хомяка.

Голос Люси снова дрогнул:

— Может, он просто прогрыз ход и убежал?

— В пластиковом поддоне? Сомневаюсь.

Они вернулись к клетке, сняли решётку, осмотрели. Начали обследовать домик. Варвары! Я так тщательно заправил вату перед уходом!

— Всё цело. Только поилка съехала.

— Ты сколько семечек ему давала?!

— Обычных просто сыпнула, и всё. Меченые вот тут были, в отдельном кармашке, как обычно.

— Там пусто!

Усач резко упал на колени и начал шарить по полу. К такому я не был готов. Я вжался в угол, растопырил лапки и упёрся ими в кафель изо всех сил. Сцепление было хорошим. Я быстро сообразил, что, переставляя лапы по очереди, могу забраться выше. И пополз.

Только металлический бок тележки скрыл меня, по полу — там, где я только что сидел, зашарила волосатая рука.

Она подбиралась всё ближе.

Я, как мог, карабкался всё выше.

Лапки вдруг стали влажными и, медленно соскальзывая, потащили меня вниз!

Клацанье металла о металл — он зацепил тележку ремешком часов — она резко сдвинулась и едва не впечатала меня в угол.

Остановилась в миллиметре.

Рука исчезла.

Я чуть не выпустил все семечки выдыхая.

Грозный рокот усача донёсся уже сверху:

— Ни одной меченой семечки, Люси! Как ты это объяснишь? Быстро проверяй лабиринт!

Люси бросилась к лабиринту так резко, что едва не сшибла колпак локтем. Я, признаться, замер. Не потому, что испугался. Профессора Плюмбумы не пугаются. Просто иногда их организм принимает стратегическое решение временно не дышать.

Колпак щёлкнул вакуумным замком и плавно поднялся.

Мне не нужно было видеть, я знал: лабиринт был там, где и должен был быть. Жёлтый, чистый, с прозрачными стенками и маленькими дверцами, которые открывались и закрывались сами, когда «Тессера-3» решала, что испытуемый достаточно настрадался для науки. В центре бледным пятном лежала миска. Пустая. У правого поворота валялась шелуха. Ну, не утерпел, одну семечку схомячил прямо там.

— Вот, — выдохнула Люси. — Он был здесь.

Усач встал с ней рядом и наклонился ниже.

Правильнее было бы сказать: «он был здесь вместе с семью мечеными семечками, одним кусочком огурца и блестящим планом, который вы, дорогие мои двуногие, сами заботливо собрали из проводов, датчиков и самоуверенности».

Но я не стал вмешиваться. Люди очень не любят, когда хомяки перебивают их открытия.

— Следы? — спросил усач.

— На стенке, — Люси провела пальцем по прозрачному пластику. — Смотри. Тут будто кто-то скользил.

Будто. Какое милое слово.

Я действительно скользил. Довольно унизительно, кстати. Перенос — штука неприятная. Сначала тебя нет в одном месте, потом ты есть в другом, а между этими двумя событиями организм успевает составить жалобу, подписать её всеми четырьмя лапами и потерять в дороге. Когда я оказался в приёмном отсеке лабиринта, щёки тянули вниз, в глазах плясали серые пятна, а хвост был совершенно уверен, что остался в клетке.

Но я не растерялся. Это ещё одно полезное качество хорошего хомяка.

— Журнал, — додумался усач. — Проверь журнал «Тессеры».

Люси вернулась к монитору, её пальцы дрожали. Мне снова стало её жалко. Она правда была хорошая: называла меня «мой умница» и всегда выбирала огурцы с тонкой кожицей. Но доброта людей кончается там, где начинается чужой приказ. Это я тоже усвоил ещё в общей клетке. Но ничего. Даже если он поймёт — я буду уже недосягаем.

«Тессера» пискнула, красное око коротко замигало, оповещая, что аппарат готов к работе.

— Запуск в два сорок семь, — прочитала Люси. — Автоматический цикл. Источник — клеточный сектор. Приём — лабиринт, камера один. Количество объектов… — она запнулась.

Усач поднял голову.

— Что?

— Один.

Он медленно выпрямился.

— Один?

— Тут написано: один объект. Масса превышает калибровочную в… — Люси сглотнула. — В двадцать восемь раз.

Под тележкой стало очень тихо. Даже хлор перестал щекотать нос. Я позволил себе улыбнуться, насколько это вообще возможно, когда обе щеки набиты доказательствами.

Ну вот. Теперь ты почти у цели, усач.

Осталось совсем немного.

Нужно только признать, что ваш прекрасный прибор не умеет отличать семь меченых семечек от хомяка, который очень крепко их держит.

Хороший хомяк должен уметь смотреть.

Наблюдать.

Замечать.

Запоминать закономерности.

Как часто наполняется кормушка.

Когда поступает свежий огурец.

Какие руки можно не бояться, а какие стоит кусать, как только они опустятся на мою территорию.

И я смотрел. Как мигает красный глаз «Тессеры-3». Я быстро понял, что кормушка наполняется дважды и только после того, как я покручу колесо.

Сначала туда падает одна семечка, с резким масляным запахом. Поначалу я не рисковал к ним подходить. К тому же она быстро исчезала сама по себе. Почти каждый раз.

Если семечка исчезала, они запускали меня в лабиринт — я должен был её найти. Если находил — получал дополнительный кружочек огурца. Так, я постепенно изучил пластиковые ходы вдоль и поперёк.

После меня возвращали в клетку, и Люси насыпала полную кормушку обычных семечек, а сверху всегда давала ароматную корочку. Я набрасывался на еду, а она гладила меня по спинке.

Вообще, мой домик тоже принесла она, до этого приходилось ютиться в углу. И мягкая ватка… О, Люси! Святая женщина. Не переживай, недолго тебе горевать.

Впрочем, я отвлёкся.

Спустя несколько опытов я засёк, сколько оборотов колеса нужно, чтобы вонючая семечка исчезла. Она стала исчезать с завидным постоянством. Усач ликовал. Совал пальцы в прутья, улюлюкал. Вчера я не сдержался. Тяпнул его от души. Во рту стало солоно.

Усач оглянулся, убедился, что Люси нет рядом, и прошептал:

— Ничего, мы переходим на новую стадию эксперимента. Кусайся, пока есть чем.

Хороший хомяк понимает, что добра такие обещания не сулят. И я понял. План сложился сам собой. Самой сложной его частью было прогрызть снизу контейнер с мечеными семечками. Люди считали его недоступным: пластиковый кармашек висел снаружи, недалеко от кормушки. Люди вообще многое считают недоступным — у них нет хомячьих зубов.

После успешной эвакуации семечек зубы ныли, щёки распирало, а тело требовало отдыха перед решительным броском.

И вот, в два сорок пять я встал и направился к колесу.

Две минуты ушли на то, чтобы сделать вид, будто я просто выбираю, с какой стороны начать бессмысленную ночную пробежку.

Я не знал, что произойдёт. Не знал, выживу ли я.

Но погибнуть по собственной глупости куда честнее, чем от рук усача.

Я забрался в колесо, разогнал его, отсчитал нужное количество оборотов и кубарем вкатился в нижний лоток кормушки — туда, куда обычно падали меченые семечки.

Живот скрутило.

В глазах потемнело.

А может, я сам их закрыл от страха.

В голове загудело.

Щёки свело — семечки завибрировали внутри, утягивая меня за собой.

А потом резко упала тишина. Открыл глаза я уже в лабиринте. Соскочил с платформы. Подкрепился семечкой и, нетвёрдой походкой двинулся вдоль лапы «Тессеры». Там, впереди, была щель. Как раз под одного отважного хомяка.

А теперь…

Пока они щёлкают кнопками и вглядываются в журнал моей невольной напарницы по побегу — самое время пере

меститься в новое укрытие. Меня ждёт новый дом. Вот она, пахнет кожей и печеньем. Сумка Люси.

Ах, как она будет рада, когда запустит руку в карман и обнаружит родную мохнатую спинку!

Хвост, чешуя

Жил да был в маленькой деревне на самом краю света задорный петушок Василий. Он был очень красив: сизо-золотистое оперение лежало перышко к перышку, острый могучий клюв, под которым всегда аккуратные сережки, и сочный высокий алый гребень. А каким голосистым был наш предводитель куриного отряда! Слышно было на семь окрестных деревень, не меньше.

