Туман

Пролог

Мы не рождаемся ни хорошими, ни плохими. Такими мы становимся… Вернее, такими нас делают: окружающие люди, вещи и обстоятельства.

В центральном парке города вовсю занималась весна. Молоденькая травка ещё несмело пробивалась из земли и тянула свои новорождённые листья-стрелы к капризному апрельскому солнцу. Деревья и кусты тоже уже проснулись и спешили обзавестись новыми нарядами всех оттенков зелёного: жизнь бурлила и не собиралась увядать в остатках прошлогоднего снега. Люди, как и мир вокруг, старались скорее проснуться от зимней хандры и не отставать от природы: гулять, дышать воздухом и наслаждаться теплом, на короткий миг забыв о вечной гонке, долгах и тревогах. Всё это казалось неважным здесь и сейчас, когда дышалось так легко и свободно.

Парковая атмосфера в любом городе одинакова: люди гуляют, сидят на скамейках, эстетично попивают кофе, иногда что-то жуют и говорят. Каждый о своём, важном, и никто о чужом. О новостях, о погоде, о знакомых, о соседях, политиках, ценах, природе, детях. Всё как обычно в любое время и любом другом месте.

Обычный город, простые люди и стандартная жизнь. Бег на месте по замкнутому кругу. Но как человеку разорвать этот круг? Как перестать быть одним из многих и стать тем, кто сам решает свою судьбу? Кто не плывет по течению, подобно известной субстанции, а борется, даже если течение слишком сильное?

Анна Сергеевна, старшая медицинская сестра отделения анестезиологии-реанимации государственной клинической больницы, отложила в сторону свою книгу и рассеянно наблюдала за тем, как двое рабочих в спецовках, перебрасываясь шутками, развешивали на фонарных столбах первые праздничные флаги. В воздухе запахло скорым маем и чем-то тревожно-торжественным.

Глядя на беззаботную толпу, которая и не замечала этих приготовлений, занятая своими кофе и разговорами, Анна Сергеевна думала не о флагах. Она думала о том, с чем сталкивалась каждый день в реанимации - о боли, которую не спрячешь за словами, и о людях, которые выбирали не молчать. Тех, для кого бездействие было как остановка сердца - смертью души, наступающей прежде смерти тела. О тех, кто совершал подвиги не ради славы в веках или искупления, как античные герои, а потому, что просто не мог иначе. Потому, что молчание и бездействие были для них равносильны смерти души. Они подарили надежду и будущее другим - часто чужим, незнакомым людям, - а сами растворились в реке времени. Она слишком хорошо знала цену и жизни, и смерти, чтобы считать такие жертвы просто красивыми словами из учебника истории.

Эти герои не были только солдатами. Ими становились дети, женщины, старики, монахини и падшие женщины с сердцем праведниц. Их национальность и происхождение были не важны. Только вера в Свет, Правду и Добро. Ибо настоящие подвиги совершаются не ради воздаяния, а потому, что иначе нельзя.

Анна Сергеевна вздрогнула, заметив время на телефоне, и поспешно одёрнула себя. Пора. Её смена - это тоже поле боя, пусть и невидимое для этих беззаботных прохожих. Она поспешила покинуть парк, ещё не заметив, что в спешке забыла на скамейке свою книгу - «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского. Не знала она и то, что эта её спешка и забывчивость уже нарушила невидимый порядок вещей. И она словно камешек, столкнутый с горы неосторожной ногой, блуждающей в тумане, скоро вызовет сход лавины. Но главное - Анна не знала, что именно ей суждено стать тем самым тихим голосом, который однажды пробьётся сквозь беспросветную белёсую тьму туда, где его, казалось бы, уже никто не ждёт.

Глава 1 Начало конца

На одном плече у тебя сидит Ангел, на другом Демон.

И только ты решаешь, куда повернуть голову и кого слушать.

Подростки в Парке Победы совсем распоясались: орали друг на друга, размахивали телефонами, кляня на чем свет стоит то связь, то неработающий VPN, то правительство, то уж Бог весть кого ещё. Старик в инвалидном кресле, сидевший поодаль, поморщился и, повернувшись к своему сопровождающему - мужчине неопределенного возраста, - махнул сухой ладонью:

- А вот в наше время ребята были другими, знаете ли. Добрее, умнее, послушнее. Дети войны, что уж тут говорить. Не то что эти. И чего им не хватает? Еда есть, вода, игрушки, общение, прочие радости. Так нет же, матюкаются и не стесняются с голыми пупками разгуливать. Тьфу ты, бесы!

- Ладно вам, Владислав Борисович, - спокойно улыбнулся сопровождающий. - Это дети. Подрастут - поумнеют. Вот вы говорите, что помните войну, а сами… служили? Сколько вам тогда было? Лет пятнадцать-шестнадцать?

Старик оживился. Видно было, что этого вопроса он только и ждал:

- Служил, да только не солдатом. Партизанил по лесам. В землянке жил, налеты на фрицев устраивал. Командиром отряда «Черная гроза» был. Ох, и давно это было… - он вздохнул и уставился куда-то поверх деревьев. - Друзья мои погибли все. Один я выжил. Только говорить о себе стеснялся, почти полвека молчал. А как железный занавес пал, понял: пора потомкам знать. Стал рассказывать людям. Вот и наградные у меня есть. А скоро еще и подарки привезут: печенье там, конфеты, телеграммы поздравительные со всех концов страны. Заслужил! Верой и правдой! - Глаза старика радостно сузились. Он радовался тому, как его слушает его внимательный незнакомый человек.

- Что ж, - задумчиво произнес тот, выдержав короткую паузу. - Я думаю, что страна должна знать… - он чуть запнулся, будто пробуя фразу на вкус, - …своих героев. Расскажете о себе для наших читателей? Я ведь не представился - Крылатов Виктор Сергеевич, корреспондент газеты «Правда». Несказанно рад, что встретил такого человека.

- Ох, молодой человек! Вы даже не представляете, как мне приятно! - засуетился старик. - Замечательное предложение. А давайте переместимся ко мне домой, там за рюмкой чая всё и обсудим. У меня даже фотография найдется… я там рядом с командир… э-э-э… Да Бог с ней, с фотографией. Я её, наверное, и не найду уже. В общем, как сказал Гагарин: поехали!

Старик подхватил колеса своего кресла и довольно резво покатил к выходу из парка. Виктор Сергеевич задержался ровно на пару секунд. Он машинально похлопал себя по внутреннему карману пиджака - на месте ли диктофон, блокнот, ручка. Привычка опытного репортера, который почуял интересный материал. Владислав Борисович явно нервничал, даже споткнулся на полуфразе, но с кем не бывает - старые люди часто путаются в воспоминаниях. Или не хотят ворошить что-то лишнее.

«Ничего, - подумал Виктор Сергеевич, поправляя манжет рубашки. - За чаем разговоримся. Такие истории любят, когда их слушают». Он улыбнулся, но улыбка вышла задумчивой - скорее, вежливая маска человека, привыкшего выслушивать чужие исповеди. Он неторопливо двинулся вслед за стариком, на ходу прикидывая, с какого вопроса лучше начать интервью.

Глава 2 Когда Тина затягивает

Парк постепенно пустел. Солнце скатилось за верхушки тополей, и аллеи заполнил тот тревожно-прозрачный вечерний свет, при котором тени кажутся длиннее, а люди - беззащитнее. Там, где полчаса назад немолодой журналист слушал разговорившегося старика, теперь находились трое подростков. Со стороны - обычная компания после школы: две девушки и парень. Но воздух между ними звенел так, будто кто-то натянул невидимую струну до предела.

Тина стояла, уперев руки в бока. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, сердито растрепались, на щеках горели два пятна румянца. Одета как почти любая девчонка в их районе - джинсы, короткая футболка, кеды. Ничего особенного. Только вот взгляд - слишком пристальный, слишком долго задерживающийся на Дэне, даже сейчас, когда она кричала на него, даже когда он смотрел сквозь неё на Кэт. Ей пятнадцать, и она ещё не научилась прятать то, что жжёт изнутри.

Дэн сидел, развалившись на спинке скамейки, и лениво крутил в пальцах телефон. Он старался выглядеть крутым и старше своих лет, но эта напускная брутальность сидела на нём как пиджак с чужого плеча: чуть великовата, чуть не по размеру. При Тине он всегда включал этот режим - просто потому что не знал, как иначе обороняться от её нападок.

Кэт, темноволосая, с лёгкой, почти кошачьей грацией в движениях, сидела поодаль, обхватив колени. Она смотрела на Дэна тем особенным взглядом, в котором читалась нежность - такая глубокая, будто она знала его не одну жизнь, будто их души уже когда-то встречались и теперь просто узнали друг друга заново. На сестру она поглядывала с лёгкой снисходительностью: ребёнок опять шумит. Тина для неё так и осталась маленькой, которую нужно прощать и не принимать всерьёз.

- Так, всё, Тина. Вали-ка ты домой, - бросил Дэн, не поднимая глаз. Голос прозвучал грубее, чем ему самому хотелось.

- Ну и пожалуйста! - Тина дёрнула плечом. Голос сорвался, и в нём было что-то помимо злости. Что-то, от чего Кэт на мгновение перестала дышать, хотя сама не поняла почему. Просто на секунду показалось, что младшая сестра не шутит.

Тина резко развернулась, запустила в сестру пустой банкой из-под энергетика - та неловко увернулась, - плюнула в сторону Дэна и стремительно зашагала прочь, вглубь парка, где тени уже стали совсем чёрными.

- Спасибо, Дэн, - негромко сказала Кэт, провожая сестру взглядом. - А то я уж думала, что в парикмахерскую не с чем будет идти.

- Да уж… - он наконец выпрямился, отложил телефон и провёл ладонью по лицу. - Характер у неё.

С уходом Тины Дэн словно выдохнул. Стал мягче, тише, заговорил нормальным голосом, без этой ленивой растянутости. Кэт заметила это, и внутри у неё разлилось что-то тёплое - ей нравился этот настоящий Дэн. Не тот, что пытается казаться крутым, а тот, что прячется внутри. Она ничего не сказала, просто чуть ближе придвинулась к нему.

Минут через пятнадцать подтянулись ещё несколько парней и девушек. Компания загудела - кто-то показывал видео на телефоне, кто-то ржал над чужой историей, кто-то просто молчал. Время полетело незаметно, как всегда, когда людям весело и хорошо. Вскоре стемнело, и деревья-художники принялись рисовать тенями на асфальте причудливые фигуры.

Кэт взглянула на часы и тихо шепнула Дэну на ухо:

- Мне пора. Я обещала вернуться пораньше. Отвезёшь?

- Слушай, Кэт, давай останемся, а? Гор обещал сегодня… развлекуху.

- Чего он там придумал?

- Не знаю, но говорит - будет интересно…

- Ладно. Но ты меня отвезёшь по первому требованию.

- Договорились, - улыбнулся Дэн, протягивая ей раскрытую ладонь. Кэт вложила свою, и он мягко сжал её пальцы.

Потом Дэн потянулся к чехлу с гитарой, прислонённому к скамейке. Компания притихла. Он тронул струны, и над вечерним парком поплыл негромкий, чуть хрипловатый голос:

Свет далёкой звезды, песни птиц до утра Ты смотрела в глаза мои, шептала слова Ты не верила мне, но любила меня Я оставил с тобой… Половинку себя

Он пел, глядя на Кэт, и в этом взгляде были тепло и ещё что-то беззащитное, что он никогда не показывал при других. Кэт слушала, и мечтательно закрыла глаза, ведь она любила этот голос и этого парня. И глядя в его глаза сейчас, она почувствовала узнавание - будто они уже стояли так когда-то. Не знала она только одного: что Тина не ушла далеко. Что младшая сестрёнка стоит за кустами сирени, в густой тени, и тоже слышит эту песню и видит их. Её брошенные слова «ты об этом пожалеешь» были не просто истерикой. Это было обещание. А пока Алевтина стояла в зарослях сирени и впервые в жизни чувствовала, как внутри, под рёбрами, что-то ломается - тихо, без свидетелей, меняя её навсегда.

​​​​Глава 3 Noblesse oblige

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века -

Всё будет так. Исхода нет.

Гор появился внезапно, как и обещал, - вынырнул из темноты, долговязый, нескладный, но с той странной уверенностью, которая в семнадцать лет сходит за харизму. Компания обступила его, загоготала приветственно.

- Ну чё, народ? Повеселимся? Айда за мной.

Он двинулся первым, и все потянулись следом - так, будто сомнений и быть не могло. Аллея вывела их к Вечному огню. Металлическая звезда тускло мерцала в темноте, и пламя, припорошенное ветром, колыхалось, как дыхание спящего. Языки огня отражались в глазах подростков, и в этих отблесках лица казались старше, тревожнее, будто на мгновение проступила их подлинная суть - растерянная, голодная до смысла, но не знающая, где его искать.

