Тульские байки

Глава 1

В Тульской глубинке очень много деревенек домов эдак на десять пятнадцать. В них сейчас доживают свой век старики, так сказать городские пенсионеры, решившие вернутся к своим истокам, то бишь к земле матушке. Другая категория — это люди среднего возраста, которые в летнее время наездами приезжают семьями в купленные или получившие в наследство дома. Естественно, никакого хозяйства. Шашлыки, шезлонги, гамаки. Минимум, что произрастает на участках, это пара яблонь и столько же кустов смородины и малины. Вот и все до чего дошли руки. Короче настоящих аборигенов, хватило бы пальцев одной руки пересчитать. Время от времени мужички начинали кучковаться. Затапливали баньку, со всеми вытекающими. А затем теплыми вечерами, остывая и под закусочку начинали травить байки. Один из таких аборигенов Евгений Семенович, но все почему-то его называли «кум»; после принятия на грудь граммов сто — сто пятьдесят, становился до того словоохотливым, что слушал и слушал бы.

Этот вечер выдался в аккурат таким, как я его описал. Расположившись под тусклым фонарем, мужички уже предвкушали как «кум» начнет загинать очередную небылицу. Семеныч, однако не торопясь достал из пачки папироску и стал ее разминать.

— Нет. Табак нынче не такой... Не такой забористый. Мухлюют ироды окаянные. Химию всякую пихают. Одним словом, травють народец.

«Кум» был долговязым мужичком, прихрамывающим на одну ногу, и одна рука была сухой и пальцы на ней были неестественно скрючены. Хотя если подумать, что есть естественно скрюченные, ну да ладно. Говорил Семеныч странным образом, как бы шутя. Он даже когда сердился, не мог без того, чтобы не съязвить и не добавить ложку сарказма на бочку негодования. Причем в его глубоко посаженных глазах я никогда не видел того огонька, присущего людям любящим отпускать всякого рода шуточки. В них скорее был какой-то стальной блеск, от которого порой я непроизвольно подергивал плечами; чувствуя при этом какой-то дискомфорт.

— Давай уже, не томи. — затягиваясь прикуренной сигаретой и смачно выпуская после затяжки клубы дыма, обратился к «куму» Андрей. Он был как раз из тех, кто приезжал наездами. Это был мужчина лет под сорок. Плотного телосложения. На его коротко постриженной голове блестели капельки не то пота, не то воды.

— А ты Андрейка не торопи. Молод яшо на перед забегать. Больно широко шагаешь, гляди, а то штаны лопнуть.

Послышались смешки со всех сторон, но Андрей ничуть не обиделся, зная натуру Евгения Семеныча и даже разумно промолчал; что бы не получить довесочек к уже полученной порции подковырки. «Кум» влил в себя очередную порцию «беленькой». Он смачно крякнул и поднеся к носу заранее отломанный кусок черного хлеба; втянул ноздрями запах ржаной горбушки.

— Ну, так вот я и говорю. — Семеныч всегда начинал именно так, как будто до этого он уже кинул затравочку — Жил у нас на краю Горок, Пахом. Сейчас там живет Лизавета. Ну ты Бориска знаешь её?

— Как же, как же! — одобрительно закивал Борис.

Борис на сегодняшний день седьмой десяток разменял и это обращение -«Бориска», выглядело забавно. У Бориса были густые брови, из-под которых практически не видны были его глаза. Он так смешно ими шевелил, что трудно было удержаться от улыбки. Бориска как раз был из местных, как я уже говорил из аборигенов. Курил исключительно самосад, который смешивал с донником; от этого запах был не настолько убойным. А меж тем Семеныч у которого от принятого «горючего» на щеках появился легкий румянец как у юной девицы, продолжал свой рассказ:

— Так, вот. Там, где сейчас живет Лизка жил дед не дед, даже не знаю, как сказать. Борода до пояса, а глаза молодые. Морщины на лице не глубокие, а руки так вообще, как у юнца, ни одной венки. Вот и определи тут его возраст. Жил он значит бобылём. Откуда взялся он у нас никто не знал. Даже старожилы не помнили, как будто память отшибло или корова языком слизала. «Не помню»- говорят и всё. Мы пацанами старались за версту обходить его чертово жилище. В деревеньке всякое болтали про него; и что глаз у него не хороший, и что в доме у него твориться бесовщина. Одним словом ведьмак. И вроде как не пугал он нас ничем, но было что-то в нем такое... Даже слов нет объяснить это. Один взгляд чего стоил. Бывалча зыркнет, так исподлобья и мороз по коже. А тут еще старухи масла в огонь подливали, мол с дьяволом знается. Мы ж мальцы, верили им безоговорочно. Вот я и говорю: одно на другое наложилось. Страх значит нас одолевал не шуточный.

Я с интересом смотрел на взрослых, казалось, мужиков. Они можно сказать слушали байки Семеныча открыв рты. Напоминало посиделки в пионерском лагере, когда в палате под одеялом при свете фонарика рассказывали страшилки про черный — черный дом.

Под фонарем начинали кружиться мотыльки. Запели цикады. Опустились сумерки, а с ними и засвежело. Мужички стали накидывать на плечи кто, что; пиджаки, рубашки, свитера. На Семеныче была засаленная фуфайка. Деревня есть деревня. Тут народ не стеснительный. До форсу совсем равнодушный. Пятно света выхватывало из темноты только островок с расположившимися на нем людьми. «Кум», потягивая папироску хитрым взглядом поглядывал на слушателей. Мне показалось он наслаждался моментом. Как заправский актер держал паузу в нужном месте, тем самым нагоняя еще больше тумана.

— Чем занимался, этот твой Пахом? — поинтересовался все тот же Андрейка.

На этот раз он избежал очередного подкола, так как «Кум» уже втянулся в повествование и не хотел сбивать взятого настроя. Дело то не простое. Начнешь шутковать и все испортишь.

— А что работал? Работал он на местной лесопилке. Бревна значит на доски распускал. Ее сейчас уже нет. Вон за забором Бориски бурьян, это и есть место, где она, стало быть, находилась. Он и штатным гробовщиком на деревне был. А кому еще? Мы ж живчики, будто шило в одном месте. Вот скажите, что не сиделось дома? Однажды сговорились ближе к ночи, значит, на лесопилку нагрянуть. Стал быть интересно иродам, чем это там Пахом по ночам занимается. По началу то все ни почем, а как до дела, тут то и пошло — поехало. Кто к означенному часу не пришел, кто потом сдрейфил. Осталось нас, значится, всего трое. Филя, Захар и значит я. Бориска то меня, годков на трое помлаже будет. Мы мальцами были, а он так вообще от мамкиной юбки не отходил. Борис ухмыльнулся, облизав языком край самокрутки.

— Это ты к тому говоришь; что бы я как свидетель не сказал, что брехня всё это.

— Собака брешет, а я как было все, так и говорю. И если говорю, что за подол держался, значит так оно и было. А если и привру малость, так это, чтобы вам чертям интереснее было. Но про Пахома ей, ей все как на духу.

— Это ты прокурору все как на духу рассказывать будешь, а нам не стесняйся, заливай дальше. - съязвил Борис.

— Значит заливаю? А что с Анисимом сталось? Что молчишь? Вот то-то и оно.

— С Анисимом действительно дело темное. Только в толк не возьму причем тут Пахом?

— При том, что это он его в могилу свел.

— Да хватит вам уже — встрял в их перепалку Андрей — Может разойдемся, а они пусть тут выясняют до утра; кто брешет, а кто нет. Наступила пауза. Потом первым нарушил тишину Бориска.