Любил его хозяин Прохор, берег. Да не уберег. Вместе с зерном заказным иностранным попала в курятник едва живая, почти засохшая личинка, да прямо в кормушку. Василий, по обыкновению своему, да и на правах вожака, первым к корыту подошел и склевал ее, даже не заметив подвоха.

Три дня и три ночи все было хорошо с нашим петушком, только немного рассеянным стал: то разбудит все село среди ночи, то Прохора, подскочив, в голенище клюнет, словно не признав.

На четвертый день Василий слег, положив головушку буйную на полку в курятнике, гребень его потускнел и повял. Обеспокоился хозяин, собрался в путь-дорогу дальнюю, повез дорогого друга в город, к ветеринару.

Доктор, ощупав вялую птицу и измерив температуру анально, установил диагнозом отравление, поставил уколы, растрепав перья золотистые и заключил: до утра доживет – выкарабкается. Домой ехал Прохор мрачным, Василий в клеточке вяло поперхивал.

Встретилась им попутчица – милая старушка в вишневых одеждах и такой же косынке с большой, да тяжелою сумкой, на обочине одинокая в сумерках обреталась. Сердце мужчины сжалось, взялся подвезти, благо почти по пути было, крюк малый дать пришлось, вглубь лесных чащоб до дома уединенного.

Разговорились спутники. Узнав горести друзей наших, бабуля, порывшись в сумке, нашла пузырек с мутной жидкостью на донышке и говорит:

– Отплачу вам за помощь своею подмогою: осталось у меня немного чудесного средства, деда лечила от хвори окаянной. Этот отвар мне травница лесная сделала. Старый немного странный стал, но зато живой. Ты, если что, дай Василию каплю, сразу оклемается болезный.

– Да ты что, бабуль, не могу же я у тебя последнее лекарство забрать. А ну как самим сгодится?

– Не переживай, милок, мы уж лет пять как с дедом болеть перестали. Аккурат после ентих вот капелек.

На том и порешили. Высадив бабулю да почесав лоб, капнул Прохор пару капель на вялый язык питомца своего. Тот сперва в клетке забился, а после затих. Только грудная клетка мерно покачивалась в такт дыханию. Уснул, стало быть.

Куры встретили предводителя неприветливо: заметались в птичнике, закудахтали, сбились в кучу у противоположной стены. Василий же, робко поднявшись на ноги, медленно вышел из клетки прогулочной и смиренно позволил хозяину устроить тело свое на нижней полке да присыпать сеном уютно, для тепла. Почесав лоб, повздыхав и сморщив скорбно лицо, Прохор покачал головой и отправился в избу харчевать да на боковую: день сложный выдался. Выпив перцовки более обычного с устатку, мужик уснул крепко-накрепко.

А на дворе тем временем происходило неладное: в курятнике галдели перепуганные куры, завыл пес сторожевой, заволновалась скотина в стойлах. Василию было плохо: его вырвало, затрясло, завалился на бок наш петушок и отчаянно заскреб лапками по полке. Из горла прежде голосистого доносились лишь хрипы, а в районе брюшка с сизыми, по-прежнему чистыми и аккуратными перышками, начало что-то проклевываться, намечая себе путь наружу. У оснований крылышек и под гузном вырвались наружу по две лапы с когтями золотистыми, покрытые чешуей цвета пузика навозного жука. Затем и перья с тушки отвалились, уступив место чешуе, а из гузна вырвался хвост длинный, змеиный.

Затих Василий, дышать перестал, из клюва могучего тихо упал на полку язык, опал и гребень, совсем потеряв уж свой алый цвет и побледнев. Затихли и куры, настороженно вглядываясь в темноту.

Со свистом втянув воздух, существо встрепенулось, налились алым сережки, окреп гребешок, оно втянуло язык и пощелкало клювом, поднимая петушиную голову. Медленно открылись выпуклые, с горизонтальными щелками зрачков глаза, сфокусировались на толпе кур, расширились. Покрытая перьями шея шевельнулась, и горло исторгло каркающий сухой возглас. Волнение и галдеж кур достигло апогея, но бежать им было некуда, да и поздно.

Отлично выспавшись, Прохор, потягиваясь, вышел на крыльцо, улыбнулся солнышку и, плеснув в лицо холодной водицы из умывальника, отправился к подозрительно тихому курятнику. Открыв дверцу, он часто заморгал от удивления: ведь не припоминал, чтобы здесь было каменное изваяние, изображающее сбившихся в кучу-малу в панике кур. Да и зачем бы оно вообще?

Из-под полки выползло существо с головой Василия, глазами и телом жабы, на четырех когтистых лапах, со змеиным хвостом и приветливо крякнуло. Затем озадаченно склонило голову набок, подождало пару секунд и прошествовало мимо статуи мужчины наружу в поисках пищи, оставляя за собой на земле извивающийся след.

Тот самый день

Она проснулась и, не открывая глаза, поняла: сегодня тот самый день. Не поднимаясь, протянула руку и отдёрнула штору. В комнату хлынул серо-синий свет, а за окном оказалось равномерное клубящееся ничто. Она села и всё-таки разглядела соседние дома: чёрные крыши блестели, на серых панелях плакали тёмные потёки. Вдалеке утопали в тумане высотки, подобные той, в которой жила она. Несколько одиноких гигантов на старой окраине.

На стекле с той стороны капли собрались в стайки и чертили тропинки, ведущие вниз. Она отметила: «Дождь? Ведь ещё вчера был снег».

В полумраке квартиры что-то громко тикало. Часы в гостиной. Так они тикают, когда садится батарейка.

Не включая свет, она добрела до ванной. Здесь пришлось. Яркий жёлтый заставил зажмуриться. Он был чужим, колючим, но иначе — никак.

В кухне хватало серо-синего света, проникающего в окно, обнимающего за плечи.

Она маленькими глотками выпила стакан воды, не сводя глаз с тяжёлого неба.

Приоткрыла холодильник, но тут же захлопнула вновь: яркий жёлтый притаился и там. При мысли о еде желудок поднимался к горлу.

Она прислушалась к себе: «Кофе? Да, пожалуй».

Она медитативно перемолола зёрна ручной мельницей. Дождалась, когда хлюпнет пенка, и ловко перелила всё содержимое турки в объёмную чашку.

Прислушалась: кроме щёлканья часов не уловила ни звука. На пару секунд поймала мысль: «Почему остальные спят? Им разве никуда не нужно?»

И тут же её отпустила.

Обняв кружку руками, она медленно вышла из кухни, прошлась в полумраке по коридору, словно с обходом.

В гостиной кот мирно сопел на батарее. Высоко на стене, под самым потолком, висели часы. Чтобы узнать время, ей всегда приходилось запрокидывать голову. Секундная стрелка дёргалась на одном делении. Пыталась подняться, но снова падала. Снова. И снова. Щелчки гулко отдавались в голове.

«И правда, встали. Нужно заменить батарейку».

Она снова вышла в коридор. Коснулась пальцами стены. Босая, в одной сорочке, с едва дымящейся кружкой в руке.

«Наверное, пора».

Она долго ждала лифт, и такой же нескончаемой показалась поездка. Сколько она длится? Минуту? Вечность? Пару взмахов ресниц или больше сотни ударов сердца?

Подъездная дверь захлопнулась за спиной с глухим всасывающим звуком.

Густое небо сомкнулось непроницаемым куполом и щедро рассыпало крупные белые хлопья. Добравшись до земли, они превращались в прозрачное, хрустящее, подрагивающее на каждом шагу желе. Словно секунду назад эти медузы плавали в море.

Она не удивилась. Аккуратно сделала первый шаг, раскрыла зонт и не спеша вышла за пределы двора и направилась в сторону, противоположную центру.

Стихия танцевала вокруг, не торопя её, пока она с сожалением и опаской делала следующий шаг. Хлопья с шелестом скатывались с зонта, самые проворные умудрялись проникнуть за воротник пальто. Прохожие не обращали на неё внимания и обтекали, не касаясь, как река камень. Все они шли в противоположном направлении, одинаково хмурые, молчаливые, серые.

