Цветок Заката

Глава 1

Когда-то давным-давно, когда океаны были неприступны и бесконечны, подобно космосу, а человек лишь частью знал секреты металлов. Когда дикость ещё не была чем-то давно забытым, а ясно имела лицо — будь то северный кочевник с перекошенным лицом, алчущим крови, или же разбойные захватчики из-за кипучих морей. Тогда, в глазах человека, Луна была подобна Солнцу. Луна была не спутником, но младшей сестрой Светила. Многие народы поклонялись Луне, как иные огню и солнечному свету. Для них, ночной свет их великой богини был подобен путеводному указателю. Их жрецы затуманивали свой разум в надежде суметь сказать почитаемой Луне хоть пару слов. Быть может они получали какой-то ответ. Быть может и слышали какие-то голоса у себя в голове, а быть может сами ни во что не верили и подчиняли своим желаниям доверчивых дураков, которые верили служителям их благословенной богини.

Но всё это было давно — тысячи лет тому, когда мир представлялся лишь дельтами нескольких разливных рек и той землёй, что раскинулась от берега одной, до берега другой. Говорят что первые, кто взглянул на Луну практически, без доли мистики — был народ антериотов, скромным последователем дела коих является ваш покорный слуга. Также как тысячи лет тому, как и достойные сыны славного народа Антерии, я устремляю свой лик в небо — к тем далёким планетам и звёздам, что наш род человеческий никогда не увидит в той близи, о коей мечтает с самого своего рождения. Разве что, свои чудесные открытия антериоты каким-то непостижимым образом свершали при помощи одних лишь своих очей, в то время как я располагаю целой обсерваторией одного небезызвестного исследовательского института. Для современной науки, которая за последние века стала требовать точности, моих бренных глаз было недостаточно, а потому в помощь им были обращены тонкие механизмы сотен линз и зеркал.

Три тысячи лет назад, один антериот, который отдал свою жизнь и свои глаза служению звёздам, записал на глиняной табличке два слова — «Цветок Заката» так он назвал Луну и тем обессмертил себя в вечности. Быть может он что-то знал, хотя я сильно в том сомневаюсь, но слова его оказались до дрожи пророческими. На протяжении почти что месяца я клал на стол своего начальства отчёты, содержимое коих каждый раз в сути своей одинаково — двадцать три дня подряд, я регистрирую у Луны разложение.

Луна увлекала меня с детства. Когда мне не было и десяти лет, мне стали наскучивать простые атласы нашей планеты, которые я оглядел от корки до корки — запомнил реки, хребты, низины и озёра. Тогда отец, видя мою тоску, подарил мне карту звёздного неба, а вскоре в мои руки попал лунный атлас. Я с упоением водил пальцами по контурам лунной оболочки, напечатанной на рыхлой бумаге. В каждом её кратере я видел что-то приметное, так что каждый запал мне в душу. Я любил её — всем сердцем и душою. И раны нанесённые моей душе юностью, устремили не только мой взор, но и всю мою жизнь к небу.

Мои виски уже подёрнула седина, что год за годом венчает мою голову всё сильнее и сильнее. Ночами я бодрствую, выпивая за чашкой-чашку чая или кофе — того что принесёт ассистент. Сижу один, бессонными ночами заполняя печатными буквами страницы сухих, безжизненных отчётов. Из-за них я и пишу эти строки, потому как отчёты не дозволяют мне выплеснуть всю мою душу, которая три недели тому стала рваться на части.

Каждое утро, я спокойно сижу на совещании среди прочих профессоров, которые ведут себя как малые дети. Они кричат друг на друга, хватаются за волосы и рвут на себе воротники накрахмаленных рубашек. Пару раз, кого-то выносили с ударом от нервов и усталости. Я видел как несколько собравшихся людей плакали, держась за стены овальной аудитории или упав лбами к столам. Несколько раз я слышал позади громогласный звон разбитых графинов и нечеловеческий вопль, а затем трусливый бег вон за двери. Иные были в апатии, но не я. Я был спокоен. А профессура вокруг меня сходила с ума, столкнувшись с тем, что они не могут принять и осознать так, как они к этому привыкли.