— Ладно, чего уж там. Продолжай. Я помолчу. Но и ты уж меня боле не цепляй, чай не малец уже. Меж тем Семёныч продолжал, перепалка меж ним и Борисом не смогла сбить настроя:

— Страх-то страхом, а с любопытством, что делать? Одному значится боязно, это для меня было как одному на кладбище сходить. Вот и решили, значит все гуртом подсмотреть за ним. Аккурат тады дед Анисим богу душу отдал, через два дни как положено похороны. Бабка Агрипина Никандровна заказала гроб у Пахома, а у кого ж ещё? - как бы сам себя спрашивал Семеныч — Он же у нас лесопилкой ведал. Пришел он к ним домой. Покойник омытый во всем чистом, значит на скамье лежит. Агрипина села в углу хаты и стала наблюдать и видит, что-то странное творится. Пахом не то ходит, ни, то приплясывает вокруг усопшего. И вроде как обмеряет его верёвкой, но при этом что-то нашептывает. Бабке даже казалось и не человек он вовсе, а бес в людском обличье.

— Долго еще? — дрожащим голосом спросила бабка Агрипина.

— Потерпи хозяюшка. Немного осталось, заканчиваю. Ты же не хочешь, чтобы усопший отправился в последний путь в тесноте?

— Да побойся Бога! — перекрестившись ответила Агрипина.

Лицо Пахома так и скривилось. Видно, было как ему поплохело. Ему стало невыносимо находится в хате, и он пробурчал.

— Да что ж вы своего Бога, все всуе поминаете.

Сказав это, Агрипине показалось, что он запихнул под мышку покойнику какой-то предмет.

— Я всё! Прощевайте! — с этими словами он скрылся за дверями.

Как только хлопнула дверь, Агрепина вся не своя от увиденного понемногу пришла в себя. Она давно уже преодолела врожденный страх перед покойником, но теперь он, казалось, вновь вернулся к ней. Боязливо подойдя к нему, она посмотрела сначала на заострившиеся черты лица Анисима, потом и всего покойника. Ни чего такого она не увидела. Все вроде как без изменений. А вот подмышку к Анисиму она, залезть побоялась; за что после себя корила. Осенив себя и покойника крестным знамением, она пошла заниматься своими делами; при этом охала, да ахала.

— А как Пахом, Анисима в могилу свел? - поинтересовался Андрей.

— Я при этом свечку, что говорится не держал — съехидничал Семеныч — Но поговаривали...

Наступила пауза. «Кум» одну за одной сделал несколько затяжек, бросил чинарик под ноги и носком резиновой чуни растоптал его. Выпустил со смаком клубы сизого дыма. Семеныч думал, что кто-нибудь не выдержит и снова станет подгонять его. На что у него было готово несколько домашних заготовок.

Но... Увы нервы на сей раз не дрогнули ни у кого из здесь присутствующих, все терпеливо ждали продолжения; со стойкостью «оловянного солдатика»

— ...поговаривали, не сойдясь в цене за доски Пахом сказал, что

жадность сведет его в могилу.

— А кого она не свела в могилу? - прыснул смехом Борис.

— Может и твоя правда — серьезно парировал Семеныч — Да только сглазил его ведьмак. Это уж к бабке не ходи. Здоровья Анисиму, царствие ему небесное, не занимать. Его у него стольки, скольки у нас всех вместе взятых. Ан все равно загнулси. Чем не факт?

— Дык, все под богом ходим — со вздохом вставил Борис — Э-хе-хе. Это не факт, а так, одно название. Вон Алексашка всю жизь на что нить да жалится, а подишь ты жив — здоровёхонек и глядишь нас всех переживет. А с Анисимом... Видать судьба его такая.

— Короче, с тобой все ясно. - не унимался «кум» — Вот всегда ты так. Как не чего возразить, так: «судьба у него такая». А про Алексашку так скажу; как выпить, да закусить — тут мы здоровее всех живых, а как подмагнуть где, так сразу то кости ломит, то в поясницу вступило.

