Цвет берегов озера 377
Глава 1
Проявить подлинное настроение – не всегда легко. Никогда не увидишь себя такой, какая ты есть. На это указывает собственная строптивость, в которой, в свою очередь намешана коим-то образом волевое самовоспитание. Даже тот дневник, - дневник личный, припрятанный от посторонних глаз с записями редкими и сложными, отнюдь не откровенными, но именно – волеизъвленными в пятнышко, как далматинец…
Ирма так его и называла: «Долматинов дневник».
«Никогда не увидишь действительность, как она есть, - писалось в нем, - смешивание абстракций, кои въелись в мозг, в необходимую структуру хоть какого принятия и приЯтия света внешнего, иногда кажется, полностью расчленили. Своими иллюзиями, как ни крути - жить намного легче. Намного легче относиться ко всему не серьёзно, с эдакой штукой-шуткой, но как? Но как к внешнему миру относится штукой-шуткой, когда он ежесекундно требует от тебя сто сорок тысяч вольт напряжения, как?
Где-то глубоко внутри тот настоящий вопрос. Где-то ещё глубже – настоящий тот ответ.
Единственный маячок – личное благосостояние и постоянная сверка – не сошла ли ты окончательно с ума. А для этого требуется постоянное присутствие в социуме, - среди людей. Они, - люди, лучше видят твоё святое благосостояние, благоразумие.
И мальчик Никон…
С этим странным, молчащим парнем встречаться? Либо: принять в группу «шТука-шутка»?
И отчего он так многозначительно безмолвствует именно в те места сообщений, когда я лично ощущаю его ответ и почти уж слышу его? Отчего мой мозг хочет вынуть из несуществующей реальности-иллюзии, - ВООБЩЕ ничего не существующего, как это модно теперь говорить, нечто серьёзное?
Это и есть любовь?
И следующее: отчего тогда я ее – не чувствую?»
***
Они встретились как всегда на выходные.
Стук каблучков отзывался где-то чуть ниже сердца. Сегодня этот звон по асфальту ей казался намного отчётливей, выразительней. Она чувствовала заранее – он намерен ей сегодня что-то сказать, наконец-то. Наконец то, что она ожидает.
Нет, это не предложение руки и сердца.
«Ух, тут я ему сразу поворот-отворот!»
Здесь должно было свершиться нечто волшебное.
«Например?»
Например, сказка о некоем озере 377, в путешествие к которому Никон давно уже побуждал.
«Но он не знает, что я владею боевыми навыками самообороны. Ну, не очень, но владею. И как, это даже интересно, - как будет жалко его лицо на флегматично падшем, забившемся в угол ухажёре, когда он получит первое и настоящее предупреждение от пассии?»
Ирма остановилась. На миг - стойкое чувство развернуться назад и никогда больше не встречаться с Никоном. И ещё: мизинец подозрительно тёр в новой обуви.
«- Какое путешествие? – Внутренний диалог.
- Тебя сегодня пригласили?
- Нет, вчера
- А вчера – это вчера».
Она продолжила путь.
Как полагалось: опаздывала. Не специально – просто, действительно, поздно вспомнила о назначенной встрече. А честнее ещё: проспала, намеренно неторопливо варила кофе, лениво глядела в осеннее окошко вниз на проходящих соседей. Ждала тревог от нынешнего поклонника, размышляя: может ли быть так, что он прочувствует, что видеть его сегодня она, например, не желает, то есть, особенного желания не присутствует?
«А?»
Но утро как утро.
Сидеть дома - не охота. Ещё эти рОссказни об озере.
В прошлый раз Никон разоткровенничался об успехах мнимой самореализации, - медитативных практиках и прочее.
«Ерунда».
- Жизнь – большое путешествие, - говорил он, - я бы даже сказал – великое, но люди, люди так боятся этого всего, и знаешь, в том причина одна, одна всего лишь…
Она ждала и заметно нервничала, анализировала, отчего иногда теряет самоконтроль?
«Каприз, может быть?»
Но не шилом шита, ждала. Нижнее веко нервно дёрнулось пару раз.
Никон не обращал внимания. Порой он углублялся так - нырял куда-то вглубь себя, дурашливого, и там что-то выделывал.
А был вопрос, - не принимает ли он каких-нибудь препаратов, и не наркоман ли он вообще в эдаком «самосознании»? Однако, зрачки парня никогда не менялись в то критическое состояние «благообразия», как обычно наблюдается у зависимых. «Дурашливости» можно было привыкнуть, хотя бы ради того, что было скучно.