- В круг, - скомандовал Гор, и его послушались.

Он встал посреди них, выпрямился, вскинул подбородок - ни дать ни взять оратор на форуме. Но говорить начал не напыщенно, а почти интимно, с той особенной подростковой интонацией, которая прикидывается цинизмом:

- Знаете, что про нас говорят предки? Что мы кон-чен-ные. Что нам ничего не надо. Что память не чтим, подвиг не уважаем. - Он обвёл глазами лица, задержался на каждом на секунду. - Ну чё, докажем, что это не так?

В толпе неуверенно закивали. Кто-то хихикнул - и осёкся. Никто из них не верил ни в Бога, ни в чёрта - каждый считал себя выше этих «сказок». Но в этот момент всем вдруг стало не по себе, будто они нечаянно переступили порог, который нельзя преступать. .

- Докажем, - повторил Гор и вдруг, выдержав паузу, полез в сумку. - Только для этого нужна жертва. Как в старые добрые времена.

Он вытащил из сумки испуганного котёнка. Грубо держа за шкирку. Тот неловко дёргал лапами и пищал - тонко, жалобно, еле слышно. Компания замерла. Кто-то нервно переступил с ноги на ногу.

- Вот наш агнец, - негромко, почти ласково произнёс Гор и достал из кармана моток проволоки. - Который берёт на себя грехи мира. Или не берёт. Сейчас проверим.

Кэт смотрела на его руки и не могла отвести взгляд. Ей вдруг показалось, что она спит. Только во сне может происходить такое: огонь, ночь, живое существо, которое смотрит на тебя, не понимая, за что. Гор опускал котёнка к пламени медленно, почти торжественно. Компания вокруг смеялась - нервно, подрагивающе, как смеются люди, которые не хотят выделяться из толпы.

Котёнок заверещал громче, и в этом звуке было что-то невыносимо беспомощное. Кэт почувствовала, как к горлу подкатывает дурнота. В голове пронеслось: «Кем надо быть, чтобы творить такое? И кем надо быть, чтобы стоять и смотреть?»

- Дэн, - едва слышно выдохнула она.

Дэн вздрогнул и очнулся от дьявольского наваждения и сам уже шагнул вперёд. Но он не успел ничего сделать, Кэт оказалась быстрее. Она рванулась сквозь круг, выхватила котёнка из рук Гора и, не оглядываясь, побежала прочь. В этот момент она не думала ни о чём - ни о Боге, ни о душе. Она просто не могла иначе.

- Кэт! - крикнул Дэн и бросился за ней.

Сзади донёсся смех Гора - одинокий, неестественно громкий, похожий на карканье.

- Ну и катитесь, святоши! - крикнул он им в спины, но в голосе сквозь браваду просквозило что-то ещё: быть может, зависть к тем, кто смог отказаться от искушения и испачкаться сатанинской грязью..

Они выбежали на центральную аллею. Кэт остановилась, тяжело дыша. В ладонях у неё дрожал котёнок - живой, тёплый, испуганный до полусмерти, но живой. Она прижала его к груди и почувствовала, как часто-часто колотится его крохотное сердце.

- Тише, тише, маленький, - прошептала она, судорожно распутывая проволоку и слёзы наконец потекли по щекам. - Больше не отдам.

- Кэт... - Дэн подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо. - Ты как?

- Дэн, поехали отсюда, - проговорила она трясущимся голосом. - Пожалуйста. Я не могу здесь больше находиться.

- Поехали.

Он взял её за плечи, заглянул в лицо. Кэт была бледна как полотно, но взгляд - ясный и твёрдый. Такая, какой он любил её больше всего. Не яркая, не эффектная - настоящая.

Они почти бегом добрались до мотоцикла. Дэн завёл двигатель. Кэт надела шлем, бережно устроив котёнка за пазухой, и обхватила парня за пояс. Котёнок затих, словно понял, что опасность миновала.

В этот момент никто из них не заметил крадущуюся тень, что скользнула за деревьями. Бледная как сама смерть Тина смотрела им вслед, и лицо её в свете фонаря было странно спокойным - не лицо ребёнка, а лицо древней ревнивой богини, которая не прощает и готова на всё. Как сама Гера или Медея.

А мотоцикл набирал скорость. Ночной город летел мимо - полосами жёлтого, чёрного, красного. Дэн чувствовал, как Кэт прижимается к его спине, и ему вдруг стало так хорошо, так правильно, что захотелось крикнуть во весь голос.

- Я люблю тебя, Кэт! - прокричал он, перекрывая ветер.

- Я тоже… люблю!

Он выжал газ сильнее - просто чтобы ощутить, как они разрезают эту ночь вдвоём. А потом мягко, почти интуитивно, попытался сбросить скорость перед поворотом.

Тормоз ушёл в пустоту.

Дэн нажал снова. Ничего. Ещё раз. Полный провал, будто педаль соединялась с пустотой. В висках застучало, тело пронзил первобытный ужас, а время вдруг растянулось, как резина.

- Кэт... - произнёс он, и в его голосе не было страха, только горькое, ледяное понимание. - Тормоз! Мы разобьёмся.

Она услышала. И вместо того чтобы закричать, только крепче прижалась к нему, чувствуя, как котёнок под курткой завозился и снова затих. В голове у неё пронеслось: «Вот и всё. Господи, если ты есть...» - но она не успела додумать молитву.

Мотоцикл на полной скорости влетел в ограждение моста. Короткий скрежет металла о металл, звон разбитого стекла и следом тишина, в которой не было ничего, кроме пара, поднимающегося от развороченного двигателя, и далёкого, едва слышного писка котёнка, каким-то чудом оставшегося в живых.

Глава 4 Вот Бог, вот порог

Мир вокруг был неестественно красен. Красное небо, красные машины, красные люди - всё сливалось в одно пульсирующее пятно, будто кто-то опрокинул на реальность банку с вишнёвым сиропом, и та заливала собой контуры предметов. Кэт не понимала, где заканчивается она сама и начинается этот новый, чужой мир. Звуки плавали в пустоте, но мозг не мог ухватить их смысл. Кто говорит? О чём? Она слышала голоса, обрывки фраз, и не могла собрать их воедино. Внезапно откуда-то сбогу с оглушительным рёвом вылетело чудовище - не зверь, не машина, нечто среднее - и закричало голосом младенца: «Уа! Уа! Уа!» Кэт не понимала, что происходит, да это было и не важно. Она чувствовала только одно: ещё пара секунд - и наступит благословенный, долгожданный покой.

Где-то очень далеко, на самой границе её гаснущего сознания, прорезался пронзительный женский крик.

- ...моя девочка! Катя! - голос срывался, бился о преграды на своём пути и разлетался вдребезги вновь . - Сделайте же что-нибудь!

- Женщина, отойдите! - резкий, почти грубый мужской окрик. - Давление падает! В сознание не приходит!

- Катя-я-я-я, Кэтичка... - голос мамы перешёл в вой, низкий и утробный.

Звуки то обретали плоть, то снова истончались до звона в ушах. Кэт попыталась ответить, но не смогла - рот не слушался, язык стал чужим и неповоротливым. Она хотела сказать: «Мама, я здесь», но слова рассыпались, как сухие листья, не долетев до губ. Вместо этого перед глазами снова вспыхнула красная пелена, и вой сирены скорой помощи вонзился в мозг - не как звук, а как свет, острый, пульсирующий. Потом всё стихло.

Чернота поглотила сознание целиком, и в этой черноте не было ни мамы, ни скорой, ни боли. Только тишина - плотная, вязкая, как вода. Кэт качалась на её волнах, и это было почти приятно. Страха не было. Лишь желание покоя - глубокого, всепоглощающего, как сон без сновидений. Тишина длилась вечность - или секунду. Время потеряло смысл.

И тут сквозь толщу небытия пробился новый голос. Не мамин. Не врача. Спокойный, низкий, с хрипотцой уставшей женщины после долгой бессонной ночи борьбы за чьи-то жизни:

- Держись, девочка. Слышишь меня? Я тут. У нас с тобой ещё будет время поговорить, а пока - живи. Тебя ждут обратно. Ты слышишь? Обратно, говорю. Ещё не время тебе туда.

Кэт не могла ответить. Но где-то в глубине её существа, куда не дотягивались ни боль, ни страх, что-то слабо откликнулось на этот голос - как откликается замёрзший палец на тепло.

Голос Анны Сергеевны отдалился, растворился в писке приборов, в обрывках команд - «адреналин», «дефибриллятор готовьте», «отойти всем!» - и снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Не вязкой, а пронзительной.

Кэт открыла глаза - или ей показалось, что открыла. Вокруг не было ни реанимации, ни мамы, ни врачей. Перед ней разверзлась огромная бездна, и она падала в неё - медленно, неумолимо, как лист в глубокий колодец. А там на дне, в самом низу пульсировало нечто гигантское, кипящее светом и тьмой одновременно, живое, дышащее, пронизанное алыми прожилками, как глаз великана. И оно неумолимо приближалось.

Кэт зависла над зияющей бездной и в тот же миг в мозг хлынул поток - звуки, образы, осколки воспоминаний. Но это не были её воспоминания. Чьи-то чужие лица, чьи-то голоса, обрывки событий, которых она никогда не переживала. Миг - и сознание стало растворяться в них, как сахар в кипятке.

Последнее, что она успела почувствовать, прежде чем перестать быть собой: это конец. И это начало чего-то иного. А где-то наверху, в мире живых, её сестра прижимала к груди перепуганного рыжего котёнка и выла в голос, не слыша себя.

Глава 5 Дни минувшего будущего

Умрёшь - начнёшь опять сначала

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Это утро было прекрасно: ветер теребил высокую траву, заставляя кузнечиков тревожно щелкать крыльями и перепрыгивать на более устойчивые стебли. Знойный воздух едва колебал листву. Две девушки шли по лесной тропинке, ветками разгоняя перед собой надоедливую мошкару.

Младшая - Аля, которой недавно исполнилось двенадцать, - напевала про себя незамысловатую песенку и несла новёхонькое ведро, красиво сверкающее на солнце. Старшая - Катя, черноволосая и зеленоглазая, - держала на сгибе локтя большую плетёную корзину с тётушкиными гостинцами. Она была старше всего на три года, но в движениях её уже угадывалась взрослая, почти материнская собранность.

- Кать, а Кать! Может, отдохнём, а? - с надеждой в голосе спросила Аля.

- Давай дойдём до старого дуба, там и остановимся. Хорошо?

- Ну ладно... - устало вздохнула младшая. - А по пирожку съедим? Уж больно они у тёти Мани вкусные, с грибами.

- Съедим. Один пополам. И дома так же. Нам ведь остальных угостить надо: и маму, и бабусю, и маленького Сашку. О! А вот и дуб!

Остановка вышла недолгой, но сладкой. Пирожок и вправду был хорош - с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Аля ела и жмурилась, как котёнок.

- До чего ж я пирожки люблю! - мечтательно протянула она. - Вырасту - стану поварихой, как тётя Галя в Киеве. Всех вкусно кормить буду! А помнишь, как мы маленькими были, ты меня научила курник из песка лепить? Украшали камешками, а Вовка Курочкин взял и наступил, тебе досадить хотел.

- Ага... Эх, Вовка, Вовка...

Катя улыбнулась, но улыбка вышла рассеянной. Где-то издали донёсся странный гул - низкий, множественный, будто земля загудела. Она прищурилась, пытаясь разглядеть что-то сквозь деревья, но впереди видна была только дорога, пустая и пыльная.

- Ой! Обожди, камешек в туфлю попал! - Аля резко присела на корточки.

Гул нарастал. Катя напряжённо вслушивалась. Она никогда не слышала ничего подобного - ровный, железный рокот, от которого почему-то холодело внутри. Аля поднялась, отряхнула подол и тихо, каким-то чужим голосом прошептала:

- Надеюсь, это не те, о ком я думаю.

Но надежда не оправдалась. По дороге, вздымая пыль, двигалась колонна. Серые машины, серые мундиры, чужая речь. Немцы.

Сёстры застыли, вжавшись в придорожные кусты. Когда последняя машина скрылась за поворотом, Катя схватила Алю за руку.

- Бежим. Через лес, напрямик.

***

Путь напрямик и вправду был короче - так местные всегда ходили между двумя деревнями. Но сегодня он показался Кате бесконечным. Издали тянулся шлейф удушливого запаха гари. Она бежала, не чуя ног, не замечая, как ветки хлещут по лицу. В какой-то момент она потеряла корзину - просто выронила и не остановилась. Аля едва поспевала сзади.

Внезапно кусты впереди зашевелились. Сёстры замерли. Из зелени, цепляясь пальцами за траву, медленно выползла мертвенно-бледная, измазанная кровью рука. Вся она - от кончиков пальцев до плеча - молила о помощи, и этот безмолвный крик был страшнее любого звука.