Белые мухи становились крупнее, небо рассыпало их все щедрее, скрывая окружающий мир. Медузы под ногами хрустели громче и норовили подловить момент, сбить её с ног.

«Что, если над нами не космос, а океан?»

Она вышла за окраину города и ветер с поля радостно швырнул ей в лицо охапку снежинок. Она провела ладонью по лицу, прислушалась к зыбкой тишине, а затем сложила зонт и вгляделась в небо.

В серых клубах проступали неясные очертания щупалец спрута — протяни руку и коснёшься склизкой кожи.

Часы в гостиной щёлкнули в последний раз.

* * *

Она проснулась и, не открывая глаза, поняла: сегодня тот самый день. Не вставая с постели, протянула руку и отдёрнула штору. В комнату хлынул серо-синий свет, за окном оказалось равномерное клубящееся ничто.

Полумрак квартиры, раздражающий жёлтый свет в ванной. Дежавю?

«Пожалуй, обойдусь кофе сегодня».

Она медитативно перемолола зёрна ручной мельницей, дождалась, когда хлюпнет пенка, и ловко перелила всё содержимое турки в свою любимую чашку.

Сделав шаг в сторону коридора, она остановилась, нахмурилась, будто что-то вспоминая. Присела за стол. Всмотрелась в небо за окном, замерла: «Чего-то не хватает».

На мягких лапах из гостиной, вальяжно потягиваясь, вышел кот. Он сел у её ног и требовательно, протяжно мяукнул, глядя в глаза.

Ирина встрепенулась, машинально провела рукой по мохнатой голове и улыбнулась:

— Проголодался?

Встала, наполнила едой миску Персика. Провела ладонью по его мягкой тёплой рыжей спинке. Кот заурчал и начал размеренно похрустывать кормом, а Ирину вдруг захлестнула нежность и благодарность.

«Если бы не кот…»

«Сегодня тот самый день — последний перед отпуском».

— Эй, сони, подъём! Сегодня тот самый день! — Ирина смело и без сожалений включила свет по всей квартире и, напевая, открыла холодильник.

Первый снег

Лисичка жила в этом лесу так долго, сколько себя помнила. Знала каждую тропинку, места обитания самых сочных зайцев и полевок. В деревню у подножия гор она не ходила. Да, там водились легко доступные и жирненькие куры, но там были и люди.

Лисичка уже не помнила, почему остерегается людей. Она забралась так далеко в лес, что даже издалека не чуяла охотников уже пару весен. «Сколько же мне лет?» – Как-то раз задумалась лисичка в послеобеденной неге. – «Хотя, какая мне разница? И почему именно лет?»

Сезоны менялись. Зимой лисичка пряталась в небольшой пещерке в куче палых листьев, спала, видя странные сны, которые забывались при пробуждении, лишь изредка выходя на охоту. Весной резвилась, гоняя брачующихся мышей и зайцев. Летом любила нежиться возле горной реки, в тени ветвистых деревьев. Осенью же – зачарованно наблюдала за тем, как горная река кружит в потоке золотые листья.

«Красота…» – лениво думала лисичка в один из солнечных дней ранней осени, сидя на берегу, – «Может хокку сочинить? Хм, что такое хокку?» – Она склонила голову набок, размышляя, как вдруг почувствовала незнакомый запах и юркнула в кусты.

Вдоль реки шел человек. Один. Мужчина. Он что-то собирал в большое плетеное ведро. От ушей до кончика хвоста лисички пробежал холодок: «Надо уходить, пока не заметил. Но что он там делает?» Любопытство взяло верх и она, припав к земле, осталась наблюдать. Мужчина зашел в воду у небольшого уступа и начал аккуратно что-то из него выбирать. Лисичка дернула ухом: «Вот дурак! Зачем ему земля?» Набрав полное ведро, мужчина, довольно улыбаясь ушел.

«Ближе к дому, что ли, земля у него перевелась? Так, а дом что такое?» – Тряхнув головой чтобы отогнать глупые мысли, лисичка подобралась к уступу, насколько смогла. Вода в речке была ледяная, лапки мочить не хотелось. Там, где мужчина брал землю она была ярко-коричневая. Лисичка попробовала кусочек с краю, до куда дотянулась: «Тьфу! Конечно, она не съедобная. Ну точно – дурак!» Отплевываясь, она побежала в сторону своей пещерки гордо распушив роскошный рыжий хвост.

***

Решив сменить места охоты и прогулок, вновь у реки она появилась не скоро – в день, когда небо выбросило первые снежные хлопья. Крупные белые мухи неспешно опадали на влажную листву и таяли. Речушка, журча несла редкие остатки роскошного лесного золотого наряда. Лисичка поймала носом снежинку и умиротворенно вздохнула: «Все-таки, надо написать хокку.

В осенней реке

лист золотой одинок…»

— Привет лисичка!

Голос человека прозвучал совсем близко. Как она могла допустить такую оплошность! Отскочив на несколько кен она обернулась проверить – не померещилось ли?

Тот же мужчина, что приходил ранее, опять стоял у берега и улыбался, глядя на нее:

– Ну что ты, красавица, я тебя не обижу. Только глины наберу и уйду. – Он отвернулся к уступу и начал набирать глину, напевая себе под нос.

Сердце бешено колотилось, ноги в нетерпении переминались, но любопытство вновь пересилило: лисичка присела и стала наблюдать.

Набрав глины, мужчина, помахав ей удалился, оставив что-то на краю уступа. Колобок пах теплом, человеком и чем-то неуловимо знакомым. Лисичка попробовала на зуб – оказалось вполне съедобно! По животу растеклось сытое тепло. Неужели, глина превратилась в еду? Дожевав лакомство, лисичка куснула немного глины: «Тьфу! Все-таки он дурак! Глину берет, еду выбрасывает!»

Следующие несколько дней мужчина приходил снова и снова. Закончив с уступом он не спеша перемещался выше по берегу. Опасностью от него не пахло, и он приносил теплые вкусные колобки, называемые онигири, поэтому лисичка сопровождала его, держа безопасную дистанцию, которая, впрочем, с каждым днем сокращалась: «Если все люди такие – то с ними вполне можно иметь дело. И чего я их раньше боялась? Не помню».

Мужчину звали Огата-сан, он часто употреблял это имя, рассказывая о своей жизни. Оказалось, глина нужна ему для изготовления посуды, и он хочет набрать побольше до наступления заморозков, чтобы хватило на зиму. Делать посуду — это все, что он умеет. А покупать хорошую глину – дорого. Хвастался, что он сам сделает такую, какая и столичным мастерам не снилась. Места у нас хорошие, богатые. Это да.

Говорил – когда лепишь из нашей глины – тарелочки сами собой в руке рождаются. А еще про обжиг интересно – никогда не угадаешь, какой рисунок на чаше проявится. Так расписал, что лисичке захотелось и самой посмотреть. Но в деревню идти все-таки было боязно.

«Вот бы принес посмотреть в следующий раз!»

Вздыхала она.

***

Зима вступила в свои права окутав лес пушистой белой шубой. Мужчина приходить перестал, охотиться стало сложнее. Лисичка грустила в своей пещерке долгими холодными вечерами, слушая завывания ветра в кронах деревьев. Сны снились совершенно непонятные, но теперь запоминающиеся, и оставляющие вязкое чувство страха – словно она еще щенок, смотрит сквозь толстые прутья, как люди в роскошных нарядах протягивают к ней руки, улюлюкают. Их искаженные лица еще долго стояли перед глазами при пробуждении.

Но ведь Огата-сан не такой. О, как с ним было интересно и весело! А теплые рисовые колобки…

И однажды она решилась: на рассвете, выскользнув из уютной расселины, направилась в сторону деревни.

Когда солнце уже поднялось высоко, порядком утомившись, лисичка ощутила запах дыма затопленных печей, где-то брехала собака. Тревога шевельнулась в груди, но вспомнив добрую улыбку мужчины она храбро потрусила к жилью. У ворот в поселение в нос ударил запах еды и скотного двора. Множество людей спешили по своим делам и она, оробев, замерла: «Где же мне его искать?»

