Туман

Глава 1

1.

Стемнело раньше, чем Василий Петрович рассчитывал, и это его злило. Он думал, что доберется до границы засветло, там попьет чайку, купит еды домой, заберет новых попутчиков и часиков в шесть двинет обратно — как раз, чтобы болота до тумана проскочить. Но нет. Не вышло. А все потому, что не надо было сразу четверых брать. Пожадничал.

Василий Петрович мрачно крутил баранку и посматривал в зеркальце на седоков, сросшихся друг с другом пуховичными плечами. Огромная, похожая на гору стираных платков и кофт, старуха подпирала потолок. Из-за нее потеряли час: ждали, пока доковыляет до автовокзала, пока уложит в багажнике свои сумки, пока кряхтя усядется и скажет “готовая я”.

Старуха заняла примерно половину дивана, а под ее плечом дремали, нахохлившись, паренек с девочкой, оба в очках, оба с рюкзачками, оба не по погоде одетые. Из-за них потеряли второй час: искали какой-то особенный, единственный им подходящий банкомат. Василий Петрович принципиально не держал никаких карт, рассчитывался только наличными. Нашли. Но время потеряли.

Четвертый пассажир — дед, хрупкий и пыльный, как сушеный чесночный стебель, сидел на переднем пассажирском сидении и спал с самого отъезда. Он никого не задерживал и упрекнуть его можно было только если тяжелым стариковским запахом, волнами расходящимися по салону. Сначала Василий Петрович решил, что дед сам по себе, но потом оказалось, что они со старухой родственники, то ли муж с женой, то ли брат с сестрой.

Василий Петрович в сотый, наверное, раз глянул на приборные часики, на краснеющее небо, куда уже успело опуститься ноябрьское солнце. Радио тихонько шипело, не пропуская эфира: ничейная земля. Сейчас они как раз между двумя границами, одну проехали, вторая будет через… Ну да, десять километров еще. Поднажать что ли? Василий Петрович переключил скорость, подсчитывая минуты.

Вы не могли бы поаккуратнее? — В зеркальце заблестели две пары очков. Проснулись, значит. — Сегодня гололед обещали! Василий Петрович не ответил, чувствуя, как затылок начинает покалывать от раздражения. Это из-за того, что не курил сегодня еще, конечно, но и парень тоже такой, говнистый. Голос противный, тонкий.

Простите! Я говорю, помедленнее можно? Василий Петрович пожал плечами, сгоняя мат с языка.

Да вроде не быстро. Очень быстро! Я вижу, вон на сотне уже стрелка! Вместо ответа Василий Петрович заложил такой вираж, на какой и сам бы не решился, если б был поспокойней. Как раз поворот под руку попался. Засвистели колеса (и правда, гололед) дед ватной куклой, не просыпаясь, шмякнулся о дверь, старуха ойкнула, вцепившись в свою меховую шапку, а девчонка заверещала. Василий Петрович крутил руль, как-то посторонне думая, выйдет он из поворота, или нет, и зачем он вообще в него так влетел, подумал еще о коте, который дома ждал корма, вспомнил, что кот уже третий день не появляется дома, но потом встречные фары хлестнули его по глазам, и Василий Петрович думать перестал.

Он вывернул таки руль и резко осадил машину у полосатого верстового столба. Закат унялся, небо лиловело над близким, но невидимым морем. Мимо шелестя заграничными покрышками проехала иномарка. Василий Петрович обернулся к пареньку.

Еще вякнешь чего, пешком пойдешь, ясно? Дальше ехали молча. Только старуха причитала что-то, но ее никто не слушал.

2.

Через часа два с небольшим Василий Петрович выехал со стоянки и, кривясь от боли в спине, поехал по пустой подмерзшей дороге. Пока машина стояла на кордоне, салон остыл и ледяное кресло теперь будто высасывало тепло из Василия Петровича. Да, возраст, что ни говори, сказывается. И все-таки, жаль будет, когда это все кончится, подумал, Василий Петрович, включая дальний свет и переключая передачу. Все это — дорога, сигареты, ничейное шипящее радио, кофе на вокзале… На вокзале все начиналось и заканчивалось.