Разразился шумный смех, и все одобряюще закивали в знак неопровержимых доводов Семеныча. Бориске и вправду не чего было возразить, и он с прищуром уставился на Семеныча, взгляд которого говорил вроде того:" мели Емеля..." Удовлетворенный своей «победой» Семеныч окрыленный заявил.

— Чой -то мужики в горле пересохло, а не махнуть ли нам по маленькой. Да и знобит к ночи как — то стало. Неплохо было бы для сугреву, а?

Мужики одобрительно зашушукались. Послышался характерный звук стеклянной тары и по граненым стаканам стала разливаться та самая могучая жидкость выработанной по собственной рецептуре (вода сахар дрожжи ... А вот тут у кого что. Секретные ингредиенты) Весь вискарь мира отдыхая нервно курит в сторонке. Мужики закряхтели. Послышался хруст огурчика.

— Ааа. Хорошо пошла. Чтобы всем так. - продекламировал Семеныч спертым дыханием — Крепка Советская власть

И хоть от советской власти остались лишь статуи Ленина и то не везде, а поговорка как некое напоминание о нерушимой... еще крепко сидело в умах старшего поколения.

— Так на чем я остановился? - поинтересовался «кум»

— Как Пахом, Анисима в могилу свел.

— Да нет. Эту тему я закрыл. Навел порчу ведьмак проклятый. А хотел рассказать, как мы втроем ночью на лесопилку приперлись; понаблюдать, значит, за колдуном. Ну так вот. Стоим мы под забором Филя, Захар и я. Луна светит вовсю. Видно все как днем. Вот значит стоим и перетираем, кому через забор первому лезть. Уж не знаю как у них, а у меня точно сердце в пятки ушло. Думаю и они струхнули не на шутку. Стали тянуть жребий. Кто бы сомневался? Честь первому лезть выпала...

— Кому?

— Кому, кому? Валенку моему! Конечно мне. Вот всю жизь мне так фартит. Пособили они мне руками за край забора ухватиться, я и перемахнул через него и аккурат в крапиву — и Семеныч приправил это отменным матюжком. Видно, взятый на грудь допинг возымел однозначное действо. Но так как собрались взрослые все люди, это обстоятельство только пошло на пользу и дополнительно усилило эффект крепкого народного словца.