— Лиса! – воздух прорезал скрипучий женский визг. Поднялся многоголосый лай и несколько человек бросились к ней потрясая палками и вилами. Ноги сами понесли обратно в лес. Рядом воткнулась стрела, над головой пролетела еще одна. Сзади доносились крики, свист, хохот. Обернувшись, она увидела свору собак, несущихся по следу.

«Так вот почему я обходила их стороной…» — Пронеслось в голове и дальше она бежала уже не оборачиваясь.

***

Плутая и заметая следы до глубокой ночи, лисичка окончательно выбилась из сил. Последний прыжок не удался – она рухнула в речушку возле знакомого уступа и, наглотавшись ледяной воды, с трудом выбралась на берег. Ее колотило от холода и бешеной гонки.

«Надо собраться. Надо добраться до пещеры. Не хочу здесь». – Сознание угасало, тело налилось неподъемной тяжестью, бедро, оцарапанное стрелой, саднило и кровоточило.

Скрип снега – шаги. Кто-то приближался, но ей было уже все равно. Лишь бы поскорее все закончилось. Ее подняли и засунули куда-то. Тело пронзили мириады мелких игл, лапы закручивало жгутом. «Ну что я вам сделала?» – Горестно взвыла-всхлипнула она и сознание померкло.

Через некоторое время лисичка пришла в себя. Было темно, тепло и мягко. Она размеренно покачивалась в такт ходьбы человека, который нес ее за пазухой.

— Сейчас, сейчас. Потерпи немного. Недалеко осталось.

Голос и запах Огата-сана! Откуда он здесь? И куда несет? Она попыталась высунуть носик наружу, но его бережно запихнули обратно.

— Подожди, пока нельзя. Вот домой зайдем – выпущу тебя и осмотрю… Ай, что же я, придурок, творю!

Он запахнулся плотнее. Вдалеке слышались голоса. Запах дыма и скота. Скрипнула дверь, лязгнул тяжелый засов. Мужчина положил ее на соломенную лежанку и начал возиться с очагом бурча что-то себе под нос. В комнате было тепло и пахло глиной, соломой и немного рисовыми колобками.

Разведя огонь, он вышел и вернулся с котелком воды, который подвесил над очагом. Затем склонился над лисичкой:

— Не дергайся, мне надо осмотреть твою рану.

В ответ она быстрым движением горячего язычка лизнула его руку. Мужчина заметно расслабился и заулыбался.

— Так и знал, что ты умная лисичка! Не все так страшно. Сейчас искупаем тебя, накормим. А царапина заживет.

Когда вода согрелась Огата-сан перелил ее в кадку в углу, поболтал в ней рукой убедившись, что температура подходящая и перенес в нее лисичку. Аромат трав окутывал и успокаивал. Гладя разомлевшую лисичку по голове, мужчина приговаривал:

— Поедим и ляжем спать. Несколько дней побудешь у меня пока все не успокоится. Но выходить из дома тебе нельзя! Запомни!

«Дом», – блаженно подумала лисичка.

— Так. Надо бы дать тебе имя. Хм, что же придумать? Так. Впервые мы встретились, когда выпал первый снег. Пусть будет Юки! Как тебе?

Лисичка тявкнула, довольно заурчала и ткнулась в его ладонь прохладным мокрым носиком.

***

Так и прожили они до весны. Выгонять послушное животное в зиму мужчина не решился, а потом и привык к живой душе в доме.

Лису, как и шило, в мешке не утаишь и в деревне, конечно же, скоро прознали. Поднялся шум – соседи боялись за своих кур. Однако, мастер был тверд в своем намерении: «Вы держите собак, а у меня будет лиса. Она и разумнее некоторых будет!» Затем смастерил для нее поводок и оборудовал прогулочный загон возле дома. А лисичка, казалось, и правда все понимала. Куда не следует не лезла, мышей ловила исправно.

Видя, что ничем его не проймешь, да и куры в порядке, жители, покрутив пальцами у висков и повздыхав, понемногу успокоились. Любили мастера в деревне за умелые руки, да редкой красоты посуду, а со временем, полюбили и его рыжую подругу.

Ещё не всё

Вариация на тему вселенной «Гигахруща»

Мерное гудение гравижерна. Тихий треск бетона. Шорох осыпающихся кусков.

Всё стало приглушённым, когда он увидел её — пробоину. Чуть в стороне от входа. В тёмном углу, над полом. Круглая. Неаккуратная. Края потемневшие, засаленные. Клочок ткани развевается, как крысиный флаг. Чем они её продолбили? И кто? Культисты? Червие?

«Голова пролезет — всё пролезет». — Некстати всплыла фраза из детства. Последнее, что его друг сказал перед тем, как скрыться в такой же норе. Севир, конечно, полез следом и оказался в русском секторе. С тех пор он таких нор не видел. Как и родителей. И того самого друга. Интересно, он жив?

Звучный окрик:

— Сева!

Он вздрогнул. Петрович, как всегда резкий. Зря на пенсию не ушёл.

Командир стоял уже в проходе, расталкивая бетонное крошево сапогом. Ещё двое убирали гравижерн в короб, неуклюже грузили на тележку. Командир оглянулся на них и пробухал сквозь противогаз:

— Да аккуратнее, салаги. В проходе короб держите. И чтоб один дежурил рядом всегда. Ясно?

В ответ — унылое мычание. Севир подошёл ближе.

— Пробоина там, Петрович. Дыра в стене.

Петрович раздосадованно крякнул и заглянул в разгерметизированный коридор: тишина, полумрак, пыль на полу кажется нетронутой.

— Культисты? Или Черви?

— Откуда ж мне знать. Я такую второй раз в жизни вижу.

Петрович смерил Севира суровым взглядом:

— Не ссы. Пока я рядом, никакая дыра тебя не утащит. Смотри за Мишкой. Его первый выход.

Новичок уже топтался в коридоре, сбоку от входа. Ремень на противогазе затянут криво. Грабли в руках дрожат, то ли от возбуждения, то ли от страха. Севир переступил бетонные обломки, и скрежет гулко убежал вглубь заброшенного этажа.

— Держись рядом. Команды выполнять за секунду до. Ничего не трогать. Ясно?

Мишка нервно хохотнул и козырнул:

— Есть!

Севир неодобрительно покачал головой: когда он станет инструктором — такие до дела доходить не будут.

— Да, этаж заброшен и стоит на месте много лет. Это не значит, что здесь безопасно. Усёк? И шлем поправь. Болтается.

Парень выпрямился. Перехватил грабли крепче. Севир кивнул, снял с плеча огнемёт, проверил готовность и, на правах старшего, двинулся первым.

Света было мало. Половина ламп не работала. Но то, что они не мерцали — уже радовало. Аккуратные шаги поднимали в воздух пыль. Ближайшие блоки скалились тьмой. Забряцала по бетонным камням тележка, её завозили последней.

Рёв Петровича:

— Да осторожней, ё-пэ-рэ-сэ-тэ!

Севир осветил провал первого блока. Жилой. Движения нет. Не глядя нащупал на стене выключатель. Щёлкнул. Обычный жилой блок. Комната. Кухня. Вещи разбросаны, будто кто-то собирался в спешке. Жухлые тряпки. Пыльная посуда со сгнившими объедками. И маленький детский самосвал в углу. Пластиковый. Жёлтый. Севир непроизвольно улыбнулся: он дарил дочке такой перед уходом. Два цикла, один график и три смены назад. «Лучик уже наверняка вытянулась, такая же красавица, как мама…»

— Сева! — Громыхнуло над ухом командирским сиплым: — Ты чевой-то сегодня? Учуял что?

Севир тряхнул головой, прислушался к себе, поморщился:

— Не то чтобы, Петрович. Мысли разные лезут.

— Соберись! Дело не пыльное… А. Да. Ну ты понял.

Командир крепко, по-дружески, хлопнул его между лопаток и уже сам возглавил продвижение, аккуратными скользящими шагами.

В следующем блоке их встретил скелет, сидящий за столом и закутанный в шаль. Череп накрывала посеревшая кружевная салфетка, сдёрнутая с лампового телевизора. Из-под края салфетки сзади выглядывала седая растрёпанная шишка. Кто-то не хотел, чтобы хозяйка за ним следила. В вазочке на столе скомканные фантики изображали конфеты.

