Тугнуйская осень

Тугнуйская осень

Над сопками курился туман, плотной пеленой окутывая вершины хребтов Хамар-Дабана. Стоял сентябрь, и золотые россыпи березовой листвы уже устилали предгорья, отражались яркими красками на глади Байкала. Извилистая трасса пролегла сквозь скальные плечи горных отрогов, прямо над каменными пляжами моря-озера, и не было краше дороги, чтобы настолько захватывала дух свежим дыханием ветров от Култука и до Баргузина. На перевалах трепетали яркие ленты хии-моринов, серебрились резные столбы коновязей-сэргэ, и невольный свидетель этого действа мог бы поклясться, что видел в облаках скачущих по вечно синему небу резвых коней.

Виктор давно не был в родных местах. Лихой круговорот молодости заставил отдать по нескольку лет жизни разным городам. И вот, он уже едет по знакомым с детства дорогам, и радость наполняет его сердце от бескрайних просторов, курящихся сопок, быстрых рек, несущих свои воды к Байкалу. Здесь расстояние не определяется километрами, а время словно несет на своих незримых крыльях вперед. Уже через несколько часов, после того, как иркутский аэродром принял его промозглым утром, моросящим дождем и ветром, он провожал глазами Слюдянку, Байкальск, Мысовую, и вот уже где-то у линии горизонта манил своими огнями Улан-Удэ.

В городе у слияния двух рек Виктор не задержался, а пополнив запасы, сел в рейсовый автобус, и направился к затерявшемуся среди южных отрогов хребта Цаган-Дабан селу Барыкино, где стоял дом его предков. Пейзаж сменился, и вотуже крутые сопки отдали власть поросшим осинами, соснами и березами холмам, между которыми несла свои темные воды река Селенга. Сутулые домишки пригородных деревень теперь сменились добротными домами, стоявшими по обе стороны трассы. Их в свое время построили те, кто хотел сделать эту землю плодороднее, сибиряки и старообрядцы веками бороздили морщинами пашен приречные поля, корчевали лесные опушки, чтобы рожь и пшеница тянули свои колосья к солнцу. Местные жители учились у них, постепенно оседая, обзаводились своим хозяйством, неустанно сплетая кровь степей с просторами лесов, что так страшили их в древности.

Уже через полтора часа Виктор стоял у дома с закрытыми ставнями, на которых голубым кружевом плела узоры старая краска. Скрипучая калитка поддалась под напором сильных рук, и вот он уже стоял во дворе, где провел в детстве столько летних вечеров. Стылым духом пахнуло из нетопленной избы, куда он зашел, невольно поклонившись дому, пройдя сквозь невысокий дверной проем. Скинув рюкзак, Виктор посмотрел на часы. Он еще успеет сегодня навестить родных. Солнце несло свой бег к полудню, когда он подошел к деревенскому погосту. Среди низких оградок стояли высокие кресты, но не было бурьяна на могилах его предков. Добрососедство соблюдалось и тут, сухая трава шептала на склонах, а с выцветших фотографий смотрели на него дед и прадед, две бабушки и две прабабушки – все кто остался здесь и после долгой жизни, наполненной трудом, полной радости и печали ровно наполовину. Присев у могил, Виктор невольно задумался, вглядываясь в серое небо сентября, молча взирающее на просторы степей, перемежающиеся с перелесками. Здесь было хорошо и привольно его душе, и то, что было вчера, словно осталось по ту сторону байкальских гор.

Скоро Виктор уже возвратился в дедовский дом, раскрыл ставни, позволив солнцу ворваться в отвыкшие от света комнаты, сходил к колодцу, и вымыл полы, затопив печь, чтобы старые кости избы прогрелись. Сосновые поленья трещали, отдавая дому терпкий смолянистый запах. Над крышей змеей поднимался дым, когда Виктор уже сидел на крыльце, и пил крепкий черный чай, вглядываясь в тишину осени. День был будним, и на улицах, и без того тихой деревни, ощущалась звонкая тишина.

Скрипнула калитка, и сквозь золото березовых склонов, на полотне безмолвного дня, появился силуэт девушки. Трижды прострекотали на ветвях сороки, улетев к отрогам сосновых вершин, а она уже поднялась по трем ступеням высокого крыльца, и с улыбкой приветствовала его. У девушки были ярко выраженные восточные черты, тонкие брови соболиными изгибами прочертили молочно-белое лицо с глубокими смородиновыми омутами глаз, легкий стан ее словно плыл в дымке осени.

«Меня зовут Марина!» - звонкий голос разрушил хрупкую тишину, словно пробудив Виктора от оцепенения. Он назвал себя.

«Вы родственник Михаила Евграфовича?» - Марина обошла легким шагом старый стол, стоявший на крыльце, - «Он был нашим учителем, хорошим и добрым человеком».

«Он был моим дедом» - Виктор не мог не ответить на таинственную улыбку Марины, - «Хотите чаю?»

Легкий кивок согласия, и Марина присела на край стула, поправив на груди косу цвета воронова крыла.

«Я живу здесь по соседству, приехала к своей тете, помочь ей по хозяйству. Увидела дым над давно пустующим домом, и вот решила посмотреть, кто приехал. А вы надолго здесь?»

«Нет, буквально на пару дней. Мне нужно кое-что сделать здесь, и возвращаться обратно. Я живу в Новосибирске».

Девушка снова улыбнулась.

«Здесь совсем не осталось молодежи. Если хотите, я покажу вам здешние чудеса».

«Я бывал здесь в детстве, но практически ничего не помню. Поэтому с радостью приму ваше приглашение», - Виктор смущенно вздохнул.

«Вы просто забыли, что у нас в Забайкалье подобное в порядке вещей», - Марина внимательно смотрела, как пар поднимается над кружкой, и в какой-то миг ее глаза показались настолько бездонными, что у Виктора захватило дух. Она говорила, а Виктор, словно растворялся в ее неспешной манере, в негромком, но ощутимо сильном тембре голоса. Она рассказывала ему о бескрайних далях, о том, какие реки несут свои воды меж взгорий, впадая в Селенгу, о грибах и ягодах, о том, что скоро поспеет облепиха, и как будет сложно и колко обирать ее ветви от тяжелых ягод, о том, сколько ветров бушует над гладью Байкала, и почему у каждого из них есть имя.

Марина вновь улыбнулась, и пригласила его съездить в урочище Шара-Тэпсэг.

«Я постучусь в ваши ставни с утра, ровно в восемь». Еще миг, и легкая фигура исчезла, словно наваждение.

Виктор еще некоторое время сидел, ошеломленный этой неожиданной встречей, а потом занялся делами. Он осмотрел дом на наличие повреждений, сгреб в кучи неприбранную за столько лет листву под стволами берез, сжег сухую траву в баке на огороде. Наверное, он мог и не делать всех этих незатейливых вещей, но ему очень хотелось, чтобы, хотя бы на краткий миг, дом снова почувствовал себя живым, хранящим дух поколений, живших в нем. Расстелив спальный мешок поверх старого матраса, Виктор вдруг подумал, насколько неуместен он в этом доме, словно матрос, волей случая брошенный в захолустье приморских городков. Эта спешка, эти сбивчивые слова, настолько не похожие на неспешность общего течения времени Восточной Сибири.