Первой опомнилась Катя. Она бросилась к кустам и увидела того, кому принадлежала рука: весёлый сосед дядя Боря. Лицо его перекосилось от муки, воспалённые глаза неподвижно смотрели вверх. Он был ещё жив - грудь судорожно вздымалась, - но взгляд уже стекленел.

И тут память подбросила некстати яркую картинку: прошлый год, свадьба родственницы. Дядя Боря растягивает меха баяна, вся деревня пляшет, а она, Катя, кружится в паре с Вовкой Курочкиным. Как тогда было хорошо. Как...

Рука соседа дрогнула и бессильно упала. За ней обмякли плечи, голова. Он ещё раз судорожно вздохнул - и затих. Навсегда.

Сёстры молча переглянулись. Аля тихо плакала.

- Надо ему глаза закрыть, - произнесла Катя, отделяя каждое слово долгой паузой. - Я боюсь. Давай ты.

Катя зажмурилась и дрожащими пальцами прикрыла веки мертвеца. А потом выпрямилась и сказала тихо, но твёрдо:

- Идём домой. Только тихо. Если что - прячься.

Где-то на глубине души она уже понимала: то, что они увидят в деревне, изменит всё. Но мама, бабушка и пятилетний Сашка были там. А значит, и она должна была быть там.

Глава 6. Танец над пеплом

Они подошли к деревне сзади и замерли. На дороге валялись раздавленные гуси - два белых пятна на пыльной земле. Повсюду были раскиданы вещи: чей-то платок, детская кукла, узелок с крупой. Поразительно было другое: людей не было видно вообще. Только пара тел на обочине - и всё.

«Где все? Где мама?» - вопросы, как вороньё, кружили в голове.

С другого конца деревни, от амбара, грохнул выстрел. Катя обернулась к сестре:

- Обойдём со спины. Посмотрим.

- Кать, может, уйдём? Нас заметят…

- Нет. Пошли.

Они подобрались ближе и увидели: двое солдат с автоматами у дверей, а третий - офицер - тащит за косу Светлану, Катину одноклассницу. Платье на Свете было изорвано, ноги в кровоподтёках, лицо в земле. Офицер наотмашь ударил её и грубо впихнул в амбар, рявкнул приказ. Дверь зернохранилища распахнулась, и Катя успела увидеть сгрудившихся внутри людей. Соседей. Родню. Мать, прижимающую к себе плачущую Свету и гладящую её по голове. Дверь захлопнулась.

И тут же солдаты начали поджигать деревянные стены.

Амбар занялся быстро. Изнутри послышались крики. Катя услышала голос бабушки - низкий, сильный, перекрывающий плач:

- Будьте вы прокляты! Не видать вам ни счастья, ни...

Два выстрела. И тишина.

Катя перекрестилась - как учила бабушка. И вдруг, не раздумывая больше ни секунды, повернулась к сестре:

- Слушай. Сзади амбара есть старый подкоп - мы детьми там лазили, замаскирован ветками. Попробуй вытащить людей. А я их отвлеку.

- Катя! А если тебя убьют?!

- Тогда ты спасёшь хотя бы одного. Всё, беги.

И она вышла из укрытия и громко, нарочито фальшиво, запела развесёлую плясовую. И пустилась в пляс - прямо перед немцами, так, как плясала когда-то на свадьбе дяди Бори. Солдаты опешили, вскинули автоматы, но офицер рассмеялся и что-то приказал. Пули ударили в землю у её ног, высекая искры. Катя продолжала танцевать - босая, в разорванном о лесные колючки платье, с безумной улыбкой на лице. Она не видела, как Аля, пригнувшись, метнулась за амбар. Не видела, как из подкопа показались двое малышей. Не видела, как офицер отошёл в сторону.

Солдаты развязно ржали, ведь для них это было представление. А потом смех оборвался. Катя в танце сделала поворот - и увидела. Офицер стоял над телом Али, придавив её голову сапогом. Рядом лежали двое малышей. Уже не живые. Крик застрял в горле, а сердце рванулось наружу и разбилось о рёбра. И одно мгновение стало вдруг вечностью. Катя попятилась. Шаг, второй, третий - а потом побежала. Сзади гремели выстрелы, потом стихли - видно, кончились патроны, - и послышался топот погони.

***

Она бежала, не разбирая дороги. Кусты, деревья, трава мелькали перед глазами. Мысли путались. «Это всё сон... Я проснусь - все живы... Остановиться? Пусть убьют. Так будет легче. Так честнее». И она остановилась. Прямо посреди поляны, среди огромных замшелых валунов. Тяжело дыша, повернулась к преследователю - это был офицер, тот самый.

Он увидел, что она стоит, и замедлил шаг. Достал нож - длинный, с зубчатым краем. Девушка стояла, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было мольбы. Она хотела умереть - и это лишало его власти над ней. Он шёл медленно, смакуя момент. И вдруг споткнулся. Нелепо, как мальчишка. Подвёрнутая нога, взмах рук - и он упал вперёд, прямо на собственный нож.

Офицер захрипел и попытался подняться на колени. На груди его расплывалось алое пятно, яркое, как степной тюльпан. Кровь. Он посмотрел на неё - удивлённо, даже обиженно. Потом прошептал что-то. Катя подумала - сожаление?. Но нет.

- Heil Hitler! - выдохнул он и затих.

***

Девушка стояла над телом врага и не чувствовала ничего. Ни торжества, ни облегчения, ни страха. Только пустоту, огромную, как небо над головой. И в этой пустоте медленно, как зёрна в чёрную землю, падали слова бабушки: «Будьте вы прокляты...»

Она опустилась на колени - не перед ним, нет. Просто ноги не держали. Подняла глаза к небу. И впервые в жизни - по-настоящему, не крестясь, не шепча заученных слов - обратилась туда, где, как ей всегда казалось, никого не было:

- Если Ты есть... прими их. Прими маму, бабусю, Сашку, Алю. Они не виноваты. А меня... Меня накажи. Потому что я не смогла. Я не спасла. Я...

Она хотела заплакать, но слёз не было. Была только тишина.

Глава 7 Клятва на крови

«И аще кто умряше, творяху тризну надъ нимъ, и по семь творяху кладу велику, и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху, и посемь собравше кости вложаху в судину малу, и поставляху на столпѣ на путех, еже творять вятичи и нынѣ»

Повесть временных лет

Стемнело. По лесу, волоча ноги от усталости и горя, шли двое. Одна - Катя, с помятой плетёной корзиной, обмотанной по краю голубой косынкой. Вторая - неотступная, безликая, та, кого древние звали Мареной. Сама Смерть, подхватившая её под локоть холодными пальцами, но пока лишь сопровождавшая - не забиравшая. Екатерина возвращалась домой. Туда, где её уже никто не ждал.

Она добрела до места, от которого ещё утром убегала в ужасе. На земле, в стороне от чёрного пятна амбара, лежало наполовину обгорелое тело Али. Сестра всё ещё тлела, и горький дым тонкой струйкой поднимался к равнодушному небу. Там, где стоял амбар, теперь высилась лишь куча пепла вперемежку с металлом и рухнувшими балками. Ветер налетал, ворошил серую пыль, и потухший было огонь оживал, выбрасывая в темноту снопы искр.

Катя не молилась. Она не умела. В школе говорили, что Бога нет, и она привыкла верить учебникам. Бабушка иногда крестилась на ночь и что-то шептала, но Катя считала это старческой блажью. Сейчас же ей вдруг захотелось что-то сказать - кому-то, кто больше и сильнее, чем человек. Но слов не было. Только пустота в груди.

В одном из уцелевших сараев она нашла лопату. Выкопала могилу - неглубокую, наспех сделанную, - и бережно перенесла в неё останки сестры. Земля принимала Алю молча, как принимают то самое дорогое, что уже не вернуть. Катя стояла над свежим холмиком и не знала, что делать. Её не учили хоронить.

Могла ли она, семнадцатилетняя девчонка, ещё этим утром представить, что вечером будет хоронить всю свою семью? Нет. Она стояла над свежим холмиком и не знала, что делать дальше. Мир, который был ей до сих пор известен, оказался разрушен до основания. Люди, которых любила, мертвы. Где-то невдалеке надрывно завыла собака. Пыльные глаза её смотрели на луну. Отвыв, собака - будто совершив свою часть тризны - подошла к единственному живому человеку и уткнулась сухим носом в колени Кати. Не моргая, пристально глядела снизу вверх.

- И ты одна… - тихо произнесла Катя и погладила свалявшуюся шерсть. - И я.

Пауза затянулась. Потом голос девушки изменился, стал жёстче, глубже.

- Знаешь… я буду мстить этим людям. Тем, кто сотворил всё это. Они заплатят жизнью за каждую слезу, за каждый крик. Я клянусь.

Она бессильно рухнула на колени и достала из кармана маленький перочинный ножик - подарок потерянного отца. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете. Сделав неглубокий надрез на указательном пальце, Катя подняла окровавленную руку над могилой сестры:

- Обещаю тебе, Аля, что отомщу за всех нас. И не важно, что со мной будет после. Я сделаю это, во что бы то ни стало.

Её алая, странно тёплая и всё ещё живая после всего пережитого кровь, медленно скатилась по разомкнутым пальцам и неотвратимо капнула на рыхлую землю, мгновенно впитавшись, словно принимая договор. Её знакомый и родной мир, в котором жили любимые люди, счастливые мгновения и тёплые разговоры, был безжалостно разбит и растоптан грубыми солдатскими сапогами. И вернуть его было невозможно, также как никто в нашем мире не сможет склеить старинную китайскую вазу, рассыпавшуюся на миллиарды атомов.

Катя поднялась с колен и уже сделала шаг прочь, как за спиной что-то изменилось: воздух вдруг стал тяжелее и гуще. Пёс насторожился и засопел, и она обернулась: из-за пепелища, из самой его середины, где земля ещё дышала жаром, поползла тонкая белая струйка. Она клубилась и извивалась и Кате на миг показалось, что это чья-то призрачная рука ищет хоть кого-то живого на этой братской могиле. Струя ширилась и приближалась. Катя, вздрогнув от ощущения потустороннего присутствия, инстинктивно отшатнулась. Туман, словно почувствовав её робкое движение, качнулся было к ней, но не коснулся, только обдал холодом её ноющие от бега ноги.

- Не сейчас. Потом! - Катя развернулась и пошла в лес. Пёс в последний раз оглянулся на пепелище - на место, где когда-то жил, - и потрусил следом. Туман же потянулся за ними, как привязанный — и некоторое время ещё Катя слышала за спиной его влажный, шуршащий испариной вздох. И только дождю было всё равно. Он жил своей собственной жизнью, распадаясь на миллиарды капель и смывая в небытие тела, пепел, кровь и надежды людей.

***

Сколько времени прошло с тех пор? Кэт не помнила. Вокруг не было ничего - ни времени, ни пространства, ни настоящего, ни былого. Минуты Солнца и часы Луны смешались в тягучую серую кашу. Эхо прошлого мерцало перед глазами, непостоянное, ускользающее, как блики на воде, - и не ухватить.

- Где ты, мама? Почему не отвечаешь? - кричала она замкнутыми устами.

Но ответа не было. Потому что не было ничего. Только холод. Дыхание вечности за спиной. Мёртвая тишина, вибрирующая чернотой небытия.

Единственное, что Кэт ощущала телом - не душой, а именно телом, - это пронизывающий насквозь, нечеловеческий холод. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного. Её кровь, казалось, превращалась в снег - медленно, кристалл за кристаллом. Тело заиндевело до прозрачной синевы, и собственные пальцы чудились ледяными изваяниями, к которым страшно прикоснуться. Холод. Бесконечный холод. И мгла.

Но где-то на самом краю этого мёртвого мира вдруг прорезался чей-то голос, пронизанный продыхами усталости. Он был чужой и незнакомый, но самое главное - живой и настоящий:

- Не уходи. Ты слышишь? Тётя Аня тебе поможет, давай только держись там, ладно, детка?

Глава 8 Туман

Екатерина всё шла вперёд — сквозь опалённые войной леса, сожжённые деревни, пустые поля. Рядом трусцой бежал рыжий пёс — такой же обездоленный, как и она сама. Он то убегал вперёд, то возвращался, то замирал, подняв морду, и глухо рычал, заслышав недоброе. Катя доверяла его чутью больше, чем своему. Иногда, когда ветер менялся и тянул с востока, воздух становился тяжелее и как будто белесым. В такие моменты пёс начинал беспокоиться — и их обоих настигало вдруг воспоминание о прошибающем мурашками холоде, том самом, что обдал ноги у могилы сестры.

За время пути Катерина словно выросла: прежняя — та, что пела и плясала на свадьбах, — осталась там, у амбара. Теперь шла другая: взрослая, молчаливая, с обветренным лицом и твёрдой складкой у губ. Та, кто хотела отомстить нелюдям, так легко погубившим её родных.