— Хотелось закричать, но страх того, что Пахом может услышать победил жгучую боль. Не успел я предупредить как Филя со всего маху тоже угодил в её — стал быть крапиву. Ну и Захар туда же. Сейчас смешно, а тогда не до смеху было. Стоим в крапиве и чешемся, как коты блохастые. Не знаю сколько мы так простояли, а только видим, в окне лесопилки огонек задрожал. Пришел нечистый, подумал я. Потихоньку, стараясь не шуметь мы стали приближаться. Сердце казалось, выпрыгнет из груди. Захар помнится даже хотел повернуть обратно, но услышав о том, что завтра вся деревня будет знать, как он наложил в штаны, он нехотя пошел за нами. Подойдя, я осторожно заглянул в окно. Пахом сидел к нам спиной, и я жестом показал остальным, что можно присоединится. Мы втроем прижались к окну. От нашего дыхания стекло покрылось испариной. Мы смотрели как загипнотизированные на широкую спину колдуна. Почуяв на себе наши взгляды, он обернулся. Мы ж валом повалились на землю и замерли; даже дышать перестали, лишь бы нас не обнаружили. Окно над нами отварилось, и мы услышали его дыхание. Оно было ужасным и тяжелым. Мы еще сильнее вжались в землю, даже чудилось, как огромная волосатая ручища тянется ко мне, чтобы схватить и затащить вглубь дьявольской лесопилки. За это время вся жизнь, вот вам крест пролетела перед глазами. Да чтоб я еще раз... Но ничего страшного не случилось. Пахом снова засопел своими огромными ноздрисщами и застучал инструментом; мы поняли, что нас чудом пронесло. Мы переглянулись. Захар сказал, что он когда мы повалились на землю, стал читать "Отче наш". Может и вправду молитва нас оберегла. А мы, тем временем, стали шарахаться каждого звука: то ёж в кустах прошуршит, то собаки начнут очередную ночную перекличку, то птица ночная пролетит. Одним словом, натерпелись страху. Напоследок перед тем, как дать дёру, решили еще раз заглянуть уже в открытое окошко. Тихо, стараясь не проронить звука, мы снова заглянули на этот раз открытое окно. На верстаке стоял сколоченный из плохо оструганных досок гроб. Все доски его были испещрены незнакомыми символами и надписями. Пахом тем временем закончил наносить чертовы письмена на очередную доску и стал прилаживать ее к крышке. И тут у меня челюсть отвисла от удивления. Колдун зубами откусывал шляпки у гвоздей, после чего вгонял их в доску с одного удара молотка. Похоже это зрелище не только на меня подействовало завораживающе. У Фили от увиденного подкосились ноги, и он как мешок с чем-то непотребным плюхнулся на землю. Колдун резко повернул голову к окну и клянусь мужики, не пить мне ни грамма больше, ежели вру; это было нечеловеческое лицо. А глаза, вот вам крест, до сих пор, как сейчас, вижу. Не помню, как мы перемахнули через забор. Какая чертям собачьим, крапива? В себя пришел только когда, забежал в сенцы. Верите? Огня не гасил, только глаза закрою тут же эти чёрные глаза. Вот уже и утро, а сна ни в одном глазу. Семеныч замолчал. Повисла тишина. Андрей потягивал сигарету выпуская дым: то кольцами, то тонкими струйками, явно наслаждаясь процессом. Борис не уступал Андрею. Клубы дыма ядреной махры он выпускал как сказочный дракон через ноздри. — Ну. «Семеныч...» —произнес до этого все время молчавший Михаил. Немногословный мужичок средних лет, явно тоже из тех, кто приезжал в деревеньку наездами. — Сегодня ты просто прыгнул выше своей головы. Много всего я от тебя слышал, но такого... Семеныч захихикал явно не добрым смехом. Он осмотрел всех окружающих своим пронзающим до самой печенки взором и обратился к Борису. — А ты что молчишь пень старый, или тоже такого же мнения? Я пока передохну малость, а Бориска пущай вам дальше расскажет. Мне как-то в компании «брехунов» веселее будет. Давай, давай не стесняйся. Поведай миру, что дальше было. Борису отступать было некуда, так как все уставились на него и явно ждали продолжения. Он посмотрел из-под своих густых бровей на своего старого друга. — Вот жешь аспид. Все же приплел меня к своим байкам. Скажу сразу сам я свидетелем событий не был по малолетству лет, но не доверять тому, что рассказывала матушка оснований тоже нет. Скажу сразу, что у Агрипины дома чертовщина началась. То свечи все внезапно погаснут. То лампадка при горении начинала чадить черным дымом, и огнь издавал при горении страшный треск. В мерцающем отблеске огня причудливые тени создавали иллюзию, что тело Анисима шевелится. Потом поползли по всему дому шепоты. Все создавало невыносимую обстановку. Мало того, утром на полу обнаружили следы босых ног, ведущих к входной двери, как будто покойник выходил ночью из избы. Выглядело это все более чем странно. По деревне поползли слухи один страннее другого. Рассказываю, а у самого волосы на голове шевелятся. Я бы не поверил всему этому, но больно уж свидетелей тому было много. Народ догадывался кто всему виной, да только не на шутку побаивались Пахома. Кому охота, чтобы завтра у кого-то корова полегла, или овцы копыта отбросили, или еще какая напасть не дай бог на семью. Наконец настал день похорон. Отходную службу решили провести на кладбище. Батюшка намедни занемог и службу возложили на местного дьячка. Одним словом, приехали на кладбище. Поставили гроб на краю могилы и дьячок начал обряд погребения. Вот значит читает он, читает и вдруг все видят, как гроб с покойником ни то, чтобы загорелся, просто от него