Скрипели полы, словно перешептывались на полках книги, дребезжала в буфете посуда. Здесь жили его предки, а ему доведется здесь лишь переночевать. Но несмотря ни на что – этот дом казался ему родным и он чувствовал его уют и умиротворенность.

Очнулся он от негромкого, но настойчивого стука в ставни. Марина уже ждала его, приветливо распахнув двери старой «Нивы». Занималось осеннее утро.

«Я взяла у дяди машину, дороги там подходят именно для таких, проверенных временем старичков», - девушка улыбнулась, на минуту задумалась, и села за руль, ее волосы были убраны под узорчатую косынку, а сама она казалась очень решительной и от этого уже не таинственной как вчера, а очень трогательной.

И вот уже деревенская улица сменилась старым трактом. По правую руку тянулись невысокие взгорья, по левую же до горизонта раскинула свои дали Тугнуйская степь.

«Ты знаешь, в этих местах я чувствую какую-то особую атмосферу», - Виктор решил плавно перейти к более неофициальному формату общения, Марина улыбнулась.

«Здесь и вправду одни из самых величественных и древних земель нашего края. Сейчас я покажу тебе». «Нива» свернула с трассы, и понеслась по проселку с невероятной скоростью. Скоро Марина остановила машину, и показала Виктору рукой на небольшую впадину среди сухого степного песка. Здесь неслышно шелестелижелтеющей листвой небольшиедеревца, а меж их корнями бил родник.

«Это целебный родник, аршан, попробуй его на вкус» - Марина протянула Виктору полный ковш. Вода оказалась очень холодной, ломило зубы, но вкусной.

«А теперь посмотри вокруг». Кругом, среди степных увядающих трав стояли каменные оградки из вертикальных камней.

«Это старые могилы, очень древние, еще с Бронзового века. Мертвые не уходят далеко от родной земли. Сменяются эпохи, приходят новые люди, но именно старые погосты хранят покой и память».

«Ты знаешь, меня мать попросила привезти землю с могилы отца сюда, в Забайкалье, и развеять в степи, он очень любил свою малую родину».

«У нас это называется тоонто нютаг, здесь человек начинает свой путь, и здесь же остается его душа, даже за много тысяч километров».

До урочища Шара-Тэпсэг они дошли пешком. Скальная гряда хранила в себе таинство давнего, и нависающие камни были похожи на древние стены. У подножия горы, на склонах росли небольшие кусты.

«А ты знаешь, тут растет реликтовая абрикосовая роща. И каждую весну по всей Тугнуйской степи разносится дивный аромат. Можно развеять землю в этом месте».

Виктор развязал холщовый мешочек и ветер понес серое крошево над долиной, еще миг и воздух снова стал чист.

«Ты знаешь, Виктор, ты похож на ворона, у тебя нос как у шуурган, черного ворона, и руки ты расставил как крылья» - Марина показала плавными движениями, как летит ворон.

Ее волосы развевались, выбиваясь из-под косынки, а улыбка была настолько искренней и волшебной, что Виктор внезапно почувствовал, что его глаза застилают слезы.

«А вот и ворон!», - высоко в небе, над сосновыми вершинами парил большой ворон, отрывисто кричал он, величаво взмахивая крыльями, летя памятью из прошлого в будущее, и слышалось далеко-далеко, на границе осеннего марева нездешнее и таинственное пение вновь обретенной Родины.

В Кедровой пади

На отрогах Улан-Бургасы спали туманы, зацепившись серыми плащами за колкие ветви кедрового стланика, серебрили покрытые лишайниками древние камни. Утро еще только вступало в свои права, на травах лежала роса, солнце расплескало кровь зари по вершинам горных хребтов, и легкий ветер неслышно вздыхал в осиновых перелесках.

Артем вышел на маршрут еще вчера, припозднившись, прошагал уверенно по лесовозной дороге, пока сумерки не смешали узор колеи в клубок. Устроив лагерь поодаль от разбитого тяжелыми машинами тракта, он разжег небольшой костерок, сходил к одному из многочисленных безымянных ручейков, стекавших по склонам. Скоро в котелке приготовился нехитрый быстрый ужин – гречка с тушенкой, Артем заварил чай в кружке, вскипятив воду на газовой горелке, и, присев на бревнышко, долго смотрел на языки пламени, пока, наконец, не забрался в палатку, готовясь выйти с рассветом в долгий путь между поросших хвойными деревьями отрогов.

Зачем он пошел в этот поход, Артем и сам не знал. В эти июньские дни, когда работа опостылела, а жена нескончаемо пилила его пустяковыми проблемами, он просто покидал свои вещи в рюкзак, и ушел, надеясь, что несколько дней, проведенных в тайге, сотрут в прах его усталость от монотонных будней. И вправду, когда сосновые своды леса сомкнулись за его спиной, он почувствовал нескончаемую радость от того, что теперь побудет наедине с собой, не печалясь, превозмогая усталость бодрым шагом бывалого походника.

Утро было обманчивым. Скоро туман опустился еще ниже, обволакивая склоны по которым вниз стекали каменные реки, и ветер принес с гор дождь, через некоторое время превратившийся в стену холодного ливня. Изрядно промокнув, Артем, тем не менее, упорно продолжал путь, меся грязь колеи тяжелыми трекинговыми ботинками.

Осины трепетали под тяжелыми каплями дождя, и потоки воды стекали в овраги, шумели и переговаривались сосны. Артем шел, внимательно смотря под ноги, памятуя о пареньке, который, запнувшись о камень, упал в лужу, и захлебнулся под тяжестью рюкзака. Внезапно, среди камней он увидел блеснувший металл. Наклонившись, Артем поднял с земли предмет, очевидно вымытый потоками дождя из земли. На ладони лежал наконечник стрелы, острыми гранями сверкал он, покрытый серебром дождевых капель, гордо напоминая о прошедших веках, десятках и сотнях поколений, проходивших этой дорогой, но не замечавших у себя под ногами тень давно ушедших времен. Артем улыбнулся, подкинул на ладони находку, и убрал ее в боковой карман куртки.

Дождь усиливался, а Артем все шел, забираясь выше и выше по тракту. Скоро тяжелые капли сменились крошевом мокрого снега, лесовозная дорога уходила на северо-восток, а Артем свернул на тропу, которая через некоторое время привела его к очередной каменной реке. Огромные валуны, покрытые серым налетом лишайника, под уклоном тянулись к туманной вершине гряды, которая была не видна за серой промозглой пеленой тумана. Но именно туда и нужно было Артему. Он вздохнул, затянул потуже лямки рюкзака, и стал карабкаться по каменному потоку курумных завалов. На дереве хохотала сорока, изрядно портя настроение своими издевательскими криками, а ноги постоянно предательски соскальзывали с мокрого лишайника, казалось только и ждущего, чтобы отправить невнимательного человека в алчные каменные пасти. Но Артем был сосредоточен, непреклонен к тяготам, и целеустремлен, поэтому уже через час подъема, он отдыхал на вершине гряды, прислонившись к останцу, и обозревая туманные дали. С его капюшона неустанно капала вода, в ботинках было сыро, но именно сейчас он ощущал ту непреодолимую волю, полнокровную жизнь, свободу от ненужных условностей.