Через несколько дней она достигла крупного районного центра, занятого немцами. Городок лежал в низине, и ещё с холма было видно, как по улицам ходят патрули, как дымит полевая кухня у комендатуры. Катя не собиралась входить в поселение. Она чувствовала: те, кто ей нужен — партизаны, — прячутся за его пределами. Там, где лес подступает к реке, где туман по утрам встаёт стеной.

Вот уже два дня она скрытно бродила вдоль опушки, наблюдая. Лес манил и пугал одновременно. Немцы тоже следили за ним — выставили посты, но внутрь не совались. И было отчего. Ранним утром над рекой возникал густой туман, словно кто-то невидимый открывал клапан, выпуская белую мглу. Он поднимался медленно, разливался вдоль берега, захватывал лес и поглощал его целиком — со всеми деревьями, оврагами, тропами. Но странным было другое: выйдя из леса, туман проползал ещё метров пятьдесят и резко останавливался. Ни шага дальше. Ровная, плотная, клубящаяся стена, за которой ничего не видно. Ни танка, ни человека, ни неба. И эта стена дышала. Жила.

Внутри дозволенного себе пространства туман поглощал всё, что попадалось на пути. Деревья, танки, людей — неважно. Когда он отступал обратно к реке, на земле оставались только деревья. Всё остальное исчезало бесследно. Ни следов колёс, ни гильз, ни тел. Только мокрая трава и тишина. Кто это делал? Куда исчезали люди? Никто не знал. Даже немцы, привыкшие всё объяснять приказом и расстрелом, после нескольких неудачных попыток перестали соваться вглубь. Они знали: там засел отряд партизан — «Лесные братья» или «Чёрная гроза» — сельчане называли их по-разному.

Местные старики, те, что ещё не ушли или не были расстреляны, считали: природа тумана совсем иная, потусторонняя. Шептались — в тумане том бродит погибшая душа. Только чья? Одни говорили: душа предателя, которого свои же и прикончили. Другие: душа девчонки, что повесилась на дубу, не вынеся позора. Третьи: душа немца, того самого, что не хотел умирать на чужбине и теперь мается, не находя покоя. Катя не знала, кому верить. Она смотрела на туман, расползающийся по земле, и не чувствовала страха. Только холодное, спокойное любопытство и уверенность: именно там, в сердце белой мглы, её место.

Немцы не раз пытались выбить партизан из лесного логова. Безуспешно. Не далее как сегодня утром Катя видела своими глазами: туман плотоядно пожирал немецкий броневик, который сунулся в лес с рассветом. Сначала исчезли колёса, потом капот, башня. Затем послышались крики, автоматная очередь, глухой, обрывающийся на полуслове хрип мотора — и наступила мёртвая, клубящаяся паром тишина. Когда туман снова отступил к реке, на месте, где стояла машина, не осталось даже масляного пятна.

«Как ты это делаешь?» — прошептала Катя. И в ответ почувствовала только лёгкое, едва уловимое движение в глубине туманной стены, будто кто-то глянул на неё оттуда и отвернулся.

Катя поёжилась, но поняла: ей придётся туда войти. Происки ли это партизан или что-то иное, но если это борется с фашистами — значит, ей туда. Рыжий пёс у её ног заскулил, прижимаясь к сапогу. Катя погладила его по голове и приняла решение.

Вечером того же дня она стояла на опушке и смотрела, как туман начинал своё движение — медленно, неотвратимо, словно сама земля выдыхала его из недр. Мир вокруг стал безжизненным. Даже птицы замолчали. Ни шороха, ни крика, ни лая — только белая мгла, подбирающаяся к ногам.

— Пора, — сказала Катя. Не то псу, не то себе.

Она выдохнула и шагнула вперёд. Туман принял её, беззвучно сомкнувшись за спиной. Прежняя реальность исчезла. Остался только холод, далёкий плеск реки — и горячее дыхание невидимого пса у левой ноги. Единственная нить, связывавшая её с миром живых в этом странном месте.

Глава 9. Одиннадцать смелых

Туман вокруг всё не кончался, и с каждым шагом становился гуще и непрогляднее. Он тянулся и тянулся — белый, влажный, безмолвный, — и Кате начало вдруг казаться, что она идёт уже не по земле, а по какому-то иному миру, где нет ни войны, ни времени, ни слёз. Пёс опасливо держался рядом, и только изредка поскуливал, будто спрашивая: «Долго ещё?»

Здесь не было направления — только вязкая, молочная пустота, которая давила на уши, на глаза, на кожу. Катя сделала три шага — и не могла сказать, движется ли она вперёд, назад или по кругу. Пёс исчез — только лай доносился то справа, то слева, то отовсюду сразу. Время тоже исчезло. Может, она шла минуту. Может, час. Может, год. Ей слышались голоса — не угрожающие, а странно знакомые: обрывки чужой, гортанной речи, звук работающего мотоцикла, далёкий смех, похожий на смех Алевтины. Мелькали силуэты — не только деревьев, но и фонарных столбов, очертания больничной койки. «Это усталость», — подумала Катя.

Она уже хотела закричать, но внезапно заметила: её шаги стали слышны. Эха не было — просто появился неясный отзвук где-то совсем рядом с ней. А потом в тумане проступили силуэты деревьев. И между ними — тропа. Утоптанная. Будто кто-то шёл здесь совсем недавно. Катя пошла по ней, и через несколько десятков шагов туман перед ней внезапно расступился, будто театральный занавес, резко отодвинутый вбок невидимой рукой. Пёс выскочил следом и замер, оглядываясь на смыкающуюся за его спиной белую стену.

- Руки вверх! - резко, по-мальчишески звонко прозвучало откуда-то справа.

Катя замерла. Сердце бухнуло, но она заставила себя встать прямо и медленно подняла руки. Из молочной пелены проступили фигуры - невысокие, угловатые. Подростки, как и она сама. И только один был старше - мужчина лет сорока пяти, с глубокими залысинами и усталыми, внимательно глядящими на неё глазами. Он опирался на грубо выструганный костыль: одной ноги не было, вместо неё болталась пустая штанина, подвёрнутая и наспех заколотая булавкой.

- Опусти оружие, Влас, - сказал он, и парень, державший Катю на прицеле обреза, послушался мгновенно. - Видишь, девчонка измучена. Как тебя зовут?

- Катя. Катерина.

- Ну проходи, Катерина. У нас тут не рай, конечно, но всё же лучше, чем у немцев. Голодная поди? Хлеб есть, будешь?

И Катя, которая, как ей казалось, уже разучилась плакать, вдруг почувствовала, как предательски защипало в носу от этого простого, будничного участия.

***

Катя огляделась: партизан было одиннадцать. Командир - Фёдор Анатольевич Володин, бывший учитель и солдат, прошедший через жернова Первой мировой: он воевал под Брусиловым, брал Перемышль, а после кровавой революции вернулся в родное село и тихо преподавал в школе, пока снова не пришла война. Ногу он потерял ещё тогда, в шестнадцатом, но в сорок первом, когда немцы подошли к райцентру, ушёл в лес и организовал отряд из тех, кого не взяли на фронт. Говорил он мало, в основном по делу, и совершенно не умел злиться: если кто не понимал объяснения - не кричал, а просто подзывал ближе и показывал руками. И, глядя в его уставшие близорукие глаза, почему-то хотелось сделать всё правильно с первого раза.

Рядом с командиром стоял Влас - лучший стрелок отряда. Он говорил громче всех, перебивал, подкалывал, но когда Фёдор Анатольевич начинал объяснять, замолкал первым и жадно впитывал каждое слово. Ему нравилось, когда командир хвалил его за удачные вылазки. Справа от Власа, опираясь на деревянную жердь, стоял Тарас - весёлый и улыбчивый мальчишка лет четырнадцати. Катя смутно вспомнила, что где-то уже видела его, но точно не могла сказать где. Глядя на то, как лучезарно он улыбается, хотелось и самой улыбнуться. Но нельзя. Улыбаться она больше не имела никакого права.

Позади Тараса, у остывающего кострища, сидел задумчивый парень. Заметив, что новенькая обратила на него внимание, он не стал отводить глаза - лишь выдержал её взгляд пару секунд, коротко кивнул и снова уставился в угли. Из разговора товарищей Катя поняла, что его зовут Данила. Он был молчалив, но в этом молчании не было робости или слабости - скорее спокойная уверенность человека, который привык слушать больше, чем говорить.

Фёдор Анатольевич поочерёдно представил Кате остальных ребят, но имена она поначалу не запомнила - только лица. «Ничего, постепенно выучу, - подумала она. - Теперь я буду бороться с фашистами вместе с ними». И села за общий стол, бывший грубо сколоченным щитом, стоявшем на пеньках.

Несмотря на юный возраст - самому младшему едва исполнилось десять, - эти дети уже не были детьми. Война рано лишила их беззаботности, и каждый взгляд, каждое движение выдавали в них людей, увидевших слишком много. Катя сразу это почувствовала и не позволила себе отнестись к ним как к мальчишкам. Для неё они стали товарищами, солдатами - такими же, как она сама.

Жили они в землянке, которую вырыли на склоне оврага, - глубокая нора, укреплённая жердями и замаскированная дёрном. Еду добывали по-разному: то стащишь с немецкого обоза мешок муки, то грибов наберёшь, то картошку из брошенной деревни выкопаешь. Чаще бывало есть нечего - тогда жевали сосновую кору, заваривали хвою и грелись у костра. Холод стоял такой, что по утрам волосы примерзали к стенкам землянки, а пальцы не гнулись, пока не разотрёшь их до боли. Катя быстро привыкла к голоду. К холоду привыкнуть было нельзя - с ним можно было только смириться, как смиряются с неизбежным. Вечно зябнущие ноги, вечный пар изо рта, даже когда спишь. Но жаловаться было не принято. Да и некому.

- Мы не армия, - говорил Фёдор Анатольевич. - Мы - тени. А тени, как известно, не мёрзнут.

Его отряд состоял из ребят от десяти до шестнадцати лет, но возраст здесь измерялся не годами, а вылазками. Катя оказалась единственной девушкой в этом туманном лесу, однако никто не ждал от неё ни готовки, ни стирки. Здесь каждый был воином, и она - наравне со всеми. Но именно потому, что она была единственной, товарищи окружили её особой, почти трогательной заботой. Тарас то и дело подбрасывал в её тарелку лишний кусок хлеба - молча, делая вид, что так и надо. Влас, наоборот, при ней мрачнел и начинал говорить вдвое громче, будто пытался её заглушить. Но однажды, когда Катя вернулась с ночного дозора продрогшей до костей, именно он молча сунул ей в руки жестяную кружку с горячим отваром - и тут же ушёл, не сказав ни слова. Данила помогал иначе: молча брался за любую работу, которая была ей поручена, - будь то рытьё траншеи или заготовка дров, - и делал это раньше, чем она успевала возразить. Он не заговаривал с ней лишний раз, но Катя всё чаще ловила на себе его спокойный, изучающий взгляд - не навязчивый, а скорее заботливый. И от этого становилось не по себе. Почему?

Потому что она не могла позволить себе тепло. Не после того, как по её глупости и наивности погибла Аля. Катя сознательно отводила глаза и держала дистанцию - она была убеждена, что недостойна никаких проявлений любви, и каждый знак внимания от мальчишек воспринимала болезненно. Данила замечал это. Особенно тогда, как она сидя у костра, смотрит не мигая стеклянными глазами прямо сквозь огонь - не на товарищей, не на него, - а куда-то внутрь себя. Туда, где, наверное, ещё умела плакать и чувствовать. Он не был красноречив и не умел подбирать слова. Но его помощь говорила за него. И когда однажды Катя, уставшая до изнеможения, уснула прямо у костра, а проснулась под чьей-то старой шинелью, она знала, чья это шинель. И от этого молчаливого, упрямого тепла внутри что-то дрогнуло - против её собственной воли.

***

Фёдор Анатольевич взялся учить их тому, что знал сам. Каждый патрон был на вес золота, поэтому стрелять учились на счёт «раз-два-три» - без выстрела. Поднимали винтовки, целились в сучок на сосне и повторяли одно и то же до тех пор, пока руки не запоминали движение намертво. Иногда, раз в две недели, устраивали «контрольную»: одному из отряда давали один-единственный патрон - и все замирали, глядя, как пуля уходит в мишень.

- Экономия - сестра победы, - приговаривал Володин.

Взрывчатку он учил закладывать так, как делали сапёры в шестнадцатом году: под основание, под опору, обязательно с двух точек. Показывал, как рыть траншеи под огнём: зигзагом, не по прямой, чтобы осколки не летели вдоль всего хода. Чертил на земле прутиком схемы и объяснял тихо, обстоятельно, словно вёл урок географии в мирной школе.

- Слушайте внимательно, - говорил он, - потом переспрашивать будет не у кого.

И они слушали. Даже Влас, который обычно вставлял колкости, сидел молча. Когда он смотрел, как Катя первой запоминает схему взрывателя, уголки его губ дёргались - не то усмешка, не то что-то другое, что он прятал глубоко.