ни с того ни с сего начал идти дымок. Дьяк перепугался, да и все присутствующие. Мужики по-быстрому накинули крышку, заколотили гвозди и давай опускать на веревках гроб в могилу. Но и на этом все не закончилось. Засыпав могилу, стали устанавливать крест. Поставят, а он упадет. Ставят, снова падает. Плюнули и положили его поверх могилы, а Агрипине пообещали его на сороковой день поставить; может тогда бесы перестанут куражиться. На том и порешили, а куды ей деваться то. — Так-то вот мужики. Ладно я заливаю. Я уже привык к такому отношению, но Бориске — то вы верите? — с тоном победителя произнес «кум». — Ладно дальше сам рассказывай. Опять же хочу сказать, что рассказ мой со слов моей матушки, царствие ей небесное. Я к этому никакого отношения не имею и свидетелем не был. — Ох Бориска, Бориска! Сколь знаю тебя, все ты как уж на сковороде. Ты не обижайся, на меня; но что есть, то есть. Борис насупился, двигая то в верх, то вниз своими густыми бровями, было видно, что он собирается с мыслями как ответить «куму». Слишком долго собирался и время было упущено. Семеныч вновь овладел инициативой и продолжил — Братцы, что-то куражу поубавилось. Плесните еще малость в граненую посуду и продолжим. Мужички поддержали инициативу. Горячительное разлилось по стаканам. — Ну... «Поехали»- как сказал Юрий Ляксеич! Все чокнулись и опрокинули не успевшую нагреться в руках самопальную жидкость. — Ух, как же я люблю, когда теплотой наполняется все тело. Хорошо - то, как, а? — Твоя правда Семеныч. — Эт, точно! — Вот, что я вам ребятушки скажу. Не придумай человек «горькую», придумал бы чего еще. — Так ведь и придумал. — Да иди ты? — А ты что Семеныч не знал? Как хошь, так и принимай. Хошь кури, хошь нюхай, а хошь клизьму ставь. И главное во всем этом закусывать не надо, а мозги выворачивает так, что мама мне горюй. — поведал Андрей — Тьфу. Типун тебе на язык. Срамота, да и только. Никакой, ну как ее...ентой... Эстетики. А что курят — то? — Да что, что...? Марихуану. — Какую такую «хуану»? — Ну ты даешь Семеныч! Вот все знаешь, а то, что марихуана — это конопля; тут ты маху дал. - засмеялся Андрей — Вот дела. Моя бабка из конопли масло выжимала, и нить пряла. Хорошо дед не догадался закурить — «кум» почесал затылок. — Да ты не переживай Семеныч. Наша не подходит. — Ну и слава богу. Наша конопля кошерная — Семеныч даже закашлялся от смеха — Земля наша не для того, чтобы на ней всякая дичь росла. — Так, что там дальше-то было? — А что так, аль торопишси куды? — Не а. Не тороплюсь. Просто хочется услышать, чем все закончится; до того, как ты лыка вязать не будешь. — От ведь поросль нетерпеливая пошла. Да еще норовит подковырнуть. Мне, конечно, тягаться в питейном деле не с руки, здоровьишко уже не то; но и наговаривать на себя не дам. В меня еще столько и пол столько войдет и при всем при том я на своих двоих до дому без провожатых… Вот так. — А я что? Я ни чего. Уж и спросить нельзя. - обиделся Андрей. — Да ты не серчай, не серчай. Так я и говорю. С тех пор Агрипина, немного того... Ну понимаешь, головой слегка тронулась. Все казаться ей стало, мерещиться. А почему говорю, что слегка. Потому, что потом оказалось, что кой-чего из сказанного ею оказалось правдою. Вот оно как. А рассказывала она вот что. Повадился кто-то по ночам к ней на двор. Поначалу всё в сарае инструментами гремел. Как-то Агрипина вышла во двор глядь, а трава вокруг дома примята, как будто кто-то вокруг дома кругами ходил. Подошла к сараю, глядь, а он не заперт и говорит чую в сарае есть кто-то. Взяла она в руки жердь и кричит:" Выходи по-хорошему, а не то пройдусь по спине дубиной". В ответ тишина. А потом видит силуэт, и глаза светятся в темноте. Бросила она жердь, перекрестилась и со всех ног до хаты. Дверь на засов, а сама на печь. Дышать — говорит боюсь, а сердце бух — бух, бух — бух. Замерла. Лежу. Через какое-то время слышит, как под дверью скребётся, точно котёнок. Сначала тихо-тихо. Потом всё настойчивее и на дверь значит напирает. Засов с петлями покрякивали, но сдюжили. Агрепина прыг с печи и к иконе. Зажгла лампадку и давай молиться. Сколь она молилась, и сама сказать не может, да только все стихло, как и не было ни чего. Ночь прошла. Утром Агрепина выходит, а во дворе как будто ни чего и не было: ни травы помятой, ни отпертого сарая. Вот и поди расскажи кому. Засмеют или, чего доброго, у виска пальцем начнут крутить. Посмотрела, посмотрела и пошла в дом. Подходит к двери и сердце оборвалось. Глядь, а весь косяк царапинами изрыт. Да только не кошачьими коготками. Медведей у нас с роду никто не видывал, а кто еще мог оставить такое, скудная бабья фантазия вообразить не могла. Приглашала Агрипина и батюшку, только толку-то на грош. Поохало, повздыхало его святейшество. Прочитал молитву, освятил дом и весь двор. А когда окропил святой водой место, на двери на котором находились отметины, святая вода зашипела как будто в соду уксуса бухнули. «Свят! Свят! Свят!» - заголосил поп и подобрав рясу руками бросился прочь со двора. После этого с Агрипиной совсем беда стала. Лицо осунулось. Глаза ввалились. Спина сгорбилась. На сороковой день, мужики, как и обещались пошли на погост крест ставить. Приходят глядь… А бугорка то и нет. Обвалилась могила, и из нее торчит основание деревянного креста. После такого, даже неверующий перекреститься.