Никого. Явных следов культистов нет. Крыс тоже. Даже помёта не было.

— Проводов не видно нигде. Только лампочки, — сказал Севир и кивнул Мишке на потолок.

Ликвидаторы зашарили фонариками по углам и нашли: все они были туго сплетены и уложены под самым потолком, нанизывая блоки как бусины. Кое-где перебинтованные изолентой, кое-где блестевшие оголёнными частями.

— Черви, мать их. — Кивнул Петрович: — К сети подключение искали, что ли. Эть, настырные твари.

Черви обычно гадили по мелочи: провода, техника, сеть, взлом. Мерзко, но не смертельно.

Пятый блок проверяли двое салаг. Севира с Мишкой Петрович отправил в третий. Сам остался у четвёртого — напротив целой гермы, сторожить гравижерн и проход. Прислонился к стене, сдвинул противогаз на лоб, принюхался, скривился и закурил. Исход операции ему уже был ясен: живых за дверью нет, активной дряни нет, сейчас вскроют, поматерятся и с Божьей помощью зачистят.

В третьем блоке Севир обнаружил много интересного. Он сделал Мише знак ничего не трогать, и продвинулся глубже в комнату. Обои сорваны клочками, вместо них — самодельные плакаты с рисунками сетей, схемами. Подобие Самосбора в разрезе и поверх него — символ Червия красной краской. Или кровью.

Кухонный стол вытащен в центр, ближе к дверям, а поверх столешницы был прибит лист нержавейки, старый, весь в царапинах и въевшихся мелких пятнах, но начищенный до блеска. На нём несколько банок: с чайным грибом, слизью, чем-то явно мутировавшим.

Те самые провода, что тянулись от первого блока, здесь спускались почти до самого пола и подключались к старому нервосетевому порту в углу, у самого входа.

У окна валялся разбитый самодельный А.Т.А.С., а по всему полу, вокруг стола, примерно на равном расстоянии друг от друга были расставлены свечи из технического жира, образуя подобие круга.

— Эй, Оумар! — Мишка сунул ему под нос старую потрёпанную тетрадь в бурых пятнах. Голой рукой. Севир тяжело вздохнул, вырвал тетрадь и рявкнул:

— Я что приказал? Жесты не знаешь? Быстро надень перчатку и вали к Петровичу.

Старые шрамы на спине и на ладони раззуделись. Севир, не снимая перчатки, приложил ладонь к углу стола и с наслаждением потёр.

В коридоре слышались шаги и голоса отряда.

Салаги уже проверили пятый блок: «Чисто!»

Петрович устало командовал вскрытием гермы.

Мишкин голос:

— А можно я?

Ладонь пронзила боль, и Севир заметил, что уже с остервенением чешет её о край столешницы. Чуть дыру в перчатке не протёр. Отдёрнул руку. Зуд не унимался, но теперь дополнился пульсирующей болью. Он раскрыл тетрадь в случайном месте: «Гриб принимает память лучше, если кормить его страхом».

Секунда на осознание.

— Стойте! — Выкрикнул Севир, бросаясь к двери.

По тишине заброшенного этажа эхом пронёсся щелчок. Скрежет. Шипение.

Воздух вдруг стал плотнее и лёг на плечи одеялом.

Он не успел.

С мягким «пффф» герма отошла на сантиметр, выпуская первые щупальца нежно-сиреневого дымка.

Каждого из ликвидаторов, стоя́щих перед дверью, током сквозь позвоночник пробила одна и та же мысль:

«Пиз-дец…»

Свист сирены и резкий удушающий запах гнилого мяса.

Герму распахнуло под напором тумана — тяжёлого, осязаемого, как густой кисель. Отряд смело мгновенно.

Вот короб с гравижерном скользит в сторону входа.

Вот Севир развернулся в глупой попытке укрыться.

Вот банка с чайным грибом летит ему навстречу.

Всплеск.

Мир стал фиолетовым.

* * *

Тишина.

Что-то булькнуло у самого уха.

Как в детстве, перед праздником, когда мама давала целое ведро воды.

Да.

Такая же горькая и солоноватая.

Третьим сыном быть — третьим мыться ходить.

Третьим паёк брать.

Третьим сапоги донашивать.

Было бы там, что донашивать.

Стоп!

Бульк.

Севир открыл глаза. Мир вокруг немного плыл. Как сквозь мутное стекло.

Он попытался проморгаться — стало лучше, но ненамного. Захотелось протереть глаза и почесать нос, но руки не слушались.

Он мог разглядеть дверной проём, только порог почему-то нависал сверху. Невросетевой порт оказался под потолком, а провода уходили по полу… И в коридоре — тележка стояла на потолке.

А затылку было так мягко и почти уютно.

Севир сообразил, что лежит вверх ногами, и начал пытаться перевернуться. Он ведь жив. Руки отказали, но всё остальное должно работать.

Мир качнулся. Сверху вниз проплыла пара мелких пузырьков.

Он замер. Почувствовал, как пузырёк воздуха щекотнул нижнюю губу.

«Я в воде!» — Хотел закричать он, но получилось лишь неразборчивое:

— Блубррвв!

Севир отчаянно забарахтался, пытаясь выбраться, перевернуться, вытащить голову оттуда, где ей явно было не место. Мир снова качнулся, и его, наконец, тяжело перевернуло.

Что-то мягкое и холодное растеклось уже не только по затылку, но и по макушке, обняло виски, придавило. Как шапка. И это была не вода — какой-то мутный и горький настой. Мир не стал чётче, — наоборот, вокруг начали плавно оседать коричневые хлопья, ухудшая обзор.

Севир медленно опустил взгляд: столешница из нержавейки, на ней лежали фиолетовые щупальца, которые становились всё толще по мере приближения к нему.

Между щупальцами, совсем рядом, внизу, проступило отражение лица — крупный нос и густые брови. Совсем как у него…

Внутри банки.

Вместо шапки и волос — губка чайного гриба.

Севир оцепенел. Не было ни мыслей, ни эмоций. Он просто смотрел в тёмные пятна на месте глаз, пока муть не осела. Изображение стало чётче — и в них блеснули глаза. Его глаза.

— Блубрр! Блувбрпрр! — Щупальца забились в конвульсиях, сотрясая банку, вновь поднимая фейерверк хлопьев, застилая мир бурой мутью. Ему хотелось кричать, звать на помощь, ущипнуть себя, уронить эту адскую конструкцию на пол и проснуться, наконец.

Дома.

Обнять дочь, жену.

«Лучик, прости меня!» — Севир понимал, что ждёт семью пропавшего без вести ликвидатора. Слишком хорошо понимал, какая судьба ждёт и его самого. Щупальца вытянулись струной, дёрнулись ещё пару раз и безвольно обмякли. Банка мягко шлёпнулась на столешницу: новые конечности приняли удар и распластались под горлышком. Они надёжно его закупорили.

Севиру не угрожала потеря настоя.

Ему ничего не угрожало.

Пока не придут бывшие коллеги.

Что они выберут? Огнемёт? Гравижерн?

Скорее всего, просто грабли.

Он — голова в банке.

Всего лишь.

«Лучик…»

Светлые кудряшки, нежные щёчки, миллион вопросиков. Она не отходила от него ни на шаг, когда удавалось повидаться. Смеялась так заразительно. А как радовалась, когда он добыл тот самосвал:

— Папа! У него кузов жёлтенький!

— Да, солнечный. Прямо как ты.

Дед рассказывал о Наруже. О ярких тёплых лучах. Говорил, что точка на лбу — это поцелуй солнца. Никто не верил, а Севир слушал и мечтал когда-нибудь узнать это тепло и беспечное счастье. Попав в русский сектор, он на время забыл эти сказки. Потом встретил жену, своё солнце. А после — у них появился маленький весёлый Лучик.

Щупальца решительно сжались и подтянулись ближе к банке: «Ещё не всё. Я жив, а это значит — сдаваться рано».

Но что он может?