Они без стеснения сходили с ума, а я лишь сидел и смотрел на их глупые потуги. Изо дня в день, я озвучивал свой доклад и день за днём они продолжали выражать свою глупую, бессмысленную озабоченность. Но всё это было пустым. Никто из них не был так обращён к Луне как я. Это не они потратили нескончаемые, бессонные ночи, вглядываясь в её блестящую кору. Они не клали свою голову на плаху науки, лишь бы отстоять свою позицию. Они не смотрели на неё с таким замиранием сердца и души. И сейчас они сходили с ума, потому что не могут понять то, что внезапно перестало работать так, как они предполагали. Что они вообще о ней знали?

А я знал всё — по крайней мере всё то, что было мне доступно, и то что мог вместить мой бренный мозг. Они могли лишь кричать, что этого не может быть. Глупо вопрошать, что будет с нашей планетой. Это было притворство, по крайней мере для меня все их крики и стенания — лишь мишура. Я был спокоен, потому что весь тот истовый ужас я исторг из себя в самый первый день. Тогда моя душа стала рваться на части. Моё горло давил ужас, сжимая мою грудь, глаза, мозг и всё то, что есть во мне живого. Я разбился. Я сгорел. Я будто бы перестал быть собой.

Сложно сказать чем была Луна. Пожалуй первым, что выходило за рамки бренных попыток угадать, было предположение, что Луна — это сфера или линза из хрусталя или породы на него похожей. Сейчас не вполне известно кем и когда было озвучено данное предположение, но в любом случае это не соответствовало действительности. Поныне распространено мнение, что реголит — грунт лунной поверхности — состоит из пород схожих с известняками. Но сколько бы я ни вглядывался в её неровную поверхность, единственное с чем я мог сравнить её оболочку, так это с корой. Я никогда не намеревался говорить, что Луна это растение или какое бы то ни было его подобие. Честно говоря, я никогда так и не думал, тем более никаких доказательств тому нет.

Теперь, впрочем, явственно понятно, что если Луна и была с чем-то сравнима, она была точно таковой, что попросту не соответствовала никаким законам, доныне сформулированным на нашей планете, а скорее всего и всем тем, которые мы в силах сформулировать в будущем. Физика, биология, геология и даже моя жизнь — астрономия — были здесь бессмысленны. Это то и пугало моих суетливых коллег. Я их понимаю — мне их искренне, всем сердцем, жалко, ведь их мир рухнул. Для них он рухнул в одночасье. А для меня, мой мир, рушился двадцать три долгих дня.

В первый день разложения я привычно задержался до глубокой ночи, хотя по высоте моей должности, это скорее противопоказано. Ассистент принёс стакан чёрного и очень сладкого чая. Я долго просматривал отчёты, медленно приближаясь к тому моменту, как взгляну в небо. На тот момент моей жизни, разглядывание Луны и небесных тех уже перестало быть непосредственной частью моей работы, а потому вновь было милым сердцу и душе увлечением. Наконец, я окончил все те дела, что могли меня отвлекать, и устремил свои очи к Луне. Градус за градусом я осматривал окружность этого величественного тела, диаметром в три с половиной тысячи километров. Как вдруг мои глаза что-то резануло. Я будто бы почувствовал удар тонким лезвием. Я отпрянул, вскочил с кресла и в непонимании сделал несколько шагов прочь. В глазах будто бы всё распалось на чёрную мозаику. На мгновение я замер, и в голове моей мелькнуло недискретное обилие мыслей. К глазам подступили слёзы, а дыхание сбилось, будто бы лёгкие набили стальным ломом. Ночь прошла в агонии.

В одном сплошном бреду, я пересматривал показания приборов, десятично раскладывал каждый градус, чтобы найти ошибку в картах и атласах, вытаскивал линзы и требовал от техников, чтобы те заменили их на новые, уверяя в бракованности и повреждённости прежних. Я не верил. Я очень не хотел верить, в то что происходящее может быть реальностью. К несчастью моя рациональность и трезвость разума, сыграли со мной очень и очень злую, даже бесчеловечную шутку. Будь я иным человеком, я бы мог забыться. Мог бы уйти в отрицание или придумать какой-то сладкий самообман. Но я не смог. Также как и в то первое мгновение, после всех бессмысленных манипуляций, я явственно видел… рану… прореху… сложно сказать чем является деформированный участок в сотни километров, видимый с земли едва ли не как волосок. Я смотрел на него в исступлении и уже тогда, мгновение за мгновением понимал, что эта ужасная прореха не могла появиться вследствие тех гипотетических причин, которые могут быть нам известны. Я был разбит, но то обилие эпинефринов, которые мой мозг выбрасывал в мою кровь, хватило для созыва экстренного совещания, на котором… меня уничижительно не восприняли всерьёз.