«Кум» замолчал о чём-то задумавшись. Где-то в дали, на залитых паводковыми водами лугах горланили тритоны. Вторя им кузнечики и цикады неугомонно стрекотали кто кого перестрекочет. Полная луна, огромным блином низко висела над макушками деревьев. В лампу, висевшую над хмельной компанией, бились ночные мотыльки. Комары всё назойливее проявляли свою настойчивость. Их нисколько не пугала перспектива быть размазанными о шею ладонью.

- Что и это всё? – расстроившись спросил Михаил, отмахиваясь веточкой полыни от назойливого комара-кровопийцы – Честно говоря я надеялся на большее. А где Хома Брут с Вием?

«Кум» как-то недобро посмотрел на Мишку. Тот, почувствовав надвигающуюся угрозу поспешил добавить: что, собственно, он такого сказал? Уж и пошутить нельзя.

Андрей решил поддержать Михаила.

- Семёныч…- обратился он к «Куму» - Ты что обиделся? Думал, что мы как пионеры перепугаемся и наложим в штаны, услышав твою байку. Ладно, повеселились, пора и честь знать. Давайте расходиться.

Бориска помог Семёнычу встать на ноги, поскольку тот, как не храбрился, а всё-таки маленько перебрав поплыл.

- Пока, всей честной компании- напоследок произнёс Андрей и они вместе с Михаилом по тропинке пошли до своих хат, а «Кум» с Борисом неспеша поковыляли в противоположную сторону. Однако в последний момент Михаил обернулся и спросил:

- Так чем кончилось-то история?

- Экий ты нетерпеливый – услышал он трескучий голос Бориса, совсем не тот который он слышал совсем недавно. А из темноты на него смотрели белки глаз с маленькими черными точками зрачков.

2024