Почти каждый день без вылазок проходил одинакого: днём тренировались и учились, вечерами Тарас развлекал всех байками, Влас чистил обрез, а Данила сидел в углу и тихо перебирал пальцами по воображаемым струнам. Катя смотрела на них всех и думала: вот её новая семья. И мысль эта была страшной - потому что одну семью она уже потеряла.

Глава 10. Первая вылазка

Дни полетели вперемежку. Война в лесу - это не геройство, а грязь, холод и ожидание. Можно часами лежать в кустах, слушая, как немцы перекликаются у моста, и ждать. Ждать, пока один из них отойдёт. Ждать, пока луна зайдёт за тучу. Ждать, пока Катя или Влас дадут знак.

Катя училась быстро. Слишком быстро. Фёдор Анатольевич иногда смотрел на неё долгим взглядом и ничего не говорил, но в этом молчании читалась тревога. Девчонка, которая недавно крестиком вышивала и цветы сажала, теперь вскрывала вены войне с ледяным спокойствием. Страха в ней не было совсем - только пустота. И это пугало командира больше любых истерик.

Первая серьёзная вылазка в стан врага случилась на вторую неделю. Разведка донесла: у развилки дорог, возле брошенного хутора, немцы устроили временный пост. Трое солдат и унтер-офицер. При них - мотоцикл с коляской, оружие и, главное, чемодан с документами.

- Надо брать языка, - сказал Фёдор Анатольевич. - И документы.

- А как подобраться? - спросил Данила. - Открытая местность. Поляна. Заметят - положат всех.

Катя долго молчала. Данила смотрел на неё - на заострившиеся скулы, на серую нитку шрама у виска - и ждал. За эти дни он успел заметить: когда она так замирала, глядя в одну точку, в голове у неё складывался план. Не горячий, не мальчишеский - холодный, как вода в ноябрьской реке.

- Я пойду. Одна, и отвлеку их, а потом ваш выход - сказала она то, от чего Тарас поперхнулся.

Идея была безумной. В брошенном хуторе нашёлся чемодан с женской одеждой. Катя выбрала самое яркое платье, накрасила губы трофейной помадой и распустила волосы. В зеркало она не смотрелась - не было, да она и боялась, что не узнает себя. Когда она вышла к отряду, на секунду повисла тишина. Данила сглотнул: перед ним стояла чужая женщина, и улыбка на её лице была жуткой - неживой.

- Смекалка, - тихо произнёс Фёдор Анатольевич. - Это и есть главное оружие. Запомните.

Когда Катя вышла к посту, немцы сперва вскинули винтовки. Но увидели: идёт молодая девка в ярком платье, улыбается пьяной улыбкой, что-то лопочет. Оружие опустили. Унтер вышел из-за мотоцикла, заинтересованно оглядел её. Она сделала ещё шаг. Ещё один. И в этот момент Данила, лёжа в кустах, вдруг поймал себя на мысли, что до боли сжимает винтовку. Не от страха. От желания, чтобы она перестала так улыбаться - пустыми глазами Морены.

Бой вышел коротким. Позади двух немецких солдат бесшумно выросли Влас и Тарас.Их сняли без звука. На третьего, что пытался было вскинуть винтовку, Данила прыгнул сзади и сбил с ног. Когда всё закончилось, Катя стояла над связанным унтером, и лицо её стало ещё более чужим и холодным, как лезвие. Тарас вытащил из его кармана тяжёлый серебряный портсигар с выгравированным дубовым листом и немецкой надписью по ободку.

- Командирше - командирский трофей, - сказал он и протянул Кате.

Та покрутила вещицу в пальцах, открыла крышку - внутри было пусто, только запах табака.

- Не курю. Зато знаю кому нужнее. Держи, Влас! - и она бросила портсигар Власу. Тот поймал его на лету, усмехнулся уголком рта и молча сунул за пазуху.

В отряд возвращались с трофеями: мотоцикл, оружие, патроны, документы. И главное - у одного из солдат нашли старую гитару.

- Держи, - сказал Тарас, протягивая находку Даниле. - Твоя. Теперь хоть музыку слушать будем.

Данила взял её бережно, провёл пальцами по струнам - и по сырой землянке поплыл мягкий, чуть дребезжащий звук. Этот звук заполнил тишину, и Катя, сидевшая в углу, вдруг подняла глаза. Она слушала. Не двигалась. И ему вдруг показалось, что на какую-то долю секунды лёд в её зрачках дал трещину.

Вот так бы и играть ей, - подумал он. - Каждый вечер. Может, тогда она и оттает.

Влас ничего не говорил и особо не радовался удачной вылазке вместе с друзьями. Он сидел в углу напротив, чистил обрез и смотрел, как Данила играет, а Катя слушает. И взгляд его, тяжёлый, исподлобья, не предвещал ничего хорошего.

Глава 11. Ангел смерти

Как и предчувствовал, Фёдор Анатольевич погиб в декабре. Теперь, оглядываясь назад, Катя понимала то, чего не замечала раньше. Последние недели он был сам не свой: торопился, вдалбливал в них науку выживания с какой-то отчаянной настойчивостью, словно боялся не успеть. Он заставлял их снова и снова рыть траншеи - зигзагом, не по прямой, - пока руки не запоминали движение намертво. Повторял устройство взрывателя до тех пор, пока каждый не мог собрать его с закрытыми глазами. А когда кто-то ошибался - не злился, только замолкал и смотрел долгим, усталым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю и всё переделать. Тогда Катя списывала это на обычную требовательность бывшего учителя. Теперь она знала: он готовил их к тому, что его скоро не станет.

Он шёл на связной пункт и попал в засаду. Его тело смогли забрать и принести в сердце тумана только через три дня. Молча положили у костра. И все, как по команде, посмотрели на Катю.

Ей только что исполнилось восемнадцать - первой из отряда. Остальным было пятнадцать-шестнадцать. Но она была старшей не просто по возрасту. В ней было то, чего не было у других: стальная, нерассуждающая решимость, помноженная на смекалку. И ещё - бесстрашие, граничащее с одержимостью. Она не боялась пуль. Она не боялась смерти. Единственное, чего она боялась, - не сдержать клятву.

- Ты старшая, - сказал Влас. Ни спора, ни ревности в его голосе не было - только усталая констатация факта. - Тебе и командовать.

Он нарочно выбрал это слово: «старшая». Возраст - вот и всё, на что он мог сослаться, чтобы не признавать вслух, что дело в другом. В её характере, в той ледяной решимости, которой недоставало ему самому и перед которой он пасовал, как мальчишка. Ему было больно озвучить это - больно признать, что командиром выбрали не его. Отряд всё понял без слов. Все знали: Володин готовил себе преемницу, и возраст здесь ни при чём. Только сама Катя ещё не до конца это осознавала.

Так Катя стала командиром. За спиной - сожжённая деревня, могила сестры, клятва на крови и уже с десяток убитых нелюдей. И ещё больше - тех, кого предстояло убить. Она изменилась. Прежняя Катя исчезла. Теперь была другая. Порой хотелось бросить всё и просто сесть, заплакать. Но она не могла. Она - командир, лицо отряда. Если она сломается - сломаются все.

Первым большим делом под её командованием стал железнодорожный мост у реки - стратегически важный: по нему немцы гнали эшелоны с техникой и боеприпасами к фронту. Без этого моста движение вставало намертво.

- Красиво живём, - сказал Тарас, разглядывая схему. - Мост охраняется, как рейхстаг. Четыре поста, пулемётное гнездо.

- Значит, пехоту убираем, - спокойно ответила Катя. - Без шума.

Они ударили в пять утра, когда туман ещё лежал на реке. Катя сама вела первую группу. Сработали бесшумно: троих часовых сняли ножами, пулемётчика - удавкой. Заложили взрывчатку так, как учил Володин: под основание, с двух точек. Она поймала себя на том, что руки действуют сами - сказывались бесконечные ночные тренировки, которые он устраивал им даже в самые безнадёжные от усталости дни. Словно с того света он всё ещё стоял рядом и поправлял бикфордов шнур.

Отошли на безопасное расстояние. Мост взлетел на воздух, и сложился как карточный домик, - с утробным грохотом. Металл и дерево слетели в воду фонтанами искр. Чёрный дым поднялся над рекой.

- Вот теперь точно заметят, - заметил Тарас. - Ну и пусть. Красиво же.

Катя видела, как у него трясутся руки. Но они тряслись у всех и у неё в том числе. Она чувствовала, что они ходят по грани. И балансируют на лезвии. Но никто не говорил им, насколько это страшно и как тяжело каждую секунду ожидать смерти.

Они уходили под крики немецких солдат, под беспорядочную стрельбу. И только когда лес сомкнулся за спиной, Катя позволила себе выдохнуть и неожиданно для самой себя перекрестилась - как когда-то учила бабушка. Она уже и не помнила в точности, как правильно: слева направо или справа налево. Но это было и неважно. Она просто почувствовала, что должна это сделать.

- Это вам за Алю. За Фёдора Анатольевича. За всех.

Глава 12. Время для Жизни и время для Смерти

Был тихий вечер - один из тех, что выпадают редко, как передышка между боями. Луна стояла высоко, туман дремал у реки. Все уже спали, только Катя сидела у догорающего костра. Пёс положил голову ей на колени и молча наслаждался теплом. Мир вокруг замер, и даже деревья, казалось, перестали шептаться.

Подошёл Данила. Сел рядом. Говорить не хотелось. Слова были не нужны - они бы только разрушили то зыбкое равновесие, что позволяло им обоим держать холодную голову. В любой момент могла нагрянуть смерть, и эта тишина была единственной защитой.

Данила протянул руку к гитаре, молча, одним взглядом спросил: «Сыграть?». Катя кивнула.

Он запел. Голос у него был несильный, чуть хрипловатый, как у человека, который много молчит и ещё больше стесняется. Он пел не в полный голос, а тихо-тихо, словно боялся разбудить не только товарищей, но и саму ночь. Пальцы на струнах иногда вздрагивали, но он играл, будто от этой песни зависело всё. Он пытался высказать Кате то, что так долго собиралось в его душе. Слова могли сломать всё, а песня - нет.

Свет далёких светил, и до зорьки молчанье, Ты в глаза мне глядела, шептала признанья, И, не веря, любя, средь ночного огня, Уносила с собою… Половинку меня

Всё минуло, забылось, как сон, как виденье, Лишь платка бирюзового вдаль мановенье. Я тебя целовал, у ночного огня… Ты ж хранишь у сердечка… Половинку меня

Данила допел, и последний аккорд повис в морозном воздухе, смешиваясь с треском углей. Катя не хвалила вслух - она вообще редко хвалила, - но то, как она посмотрела на него, было красноречивее любых слов. Она просто сидела и смотрела в огонь, а губы её чуть тронула тень улыбки - та, что появлялась только в такие минуты.

Влас видел это с другого конца поляны. Он сидел на поваленном дереве и чистил свой обрез - тот самый, из которого тремя днями ранее снял двух немцев у моста. Фёдор Анатольевич перед гибелью лично пожал ему руку за ту операцию: «Меткий глаз, Влас. Такими ордена награждают». Он запомнил эти слова. Он вообще всё запоминал.

Но сейчас никто не смотрел на него. Даже Тарас, обычно крутившийся рядом, подсел ближе к Даниле и просил сыграть ещё. Павел дремал, завернувшись в продырявленную шинель. Все молча признали: вечер удался, потому что была музыка. А то, что утром он, Влас, притащил добытые с риском для жизни продукты, - это как будто и не считалось.

Он поднялся и отошёл в темноту, подальше от костра. Никто его не окликнул. Никто не спросил, куда он идёт. Катя даже не обернулась: она продолжала смотреть в огонь и слушать молчание, оставшееся после песни. Влас стоял в густой тени старой ели и смотрел на них. На Катю. На Данилу, который украдкой поглядывал на неё, пока убирал гитару в самодельный чехол.

«Я им не нужен, - подумал он, и мысль эта была спокойной и горькой, как замёрзшая рябина. - Я им нужен только когда надо стрелять. А жить они будут без меня». Он нащупал в кармане серебряный портсигар - подарок Кати. Провёл пальцем по гравировке. Потом резко, почти с отвращением, сунул его обратно. «Посмотрим, - подумал он, и желчь подступила к горлу. - Посмотрим, кого ты выберешь, когда прижмёт».

Глава 13. Иудин выбор

«Если будешь готов к смерти – перестанешь бояться ее. Если возлюбишь всем сердцем Господа – сам пожелаешь смерти». Свт. Димитрий Ростовский

Пришёл задуманный для большой операции день. Катя знала, что он не сулит их маленькому отряду ничего хорошего, и даже более того - прекрасно понимала, к чему всё идёт. Так должно было случиться: слишком долго они блуждали во тьме, без проблеска надежды. Фашистская плесень захватывала родную землю, и Катя, сколько ни боролась, всё никак не могла с ней справиться.