Новые конечности свернулись в кольца, развернулись. Достаточно гибкие. Достаточно сильные. Этот вопрос подтолкнул мозг в привычном направлении — решать задачи по мере их поступления. Самое важное сейчас: не дать себя зачистить. А дальше — разберёмся.

«Нужно спуститься. Нужно как-то передвигаться. Спрятаться. Наверняка они уже близко».

Щупальца приподняли банку. Тяжёлая. Шаткая. Вихляется. Далеко не убежишь.

«Нужны колёса. Тележка!»

Да. Тележка для перевозки короба с гравижерном подходила идеально. Она всё ещё стояла в коридоре, зацепившись колесом за батарею.

Но как закрепиться на ней?

В углу стойка для капельницы на колёсиках. Нет, слишком высокая и тонкая. Такими подпирают больничную надежду, а не трёхлитровую банку с головой бывшего ликвидатора. Цепкий взгляд скользил дальше.

Мишкины грабли на полу. Вантуз виднелся под кухонной раковиной. Севир долго смотрел на него сквозь мутную кисло-сладкую воду, в которой лениво шевелился чайный гриб.

Решился.

Медленно, аккуратно подтащил банку к краю стола, одним щупальцем обвил ножку, вторым покрепче взялся за столешницу. Пополз. Миллиметр за миллиметром. Осторожно, медленно. Но вот, банка перевалилась через край и тяжело ухнула вниз, до предела натянув щупальце, с глухим стуком ударилась об пол.

— Блуврвроп!

Отплевавшись от хлопьев Севир вновь аккуратно перевернулся и встал на «ноги». В щупальцах саднило. Но не время сейчас жалеть себя. Надо уходить.

Он прошлёпал к раковине, ухватил вантуз и поднял, как боевое орудие. Выцветший до розового цвета, старый, с деревянной ручкой. Но такой родной: «Такого же цвета маечка у моего Лучика».

В пыли, в самом углу, под слоем слизи что-то синело — старый, почти истраченный кусок изоленты.

— Блувррр! — Что примерно означало: «Прекрасная находка!»

Он вернулся к стойке, уронил её на пол. Оглушительный металлический лязг эхом прокатился по этажу. Севир замер, втянув голову в горлышко банки, и несколько секунд слушал: не отзовётся ли за стеной бетон, не скрипнет ли дверь, не придёт ли за ним новый отряд.

Не пришёл.

Потом он всё-таки подтянул стойку щупальцем и сорвал верхнюю телескопическую часть, повесил на неё кольцо изоленты и медленно, стараясь не шуметь и не встряхивать банку, пополз в сторону выхода из блока. Туда, где в коридоре стояла тележка.

Он выглянул в коридор, скользнув банкой по косяку. Выхода больше не было. Свежий бетон поблёскивал в тусклом свете двух ламп. Сквозь него просвечивала арматура, показывая, в какой спешке новый отряд замуровывал их здесь.

У окна — Петрович. Рука неестественно вывернута.

«Противогаз слетел. Или он сам опять его снял. Перед самой катастрофой.

Опытный, блядь!..

Салаг раскидало.

Мишку и вовсе не видно.

Его первый выход…

Хотя там же ещё два блока…

А может, его унесли?»

Севир уже не спешил. Он дополз до тележки, разложил находки. Аккуратно высвободил колесо. Оно теперь заедало. Доска вспухла от сырости, но держалась.

Он старался не смотреть на тела товарищей и отключил все мысли, кроме одной: «Ещё не всё. Ещё не всё!»

Если он останавливался и не проговаривал её мысленно хоть секунду: внутри поднималась тупая, липкая паника: «Голова. Гриб. Банка. Вот и всё, что от меня осталось».

Он воткнул металлическую стойку между двумя досками, как мачту. Подтянулся, рывком втянул банку на тележку, прижал к стойке и со скрежетом вставил в металлическое крепление, как в гнездо. Гриб мягко, почти заботливо, ткнулся ему в затылок. Жидкость качнулась, в сотый раз поднимая ворох бурых склизких хлопьев. Севир взял остаток изоленты. Он мотал зло, неровно, с таким сосредоточенным ожесточением, будто накладывал швы на собственную реальность.

И только когда закончил, понял: он уже принимает щупальца как часть себя.

Получилось некрасиво. Даже оскорбительно. Бывший ликвидатор Севир Оумар, тринадцать лет зачисток, два ранения, шрам через всю спину, кандидат на инструкторскую ставку, теперь был трёхлитровой банкой на тележке, примотанной к железяке как учебный плакат в кабинете труда.

Новая упрямая мысль: «Зато кашля нет. И шрамы больше не чешутся».

В одно щупальце лёг вантуз, вторым подтянул к себе грабли: короткие, ржавые, с погнутыми зубьями. Грабли шкрябнули по полу, и звук вышел неожиданно бодрый, деловой. Севир упёр вантуз в бетон. Чавкнуло. Потом осторожно толкнулся граблями.

Тележка дёрнулась, то самое колесо заело, банка опасно качнулась, гриб шлёпнулся ему в висок, и Севир булькнул такое слово, за которое его дочь точно получила бы выговор. Но конструкция поехала. Криво, рывками, с жалобным скрипом, оставляя на полу мокрый след и тонкую царапину от грабель. Поехала.

Севир снова упёр вантуз. Подтянулся. Переставил грабли. Ещё раз. И ещё.

Он уже понимал ритм: вантуз — держит, грабли — тянут, колёса — если повезёт, катятся. А дорога теперь у него была одна. Туда, откуда пришёл Самосбор. За герму. Там явно есть проход. Перестройка, мать её.

На пороге пришлось замереть, уцепиться зубьями за щель, приподнять передний край тележки, мысленно вспоминать все слышанные за жизнь ругательства и переваливаться всем этим нелепым телом через препятствие. Но теперь это было его тело. Плохое, жалкое, скрипучее, собранное из мусора и злости.

Севир Оумар стоял — если это теперь можно было назвать «стоял» — в начале узкого коридора, без дверей и окон, конец которого тонул во тьме. Раньше он никогда бы в такой не сунулся. Длинный проход впереди слишком напоминал ту самую нору из детства. Севир усмехнулся.

«Голова пролезет — всё пролезет».

Теперь это звучало иначе.

Звонкий шлепок пневмопочты заставил всю конструкцию вздрогнуть. Мачта едва не выскочила из тележки. У самого входа сохранилась труба. Судя по всему, что-то прислали. Значит, труба ещё работала. Или её заставили работать.

Севир отложил грабли и вантуз, осторожно отщёлкнул механизм, вынул капсулу и вытряхнул на тележку содержимое. Смятый клочок бумаги и нечто, похожее на комок слизи: фиолетовое, с розовыми прожилками, извивающееся, с мизинец.

По уставу такую дрянь следовало сжечь, не читая записок.

По уставу его самого следовало сжечь.

Но с уставом у них теперь были разногласия.

Аккуратно развернув записку, Севир с трудом разобрал мелкие буквы: «Скорми её грибу. Интегрируется. На связи. В. О.»

В. О.

Значит, его не просто нашли.

Его ждали.

Щупальца мгновенно ослабели, и обрывок бумаги мягко улёгся в пыль на полу.

Он аккуратно, почти благоговейно коснулся комка слизи. Статический разряд. Покалывание побежало вверх и забралось в мозг шёпотом.

Щупальце поднесло мнемоличинку к горловине банки, она ловко скользнула внутрь, ввернулась в губку чайного гриба.

Севир увидел синий деревянный забор, за ним шелестели листьями яблони. А между крон пробивались лучи солнца и ласковым теплом гладили его щеки.

Виде́ние резко оборвалось.

Но впервые после пробуждения он не чувствовал тревоги или страха.

Теперь он видел направление.

«Ещё не всё».

По коридору пронёсся скрип тележки.

Слесаря меняют стояки

Слесаря меняют стояки. Матерятся как сапожники. Срезали старые трубы, начали установку новых, перекрикиваются между третьим и четвертым этажами:

— Труба не идёт, мешает неопознанный объект.

— Сверху старой продави.

— Да не идёт, говорю. Зачем мне напраслину возводить? — Кричит тот, что на четвертом: — Сунь палец, пощупай что там.