Уже вечерело, когда Артем подошел к старому зимовью, изрядно устав от дневной скачки по курумникам и зарослям кедрового стланика. Здесь, в пади Кедровой, он никогда не был, но именно сюда вела его путеводная нить. Шумели могучие кедры, стряхивая на укрытую хвоей землю потоки воды, неустанно стучал где-то внизу дятел, в зарослях таился ручей, своим звонким голосом переговариваясь с дождем. Вот здесь-то и поставил какой-то охотник в незапамятные времена свой балок, небольшой, но крепкий и уютный, готовый приютить любого в любое время года. бывали здесь и шишкари, о чем говорили оставленные ими самодельные лущильные машинки и кучи ореховой шелухи. На стенах снаружи висели снасти, смотанная проволока, под крышей стояли ведра, под небольшим навесом была аккуратная поленница. Артем, невольно поклонившись, зашел через узкую дверь. В балке было натоплено. Маленькая печурка еще хранила тепло, на высоких нарах лежал расстеленный старый спальный мешок, на матице висел небольшой холщовый мешок, судя по выпуклым очертаниям, хранивший консервные банки. В этом временном пристанище явно кто-то жил, и не один день. Но самым удивительным была печатная машинка, стоявшая на самодельном столе из лиственницы у маленького окошка. Здесь был и ворох листков, и добротный светодиодный фонарь, и кружка, хранившая остатки крепкого чая. В саму машинку был заправлен лист с начатым текстом. Рядом лежала почти неразличимая гладкая косточка красноватого оттенка. Артем подошел ближе, и украдкой взглянул на страницу. «В этой долине я только начал свой Путь, и ни боль, ни жизненные неурядицы, ни бесконечное душевное Одиночество не заставят меня отступить. Бесконечное синее небо видит цепочку моих робких следов по первому снегу грядущей зимы, а я еще не нашел ту линию, что разделяет прошлое и будущее… В этой красной косточке шагай я увидел неразрывность предначертанного, и именно поэтому на границе смерти я встретил тех, кто являлся мне в незримости той заповедной долины.» Артем остановился, словно заглянув в бездну чужих откровений, и вышел на свежий воздух. Дождь перестал накрапывать, и в лесной тишине запели птицы, перекликаясь многоголосьем на разные лады. Ветер шумел кедровыми распадками. Артем засунул руку в карман, и нащупал наконечник стрелы. Он украдкой посмотрел на острые грани когда-то смертоносного оружия. И улыбнулся.

По склону, увитому стлаником и зарослями черники, тяжело западая на правую ногу, шел пожилой человек с рюкзаком за плечами. Артем приветственно поднял руку, а неведомый, пока еще, походник помахал в ответ…

О том, что случилось однажды осенью

Отгорел закат, украсив осенние сопки багровыми красками. Лиственницы еще несли на своих одеждах отметины холодного пламени, а березы и осины уже застелили остывшую землю увядшим золотом, и только непроглядная темнота боровых прогалин хмурила брови, недовольно переглядываясь с серым небом.

Стоял октябрь, и многие лесные обитатели уже готовились к зиме – то тут, то там проселок пересекали многочисленные следы куниц, бурундуков и лис. Скрипели сосны, перестукивались в безмолвии дятлы и желны, а неугомонные черные белки сновали по стволам, успевая найти в туесках сосен еще орехов для своих запасов.

С каждым мгновением пелена первозданной темноты все больше укутывала мрачной завесой лесные дороги. Затихли птицы, умолкла и другая живность, и только скрип старых деревьев пронизывал оглушительную тишину сумеречного бора.

Сергей шел по лесовозному тракту весь день, надеясь выйти к людям, или обнаружить зимовье, но старая дорога привела его лишь к заброшенной вырубке. Сгнившие пни усмехались беззубыми ртами, словно знали, что незадачливый путник придет к ним в гости, а впереди была только темнота бесконечных древесных заслонов. Сергей опустился на подстилку из мягкого лишайника, и обхватил голову руками. Так он просидел довольно долго, но крик ворона в глубине леса заставил его очнуться. На осенний лес начали опускаться сумерки, и Сергей поспешил назад. Тяжелый рюкзак оттягивал плечи, а ботинки в слякоти осеннего непогодья превратились в огромные комы грязи. Шаг стал медленнее, глаза застилал пот. Тяжело дыша, Сергей шел и шел вперед…

Внезапно дорогу далеко впереди пересекла длинная гибкая тень, скрывшись в зарослях. Сергей остолбенел на миг, но продолжил путь.

Пройдя в сумерках еще час, он увидел незамеченный им ранее отворот, круто забиравший вверх. Отчаявшись, Сергей свернул на него, отдохнув на обочине.

Совсем стемнело, с серого неба падал снег, не долетая до темной земли. Холодные капли остывали на щеках Сергея запоздалыми слезами.

Он вспомнил, как начинался этот день.

Ранним утром небольшая группа друзей шумной толпой выгрузилась из автобуса, шагая друг за другом по деревенской улице. Смеялись девушки, поправляли снаряжение парни. Заливаясь лаем, провожали их сторожевые собаки, открывая взору синие горы в обрамлении хвойных перелесков и сопок, укрытых осенним туманом. Сергей шел впереди, беседуя с руководителем тургруппы – Дмитрием Александровичем, о маршруте, о том, как скоро они достигнут конечной точки их похода – Чертова Озера, скрытого в глубине лесов.

Сергей очень хотел везде быть первым. Он занимал призовые места на соревнованиях, уходил в походы по первому зову, но никогда особо ничем не увлекался серьезно, отдаваясь душевным порывам. Не везло ему и с девушками. Они просто не выдерживали его вспыльчивого характера, и быстро находили ему замену. Даже в этот поход Сергей пошел ради Кати, не побоявшись того, что она уже несколько раз была в категорийных маршрутах, хотел доказать ей, что сможет, что ничуть не хуже других. Обо всем этом он поделился только с Дмитрием Александровичем. Тот лишь усмехнулся. Не за этим, говорит, ходят в походы, и не за впечатлениями от красивых видов. А зачем же тогда? Сергей замкнулся, и больше уже не заговаривал ни с кем о своих мыслях.

У стылого ручья Сергей подождал Катю, предложив ей помочь переправиться через поток. Катя улыбнулась, и попросила помочь в этом Наталье, которая шла следом, ведь у нее непрактичная скользкая обувь. Он разозлился, и, перейдя ручей вброд, пошел быстрым шагом вперед, не помня себя. Очнулся он только тогда, когда понял, что заблудился. В панике Сергей пошел наобум и в итоге вышел на злополучный лесовозный тракт. Он не кричал, не звал на помощь, гордость не позволяла ему сделать подобные вещи. В итоге он очутился здесь, на обочине, в полумраке унылых берез, где в тишине зловеще скрипели сосны, и кто-то недобрый, казалось, бродил средь стволов...