«Менять коней на переправе, - рассуждала она, - о, нет! Я не такая. Нужно округлить сначала одни отношения, - до края округлить, свести, понять, принять и все такое, а дальше – дальше».
Данное поведение не принуждало ее, собственно, ни к чему, это не касалось и моральных принципов, - не изменять никому, пока не закончишь качество одних отношений: друг или враг. Это было нормально, справедливо.
- Ну? – Выбросила она в обмен молчанию парня.
Тот улыбался, побывав в собственных глубинах, приходя в себя, продолжил:
- О чем я говорил?
«Тут бы рассмеяться и послать - ко всем…2
Она сдержалась:
- О причине, которая мешает…
- А-а, да! Так вот, причина, которая мешает путешествовать, даже начать увлекательное странствие - это корабль на котором ты отправляешься. Все дело во взаимном доверии, что не будет никаких поломок в пути и никакой дисгармонии в отношениях.
- Послушай, - она тронула вопрос, - а кто я - для тебя?
Никон задумался всего на секунду. Но он задумался. Ирма не могла не воспользоваться, чтобы не смотреть на него.
Тонкая линия неизвестных переживаний сформировалась на высоком лбу, его. Он смотрел в ответ, смотрел ответственно: по-особому как-то, ответил:
- Ты? Любимая девушка, - и как ни в чем не бывало, продолжил путь.
Заперло дыхание.
«Неслыханная радость!»
Где-то в одном и том же месте всегда одно и то же, - щекочет в низу живота, аж чешется! И это было не напряжение – мытарство какое-то душевная безвестность. Словно она растила в себе некий товар, который до сих пор поднимал цену, - до сих пор. И вот вышла на рынок, и первый покупатель взял сходу половину сразу ее продуктов.
Это было бы естественно и ничего такого, но откровенно говоря, восе не то, что хотелось бы. И она стала думать об этом.
Она не собиралась ничего отвечать на глупое утверждение фразу.
«А говорить больше и не о чем».
Шагала и всеми силами воображения, но только чтобы не глядеть на парня, выстраивала его образ, чтобы потом запомнить навсегда.
«Жалко парня. А кто он, чтобы из десятков поклонников, чтобы его жалеть?»
- Да о чем ты? – Вмешивался Внутренний Диалог, - сама загоняешь в узел. Об этом суть ли: любовь – не любовь? Он излишне духовен, может быть, романтичен до тупости, и чтобы по-настоящему понимать…А тебе стоит этому научиться!»
- И вот, - продолжал Никон, - если довериться партнёру в путешествии, доверится в том, что он имеет некоторое представление о древесине, каркасе строения моего корабля, то можно и отправляться. Ты доверяешь же мне?
Ирма споткнулась на собственных мыслях. Состояние, когда в мозгах белый шум, и ты вот-вот теряешь контроль над собой, само собой.
«ЧУдный рефлекс. Мне даже это начинает нравиться».
- Что? – Для начала спросила она, - прошлый раз - говорил, что угодить в плохую ситуацию – это судьба. И, наверное, судьба плохого не пошлёт, так же?
- Да, но мы оба поддержим, друг друга и выплывем оба.
- На древесине.
- На древесине.
Она хотела эдак взглянуть на него – передумала.
«Пусть еще помелет».
- А почему ты так представляешь себе: древесина-древесина. Какая ещё древесина? Я, например, не люблю…, - она еще раз остереглась взглянуть на него «эдак».
Никон притормозил, Ирма автоматически остановилась.
Он глядел на неё, на ее опущенные почти к его ногам глаза, и куда-то вглубь неё желал поглядеть. А ей хотелось рассмеяться, но – держалась.
Он немедленно тронулся вперёд, и она – за ним.
И она - поспешала за ним!
«ЧУдный рефлекс. Мне даже это начинает нравиться».
«Словно собачонка какая! Что же за способности: от мамы, папы… Я его ненавижу!»
Это была рознь с самой собой – она осознала. В этом состояло нечто опасное. И это было интересным. Это было путешествие в самое себя. Это было знакомство с тем индивидуальным, специфическим, особенным, личным кораблём.
«Личным кораблём!»
«Как это все заразительно!»
… свойствами древесины, которого она до сих пор путешествовала – без него, - в одиночестве совсем. Путешествовала до него. До своего знакомства с ним, до берегов озера №377…
***
Выехали на окраину города, пешком - четверть часа.