— Ага! — Возмущенно взвыл тот, что на третьем.

— Не ага. Чего боишься то? Так и быть, сам сейчас приду. — Через минуту — Тряпка. Пошли вместе наляжем.

Ушли. С четвертого этажа донеслись риторические высказывания про рты, собак и черезчур легкомысленых женщин.

Один вернулся:

— Тряпка показалась!

— Восхитительно! Вытаскивай!

Параллельно этому процессу по подъезной лестнице бегает старший слесарь и, с четкой периодичностью обескураженно восклицает:

— Где весь народ-то, прекрасный нос!

Возникла мысль: может откликнуться? Человек же беспокоится. Но он опередил — забежал к нам, на третий, и обратился к подчиненному:

— Ты почему один?

— А с кем мне быть?

— Валерка где? Соизволил уйти?

— Не имею представления.

— Ну ладно, молодец, работай.

— Один что ли?

— До этого же справлялся.

— Да вы что, все исполнились вдохновения чудесного? Я в следующий раз на ваши авантюры подписываться не буду! Как мне одному эту драгоценную батарею обратно повесить?!

— Мда. Сейчас в подвале поищу, есть вероятность, что они все там обретаются.

Спустя пару минут подъезд наполнился гомоном вспугнутых из теплого и уютного подвала слесарей, топотом их ног и сосредоточенным сопением у каждого стояка.

Звук тишины

Трибьют Г.Ф. Лавкрафту

Моя бабушка живёт в глухой деревне на четыре дома. Её названия нет ни на одной карте, если не знать троп — не доберёшься. В детстве я ненавидел сюда приезжать — ни сверстников, ни игр, ни кино посмотреть — но не имел выбора. Теперь же с удовольствием каждый год приезжаю сам — не только поздравить бабушку с днём рождения, но и отдохнуть от городской суеты. Бабуля совсем не изменилась, только ниже стала и медленнее.

В этот раз я приехал на неделю раньше, четырнадцатого июня. Предпраздничной суеты ещё не было, поэтому я сразу же пошёл в лес, по любимой тропинке — на север. Шёл долго, пока закат не начал подсвечивать паутину между сосен, пока ноги не запутались в траве, пока не наелся костяники досыта.

Когда шорох моих шагов стих я наконец услышал тишину. В первое мгновение — будто уши заложило. Затем — треск старого приёмника. Странный звук. Я огляделся, сделал пару шагов в направлении заката, пошарил палкой в траве и обнаружил его — обшарпанный старый красный радиоприёмник, ещё советского образца. Он работал. Треск становился всё громче и громче. Азарт охватил меня. Нащупав кнопку выключения и отряхнув сор и травинки, я зажал приёмник подмышкой и поспешил обратно.

После ужина, когда бабуля ушла спать, я заперся в своём любимом укрытии — на чердаке. Устроился поближе к треугольному окну, с щелчком вытянул антенну и нажал кнопку "вкл". Поиграв колёсиком я нащупал голос. Мужской, сбивчивый. Сначала мне показалось, что это просьба о помощи. Затем: что это что-то вроде аудиокниги с поразительно хорошим чтецом. Содержание рассказа настолько поразило меня, что я в спешке нашёл тетрадь, первую попавшуюся пачку цветных карандашей, и начал записывать.

Вот о чём говорил мужчина.

* * *

Меня зовут Дмитрий Сытин. Я лингвист, специализируюсь на исчезающих языках, этнолингвистике и письменностях без дешифровки. Работаю при институте, но, если честно, куда больше времени провожу не в кабинетах, а в полевых экспедициях — в Архангельской области, в Приморье, даже в Карачаево-Черкесии.

Я никогда не верил в мистику. Любая «магия» — это просто не расшифрованный код. Любая «легенда» — искажённая реальность. Моя задача — восстановить структуру, найти закономерности, вытянуть суть из забвения.

И вот, полгода назад, я наткнулся на упоминание странного дольмена в рукописной заметке из фондов нашего архива. Автора не было указано. Сшитые на нитку листы, с полустёртыми чернилами. Всё выглядело как личный дневник, возможно, начала XX века. Почерк нервный, склонённый вперёд.

Заметка начиналась буднично: описание деревень на севере Урала, расселения манси. Но через пару страниц — странное. Речь шла о «камне, что говорит». Автор утверждал, что в одной из ложбин в отрогах хребта хранится дольмен, покрытый «чужими письменами», неведомыми ни коми, ни манси, ни русским старообрядцам. Он упоминал, что видел, как один из символов вспыхнул, когда кто-то случайно выговорил его вслух.

Честно скажу — сначала я просто сфотографировал это как курьёз. Но с тех пор что-то щёлкнуло. Я стал искать упоминания. Архивные копии, списки запрещённых экспедиций, доклады геологов. Всё указывало на одно место — крошечный кластер забытых деревень на границе Пермского края и Свердловской области.

А потом я наткнулся на кое-что ещё. В одном из дел времён 1947 года (дело помечено как «техническая фильтрация», что бы это ни значило) говорилось о поиске источника радиопомех в этом районе. На полях была заметка — «установить влияние на поведение людей». Всё остальное было вычеркнуто.

Я не верю в паранормальное. Я верю в закономерности. Но иногда для того, чтобы расшифровать язык, нужно услышать его шёпот — в рукописи, на камне, на стене собора.

Я собрал команду. Ещё троих. Моя аспирантка Лера — она как бультерьер, если вцепится в грамматическую конструкцию, не отпустит. Георгий — оператор и человек, не боящийся ни клещей, ни медведей. И Игорь — бывший МЧСник, друг семьи, заодно охранник, повар и паранойя номер один.

Мы выехали четырнадцатого июня. До Чусового — на машине, дальше — на «Буханке» по просёлку. А потом — пешком. Нас ждала заброшенная деревня, густой лес, ложбина и дольмен, о котором никто не должен был знать.

Шесть километров до заброшенной деревни дались легко. Солнце грело, птички пели, рюкзаки казались лёгкими. Лерка завела походную песню, Игорь подхватил густым басом, затем и мы с Гошей подключились.

Однако, в безымянной деревне веселье само собой оборвалось. Здесь даже говорить хотелось шёпотом — такая звенела тишина. Покосившиеся дома, которые успешно поедала зелень, оглушительный скрип стекла под ногой Гоши, густые провалы окон и дверей.

Пройдя по центральной улице, заросшей нехоженной травой, мы вышли на окраину. Здесь несколько домов сложились внутрь, их обугленные руины венчали кирпичные дымоходы, мятые, будто огарок свечи.

Игорь сообщил, что впервые видит такое. А повидал он немало.

К деревне подступала чащоба. Тропы не было. Путь пришлось искать по компасу, стрелка которого скоро начала метаться от севера к югу с размеренностью метронома. Игорь снова почесал затылок, оглядел нас. Возвращаться никто не был настроен, поэтому он продолжил вести ориентируясь на мох и заходящее солнце.

На закате мы, наконец продрались к ложбине. Стена елей дежурила на самом краю, далее почва плавно уходила вниз. Ложбина напоминала лодочку, причалившую к берегу: мы вышли к сужающейся части наверху склона, далее шло расширение, в центре которого на проплешине в траве маячило каменное изваяние, далеко внизу края снова сближались, пуская ельник внутрь и упираясь в реку. Ноги сами понесли меня вперёд.

Интересно, что по всей ложбине росла высокая трава, доходившая мне до середины бедра, а Лерке почти до пояса, а вот вокруг дольмена большая, идеально круглая площадка голой, рыжеватой, глинистой земли. Будто специально вытоптанная площадка. На нём самом тоже не было ни травинки, ни пылинки. Символы, выдолбленные в камне, покрывали всю его переднюю поверхность, шли будто по цепочке, один произрастал из другого. Вверх, вправо, вниз. Как резной дверной косяк.

Я провёл по ним пальцами. Загадка номер раз — как они добились такой гладкости? Возможно, он не такой древний, как кажется. Может, ему нет и века?

Вспышка, щелчок, и я почувствовал укол статического электричества, отдёрнул руку. Это Гоша пытался запечатлеть нишу. Всё интереснее и интереснее. И символы — действительно не похожи на виденные мной ранее.