А кто-то и вправду здесь был. Сергей из последних сил собрал свою смелость, вытащил фонарик, который от сырости чуть светил, и направил его в заросли багульника. Тусклый свет отразился от березовых стволов пугающей прозеленью. Вдалеке послышалось недовольное рычание, на миг мелькнул зеленый отблеск глаз. Зверь был рядом.

Фонарик внезапно погас. В темноте стало неуютно, а где-то совсем близко послышался душераздирающий вопль. Кто-то недобрый разозлился от яркого света, и теперь, как видно, ликовал в своей привычной стихии – промозглой темноте.

Сергей заплакал от досады. Он продолжал идти по тропе вверх, запинался, два раза упал под тяжестью рюкзака, но упорно двигался вперед.

Позади закачалась сосна, послышалось шуршание, в свете луны было видно крупное и изящное тело, быстро вскарабкавшееся по стволу и перемахнувшее прыжком на соседнюю пихту.

Снова послышался вопль.

Сергей был ошеломлен. Он сбросил ненавистный рюкзак, столь лелеемый им еще в городе. Из тугих ножен он достал кинжал, воткнул его в землю и в полной темноте стал рыться в карманах подсумка. Скоро он нашел то, что искал. Добротные охотничьи спички искрошились во влажную труху, даже в защищенном пакете. Сергей ощутил отвратительный запах. Так, наверное, пах сам страх. Сергей пробовал разжечь вязкой жижей наспех собранную хвою. Наконец у него это получилось. Над сырой сосновой хвоей потянулся сизый дым. В ветвях ближайшей сосны кто-то заворчал и, шумя ветвями, спрыгнул на землю. Прокричав на прощание своим мерзким голосом, зверь отступил. Надолго ли?

Сергей подбросил в костер несколько веток, но непокорное пламя никак не хотело попробовать сырые дрова на вкус. Дым ел глаза, Сергей снова стал всхлипывать от досады.

Наконец, костер окончательно погас. Прислонившись спиной к древесному стволу, Сергей стиснул руками нож, и плакал. Он помнил про заветные две секунды, что может продержаться охотник, встретив зверя на лесной тропе, если у него есть хороший нож.

Послышались шаги. Сердце забилось в бешеном ритме, руки взмокли, сжимая рукоять. Слышался легкий шорох, урчание. Наконец из кустов, одним прыжком преодолев расстояние до костра, выпрыгнуло жуткое существо, источающее мерзкий аромат. Широкими лапами оно ступало по сырой хвое, осторожно, неспешно, надвигаясь устрашающей тенью… Красивый мех в три цвета переливался в лунном свете, из чудовищной зубастой пасти вырывался холодный пар, злобные зеленые глаза искрились смарагдовыми оттенками. Сергей смотрел на удивительного зверя, который пятипалой когтистой лапой разворошил внутренности рюкзака, принюхался, издал вопль, и прыгнул вперед, туда, где сидел Сергей, выронивший от неожиданности кинжал. Всхлипнув, словно недовольный ребенок, ухмыляясь, зверь лапой распорол военную куртку, а когда Сергей закричал, прокусил ему шею. Скоро, урча и лукаво озираясь, зверь уволок тело в заросли багульника, и все в лесу видели, как тащил он свою добычу к Чертову Озеру, которое Сергей так и не увидел.

Через некоторое время медведь, проходивший горной тропой, нашел на склоне остывшее кострище, деловито обнюхал рюкзак, брошенный у дерева, в поисках сладостей, а потом дотронулся лапой до головы, что лежала среди углей, учуял мерзкий запах ночного охотника, вздохнул и пошел себе дальше, ведь даже он, хозяин лесов, никогда не стал бы стоять в том месте, где еще недавно охотилась росомаха…

Утро в Дабатах

Ветер разметал мои волосы, закручивая их длинными пальцами, заплетая злой неистовой песней. Я стоял у края поля, вдыхая стылый воздух предутренней дымки. Солнце еще не вышло из-за окоема далекого восточного горизонта, было пусто и одиноко на склонах урочища Дабаты в это таинственную сентябрьскую пору. Зябко шелестели листья берез на склонах оврагов, шуршала опавшая листва под ногами. Сырая и неуютная земля дышала холодом и грядущими морозами.

Ночь неспешно отступала перелесками на правый берег ручья, корежились в дыме потухшего костра еле различимые тени. Мороки ли приблазились в подслеповатой мгле утренних сумерек, или сон, так и не пришедший в темноте, теперь навалился печалью. Стало тяжело и тревожно. Вдалеке монотонно пела птица. «Ток-ток!» - причитала она, токала, вскрикивала, неспокойно провожала первую зарю.

Но солнце так и не вышло на небо, затянутое сизыми тучами. Тусклые лучи пробились сквозь молочную пелену туманов и осветили кусты шиповника и желтые заросли папоротника. Поежившись, я стал собирать хворост, выкладывая причудливую домовину нового костра. Издалека слышался треск ломаемых под чьим-то тяжелым шагом сучьев.

На фоне изломанных давним пожаром сосен, виделся огромный неясный силуэт, проглядывающийся среди полосы тумана. Кто-то грузно и тяжело шел по неторной тропе.

Я неотрывно смотрел на надвигающегося на меня колосса, постепенно отгоняя мороки, узнавая и улыбаясь.

Раздвигая утренние туманы кулаками, по кромке поля шел Игорь Владиленович Выдрин и махал мне здоровенной рукой.

Пасмурно

Распустились акации, и сразу же стало холодать. Холод пронизывал город нитями незримого тревожного ощущения незащищенности. Словно покинутые, стояли в вечерней тишине дома с темными провалами окон. Зябко кутались в легкие весенние куртки прохожие, не понимая, откуда взялся этот зябкий северный воздух. Старики, не расстающиеся с ветхими одеждами из прошлых лет, переговаривались на скамейках о том, когда такое бывало в последний раз. Высоко над зданием школы пронеслась вчерашняя газета, разорванная безжалостным ветром. Небо плакало редкими каплями дождя, потеряв драгоценный солнечный свет, хмурилось и печально несло серые облака. У реки шелестели листвой старые тополя, в унисон нашептывая бегущей воде были и небылицы. Здесь, на старой набережной, в потрескавшемся асфальте, блестело разбитое бутылочное стекло, отражая будни калейдоскопом неслучайных событий. Вырывали друг у друга нежданную добычу бродячие собаки, а захмелевшие бездомные показывали на них пальцами и смеялись, словно дети. В один момент зажглись тусклые уличные фонари, растапливая холодным светом пелену пасмурного вечера. Где-то под крышами домов устраивались на ночлег сизые голуби. Вдалеке шумели поезда, увозя от плохой погоды удачливых горожан. Неспешно двигались в пробках автомобили. Возвращались с заводов рабочие, обдуваемые сквозняком, матерились и их широкие спины скрывались в распахнутых дверях недорогих баров. Грохотали трамваи, за мутными стеклами хмурились уставшие за день пассажиры. А там, где высоко к небесам вздымается безымянная стела, напрасно стараясь проткнуть пасмурную серость своим острым шпилем, стоял понурый юноша с букетом цветов. В этот ненастный вечер его спутница побоялась выйти из уютного полумрака однокомнатной кельи, чтобы увидеть его, но он упрямо стоял на продуваемой насквозь площади, бережно укрывая цветы старой курткой. Было пасмурно, и холодный вечер тайком превращался в угрюмую дождливую ночь.