Так было и в этот раз. Он довез седоков до широких раздвижных дверей, принял деньги и какое-то время наблюдал, как огромная старуха со своим стариком бестолково ковыляют по вокзальной площади туда-сюда, как бы привыкая к новому месту. Внутри было тепло и пусто. С гудением горели старомодные лампы. Пахло кофе и сосисками. Обычно Василий Петрович покупал и то и другое, не спеша закусывал, а потом ходил по рядам и теребил спящих и бодрствующих: “Через границу надо? Быстро, недорого…” Но в этот раз даже пытаться не стоило. Всего-то и было, что пять-шесть пассажиров, да и те, судя по табло, вот-вот должны были дождаться своего автобуса. Наскоро перекусив, Василий Петрович отправился домой.

Василий Петрович возил торгашей-челноков, автостопщиков и туристов, стариков к детям и детей к старикам и так далее. Ехали обычно молча: пассажирам казалось, что они наверняка нарушают какой-то закон, хотя все было легально и просто, а Василий Петрович просто не хотел с ними говорить. Ему было, в общем, все равно, кто и куда с ним едет. У него вообще была осообенность: он почти никогда не запоминал людей. Как солдаты в части, где он давным-давно служил прапорщиком, были для него одним унылым бритым парнем с кругами под глазами, так и пассажиры были либо “пуховиком” и “шапкой” зимой, либо “рюкзаками” и “шортами” летом.

Денег развозы приносили прилично. Василий Петрович купил себе домик на нашей стороне. А потом — еще один, на другой. Очень удобно, если надо было задержаться и ночевать на чужбине. Вскоре Василий Петрович даже получил особый паспорт — такие выдавали тем, кто слишком часто мотался через границу. В него не ставили печаток о пересечении КПП, а не то пришлось бы каждый месяц заводить новый паспорт.

Семьи у Василия Петровича не было. Не успел завести как-то со всеми этими разъездами, да и не умел он толком ни с кем сходиться. Проводя по восемь часов за баранкой, он ходил по городу оцепеневший и робкий, чувствуя себя жутко незащищенным без металлического кожуха своего “форда”. Он был как рак без скорлупы, а женщины, как известно, таких не очень любят.

Жизнь его так и прошла под спокойное урчание импортного мотора, под ровный шелест хорошей приграничной дороги, под шуршание пустого радио. Он был всем доволен, разве что переживал из-за смутных слухов, которые носились год за годом над всеми кордонами, что, дескать, скоро границу сдвинут и оставят Василия Петровича и других таких же перевозчиков без куска хлеба. Впрочем, даже если бы это и произошло, и промысел накрылся, то Василий Петрович не сильно бы огорчился. Свое он уже заработал и скопил немало на старость, которая уже давала о себе знать: вон как спина разболелась.

Василий Петрович сделал погромче радио, чтобы шипение хоть немного заглушило выстрелы в пояснице, и вжал кнопку прикуривателя. Обычно в машине он не курил — некоторым пассажирам не нравился запах — но сейчас так крутило, что ничего не поделать. За окном тем временем загустевал, клубился холодный болотный туман. Дорога шла вниз, сползая с приморского хребта, и казалось, что Василий Петрович съезжает в миску с молоком.

На том же повороте, где он давеча газанул, Василий Петрович предусмотрительно сбросил скорость и стал заворачивать одной рукой, второй придерживая сигарету в усах. Обледеневшая дорога тихонько плыла под колесами, верстовые столбики один за другим проплывали в окошке, яркий свет выхватывал из молочного дыма то голую ветку, то еловую лапу, то… Василий Петрович выронил сигарету и осадил машину. Дал задний ход, уверенный, что ему померещилось, но бесстрастный дальний свет отыскал на обочине и ослепил ребенка в зеленой курточке, стоящего в высокой осоке, прижавшего что-то большое и мохнатое к глазам.

3.

Машина простояла на обочине до самого утра. Василий Петрович несколько раз выбирался из жарко натопленного салона, курил и обкалывал лед на стеклах. Туман в какой-то момент стал таким густым, что огонек сигареты исчезал в белом молоке, стоило отвести руку с ней от лица.