За холмистой местностью, вдруг раскрывшейся перед парой, угадывался старый заброшенный карьер рваными гранитными выступами.
- Здесь я не бывала никогда, - честно призналась Ирма.
Дальнейший – спуск по извилистой полуразбитой асфальтной дороге, меняющейся на грунт в щебёнку, хрустящей под ногами.
Шелковица, древовидные кусты, въевшиеся в камни, выживающие здесь неизвестно как.
Девушка заметила свежий пепел от недавнего костра, обгоревшие ветки были разбросаны повсюду.
Чем-то напряжённым отозвалось в груди, и мысли как канарейки перед рассветом растревожили буйный сон. Останавливаться невозможно.
Она не могла отвязаться от присутствия чего-то инородного, словно следящего за шествием их парой, и чем дальше, тем больше это ощущение овладевало ею. Она не верила в приведения и духов-плюс. Но то и дело сверяла душевные образования со слишком уверенным ходом парня. И то, что ей раньше казалось странной, смешной связью с ним, теперь теряло иронию.
Она никогда не нуждалась в оценке Никона. Он просто был следующим. Смог бы он, например, - щупленький такой, невыразительный, стать, НАПРИМЕР, на ее защиту.
«Развернуться бы и дать деру, а?»
Но нечто вывернутое, обещающее улучшение данного положения дел неумолимо волочило вперёд.
Озеро, видимое до сих пор голубыми своими крылами, распахнулось перед ними, стоило им выйти в пойму вод его. Хвощи, камыши, рогоз - по берегам. Харовые водоросли в хрустальной плотности лениво развивались венчиками. Это успокаивало, усыпляло.
Ирма оглянулась- никого.
«Бояться здесь чего-то: разве саму себя».
И теперь данная идея полностью овладела ее вниманием.
- Ну, вот, - услышала она, - пришли.
Он поглядел на девушку внимательно. Он желал видеть что-то в ней, - ее фигуре, ее настроению, ее мимике.
«Что? Где?» - Она не сопротивлялась. По телу пробежал озноб – и виду не подала.
- Мне кажется, - сказал он, - здесь, будто я обретаю что-то такое…,какое-то восхождение внутренних сил, - воссоединение, что ли. Хочется расправить плечи, петь хочется…
«Ага!»
Ирма, впрочем, готова была ко всему, даже если кто-то здесь завоет mach-up.
«В глуши и покое эдаком хоть что твори».
- О чем думаешь? – Поинтересовался он, восхищённо глядя куда-то в середину озера.
Прежде чем она ответила, парень расправил плечи, и что-то щёлкнуло даже у него внутри куртки.
Прежде чем она ответила, она произвела, она подумала тысячу раз: развязать для начала – что? Хоть что-то? Сначала просто выразить одну эмоцию – или оптом?
Потом: ни странно ли она себя сейчас чувствует?
Прежде чем она ответила - ответила самой себе, - ни в голос, ни в фразу, ни в ощущение, а так, чтобы просто совершить какое-либо действие.
Ей необходимо было совершить любое действие - выскользнуть из обращения казуса этого, - начавшихся событий данного «приключения».
Она направилась к берегу – ноги поволокли - остановилась у коронки приветствующих водорослей, молчала, испытывая желание наклониться, опустить руку в воду, коснуться, погладить зелень роголистника.
- Ты, знаешь, - услышала она за спиной, - я раньше чувствовал себя таким разбитым, опустошённым. Словно в семье я, и тут же – не в ней. Словно мне все время приходится торговать собой. И даже, когда мне говорили приятные вещи, обнадёживающие способы выйти, например, из унылого состояния, мне все-равно казалось: я должен реагировать как-то не так, чтобы понравиться. Находится в волшебстве и некотором таком, скажем, опьянённом выражении ко всему этому миру, родственным даже, -душам, то есть – это же было вполне нормальным? Это никак, самым законным видом – никак, не могло никем преследоваться. И все это созидалось, созидалось эмоционально, чувственно, но вот…, - он смолк.
«Начался бред!»
Ирма вытянула мокрую руку из холодной воды, которую сама не заметила, как опустила таки. Едва притронувшись увёртливой зелени хвоща, на вид оказавшегося весьма строптивым, она решила высказаться.
Раздался шорох. Это был звук подёрнутой по щебени кроссовок парня. В девушке заперло дыханием.
«И не страшно вовсе!»
Но по коже промчался холод.