В скверные дни октября

В скверные дни октября, когда туманы по утрам настолько промозглы, что оседают проседью инея на ветвях старых канадских кленов, тоска раскрывает свои объятья горестным сердцам поэтов. Тяжелые серые облака сыплют моросящим снежным крошевом, оплакивая извечные горести середины осени. На черном асфальте разливаются грязно-серые океаны луж, сукровицей стекая на мостовые. Люди, поспешно переодевшиеся в осенние пальто, блуждая в переулках, источают аромат сырой шерсти. Пряча взгляды под обвисшими от влаги полями шляп, они спешат проникнуть в чрева подъездов, спасаясь от осенней непогоды.

В переходе грустный музыкант неумело играет на гитаре полузабытые мелодии, гнусаво перевирая текст. Прохожие, морщась от неудовольствия, бросают монетки не в его заляпанный грязью картуз, а в ладони умалишенного, того самого, что стоит тут каждый день, щерясь улыбкой заячьей губы, и протяжно мыча. Прислушиваясь, понимаешь, что он всего лишь подпевает музыканту-неудачнику, стараясь помочь тому заработать на еще одну кружку недорогого разбавленного пива.

В такие дни я люблю заходить под своды старых книжных лавок. Здесь звук китайских колокольцев извещает дремлющего букиниста о твоем прибытии, и вот он уже внимательно смотрит на тебя сквозь толстые стекла очков, перемотанных бечевкой. Хозяин лавки в протертом на локтях свитере не будет назойливо задавать тебе вопросы о цели твоего прибытия. В незаметные книжные магазины, скрытые в переулках старых центров городов не приходят случайные прохожие, глазеющие обычно в глянец иллюминированных витрин дорогих магазинов, праздно перебирая мелочь в карманах пальто. Сюда направляют свои стопы те, кто хочет отдохнуть душой. Вдыхая аромат старых страниц, бережно перелистывая страницы, пожелтевшие от времени, ты растворяешься в таинственном космосе слов, на много лет переживших тех, кто их написал. Мудрость поколений, и красота ушедших эпох сплетаются здесь в причудливую вязь звенящей тишины.

Ты ощущаешь себя мальчиком Бастианом, забежавшим в магазин Карла Кореандра, когда Бесконечная история распахнула перед ним необозримые горизонты Фантазии. Знакомые с детства книжные корешки перемежаются с совершенно неизвестными фолиантами. Отрешенно представляешь себе, как мог бы стоять среди припорошенных налетом пыли полок Эверс, горя необузданным желанием принести в свой забитый диковинами дом новую редкость, или же Г.Ф.Л. со скромной улыбкой стоял бы здесь, в полумраке, среди стеллажей, листая сборник лорда Дансени.

Проникаясь к твоей персоне, пожилой хозяин открывает перед тобой дверь в потаенную комнату, где спрятаны самые главные его сокровища, перебирает имена и названия, давно умершие издательства, и авторов, которых знал лично. Наливает в старинную богемскую чашку ароматный свежезаваренный чай, улыбаясь покачивается в кресле и, кажется, за разговором снова начинает дремать. За окном слышен стук капель дождя, превращающихся в снежные крошки на мутном стекле, где-то высоко над нашими головами, спрятавшемся за головокружительно высокие стопки книг. А тихий голос продолжает рассказывать мне о поэзии Серебряного века, о конквистадорах начала прошлого века, о нелегких судьбах и великолепнейших изданиях, утерянных на просторах необъятного мира, которые нам еще предстоит найти в забытых библиотеках, на мусорных свалках, в руках пьяных прохожих, продающих их за гроши.

Хозяин окончательно погружается в сон, а мне уже пора уходить. Быстро пролетевший день снова поверг душу в сонм невиданных эмоций и чувств, и я ухожу, прижимая к груди очередной потрепанный сборник новелл, которые никому уже не будут нужны кроме меня.

Вечереет, и при тусклом свете лампы, снова покрывают снежные поля бумажных листов неровные строчки, а на полках перешептываются книги, даря тепло и жажду поиска горестным сердцам поэтов.

Еще одна осенняя ночь

Усталыми шагами мерит коридоры дома ход часов. Ночная прохлада тонкими пальцами проникает под плед. Зябко кутаясь в его колкую и одновременно жаркую истому, босыми ногами прохожу по коридору в ванную, открываю врата для потока холодной воды, и жадно припадаю к нему губами. Напившись, подхожу к окну. В свете фонарей холодный ветер гоняет по черной глади пустых дорог опавшую листву тополей. Октябрь. Робкие снежинки падают на оконные стекла, небеса же черны, совсем не видно звезд, лишь огромная черная бездна накрывает невидимыми сейчас облаками город, уставший от серости осенних пейзажей. Ни одно окно не горит, зато кто-то угрюмо шагает, ежась от пронизывающих порывов ветра, и спотыкаясь. Провожаю случайного прохожего взглядом, и возвращаюсь в постель.

Тусклый свет ночника создает определенную атмосферу покоя и уюта, располагающую к дремоте, однако меня что-то тревожит. Я беру оставленную небрежно перед сном книгу, сиротливо ждущую меня на белоснежном поле одеяла. Осторожно раскрыв ее страницы, вдохнул запах бумаги, и углубился в чтение.

Очнувшись от внезапного провала в неглубокий сон, сконфуженно и сокрушенно откладываю книгу в сторону и смотрю в потолок. Выключив ночник, продолжаю смотреть в темноту. Тени, вылезшие из всех углов, неслышно пляшут по полу у окон, кривляются на стенах, тишина начинает давить на мои уши, я раздраженно тру виски, и снова встаю с кровати.

Ветер на улице усиливается. Серый в темноте, клен стучится в мои окна кривыми пальцами ветвей, скребется острыми когтями, доставая до самых потаенных уголков души. На часах уже три часа ночи. Снова отправляюсь в ванную, освежаю лицо, вытираю его полотенцем небесно-голубого цвета, и на время останавливаю взгляд на своем отражении в зеркале. Взгляд кажется мне испуганным и немного удивленным.

Внезапно в комнате раздается телефонный звонок. Я не люблю разговаривать по телефону, считая подобное общение очень вульгарным, наигранным и глупым, когда хочется подбирать слова для заученных фраз. Прикладываю трубку к уху. По ту сторону провода я слышу шум осеннего ветра, и Ее дыхание. Я молчу, молчит и Она. Наверное, сложно что-то сказать в мертвой тишине ночного города. Я неслышно кладу трубку около себя и слушаю ветер и Ее молчание, а Она вдыхает запах холодного ветра, пытается поймать мое тепло где-то там, далеко от меня, навсегда оставшись во вчерашнем дне, льет неслышные слезы, которые становятся прозрачными льдинками на ладонях Осени…

В призрачном утреннем свете

Над сопками еще только появилось блеклое молодое солнце, разгоняя своими робкими лучами облака, застывшие в морозном воздухе. Острые иглы сосновых ветвей цеплялись за небо, кривые стволы карабкались по склонам, опутывая корнями камни, покрытые засохшим лишайником. Влажный воздух преломлял солнечный свет, и сквозь туман, окутавший лесные дали, каждый луч разбивался на мириады осколков, опускаясь волшебными семенами в мерзлую почву.