С каждым днём становилось труднее дышать, сердце предательски дрожало от ожидания, совсем как в детстве на качелях. Но этот страх был иным - Смерть дышала в затылок и не собиралась уходить. Она ждала, как чёрный ворон, как узник, привыкший к заточению, как скучающий актёр, в сотый раз ведущий драму к финалу.

План был прост и страшен: захватить немецкий штаб в старом графском доме, забрать оружие, документы, карты и, по возможности, командование живым. Но внутри каждый из юных партизан понимал: реальная задача - унести с собой как можно больше фрицев. И умереть в бою. Потому что это единственное, что могли сделать для Родины голодные подростки против опытных солдат в серых шинелях.

Катя в последнюю неделю всё чаще ловила себя на мысли о Боге. Странно: она была настоящей пионеркой, носила красный галстук, смеялась над «выдуманным спасителем». Всегда знала, что там, за гробом, ничего нет. Но мысли не отпускали. Сквозь туман сознания ей чудились глаза бабушки - пронзительные, суровые, как лики на старых иконах. Но они не были мрачными, напротив, они верили: там, за чертой, существует Тот, кто видит всё. Кто покарает не по-человечески - по-Божески. Кто знает, где правда, а где кривда.

Время пришло. Отряд собирался к последнему, самому страшному бою. Их было пятеро: Катя, Данила, Тарас, Павел и Влас. Тех, кто готовился отдать жизнь, как древние мученики. Тех, кого уже ничто не держало на земле, кроме молчаливой ярости и потерь.

Накануне вечером они в последний раз сидели за одним столом - если можно назвать столом грубо сколоченный щит на пеньках. Ели из одного котла, передавали по кругу одну кружку. К этой трапезе подготовились по-русски: интуитивно и не сговариваясь. Каждый омылся ключевой водой, надел чистую рубаху. Все готовились мрачно и предопределённо. Когда ели вместе, веселье и разговоры не шли.

Данила задумался - его одолевали плохие мысли. Он вдруг поймал себя на том, что хочет спасти Катю. Не отряд, не Родину - только её. Любой ценой. Даже если ради этого придётся выдать нашу операцию. Даже если остальные погибнут. Она будет жить - и это главное. Он вздрогнул от этой мысли, как от удара. Откуда это? Кто нашептал ему такое? Он сам? Или…

«Это не твои мысли, - сказал он себе, сжимая до боли пальцы в кулак. - Это чёрт шепчет». Он закрыл глаза и заставил себя думать о другом. О том, что обещал Кате быть рядом. О том, что она никогда не простила бы ему предательства - даже если бы оно спасло ей жизнь. Да и он сам не простил бы себя.

- Наверно, я окончательно выжил из ума, раз про чертей думаю - пробормотал он, пряча револьвер. - Ну что ж, с меня станется.

Катя молча проверила патроны. «Не густо. Но выбора всё равно нет».

Сумерки должны были накрыть посёлок через час - ровно столько, чтобы выйти из зоны тумана и пробраться к графскому дому. Белёсый сообщник не хотел отпускать своих жителей, но подростки решительно выскользнули из его цепких объятий и сутулыми тенями заскользили по тропе.

Всё шло слишком хорошо - ни караульных, ни охранников. И от этого становилось жутко. Внезапная мысль хлестнула Катю: их ждут! Кто-то предупредил немцев. И это - один из своих.

Она обернулась. Четверо шли за ней. И один из них был предателем. «Кто же из вас Иуда? И за какие блага продал ты наши жизни?» Она вгляделась в лица. Тарас - верный, улыбчивый Тарас, у которого после гибели семьи не осталось никого, кроме отряда. Павел - молчаливый, упрямый, потерявший брата. Данила… Нет. О нём она даже думать не хотела в таком контексте. Сердце знало твёрдо: он не мог. Влас? Шагает как обычно, смотрит под ноги, но что-то в нём изменилось. Катя не могла понять, что именно. Может быть, ей показалось. Но он больше не смотрел на неё. Вообще. Смотрел только вперёд, в темноту, туда, где за деревьями угадывались очертания графского дома.

Каждый из них в этот момент думал о своём. Кто-то о вчерашнем вечере, когда они вместе принимали пищу за одним столом. Кто-то о родных и потерянных близких. А Влас думал о совсем другом. Он нащупал в кармане дорогой серебряный портсигар. Провёл ногтём по выпуклой немецкой надписи на боку. И усмехнувшись вспомнил, что именно Катя подарила ему эту вещь - сама, своими руками. За то, что он лучший.

«Лучший, - мысленно повторил он, и желчь подкатила к горлу. - А всё равно второй». Она выбрала Данилу. Молчаливого, с дурацкой гитарой и щенячьей преданностью. А он, Влас, так и останется парнем с обрезом, который хорош только для прикрытия. Он сжал портсигар в кулаке так, что металл нагрелся от кожи. Смерть - это не для него. Он не хочет умирать. Он хочет жить. И он сделает для этого всё, что потребуется.

У заколоченного входа для прислуги Катя остановилась и задумалась. Когда-то этим ходом пользовались её предки: узкие тёмные коридорчики пронизывали дом насквозь, чтобы слуги не попадались господам на глаза без необходимости. Она помнила рассказы бабушки о графе - о том самом, который когда-то совратил её прапрабабку и невольно стал одним из её предков. «Вот ведь как судьба складывается, - с неожиданной горечью подумала Катя. - Сейчас я пришла сюда сводить счёты с захватчиками. Почти как отец когда-то, когда помогал свергнуть зажравшихся графов». Она тряхнула головой, отгоняя непрошеную мысль, и тихо сорвала доски со ржавых гвоздей. Дверь хрустнула, но отворилась - путь в недра здания был открыт.

Влас же вспомнил, как накануне вернулся в землянку позже всех. Сказал - ходил проверять посты. Никто не удивился: он часто брал на себя лишние обязанности, как будто пытался ими что-то доказать. Но в ту ночь он не посты проверял. Он стоял на опушке леса, там, где туман истончался до прозрачной дымки, и смотрел на огни немецкого гарнизона в долине. В руке он вертел портсигар - открывал, закрывал, слушал тихий щелчок замка. В голове, второй вечер подряд, звучала одна и та же фраза, произнесённая Катей за ужином: «Завтра - последний бой. Или мы их, или они нас. Третьего не дано».

«Третьего не дано», - повторил Влас одними губами.

А потом он вспомнил как после разговора о плане нападения на штаб Катя попросила Данилу сыграть что-нибудь «для духа». И Данила, отложив винтовку, взял гитару. Катя села рядом с ним - ближе, чем обычно, - и закрыла глаза. Она даже не замечала, что Влас смотрит на неё. Она не замечала его вообще, пока играла музыка.

Влас сидел на поваленном дереве, чистил обрез и смотрел, как Катя слушает Данилу. А потом перевёл взгляд на опушку. Туман сегодня вёл себя странно — не ложился по низинам, а поднимался выше обычного, почти до середины стволов, и в его толще что-то мерцало. Серебристое, неспокойное. Влас отвёл глаза — и снова посмотрел. Мерцание не исчезло.

«Предупреждает? — подумал он с неожиданной злостью. — Или хоронит уже?»

Он сунул портсигар в карман и встал.

— Проверю посты, — бросил он, не глядя на костёр.

Никто не ответил. Данила запел новую песню.

А ведь Влас вчера закончил минирование подходов к лагерю. Один. Пока Данила «поднимал дух». «Я для них - инструмент. Оружие. Полезная вещь. А он - душа. Я спасаю их тела. А он спасает её сердце. И они выбрали сердце». Щелчок портсигара. Ещё один. Тишина.

«Я не хочу умирать ради них. Я хочу жить. Я хочу, чтобы меня видели». Он сунул портсигар в карман и пошёл не обратно к землянке, а вниз, к долине, туда, где светились огни немецкого гарнизона. Он шёл сообщить им о готовящемся нападении. Не из ненависти к своим - врагам не мстят, врагов просто предают. Он шёл, чтобы выжить и наконец стать главным действующим лицом хоть в каком-то сценарии.

У первых постов он остановился, поднял руки и заговорил по-немецки - фразу, которую выучил заранее, по слогам, ещё неделю назад по подобранному где-то словарю, когда мысль о предательстве была даже не мыслью, а зыбким, отвратительным и манящим туманом в голове:

- Ich will mit dem Offizier sprechen. Ich habe Informationen (Я хочу поговорить с офицером. У меня есть информация)

Часовые вскинули автоматы. Влас не дрогнул. Он знал для чего пришёл - получить гарантии своей жизни. И он уже сделал выбор. Тот самый, о котором Катя, сидя у костра под песню Данилы, даже не догадывалась.

Глава 14. Последний бой

Катя бесшумно ступала по застоявшимся коридорам. Из-за стен доносилась грубая немецкая речь - скрежет металла с привкусом гранита на зубах.

Сеть коридоров вела в центр дома - бывший кабинет графа, а ныне гауптштурмфюрера. Катя прислушалась: тихо. Потянула верёвку под потолком - стена вздохнула и медленно отъехала. В открывшемся помещении никого не было, только витая свеча плясала тенями на стенах. Ящики, пустые и полные. На столе - раскрытая карта с алыми отметками.

- Ловушка! - поняла Катя, глядя, как Тарас и Данила прячут свёрнутые карты за пазуху. - Неужели не понимают?

- Здесь гранаты! - радостно прошептал Павел. - Ещё повоюем! А где Влас?

- Он больше не с нами, - коротко ответила Катя. Тарас резко посерел.

- Но…

- Никаких «но». Мы знали, на что шли. Осмотрите ящики - и в бой. Будь что будет.

Данила приоткрыл дверь: коридор пуст. Они двинулись за ним - Катя замыкала. Коридор изогнулся, упёрся в большие двойные двери. За ними была бальная зала, пустая и безлюдная. Тени ребят скользили по паркету призраками. «Раньше здесь танцевали дамы в тиарах, - подумала Катя. - А теперь иду я, в ободранной рубахе. Но я вышла из земли и грязи и вернусь в них без капли сожаления».

Перед входом в следующую залу - висенло старинное обветшалое зеркало. Катя невольно остановилась и посмотрела в него. Увиденное поразило: малознакомой женщины в зеркале почти не было волос, а те что остались были седы как пепел.«Я и сама скоро стану пеплом», - прошептала она.

Дверь рядом распахнулась. Грянул выстрел. Павел гулко вздохнул и упал замертво. Остальные бросились врассыпную. Немцы ввалились в залу крысиной стаей. Катя и Данила укрылись за роялем у окна и синхронно выстрелили. Один фриц вскрикнул. Тарас, прячась за колонной, палил не целясь, крича: «Бегите! Я их задержу!». Катя рванула за Данилой. Они помчались обратно, в комнату с гранатами. «Забаррикадируемся!» - крикнул Данила, захлопнув дверь и толкая к ней стол.

В дверь заколотили. Катя знала: это конец. «Утащим с собой как можно больше нелюдей - это наша цель».

Данила схватил гранату, выдернул чеку. Он был решителен и смел - этим и нравился ей. Дверь рухнула, взметнув пыль. Данила грустно улыбнулся и метнул гранату. Но пуля ударила его в грудь. Заминка, удивление - и граната взорвалась, не долетев. Грохот, вспышка. Катю отбросило на спину, а сверху упал Данила. Последнее, что он успел подумать, была строчка из старой казацкой песни: «Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся…»

***

Катя очнулась от чудовищной тяжести. Дышать невозможно. Она открыла глаза - прямо напротив её были остекленевшие глаза любимого. Он был мёртв.

В комнату вошли немцы. Катя внутренне сжалась, зашептала молитву - никогда не знала таких слов, но сейчас они рождались сами: «Господь, Отец наш, всемогущий, помоги! Не дай стать предателем и игрушкой для врагов, аминь!» Она зажмурилась. Скрип сапог рядом с ухом. Немец рывком сбросил с неё тело Данилы. Короткое слово - и контрольный выстрел в его мёртвую голову.

Что происходило дальше Катя понимала по звукам судорожно вслушивалась в них. Немец подошёл к ней и резко ударил ботинком под рёбра. Катя едва сдержала стон. «Пусть думает, что я мертва, Господи, пусть думает!» Немец молча смотрел на неё и оценивал - жива, не жива? Прозвучал резкий окрик и он выстрелил ей прямо в голову. Вспышка, толчок - и темнота.

Глава 15. Порог

Катя очнулась от того, что сидит на полу. Вокруг ходили немцы, переговаривались, смеялись. Звуки доносились будто сквозь вату. «Что со мной? Я жива? Они промахнулись?». Она слышала, как скрипят сапоги совсем рядом. Один из солдат подошёл к телу, которое лежало ничком, и несильно ткнул его носком. Катя внутренне сжалась - но не почувствовала ничего. Ни боли, ни прикосновения.