Ребенок сначала сидел на заднем сидении, прижав к животу розового зайца из какого-то ворсистого материала, а потом повалился на бок и заснул. Щеки его раскраснелись, шапочка, завязанная кем-то бантиком, сбилась на затылок, и светлые тонкие волосики торчали хохолком. С Василием Петровичем он не говорил, просто смотрел на него безучастно, пока тот тормошил его и все повторял: “Где твои родители? Ты из какой страны? Как тебя зовут?” и все в этом роде. Кажется, он был немой, или просто не понимал. Василий Петрович обшарил кармашки его дутой курточки, но не нашел никаких документов, только фантики от конфет, которые мальчик мог заполучить как в одной стране, так и в другой.

Пока Василий Петрович отогревал ребенка и дергал его бесполезными расспросами, туман стал таким густым, что ехать стало нельзя. Вдобавок спина совсем разболелась. Позвонить Василий Петрович никуда не мог — его старенький кнопочный телефон не показывал ни одной палочки — оставалось только ждать утра.

— Ты, парень, не переживай. Доедем до границы, там у меня знакомый есть, он мамку твою найдет. Мамка есть у тебя? Или папка?

Мальчик не отвечал. Ему было на вид лет пять. Василий Петрович не мог бы сказать наверняка. Своих детей у него не было, а о далеких красноярских племянниках он только слышал что-то, но никогда не приезжал к ним “дядей Васей”, да и в гости не ждал. Василий Петрович вообще не знал, как общаться с детьми, от этого ему было неловко слышать, как его голос подстраивается, начинает говорить как-то ласково, округло с этим молчаливым чужим ребенком. Он что-то приговаривал, правя навстречу разгорающейся заре, а сам думал: “Наверное, авария где-то была, он убежал. Или остановился автобус на перекур, а он вышел незаметно, теперь его на кордоне ищут. Сейчас разберемся”.

На границе им повезло — знакомый Василия Петровича как раз дежурил.

“Че-то ты рано сегодня, Петрович. А это кто с тобой?”

Василий Петрович взял мальчика за руку и чувствуя себя неловко — приходилось чуть наклоняться на бок, чтобы дотянуться до мальчиковой руки — повел его на таможню. Там Василию Петровичу налили растворимого кофе, а мальчику дали пакетик сока и печенья. Знакомый Василия Петровича сначала отошел на минутку, потом вернулся и снял у мальчика отпечатки, а потом снова ушел, на этот раз надолго. “Ждите”, — сказал он.

В комнатке было тесно и жарко, где-то то и дело звонил телефон, хлопали двери, а пол трясся от шагов — все строение, где Василий Петрович сидел с мальчиком, было каким-то временным и неосновательным. Они расположились друг напротив друга. Мальчик задумчиво ел печенье, с каждым кусочком все сильнее пачкаясь краской для отпечатков, а Василий Петрович все думал, что бы ему такого сказать, но не мог ничего придумать. Он не знал, что принято у нынешних детей смотреть по телевизору, чем они увлечены и чего хотят.

“В компьютер играешь?” — Спросил он мальчика, но тот только посмотрел на него и вместо ответа сунул палец в нос. Нос тут же почернел и стал похож на собачий пятачок. Его розовый заяц сидел на стульчике рядом и, кажется, тоже ждал, когда у него возьмут отпечатки.

Через час где-то пришла женщина в форме и с раскрытым ноутбуком в руках. Она села перед мальчиком, нажала на кнопку, и ноутбук стал говорить с мальчиком, спрашивая на разных языках, как его зовут. Василий Петрович насчитал тридцать два вопроса, пока не сбился. Мальчик равнодушно прослушал все и ничего не сказал. Женщина пожала плечами и вышла.

Потом им принесли обед — пюре с котлетой, компот и все, что обычно полагается на обед в столовых. Мальчик не спеша съел котлету, от пюре же отказался. Он держал вилку в кулаке, но действовал ей сноровисто. И вообще он вел себя довольно уверенно, будто был не ребенком, а маленьким старичком. Василий Петрович с смотрел на него и рассеянно думал, что спина начинает проходить, хотя он все сидит и сидит. “Совсем, наверное, отвалится”, — подумал он.