Не кричали птицы, даже вездесущие вороны в безмолвии чуть слышно шелестели своими крыльями в этот утренний час, рассевшись на индевелых деревьях. Черные перья, покрытые изморозью, шуршали в воздухе, переминались на сучковатых ветвях когтистые лапы. Скрипели щербатые стволы, по свежему насту носилось ледяное крошево.

Высоко в горных вершинах гулял ветер, обрушивая снежные потоки на верхушки сосен, оставляя на белом покрове причудливые следы. Где-то, у скованного льдами ручья, бродили тени, еле видимые в тумане, неслышно покачивались древесные стволы.

В перелеске утренний рассвет разбудил стаю голубых сорок, и их неугомонные крикливые трели уже разносились в рябиновой тишине. Мерзлые ягоды рассыпались на снегу кровавыми каплями, и ненасытные говорливые птицы клевали их, переговариваясь, и покрикивая друг на друга.

На морозе причудливыми узорами ветер рисовал по глади ручьев ломаные линии судьбоносных чар. Вздыхали печальные березы, потревоженные неожиданным солнечным пленом, плакали горькими слезами, кручинились о долгой зиме.

Там, за перевалом, грузно шумели боровые деревья, звали непогоду. Щерились кривыми зубами скальники, заметенные сединой сугробов. И только грустное солнце все катилось колесом по серому небу, даря скудное тепло в призрачном утреннем свете…

Шара-Тэпсэг

Над старыми скалами летел коршун Элеэ, высматривая зорким взглядом в белом полотне степей тени крадущихся под снегом полевок. Вечносиние небеса отражались в каменном эхе осыпей Шара-Тэпсэг, среди корчащихся в исступленном танце сосен, выворотней давних метелей, бурелома, наваленного на колени гор-стариков. Там, на головокружительной высоте, среди каменных чаш Тайхала, среди отзвуков битв далекого прошлого, над забытыми могилами древности, что заботливо укрыла степь снегом поздней осени, все шепчут-перешептываются неслышными колокольцами духи. «Недоброе место для недоброго времени», – напевают они, мороками блазятся, тенями привораживают, пугают, сеют смуту в душе… Опускается солнце теряясь где-то в лесах у Чикоя, запутываясь в колких волосах старых сосен. Над Тугнуем низко плывут облака, пробуждая от сна давние дремлющие силы, что тихо прохаживаются по занесенным тропам там, на вершинах Тайхала… Не скрипит под босыми ногами снег, не отзываются звоном монетки, брошенные у каменных пирамид… Только мерещатся за гребнем горы странные огни, да гудит в порывах ветра неслышимый многими бубен…

Весенним утром

В тишине и непроглядности сумеречного утра трепетал прошлогодний лист на старой яблоне. Рассвет только занимался, и рогатый молодой месяц хитро посмеивался над бредущими по сизому небу облаками.

В саду перешептывались березы, своими белыми саванами отражая тусклый свет лампы, что горела в мутных окнах веранды. Дом тихо скрипел деревянными ставнями, в предутренней дремоте стоял недвижимым исполином, и лишь старый флюгер извивался в неспешном танце, оставаясь на месте, но душой стремясь отправиться в далекие страны на крыльях весенних ветров.

Было морозно. Иней покрывал серебром спящую землю, ветви черемух, простирающих к небу иссохшие ладони, таинственным сумеречным светом поблескивал лед на кромке колодца.

Стенали далекие тополя на островах, одиноко маялись в холодном тумане ивы. Дряхлый пес в конуре уткнулся носом в собственный хвост и тихо поскуливал во сне.

Сиротливо качались на петлях калитки, ожидая первых проснувшихся людей, но было тихо, тихо и печально.

Но где-то в волшебной дали уже наливалась кровью заря, отражая острыми стрелами первых солнечных лучей натиск последней мартовской ночи…

Канун Октября

Занимался рассвет. Когтистые ветви черемух цеплялись за серое небо, оставляя на тяжелых облаках рдяные полосы первых солнечных лучей. Зябкой тишиной отзывались перелески уходящим сумеркам. Ветер стенал в оврагах, перешептываясь с серыми валунами. Беспокойно кричали пробудившиеся от сна птицы.

На старых тропах серебрился мох, таинственно мерцая в полумгле. Трепетала на осинах потревоженная паутина, хвойные иголки шелестели в тенетах, и казалось, будто где-то вдалеке, отголосками, слышится нездешняя печальная музыка… Багульник скрипел в пожухлой траве, меж его корней приютились замерзшие грибницы. Покрытые инеем камни дремали в пелене тумана, долины лесных ручьев в шелесте поникших осин несли воды в дар озябшим северным рекам. В глубине заболоченных далей прятались окоченевшие мороки забытых снов...

Октябрь шел по просекам, на ресницах его остывал огонь негреющего солнца, в посохе запутались увядшие цветы.

И только клены тихо сыпали листвой в костер равноденствия. В канун…

Нежданная весна

На проталинах тенями далеких зимних дней оставались рдяные капли закатов, скрываясь в почерневшем снегу. Черед настоящей весны еще не пришел, она все еще робко скиталась по опушкам сосновых лесов, и косы ее цеплялись за хвойные лапы, путались следами росомах.

Удивленные внезапным теплом, выходили из убежищ лесные жители, щурились от солнечного света, вылизывали слежавшуюся шерсть. На полянах водили хороводы ветра, кружа прошлогоднюю листву снежными вихрями. Свежо и морозно отзывался в руслах ручьев треск льда, вторя птичьим трелям. Скованные воды уже выбирались из-под гнета зимы, стоя в оврагах мутными озерами талой влаги.

Серебряным звоном отвечали скалы на еле слышимый зов весны. Горевали в ущельях вороны, криком пробуждая духов, спящих в потаенных каменных мешках. Высоко, над долинами рек, стояли туманы, сыро и промозгло веяло от колючего холода горных вершин, стоящих в седине инея и белого снега.

В глубине лесных далей путались тайными знаками волчьи следы, тихо скрипели пни отголосками прожитых дней. Нежданной шла весна по нехоженым тропам, но такой чаянной…

Волшебница

На излете осени последние листья стремились волей ветров со склонов угрюмых сопок вниз, туда, где ослепительно сверкала застывающая река. Ветви сосен еще не гнулись под тяжестью снега, но иней уже покрыл сединой их морщинистые лики… Камни перешептывались в полумгле…

Я шел по скрипучему снегу, и эхо разносило звуки моих шагов далеко на запад, извещая лесных жителей о приходе чужого.

Вот пролетели, громко щебеча, свиристели, устроившись на замерзшей молодой рябинке, ветви которой были покрыты гроздьями ягод, словно каплями крови… Дятел скреб острыми когтями старую березу, привалившуюся к другому дереву, подобно грустной вдове на плече у молодой подруги… Два ворона пролетели над моей головой, тихо поприветствовав отрывистыми гортанными криками…

Внезапно, за молодыми соснами, утонувшими в юном сугробе я увидел Ее… В прозрачной тишине Она шла по ведомым только Ей одной тропинкам и тихо напевала. Ее волосы разметал холодный ветер, слившись с невесомым плащом, который, казалось, был соткан из солнечного света.