Игорь, как самый опытный, начал командовать организацией лагеря. Было решено остановиться прямо возле дольмена, чтобы не путаться в траве. Лера занялась готовкой, мужики — установкой палаток, а меня отправили за водой, пока окончательно не стемнело.

Я пошёл по расселине вниз. Там полого спускался ельник, а за ним просвечивал серебряный отблеск воды. Небо уже приобрело фиолетовый оттенок, но свет был — зыбкий, равномерный, как от старой газовой лампы.

Река оказалась на удивление широкой. Не бурной, но текла уверенно. Я наполнил канистру и уже собрался уходить, когда заметил рядом движение. Из ельника показалась женщина.

Она стояла в тени, на самой границе света, там, где стволы казались вырезанными из угля. Её тёмный сарафан почти сливался с лесом, а через плечо была перекинута коса. Лицо я не разглядел. Но она не должна была быть здесь. Одна, посреди глухого леса.

— Заблудились? — Спросила женщина. Голос чистый, звонкий, как родниковая вода.

— Нет. Мы лагерь разбили чуть выше, возле камня. Я за водой.

Она кивнула. Затем снова посмотрела на меня:

— Камень с узорами?

— Да.

— А вы знаете, что он говорит?

Я усмехнулся:

— Если расшифрую — скажу.

— Он говорит... жертвами.

Я замер.

— Простите?

— Не все, кто его слышал, вернулись. — Женщина сделала шаг ближе, но я всё ещё не видел лица — оно оставалось в тени.

— Что, если за расшифровку придётся платить? За знание, — пояснила она мягко: — Вы готовы заплатить?

Было что-то странное в этой сцене, будто я её уже видел. Может, сказывалась усталость.

— Смотря чем, — отшутился я.

— Спутниками.

Я рассмеялся.

— Ну, конечно. Давно хотел избавиться от Игоря, много командует, — сказал я в шутку.

Она кивнула.

— Тогда всё в порядке.

Я оглянулся на реку. Мгновение — и рядом уже никого не было. Только сумрак и зеркальная вода.

— Девушка, может вас проводить? — Окликнул я ельник, но движения не заметил. Я озадаченно пожал плечами — должно быть, где-то рядом ещё одна деревня — и направился к лагерю.

Могучий костёр уже ярко освещал окрестности, издалека слышался Леркин смех и голос Гоши. Он в сотый раз рассказывал о своих похождениях в горах Кавказа, пародируя то мудрых старцев, то лихих джигитов, то меня, согбенного у очередного камня: наша последняя экспедиция. Игорь сидел чуть в стороне, посмеиваясь в усы.

Поужинав мы ещё некоторое время посидели, посмеялись, обсуждая как завтра будем продираться сквозь ельник обратно. Я вспомнил о женщине, которую встретил у реки и непроизвольно оглянулся. Но, конечно, в густой стене деревьев никого не было видно.

Игорь отошел в сторону реки, сославшись на нужду. Лера захотела насладиться звёздным небом без засветки от костра и поднялась по склону выше, за палатки. Гоша уставился в костер немигающим взглядом. А я снова подошел к дольмену — в отблесках огня он казался неземным, как часть чего-то космического, осколок метеорита.

В моей голове настойчиво зазвучала смутно знакомая мелодия и я вспомнил, что прихватил с собой старый радиоприёмник, ещё дедушкин, но рабочий и надёжный. Я решил ради интереса достать его и попробовать поймать волну. Сбегал до палатки, вернулся. Гоша всё ещё сидел у костра один.

Мне показалось хорошей идеей установить приёмник прямо на дольмене. Я со щелчком вытянул железную антенну, включил приёмник и начал плавно, прислушиваясь, двигать колёсико. Сперва даже помех не было слышно. Из ельника донеслось придушенное “Ёпт!” Игоря. Я усмехнулся — споткнулся, похоже.

— Хакалаб хайявитурп. — Вдруг тихо, но чётко произнёс Гоша сзади.

Я обернулся. Он по прежнему сидел не сводя глаз с костра. Взгляд отсутствующий, пустой.

— Гоша? — Позвал я, но он не отреагировал. Новый розыгрыш придумал, ага.

Я снова повернулся к дольмену. В отблеске костра казалось, что несколько символов засветилось изнутри. Обман зрения. Атмосфера располагает.

Колёсико дальше не шло, я сменил положение антенны и начал двигать его в обратном направлении прислушиваясь и подняв взгляд к звёздам.

Через минуту появились лёгкие помехи, кажется, я даже различил женский голос, похоже на песню, которую Лера пела днём… Как там она называлась?

— Утаман махбунья. — Донеслось Гошиным голосом от костра. Я усмехнулся:

— Нет, Гош, не так песня называлась. И вообще, ты новый язык решил придумать?

Гоша не ответил. Мышцы на моих плечах вдруг напряглись, а по затылку пополз холодок, будто за спиной, очень близко, кто-то стоит. Стоит и сверлит меня взглядом. Мне даже показалось — я ощутил дыхание на шее.

Резко обернулся: никого. У костра стоит пара кроссовок, Гоши нет. Игорь и Лера всё ещё не вернулись. Я сделал несколько шагов к костру и оглядел лагерь — никого.

— Эй! Ау! Где вы все?

— Итнавахрудар хатавагаб! — Прогремело из приёмника, всё ещё стоящего на дольмене. Голос… расщеплённый. Нет, не так. Сразу несколько голосов: низкий, высокий, нечеловеческий. А затем — шипение помех, переходящее в высокий, оглушительный свист. Я зажал уши руками и сделал шаг к дольмену и…

Застыл. Все символы, кроме одного, мерцали.

В голове мелькнула мысль: “Мама просила меня не глотать косточки вишни — вырастет дерево в животе”.

Я знал значение последнего символа. Более того, я понимал всю надпись, но не хотел этого знания. Я мечтал забыть не только то, что написано на камне но и все языки, что когда-либо знал. Забыть всё. Всё! Вообще всё, что я когда-либо знал и чем когда-либо был. Я мечтал испариться, раствориться, но не делать то, что обязательно сделаю. Это я тоже знал.

Я всё сильнее сжимал уши ладонями, пальцами раздирая кожу головы. Но свист пробирался в моё тело сквозь глаза, сквозь поры в коже, сквозь ноздри. Он выворачивал внутренности и скручивал их в узел, вынуждая сказать, прочесть вслух последний символ. Ледяной пот прошиб от осознания — как бы я ни сопротивлялся — иного пути нет. Пути назад уже нет. Моих спутников уже нет, как скоро не станет и меня.

* * *

Я очнулся, когда за окном уже занимался рассвет. Радиоприёмник шипел на одной ноте, будто завис. Свеча почти догорела и пламя танцевало отбрасывая на стены чердака причудливые тени. Я заморгал, поднялся на локтях. Из моей руки выпал и покатился по полу карандаш. Колени затекли, спина ныла. Тетрадь лежала у меня на коленях. Последняя строчка…

Я точно её не писал.

Фиолетовым карандашом, торопливо, будто на ощупь, там было выведено слово: «Слушай»

В комнате стояла плотная тишина. Даже сверчков за окном не было слышно. Только треск свечи.

Я потянулся к радиоприёмнику, чтобы выключить его.

Он уже был выключен.

Шипение продолжалось.

И в нём — на мгновение — всплыла фраза, произнесённая девичьим голосом:

— Ты ведь сказал: “Всё бы отдал”, да?

Я замер. Затем сел, не отрывая взгляда от приёмника.

Щелчок.

Где-то слева. В углу. Как будто… будто выключатель старый щёлкнули, но света не было. Только воздух стал гуще.

Что-то скребётся. Нет — не когтями. Бумажкой. Пальцами.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. В груди что-то вспоминает. Не я. Оно.

Я понял, что я не один. Не здесь. А вообще.

— Хакалаб хайявитурп… — снова голос, и теперь он звучит как… как мой.

* * *

Утром бабушка поднялась на чердак.

Ни внука, ни его вещей там не было.

Только в центре, на полу — тонкая лепёшка из цветного воска, будто размятые карандаши плавились под высокой температурой.

И приёмник.

Всё ещё шипел.

Он был выключен.