«Издеваются, - мелькнула мысль. - Специально пугают, гады. Хотят, чтобы я дёрнулась. А я не дёрнусь. Пусть думают, что я мертва».

Она зажмурилась изо всех сил, приказала себе не дышать. И только через несколько секунд с ужасом поняла, что дышать ей не нужно. Что грудь не вздымается, сердце не колотится, а пальцы, которыми она пыталась вцепиться в пол, проходят сквозь доски. Она открыла глаза и повернула голову. И похолодела. В шаге от неё, прямо на полу, лежало её собственное тело. Голова прострелена, лицо залито кровью, пальцы скрючены в последней судороге.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть». Она перевела взгляд на свои руки - они были прозрачными. На ноги - они не касались пола. Она сидела посреди немцев, и никто не обращал на неё ни малейшего внимания. Словно она стала воздухом.

Катя смотрела на мёртвую девушку в ободранной рубахе - на ту, что ещё минуту назад была ею, - и не могла отвести взгляд. Ужас и какая-то отстранённая, почти исследовательская оторопь боролись в ней. Она только что боялась, что её поймают живой. А теперь поняла: её поймала смерть, но не удержала - выплюнула обратно в этот мир чем-то иным.

Она медленно поднялась. Немцы переговаривались, один из них наклонился над телом и удовлетворённо хмыкнул. Катя протянула руку - пальцы прошли сквозь его плечо, как сквозь дым. Её больше не существовало для этого мира. Или этот мир больше не существовал для неё. В голове зазвучали слова бабушки - те самые, что она когда-то сочла блажью: «Душа бессмертна, Катенька. Она уходит, когда тело устаёт». Тогда она смеялась. Теперь стояла посреди врагов и понимала: бабушка знала. Знала то, чего не пишут в учебниках, не говорят на собраниях, не берут с собой в бой.

Она глубоко вздохнула - по привычке, хотя воздух уже ничего не значил, - и огляделась. Где-то рядом должно быть что-то ещё. Кто-то ещё. И словно в ответ на эту мысль за спиной раздался знакомый голос.

- Катя… Ты тоже здесь?

Она обернулась. Данила стоял в двух шагах, растерянный и прозрачный.

- И ты! - выдохнула она. - Мы…

- Умерли, - тихо сказал он. - Я видел, как они стреляли тебе в голову.

Позади проступили ещё две тени: Тарас и Павел. Все четверо стояли среди вражьих солдат, неуязвимые и потерянные.

- Что теперь? - спросил Павел.

- Не знаю, - ответила Катя. - Но я слышу какой-то звук.

Это была музыка - далёкая, едва уловимая, но она звала. И перед ними вдруг разверзся сверкающий, переливающийся всеми цветами водоворот. Он пульсировал светом и теплом, и от него веяло покоем - тем самым, которого они не знали ни разу в жизни.

Катя и Данила, не сговариваясь, шагнули в этот свет. За ними - Тарас и Павел. Водоворот принял их, подхватил, понёс куда-то вверх, и в этом полёте не было ни страха, ни боли. Только свобода. Только тишина, в которой звучала песня - та самая, что звала их сюда.

А где-то далеко позади, в разрушенном графском доме, немцы уже стаскивали тела к окну, чтобы сбросить вниз, и один из них, усмехнувшись, сказал другому: «Diese russischen Kinder…» Но этого Катя уже не слышала.

Она летела. И знала, что это - начало чего-то другого.

Глава 16. Пробуждение

Первым, что почувствовала Кэт, была боль. Не та, туманная, из того мира, а настоящая, больничная: рёбра саднили, голова раскалывалась. Аппарат ИВЛ ритмично вдувал воздух, и это было отвратительно - быть вещью, которую дышат. Она открыла глаза, увидела белый потолок - и захотела забыть. Прямо сейчас. Выдрать из памяти всё: амбар, Алю на земле, холод землянки. «Это не со мной. Это бред. Кома - она такое рисует».

Она закрыла глаза и попыталась нащупать внутри пустоту. Ту, где нет ни войны, ни мёртвых. Не получилось. Вместо пустоты - бабушкин голос: «Душа бессмертна».

- Нет, - прошептала она одними губами. - Не хочу помнить. Это не моё.

«Надо выбираться. Попробую пошевелить рукой». Вроде получилось - но как же тяжело, как неуверенно. Пальцы едва слушались, словно принадлежали не ей, а какому-то чужому, ватному телу. «Теперь глаза. Надо открыть». Это оказалось ещё труднее. Ресницы слиплись, будто заиндевели. Веки налились свинцом. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она сумела их разлепить и впустить в себя этот резкий, больничный свет.

Белый потолок. Белые стены. Трубка, тянущаяся к руке. Писк прибора где-то слева. И страшная, нечеловеческая усталость. Такая, что хотелось закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Но вместо этого Кэт снова разлепила веки - уже почти осознанно.

- О! Ты очнулась, - прозвучал голос совсем рядом.

Кэт с трудом скосила глаза. Возле кровати стояла медсестра с усталым, но очень спокойным лицом. Анна Сергеевна. Кэт ещё не помнила её имени, но голос показался смутно знакомым - будто она слышала его много раз, пока лежала в темноте. Этот голос был единственной ниточкой, связывавшей её с миром живых. И теперь эта ниточка обернулась живым человеком - тёплым, настоящим.

- Я... - попыталась сказать Кэт, но губы не слушались, а язык казался чужим и неповоротливым.

- Тихо, тихо, детка. Не надо говорить. Ты вернулась - это главное. А теперь лежи. Всё будет хорошо.

Анна Сергеевна вышла, и Кэт снова провалилась в забытьё - но теперь это был не страшный, а целительный сон. Она не слышала, как в коридоре набрали знакомый номер.

- Алло? Это из реанимации. Ваша дочь очнулась. Да. Всё верно, Катя. Вы не ослышались!

***

Прошло целительное время, и Кэт проснулась снова - в этот раз открыть глаза было уже легче. «Может, я такими темпами скоро и встану?» - мелькнула робкая, почти забытая мысль. Та, прежняя Кэт, иногда позволяла себе шутить. Теперь эта Кэт возвращалась - медленно, недоверчиво, пробуя на вкус каждую секунду.

Она смотрела в потолок и пыталась собрать мысли. Мотоцикл. Дэн. Авария. А потом - туман, лес, немцы, амбар, Аля... Руки дрогнули. Она помнила всё. Помнила, как горела деревня. Помнила, как рыла могилу для сестры. Помнила, как пуля вошла ей в голову - не во сне, а наяву. Но где она сейчас? В больнице? Или…

Дверь распахнулась. В палату вбежала мама. Она упала на колени у кровати, схватила дочь за руку и заплакала - беззвучно, только плечи вздрагивали.

- Кэт... Доченька... - голос срывался, дрожал, смешивался со слезами.

Кэт хотела что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, слабый звук. Она просто смотрела на маму и вдыхала её запах. Как же она скучала. Как же долго её не было. По щекам потекли слёзы - тёплые, живые, настоящие.

За мамой в палату вошли ещё двое. Тина - бледная, с красными от бессонницы глазами. Она сильно осунулась за эти недели, и было видно, что она не спит ночами. И Дэн. Он переступил порог, и Кэт увидела: маски нет. Не потому, что он решил её снять - она рассыпалась сама, где-то между ударом о перила моста и тем моментом, как он, оглушённый, тянул к ней руку в темноте. Сейчас перед ней стоял не брутальный позёр из школьных вечеров. Стоял Данила - тихий, растерянный, с разбитым лицом, которому нечем было прикрываться, кроме собственных глаз. И он даже не пытался скрыть, что боится её потерять. И что уже почти потерял.

- Дэн! - выдохнула Кэт. - Ты живой.

- Ну а как же, - попытался улыбнуться он, но улыбка вышла дрожащей. - Я ж тебя люблю.

Тина стояла невдалеке, не решаясь подойти. Потом всхлипнула и вдруг бросилась к сестре, упала лицом в одеяло, плечи её затряслись.

- Кэт, прости меня... Прости, пожалуйста... Я не хотела. Я дура. Я такая дура... Я просто ревновала. Я не думала, что так будет. Я когда поняла, что натворила, так захотела всё изменить, искупить свою вину. Всеми силами. Я забрала того котёнка - помнишь, рыжего, что ты спасла у Вечного огня, нам ребята рассказали. Мы с мамой принесли его домой прямо из-под моста, когда вас увезли. Он был жив. Чудом. Я кормила его, грела под лампой. И каждый день, глядя на него, думала: вот живая душа, которую ты вырвала из огня. Не дала сгореть. А я почти дала сгореть тебе. И если этот котёнок выжил, значит, и ты должна. Я не могла иначе думать. И каждый день ходила к больнице. Стояла у твоей палаты и молилась...

В палате повисла тишина. Слышно было только, как пикает прибор и как Тина давится слезами. Кэт смотрела на неё, и что-то дрогнуло в груди: то ли боль, то ли жалость. Она вспомнила другую Алю. Ту, что лежала на земле с простреленной головой. Ту, которую она похоронила под старым дубом. И эта, живая, ревущая девочка, была так похожа на неё, что у Кэт перехватило дыхание.

- Я прощаю, - тихо сказала она, и голос прозвучал неожиданно твёрдо. - Слышишь? Прощаю.

Она положила слабую ладонь на мокрую щёку сестры. Тина замерла, перестав дышать, - а потом порывисто прижалась к этой руке губами. Когда она наконец отстранилась, в её покрасневших глазах стояло что-то новое, незнакомое прежде. Она всхлипнула и произнесла дрожащим, но решительным голосом:

- Я не Тина теперь. Не хочу ею быть. Я изменилась… стала другой. Зови меня теперь Алей, ладно?

Кэт смотрела на неё - на эту бледную, заплаканную, но вдруг повзрослевшую девочку. Она увидела в ней не только раскаяние, но и ту самую Алю, которую когда-то не смогла спасти. И кивнула.

***

Когда мама, Аля и Дэн вышли, в палате снова появилась Анна Сергеевна - проверить капельницу. Кэт, ещё слабая, но уже вернувшаяся в своё тело, заговорила. Она рассказывала, как умела, сбивчиво и горячо: про отряд, про туман, про землянку. Про то, как они с Алей сидели под старым дубом и ели пирожок с грибами, один пополам. Про то, какого цвета было платье на Светлане в тот страшный день - голубое в белый цветочек, и как оно порвалось на плече. Про слова песни, которые пел Данила у костра, когда они ещё были живы. Про нечеловеческий холод, от которого волосы примерзали к стенкам землянки.

Анна Сергеевна слушала, и по её спине вдруг пополз холодный, липкий пот. Рука, поправлявшая капельницу, замерла. Она узнавала факты - скудные, сухие факты, которые сама зачитывала над этим телом, пока девочка балансировала между жизнью и смертью. Номер отряда, название операции. Но в книге не было ни слова о пирожках. Ни слова о платье. Ни слова о песне. Кэт не могла этого знать. Никак. Это было невозможно с точки зрения науки, здравого смысла, всего, во что Анна Сергеевна верила последние тридцать лет.

Анна Сергеевна вышла в коридор и прислонилась к холодной стене. Руки дрожали - впервые за двадцать лет работы. «Это бред, - сказала она себе профессиональным, отстранённым голосом. - Посткомная галлюцинация. Эхо гипоксии». Но гипоксия не запоминает цвет платья или голод и холод.

Ночью она не спала. Листала архивные сводки, сверяла даты. Всё сходилось. Слишком хорошо сходилось. Утром, перед обходом, она зашла в больничную часовню - впервые за десять лет. Не молиться. Просто постоять. И подумала: «Если это возможно… значит, я ничего не знаю о мире. И это, чёрт возьми, облегчение».

Глава 17. В парке

Прошло три недели. Кэт сидела на скамейке в том самом парке, где они когда-то слушали Гора и пили энергетики. От той жизни её отделяла теперь пропасть - глубокая, как река, над которой распростёр свои рукава мост. Рядом сидел Дэн. Гипс с его руки уже сняли, а шрам на лице понемногу заживал, становясь светлой полоской. Они долго молчали. В парке было хорошо: солнце пробивалось сквозь листву, пахло скошенной травой, где-то играли дети. И всё это казалось Кэт нереальным. Слишком ярким. Слишком живым.

- Знаешь, - сказала она наконец, - пока я была в коме... я прожила другую жизнь.

Дэн повернулся к ней.

- Я была партизанкой. Меня звали Катя. У меня была другая семья, другая сестра - её тоже звали Аля. И мы ели с ней пирожок с грибами, сидя под старым дубом. Один пополам. - Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. - А тебя звали Данила. Ты тоже был в отряде. И ты пел мне ту же песню. Почти ту же.

Дэн помолчал. Потом тронул струны гитары - он взял её с собой, ту самую, которую принесли ему друзья после выписки. Он взял несколько аккордов - и Кэт узнала мелодию.