Я не мог оторвать взора от удивительного чуда, и невольно отступил назад. Лесная Волшебница, легко ступая по инеистому ковру из прошлогодней листвы, подошла ко мне, и улыбнулась. На Ее ладони горели рдяными каплями ягоды рябин, к которым с березовых ветвей сразу же устремились озорные птицы… Неслышно приговаривая что-то пернатым, Она украдкой смотрела и на меня, улыбаясь.

Приблизившись, она протянула мне сосновую шишку… Птицы вспорхнули с громкими трелями и когда я оглянулся, Волшебницы уже не было… Лишь на мгновение росчерком показались на коре знаки Эрда и Отила…

Вернувшись в свою старую избу между двух корявых сосен, я положил подарок на стол. Серебристый иней не таял на ребристых и острых концах шишки, при свете керосиновой лампы, он казался таинственным кладом. Так я и уснул, смотря на чудесный гостинец из леса…

Когда я проснулся, за окном была Зима…

Ноябрьские сны

В предзимних лесных сумерках мерно раскачивались сосны. Непролазные овраги наполнялись тишиной, скованной ледяным инеем. Небо отражалось белизной бесконечных глубоких сугробов…

Я вышел из зимовья, пристально вглядываясь в лесные дали… Над далекими горами и речной долиной сыпал крупными хлопьями снег. Где-то тихо переговаривались на сосновых ветвях вороны. Наколов дров, я занес их в избушку, что стояла между двух сосен, и затопил печурку. Огонь разгораясь, гневно затрещал поленьями, шептали старые стены, где-то в подполе шуршали мыши… Я начал дремать, и, наконец, заснул, положив голову на сомкнутые руки… И мне что-то снилось…

В пелене чарующего заката, там, где ручьи, сплетают узоры в холоде снегов, неся воды под гнетом льда в полноводные реки, прячась среди заснеженных деревьев, я пробирался по лесной тропе куда-то, медленно ступая по хрустящему насту, иногда проваливаясь по пояс.Я знал, что там, где лиственницы сеют свои золотые иголки на белоснежное покрывало, я встречу Ее, ту, что казалась мне лесной Волшебницей.

И вот, среди скрипящих под ветром пней, где березовые рощи, еще оставили листву на ветвях, укрытых отголосками вчерашней непогоды, я увидел Ее.

Она стояла с улыбкой среди березовых стволов, вглядываясь прямо мне в сердце. Когда наши взгляды встретились, меня окутала тишина, мерно стучало сердце, падал снег, и качались ветви сосен…

Преодолев волнение, я взял Ее за руку, и, растворившись в чарующем взгляде, безмолвно улыбался в сумраке заходящего солнца, а Она улыбалась мне в ответ…

Я очнулся в темноте от холода… Я стоял засыпанный снегом, а в руках держал ветку шиповника, больно исколовшую мне пальцы. Дверь в избу была распахнута, и среди моей нехитрой утвари гулял морозный ветер.

Зайдя внутрь, я присел на чурбан, заменявший мне стул, и долго смотрел на огонек шиповника, мерцающий в полумраке

Странным и удивительным был тот день

Странным и удивительным был тот день. Солнце струилось сквозь ветви, уже сбросивших свою листву грабов, а они сплетались с дымом, уходящим к серому небу, судорожно хватались за него, и бессильно шелестели последними листьями по воле ветра…

Между домами петляли проулки, вычерчивая узоры кратчайших путей многочисленных жизней потаенных муравейников, что скрывались за разного сорта заборами.

Солнце неудержимо катилось по небу, словно спешило оставить людей в уютном полумраке. Быстрым шагом сквозь первый мороз шли двое. Их поступь гулко отдавалась в пустоте улиц, отражалась от стен домов собачьим лаем бесчисленных звонкоголосых церберов калиток.

Солнце уже стояло над рекой, готовясь прыгнуть в неведомые бездны, что скрывались за сопками, поросшими соснами и березовыми рощами, ярким золотом бросаясь в глаза, ослепляя, и вызывая улыбку.

Грустное небо уже смешалось с дымом печей, труб заводов и выхлопных газов. Пахло началом зимы, вода в лужах замерла, словно пугаясь нездешнего ветра.

По-новому узнавались звуки, голоса и запахи. Шелестела засохшая трава. Лиственницы сменили зелень хвои на ржавчину осени…

Уже зажегся свет в окнах старых, ветхих домов, выставляя напоказ жизнь своих обитателей. Он отражался в глазах случайных прохожих, заставлял их торопиться. Двое прошли и здесь… Неприметная собачонка учуяла горящий на дороге след, и задумчиво посмотрела в спины уходящим.

Пыль оседала на волосах, в оврагах лежал уже не тающий снег…

Обрывки яркого закатного неба растворились в глубине взгляда, и остались с тишиной вечера, ветер путался в волосах, и шептал свои песни об уходящей осени.

Странным и удивительным был тот день, но вечер был удивительнее вдвойне.

Ночью

Ночь темна. Где-то высоко мерцают звезды, укрытые пеленой облаков. Тишина в полумраке прерывается тиканьем часов. Уже далеко за полночь, а на кухне все ходит, бренчит посудой Он. Тихо подходит и садится неподалеку, неотрывно наблюдает за моей работой кот пестро-темного окраса, его почти не видно в темноте... Неспешно проходит мимо меня и прыгает сквозь закрытую дверь шкафа... На кухне снова начинается бренчание, откладываю ручку и тихо укладываюсь спать... Знаю, что неподалеку сидит пестрый кот, вот только пестрого кота у меня нет...

Там в тишине гуляет ночь

Где-то, в невообразимо гулкой тишине спящего города, скрывались отзвуки ушедшего дня. Они прятались в печальной пустоте уснувших дворов, путались в молодой листве тополей, коронованных гнездами затихших на короткое мгновение птиц, они проникали еле слышным звоном в сырой полумрак подвалов. Было ли это откровением темноты, смешанным с тусклым светом ночных фонарей, или же дню так не хотелось покидать этот, наполненный бесконечным движением колосс, перечеркнутый паутинами улиц, среди ветхих замков, в которых кельями затаились обиталища его жителей, осталось загадкой.

По невидимым тропинкам переулков блуждала ночь. Ее плащ был изодран светом бледной луны, и в прорехах облаков серебром вились нити призрачного сияния, вплетающиеся в думы спящих людей беспокойством ночных переживаний или мороками кошмаров.

А вдалеке, скованная бетонными оковами неспешно несла свои воды река. Ее путь пролегал между покосившихся от ветхости домов, отражающих пустыми глазницами окон темноту, черная гладь воды была непроницаема для лунных чар, и возможно, поэтому непроницаемая поверхность, казалось, скрывала бездонные глубины хаоса.

Город спал, но сон его был неспокоен, и тревога пронизывала ночную темноту печальными шорохами запоздалых автомобилей. Таинственными башнями высились трубы заводов, а над старой церковью тускло мерцал крест зловещей могильной позолотой.