Еще позже в комнатку вернулся, наконец, товарищ Василия Петровича. Он принес еще печенья и ухмылялся как-то виновато.

Ну что, нашли? Понимаешь, Петрович, нет его с нашей стороны. А откуда? Хрен знает. Ты знаешь, ты съезди обратно, к ним на кордон, а? А мы тебе бензину нальем. К кому? К пограничникам, я ж говорю. Так и вы пограничники, нет что ли? И мы, но у нас, понимаешь, и так три фуры в висяках, не знаем, что делать, а скоро квартал… И чего? А ты нам еще одного висяка привел. Ничейный ребенок — это же вой подымется! Ну сгоняй, ты ж каждый день туда мотаешься, а мы тебя пропускаем. Выручи, а? С меня четверной! Никак иначе, а? Ну, только если ты сам его заберешь. У тебя дети-то есть? А то давай оформим, а? Сын с отцом, то — се...Да ты совсем что ли? Все время, что таможенник говорил, он подталкивал Василия Петровича к двери и ловко одевал мальчика, как-то на ходу застегивал ему курточку, напяливал шапочку, совал в карманы печенье. Василий Петрович сам не заметил, как они с мальчиком оказались на улице — день уже давно начался — а потом — уже за кордоном, снова на ничейной земле, в машине.

Двигатель прогрелся и Василий Петрович снял “форд” с ручника. Он глянул в зеркальце и кивнул мальчику. Тот внимательно смотрел на него. Глаза у мальчика были светлые, почти прозрачные.

4.

Машина неслась по сверкающему от инея ландшафту. Унылое придорожное разнотравье покорилось наступающей зиме и опало за ночь, растеряло сушеные бутоны и коробочки с семенами. Остался только ракитник, репейник и тощий, никому не нужный подлесок. Когда-то тут пахали, теперь земля была ничей, и никто тут ничем не занимался. Болото наступило из поймы безымянной речки и всего за пару лет после передела границ затопило тут почти все. Слева и справа до неба тянулись приморские трясины, густо заселенные утками и прочим зверьем, которое так любили бить пограничники.

Куда девался вечерний туман, холод и морось? Все будто посветлело, стало теплее и шире. Машина даже веселее шла по ровному асфальту, но Василий Петрович радоваться не спешил. Чем дальше он ехал, тем больше понимал глупость всего происходящего.

“Я должен был его оставить погранцам, они бы его взяли. Не мое это дело. И чего я мотаюсь?”.

Мальчик сзади снял шапочку и рассматривал ее, вращая в пухлых пальцах. В нем с самого начала было что-то необычное, что Василия Петровича сбивало с толку. Только сейчас, на солнце, он понял, что мальчик жутко грязный и не мылся, наверное, очень давно. Он увидел серые разводы на его лице и лбу, увидел траурную каемку под ноготками и сердце у него сжалось от какого-то неприятного чувства, какое он испытывал очень давно, когда в детстве навещал старенькую больную бабушку.

Они проехали мимо заброшенного хутора, и Василию Петровичу показалось, что в каменных коробках бывших конюшен бродят белые лошади, но на самом деле это были просто подернутые инеем обломки крыш. Тут давно никто не жил и гулять в этих краях было некому.

На повороте виднелись следы протекторов: тут Василий Петрович резко поворачивал прошлым вечером. Он не удивился тому, что видел эти следы в третий раз за сутки: бывали дни, когда он и чаще мотался через границу.

На кордоне их встретил еще один знакомый Василия Петровича, на этот раз — заграничный таможенник Людвиг. Усатый и старенький, он пожал руку Василию Петровичу и предложил ему заграничную сигарету. Они стояли на таможенной парковке, в ярко-желтом кругу, нарисованном на асфальте. Курить за пределами этого круга было нельзя. Мальчик отправился прямиком в детский уголок, где деловито принялся за раскраски и пластилин. Зайца и шапочку он бросил на пол.

Нет, Василий, мы ничего не можем, — печально говорил таможенник. — Отпечатков в базе нет, а значит мы не можем начать экстрадицию или репатриацию. Ну возьмите хоть как-то! Есть же люди такие, без гражданства? Вот и дайте ему свое!Я понимаю, Василий, но так не делается. Это долгая процедура, и не мы ее запускаем. Ты не можешь просто так от нас этого требовать. А что будет, если я просто его оставлю и уеду? Вислоусый таможенник пожал плечами.