- Эту?

- Эту, - прошептала она.

Он отложил гитару и взял её за руку.

- Сейчас тоже идёт война. Не такая, как тогда. Другая. Но всё равно - с фашизмом. Может быть тебе и правда всё это... показали, чтобы мы поняли что-то важное?

Кэт покачала головой. Она больше не сомневалась.

- Это был не просто сон, Дэн. Я знаю это теперь так же твёрдо, как то, что сижу здесь. Я была ею. Я жила в том лесу, я убивала, я молилась перед смертью. В той жизни я погибла. Но перед этим поняла главное: фашизм - это не просто слово из учебника. Это зло, которое носит серые мундиры и жжёт амбары с живыми людьми. Оно возвращается, если мы забываем. И бороться с ним нужно не только на фронте, но и здесь, сейчас, внутри себя. Не предавать. Быть человеком - верным, преданным, не способным вонзить нож в спину товарищу. Как тот, кто продал нас тогда.

Дэн молчал, глядя на неё с каким-то новым выражением. Он видел перед собой не просто девушку, которую любил, а человека, прошедшего войну.

- Я не знаю, верить ли в прошлые жизни, - тихо сказал он наконец. - Но если ты это помнишь, значит, так было. И я рад, что там, в той жизни, у тебя был кто-то похожий на меня. Значит, мы уже тогда любили друг друга. - Он мягко сжал её пальцы, и в этом прикосновении было больше, чем во всех словах.

Сзади послышались неторопливые шаги. К ним подошла Аля - всё такая же осунувшаяся, но уже не затравленная. В глазах её стоял тихий, ясный свет. Она остановилась в нерешительности.

- Можно к вам?

Кэт кивнула, и Аля села рядом. Некоторое время все трое молчали, просто глядя, как солнце медленно катится к закату и его лучи окрашивают верхушки деревьев в золотой свет.

- Ты уже не та Тина, что была раньше, - мягко произнесла Кэт, не оборачиваясь. - Ты и вправду стала Алей. Моей сестрой. Не только по крови.

- Я хочу быть ею, - прошептала Аля. - Каждый день доказывать, что могу. Что достойна.

Кэт притянула её к себе и обняла. Дэн сидел рядом и молча смотрел на них, и в его взгляде светилась тихая, спокойная радость.

- Знаешь, - нарушила молчание Кэт, - та жизнь... она научила меня одному. Фашизм - это не только армия и оружие. Это то, что рождается в душе, когда ты перестаёшь считать другого человека равным себе. Когда решаешь, что имеешь право судить и карать. Это зло, которое мы должны победить в себе. Иначе всё повторится. Всегда повторяется. Важно, видишь ли ты в другом живую душу или топливо для костра. Она замолчала. Дэн не спросил, что это значит. Он сам вспомнил рыжего котёнка, которого Гор тащил к пламени. И как Кэт выхватила его, не думая. И как он стоял и не сразу понял, что нужно делать, а Кэт очнулась первой и начала действовать. А Аля, сидевшая рядом, вдруг замерла.

Кэт молчала, глядя на закат. Солнце уже коснулось горизонта, и от земли потянуло прохладой. Из-за деревьев, там, где аллея уходила вглубь парка, начала подниматься первая, ещё прозрачная дымка: обычный вечерний туман, какой бывает в каждом городе у реки. Но Кэт смотрела на него, и сердце судорожно сжималось.

— Не бойся, — тихо сказал Дэн, перехватив её взгляд. — Это не тот.

— А вдруг все туманы — один? — ответила она, не оборачиваясь. — Просто в одном времени он съедает танки, а в другом — просто стелется по земле. Но суть одна. Порог между тем, что было, и тем, что будет.

Аля вздрогнула и придвинулась ближе. Дэн обнял их обеих — как мог, одной рукой, — и все трое смотрели, как туман растёт, становится гуще, подбирается к скамейке. А потом остановился. Ровно в трёх шагах. Так же, как когда-то на опушке.

Кэт выдохнула — и встала.

— Ты куда? — испуганно спросила Аля.

— Никуда. — Кэт сделала шаг к туману, протянула руку. Пальцы коснулись влажной прохлады — и туман качнулся, обвил запястье, словно здороваясь, и отступил. Так же медленно, как приходил.

— Он меня узнал, — сказала Кэт, возвращаясь на скамейку. — И пропустил обратно.

Никто не понял, что она имела в виду. Но почему-то всем стало спокойнее.

Глава 18. Разгадка?

В реанимационном отделении всё было спокойно. Тишину спящей больницы нарушали только писк приборов, скрежет больничного лифта да редкие шаги дежурной медсестры.

«Ну и замечательно», - подумала Анна Сергеевна. Она сидела в палате у кровати молодого парня, второй месяц лежавшего в коме после автокатастрофы, и привычно перелистывала страницы старого библиотечного сборника о партизанских отрядах. Но строчки не шли в голову. Мысли то и дело возвращались к той девочке. К Кэт.

Она вспоминала, как похолодела тогда, в палате, когда Кэт, ещё слабым, сиплым голосом, начала перечислять детали. Анна Сергеевна ведь читала ей эту книгу. Но она зачитывала сухие факты: даты, явки, результаты операций. А девчонка вспомнила такое, чего не было ни в одном архиве. Свои мысли, чувства, переживания.

«Этого не могло быть в книге, - мысленно повторила Анна Сергеевна в который раз, и сердце снова ёкнуло, как тогда. - Не могло».

Она отложила сборник и задумалась. Что это было? Душа, которая перерождается и проносит память сквозь жизни? Или, может быть, душа Кэт, пока тело лежало здесь без движения, металась где-то в бреду, как в чистилище, переосмысливая свою жизнь через чужие судьбы? Разве может человек просто так, сам, додумать столько мельчайших подробностей, которые потом подтверждаются фактами? Или это было что-то иное - то, чему нет названия ни в медицине, ни в религии? Анна Сергеевна вздохнула. Ответа не было. Ответ, наверное, знает только Бог. Или Вселенная.

Кэт, когда они говорили в последний раз перед выпиской, смотрела на неё ясными, совсем взрослыми глазами и сказала твёрдо: «Я знаю, что это была моя прошлая жизнь. Я не знаю, как это работает, но я это прожила. И теперь всё изменилось. Я изменилась». У каждого своя точка зрения на одно и то же событие, думала Анна Сергеевна. Для Кэт это была прошлая жизнь. Для неё самой - пока ещё неразрешимая загадка. Но кое-что она знала точно.

Она вспомнила другой день. Когда в это же отделение, спустя несколько дней после пробуждения Кэт, пришла её сестра. Она вошла робко, держа в руках книгу Достоевского «Преступление и наказание», и Анна Сергеевна сразу узнала этот потёртый библиотечный переплёт. Тот самый, что она оставила на скамейке в парке в день, когда всё началось. Аля тогда показала ей книгу и тихо сказала: «Я нашла её в парке. На следующий день после аварии, когда металась в агонии ужаса от своего поступка. Я не знала, что делать, как исправить то, что натворила. Я думала пойти и покончить со своей жизнью, но не смогла этого сделать, потому что вспомнила вдруг в этот момент глаза матери, полной горя и осознания, что жизнь одной её дочери висит на волоске, и если бы ещё и я…И тогда я поняла, что не могу так с ней поступить. И села читать, давалось трудно. И знаете, что? Эта книга… она меня изменила. Я поняла, что я - как Раскольников возомнила себе, что имею право играть чужими жизнями, мстить. Но, каждое преступление ведёт за собой наказание. После этого я вернулась домой и рассказала всё мечущейся от страха за Кэт маме. О том, что сделала. Я думала, что она прогонит меня, будет кричать, но она просто плакала и смотрела на меня. Плакала и смотрела! И от этого мне стало ещё хуже на душе. Я поняла, что должна ответить за свой поступок, и что не хочу прятаться или перекладывать ответственность на других за свой поступок. «Я должна сама сознаться», - сказала я маме. А сама не могла пошевелиться. Выход из дома занял два часа. Я одевалась, переодевалась, смотрела на рыжего котёнка и думала: «Вот если бы ты меня судил - простил бы?» Он зевнул. Это было не «да» и не «нет».

У дверей полиции я села на ступеньки и просидела полчаса. Мимо ходили люди, никто не знал, что я сейчас раздавлю свою жизнь, как пустую банку. Захотелось убежать. Сказать: «Передумала».

Но я вспомнила глаза Кэт в тот вечер в парке. Как она на меня смотрела. Снисходительно, как на ребёнка. И я поняла: если я сейчас уйду - я навсегда останусь маленькой Тиной, которая ни на что не решилась. А если войду - стану… не знаю кем. Но не ею. Я вошла. И когда сказала первое слово, голос не дрожал. Потому что хуже уже было ничего.

Вот оно, подумала Анна Сергеевна. Хорошая литература - это ключ. Ключ к душе, который открывает даже самые заржавевшие замки. Искусство вечно. Оно помогает бороться со злом и несправедливостью не хуже оружия. С Кэт сработало её чтение вслух - простые слова, прочитанные с душой. С Алей - книга, забытая на скамейке. Значит, всё это было не зря.

Она перевела взгляд на спящего парня. Его лицо было бледным и безмятежным. Анна Сергеевна закрыла пыльный сборник о партизанах и достала из сумки другую книгу - ту самую, что вернула ей Аля. «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского.

Она открыла её на первой странице и начала читать вслух, негромко, но чётко, с выражением:

- «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту...»

Её голос мягко плыл над кроватью, заполняя тишину. Она знала: он слышит. Они все слышат. И если одному это помогло пройти через ад и вернуться другим человеком, значит, она будет читать. Каждую ночь. Каждому, кто застрял на пороге. Потому что искусство и правда вечно. И оно сильнее тьмы.

ЭПИЛОГ

Экран телевизора мерцал в полумраке комнаты. Кэт, Дэн и Аля сидели на диване, лениво щёлкая каналы. На Первом канале шёл вечерний выпуск новостей.

- «...сенсационное разоблачение, - голос ведущей звучал напряжённо. - Сегодня стало известно о задержании Владислава Борисовича Стрельцова, долгие годы считавшегося героем партизанского движения. Подробности - в репортаже нашего корреспондента».

На экране замелькали кадры, на которых крупным планом показывали жалкого и испуганного старика, который закрывал лицо ладонями и причитал:

- Не может этого быть! Вот черти, как же вы узнали?! - кричит он срывающимся голосом.

Следом - архивные кадры времен Великой Отечественной войны. Закадровый голос, бесстрастный и чёткий, перечислял факты:

- Журналист газеты «Правда» Виктор Крылатов, бравший у Стрельцова интервью, заметил нестыковки в его рассказе и провел собственное расследование. Выяснилось: в годы войны Стрельцов, входивший в отряд «Чёрная гроза», совершил предательство, повлёкшее гибель всего личного состава. Все эти годы ему удавалось скрываться - подобно тому, как десятилетиями пряталась от возмездия печально известная палач Антонина Макарова, известная как Тонька-пулемётчица.

На экране замелькали кадры, на которых крупным планом показывали жалкого и испуганного старика. Он закрывал лицо ладонями и причитал:

- Не может этого быть! Вот черти, как же вы узнали?!

А потом камера скользнула по его рукам. По дрожащим, старческим пальцам, в которых был зажат какой-то предмет. Кэт подалась вперёд и замерла. Серебряный портсигар. Дубовый лист. Немецкая надпись по ободку.

- Это он, - прошептала она. - Это Влас!

- Тот самый? - Дэн сжал её плечо.

- Да. Я сама отдала ему эту вещь. За меткость в бою. А он...

Она не договорила. Перед глазами пронеслись бальная зала, тени, исчезающие в темноте, и последний крик Тараса.

- Собаке - собачья смерть, - тихо произнесла она. Аля переводила взгляд с экрана на сестру и обратно.

- Я не понимаю... ты его знаешь?

Кэт открыла глаза, посмотрела на Дэна, потом на сестру.

- Да. Но главное не в нём.

- А в чём?

- В том, что справедливость есть. Даже если она приходит через восемьдесят лет.

Телевизор продолжал бубнить о ходе следствия, но Кэт уже не слушала. Она смотрела в окно, где над городом медленно разгорался закат - такой же красный, как небо над сожжённой деревней, но почему-то не страшный. Тёплый. Почти мирный.

И вдруг она поняла. Не умом - сердцем, что зло не может быть вечно. Оно разъедает само себя изнутри, оно запинается о собственный нож, оно проговаривается за рюмкой чая через восемьдесят лет. И даже если ему удаётся избежать людского суда, есть иной суд - где уже не спрятаться и не скрыться.

А на подоконнике, свернувшись клубком, спал рыжий кот. Он лениво приоткрыл один глаз, глянул на людей и снова зажмурился. Ему было всё равно, в каком времени жить. Лишь бы рядом были те, кто однажды не прошёл мимо.