Унылый нищий пробирался между могил кладбища, такого же древнего, как и он сам. Зябко кутаясь в лохмотья, он то и дело прикладывался к покрытой плесенью бутыли, пытаясь обмануть свое тело мнимым теплом алкогольных паров. Иногда его губы шептали всеми забытые мотивы, но мертвые спали на старом погосте, им не было дела до старого непризнанного артиста, и поэтому песня обрывками тонула в гулкой тишине, умирая на покосившихся крестах.

В витринах магазинов темными фигурами высились манекены. Эти существа были призваны стать образцами совершенства, но ненависть каждодневных примерок искажала пластиковые лица зловещими ухмылками. Манекены определенно не спали, пронзая ночь пустыми взглядами, они ожидали утра, когда сонм модниц будет штурмовать их владения с рвением стай падальщиков и вздорных сорок. Пластиковые люди проклинали живых, и злоба таилась в полых сосудах их тел.

На пустом проспекте с интересом читал объявления на рекламном стенде сутулый призрак. Его кровоточащие глазницы с недоумением вглядывались в слова. Изредка призрак поднимал голову к ночному небу и издавал пронзительный вой, расстроенный бессмысленностью существования будущих поколений. Холодная ночь остудила пыл умертвия легким прикосновением прохладного ветра, и призрак, взобравшись к облакам по серебряным нитям лунного света, устремился подальше от пустоты городских улиц.

На крыльце почты лежала собака, она тоже не спала в столь поздний час, отмеренное ей время заканчивалось, и она вспоминала прожитые годы, сотни знакомых ей одной тропинок, печали и маленькие радости своей короткой собачьей жизни.

А где-то в глубине дворов стучала непрерывно пишущая машинка. Кто-то, вдохновленный тишиной ночных улиц, выкладывал их холодное дыхание на мертвенную белизну листов вереницей образов и слов. И, возможно, именно поэтому печальный умирающий город все еще жил, ведь его душа отражалась в чьих-то творениях.

Но ночи до всего этого не было дела. Она стояла у магазина мод, придирчиво оглядывая изодранный плащ. И злые лица манекенов расплывались в безмолвных улыбках, неслышными комплиментами приглашая красавицу пройти по улицам в новых нарядах за два часа до наступления еще одного никчемного дня.

Снег над Ундэром

Где золото осени сплеталось с небесным золотом солнца, а сентябрьские ветра срывали одежды с непокорных берез, там неспешные воды Джиды бились волнами о каменные стопы Ундэра. Таинственные зори сменяли друг друга год от года, чередой проходили века, проливая на морщинистые ладони Ундэра кровопролитные чаши битв… Здесь, на этом перевале лишь лиственницы шепчут о минувшем… Стоит лишь пройти по покрытой россыпями монет вершине, туда, к краю обрыва, где открывается вид на долину реки, неслыханной тишиной наполняется слух. К тебе обращены сотни невидимых взоров, сотни пытливых взглядов пронзают спину…

И вот я иду по нити тропы под лучами закатного солнца, в тишине этого места. Мой взор обращен к высоким сопкам, что чертят окоем линиями сосновых вершин. Я обхожу посолонь это место, кидая одну монету за другой из полной горсти, они звонко падают на золотой осенний ковер и остаются лежать рядом с другими монетами, они уже не принадлежат миру живых. Обрыв над Джидой-рекой скалами нависает, словно нахмуренный дед. Там внизу схоронены провалы невидимых глазу пещер, говорят, именно там прятал свою жену от лихих степняков гордый казак, бежавший с ней через Ундэр. Предательский крик животных выдал пару, и они были убиты, но ведь не знал русский воин, что женщинам нельзя переходить тропами Ундэра. Умерев на коленях Всеотца, казак сам стал духом этого места, и вот уже прежние враги поминали его добрым словом, кидая монеты на перевале. Говорят, он приходит до сих пор в своей старой справе и ухмыляется в усы встречным путникам, и недобро глядит в их лица вороной конь.

Я стою над обрывом, вспоминая эту легенду. Последнюю монету из своей ладони я кидаю вниз, в спокойные воды Джиды, чтобы красавица тоже была рада гостям…

Поздняя осень затянула тучами небо над Ундэром, стынет лес, укрыты серебром инея голые руки берез. Холодно и печально. От золота сентябрьских закатных далей не осталось и следа. Где-то все стучит дятел, ветер что-то шепчет в вершинах, а быть может это не ветер, а духи, воспрянувшие от приближения так любимой ими зимы… Серое небо сыплет белыми перьями снега, словно кто-то наверху ощипывает белых деревенских кур. Холодные снежинки тают на еще теплых стволах черемухи, и стекают горькими слезами в стылую землю.

Ундэр хмур на пороге зимы. Вдалеке молодой парень лопаткой бережно собирает в расшитый мешочек землю. Говорят, что Всеотец покровительствует тем, кто уходит защищать Родину, и земля перевала хранит их… Кто знает, правда ли это, но закаменские парни удачливы в воинском деле… Я провожаю новобранца взглядом. Удачи!

Снег лежит сугробами. Перевал тих и уныл. Дремлют склоны, дремлют духи места, дремлет земля. К новой весне наполнит это место звенящая тишина, сменит пустоту холодного времени. А пока над перевалом идет колючий и холодный снег, слепящий глаза и морозящий тревожную душу…

Пока горит огонь

Словно какой-то неслышной звериной поступью,подкрался тихий летний вечер. Солнце уронило свои золотые косы далеко-далеко на западе, прощальным томным взором окидывая леса, озаренные багровым светом, даруя белому песку долгожданную прохладу.

Звенящая тишина не прерывалась ничем,лишь шепот волн лесного озера тихо проговаривал обрывки услышанных за день разговоров, смывая с прибрежной кромки у самого лезвия воды следы тех, кто писал свои строки в лесную летопись, вязью тянущуюся через окоем уходящего лета.

Мало ли путников привечают подобные дни,заставляя коротать короткие ночи у маленьких незаметных костерков на берегах рек и озер, когда мошкара летит на огонь серыми тучами, оставаясь все же за чертой спасительного тепла. Как бы то ни было, но я оказался среди них,оставляя след на траве мокрыми каплями жемчужной росы.

Это ли не покой, когда трепетное сердце,изнывающее от размеренности серых будней, оказывается вдруг среди буйства красок закатного солнца в чудесной сказочной тишине лесов.

Я подбросил дров… Вдохновение волнами потекло по струнам натянутой паутины…

Дремлющий вечер разразился хохотом проснувшихся сумеречных птиц. Шелест крыльев унесся на другой берег озера,окутывая все кругом новым покрывалом серой дымки… На небе замерцали лукавым светом первые звезды… Ветер укрыл небосвод легкими серыми облаками…

Я подбросил дров… Строки легли на тетиву мыслей, плетя вязью слова, уносящиеся к самому сердцу огня, питая его неспешной горячей песней…

Пламя неспокойной души изливается на тлеющие угли, питая их новой силой, силой того тепла, которое умеет хранить только человеческое сердце… Пусть горит огонь, отгоняя мороки до самого рассвета, торжественно шагающего по тропам уходящего лета…