Ничего не будет. Если мальчик останется тут, мы его примем, поместим в карантин… А дальше что? Ничего. Оформим, отправим в детский дом. Вот и отлично! — Василий Петрович потушил сигарету и протянул руку. — Тогда давай. Оставляю вам его и поехал? Нет, так нельзя, — таможенник спокойно затянулся и руки не принял. То есть как это? Ты же сказал — “если я оставлю его, вы примете…” Да, верно. Но ты его не оставишь. Потому что мы тебе не можем этого позволить. Да брось, Людвиг, сколько друг друга знаем… Извини, Василий, это правила. Василий Петрович выругался и взял у Людвига еще одну сигарету. Помолчали. Людвиг задумчиво смотрел на мальчика, который рисовал на стекле в детской комнатке.

Василий, у тебя есть дети? Нету. А что? У тебя есть наш паспорт. Мы могли бы оформить его сейчас, как твоего сына. И ты поедешь с ним домой. Хочешь? Василий Петрович поежился и посмотрел на ребенка за стеклом.

Все тебе шутки, да? — Сказал он и похромал к двери. Спина снова ныла и ходить было трудно. 5.

Снова сумерки опустились на ничейную землю. “Форд” Василия Петровича мчался наперегонки с туманом, который наползал с моря. Снова холодало и шоссе постепенно укрывалось ледяной корочкой. Они ехали обратно.

Мальчик дремал на заднем сидении, а Василий Петрович бормотал себе под нос, тихо и гулко, хотя слова его предназначались больше мальчику, чем ему самому.

Ты уж, парень, прости, не могу я тебя взять, не могу. Куда там — сам жить толком не могу, а тебя тут еще. Пенсия с гулькин хер, всегда в разъездах. Куда я тебя дену? Ты уж не обижайся. Он доехал до того поворота, на котором подобрал паренька и остановился. Мальчик проснулся и вопросительно посмотрел на Василия Петровича. Тот кивнул на дверь: “вылезай”. Мальчик не удивился, просто вышел и встал в густой заледеневшей траве, как стоял, когда Василий Петрович увидел его впервые. Туман клубился у их ног. Василий Петрович присел на одно колено и старательно завязал мальчику шарф, нахлобучил шапочку пониже.

Автобус пойдет через полчаса, ты останови его. Слышишь? Кто-нибудь там уж разберется. Понял меня? Вот тебе… — Василий Петрович сунул ребенку в карман комок денег и оплавленную шоколадку. — Давай. Давай… Василий Петрович быстро хлопнул дверью и ударил по газам. Поворот скрылся из вида быстрее, чем согрелся прикуриватель, а вскоре и радио пробилось через шумы, заглушило мысли Василия Петровича. Он старался думать о доме, о том, как примет ванну, о том, как потом позвонит обоим таможенникам, скажет им проверить мальчика, как сам, может, поедет проверит, не замерз ли он, а лучше всего — не поедет, нет, вот вообще больше никогда не поедет, хватит челночить! Поедет к сестре в Красноярск, посмотрит на племянников внучатых, купит им халвы и жвачек…

За полчаса он домчал в густом тумане до границы и сдал машину на проверку. Его знакомый выглянул: “Сдал пацана?” — “Сдал” — Ну и правильно”.

Василий Петрович забрал машину, выехал из приграничной зоны и вскоре припарковался у своей силикатной пятиэтажки. Поднялся на третий этаж, кряхтя и отдыхая на площадках, втирая куртку в спину, вошел в квартиру и сел на банкеточку рядом с калошницей, так и не включив свет.

Он сидел так долго, пока боль не унялась и не начало светать. Где-то залаяла собака, и Василий Петрович вспомнил, что еда осталась в багажнике — купленная еще вчера с утра и наверняка уже немного подпорченная. Он снова вышел из квартиры, спустился к машине и долго стоял перед ней, забыв обо всякой еде, потому что увидел на заднем сидении розового зайца.

Василий Петрович плюнул и поехал в сторону границы.