В тот день всё списали на ошибки или неточности предыдущих фиксаций. Меня почти насильно отвезли домой, и уже лёжа в постели, меня стал разрывать гнев, переросший в истерику отчаяния. Я царапал своё лицо, тело моё сковывала конвульсия, сравнимая самое меньшее с эпилептическим припадком. Я чувствовал страх, который открыл мне, что никогда раньше я страха не знал. Причиной всего того, была одна малая мысль, которая никоим образом не была связана с той сворой проходимцев, что пропустила мои слова мимо ушей. На них мне было плевать, ведь я почти точно знал что через считанные дни их ждёт откровение намного хуже того, что дал им я. Причиной моего отчаяния, так и не погасшего ныне, заключалось в том, что мои очи не увидели того рокового момента, когда разложение началось. Я просто… пропустил его…

В следующие несколько дней агонию моего открытия узнал учёный свет, а затем и весь прочий мир. Чем для всех прочих стало разложение Луны я не знаю — следующие двадцать два дня, я безвылазно провёл в обсерватории, отлучаясь от приборов лишь на бессмысленные совещания, где читал свои «антинаучные» доклады и на один-два часа сна, в паре метров от рабочего места. Это были три недели преисподней. Без физических страданий, без пыток и немочи. Три недели истинной преисподней — состояния такой душевной пустоты, что она заполняет собой всю бесконечно-расширяющуюся вселенную до конца. Я был в небытии, трезво ощущая реальность.

Луна истлевала прямо на моих глазах. Бесконечно медленно для меня и в той же степени почти мгновенно для всего мироздания. Разложение её было более всего похоже на растворение без остатка. С каждыми сутками, на оболочке Луны появлялись новые рытвины, борозды и впадины. Так, будто бы на неё лили чудовищной кислотой, которая медленного разъедает оболочку, слой за слоем уродуя тело. Шли ужасные трещины, а через двенадцать дней, Луна начала крошиться и раскалываться. Сначала несколько крошечных кусочков, которые оказались сожраны в считанные часы. За ними шестнадцать клоков диаметром до сотни километров, которые будто бы в мучениях тлели на протяжении четырёх долгих дней. К началу третьей недели, от некогда величественной Луны, остался лишь жалкий остов. Был девятнадцатый день, когда этот хрупкий, обречённый остаток разломился на две части, прямо на моих глазах. С того момента, как я зафиксировал трещину, что разрослась и разорвала обрывок былой Луны, до того как две части её окончательно отделились друг от друга, прошло четыре часа, двадцать одна минута, тридцать четыре секунды.

Я сухо занёс показания в документы, написал отчёт и отстранённо стал рассматривать начерченные, схематичные очертания луны, которые показывали час за часом процесс разложения небесного тела. Таких изображений было около пяти сотен и с каждым новым, светило всё меньше и меньше напоминало себя. Фактически, с этого дня, верного спутника нашей планеты больше не существовало. Настал день, когда Луна погибла. Следующие четыре дня я равнодушно наблюдал, за тем, как последние осколки истончались, пока не рассыпались в пустоту и более не осталось ни одного видимого фрагмента того, что ещё недавно было Луной. Я медленно отстранился от приборов. Тишина затихла. Агония кончилась. В двадцать третий день разложения, спустя двадцать два дня, я покинул своё рабочее место.

Через сорок три минуты, наступит новый день — первый день после разложения Луны. Каждое новое слово мне даётся со всё большим трудом. Через окно я вижу непроглядную ночь, намного более тёмную, чем любая другая, которая могла быть до этого. Моё сердце разрушено, а душа опустошена.

Прав был тот антериотский мудрец, что назвал Луну — «Цветком Заката». Тогда, три тысячи лет тому, он не знал, сколько точными будут его слова, оставленные в вечности. Я любил её — всем сердцем и душою. Но цветок увял и истлел без остатка. Со времён моей юности минуло тридцать долгих лет и я вновь разбит. Тогда моих сил и воли хватило, для того чтобы найти единственный верный путь. Я боюсь. Я боюсь того, что в этот раз, истратив полвека жизни безвозвратно, мне не найти в себе того, что необходимо.

Часы застыли, не доходя двадцати трёх минут до полуночи, и я не знаю, хватит ли во мне сил, чтобы встретить новый день.