- И вроде, - слышала она, - верно: чувства, сердечность, участливость, эмпатия…, но только как же здесь, - на этой жестокой земле возможно все это душевное нести?
Ирма поднялась, отряхивая руку.
«Ладно, позабавились и довольно!»
- Желание – полностью приятии в себя, как прежде…, - продолжал он.
«Как прежде!»
«Художественно!»
- Желание – разозлить, более – пробудить внутри себя привычного Зверя Сопротивления, который еще никогда не подводил методе индивидуализации, идентификации себя. Вызлить, выкрошить ничтожный примитив тишины этого 377…
- Интересно, - прервала она, - кстати, это почему же это озеро триста семьдесят семь? Ты его так назвал, что ли?
- Обозначил? – Уточнил он.
«Ага – обозначил».
- Ну, да, - лишь усмехнулась она, пропустив ремарку.
Губы вытянулись трубочкой – она этого не хотела.
«Сдерживание такое?»
В иное время – подурачиться бы! Пришло б на ум всплеснуть руками, пробежать несколько шагов, рассмеяться, сказать что-то глупое,- неуемное выразить что-нибудь.
«Это мужчинам нравится».
«А теперь – зачем?»
Она оглянулась: Никон глядел на неё из всего своего внимания.
- Ты не замечаешь ничего? – Спросил он.
- Чего ещё я должна замечать?
- Я тебя еле слышу, - ответил он, края губ подтянулись в усмешке нарочито. Но это был не тот Никон, не тот парень, не тот. Не тот наивный, простодушный взгляд, не тот, что знала.
- Пойдём отсюда, а? – Рискнула.
- Идём? А ты хочешь? – Неожиданный получила ответ.
В душе дрогнуло.
Никон развернулся и пошёл назад.
«Настоящая психология будет действовать иначе, она будет использовать любую возможность применить старый ум, принцип душевного равновесия, исцеления только чтобы выжить».
И это сейчас работало.
- Ну, что же? – Спросил Никон, пройдя и обернувшись в десятке шагов от миролюбиво, не двигающейся с места девушки.
Она не знала.
Тот Внутренний Диалог умолк. А она – пуста.
Внутренний Голос, чистотой, кристальностью чем-то схож на воды 377?
- Я не хочу, - выдавила она.
Молодой человек сделал ровно те же десять шагов обратно.
- Я же не спрашивал тебя. Я же спрашивал - ты ничего не заметила?
Молчала. Ее внимание вдруг увлекла корона голубоватого цветка, окружённого стеблями с крохотными коричневатыми, запертыми коробочками семян, тут же – мелкие мешочки – белёсых. Ирма подошла, занесла руку внутрь того семейства.
- Эх, не стоит тут ничего трогать, - заметил парень, - здесь все чужое.
- Чужое? Почему чужое, когда это наш город, наш карьер, наше озеро?
- Если ты будешь тревожить местную флору, ты - ничего не почувствуешь, - природы этой не почувствуешь. Она отомстит, – выслушала тираду Ирма.
И вот.
И вот то Сердитое Существо в ней - Сопротивление сыграло ставку.
- Вот ещё! – Ответила она, - как же!
И потянула связку растений кверху. Не сразу ей удалось, правда, вырвать ее. Ком сырой земли ещё пришлось отряхивать. Она чувствовала, как тяжко не угодила поступком ухажёру. Но разве не того следовало добиться?
«Разве не тот сигнал последним, откровенным, уверенно подлым является, чтобы знать наверняка – стоит ли что того человек, чтобы потом проводить над ним некоторые элементы, так сказать? Что стоит человек и где та октава ЕГО, за которой он переменит знак в нотном стане, а?»
Ирма долго избегала назойливого наблюдения за своим мероприятием извне. То, что протрезвело вдруг в ней, она готова была нести полную ответственность. По справедливости.
«Ты, давай, - думала она, - давай-ка: что ты там о тревожности, индивидуализации говорил? Хочешь сказать мне нА ушко?»
Она подняла на парня свой вид, и тогда ему пришлось опустить свои глазки. Ещё раз несколько и добротно, она отряхнула цветки и сунула их в карман курточки. Подумав, отыскала пакет, переложила в него растения, крепко ухватившись за ручки.
- Я их домой принесу и в вазу поставлю! – Таков смысл.
- Хорошо, - пробубнил парень.
- Ну, я думаю, - продолжила Ирма, - не стоит и дальше идти. Или, может, ещё что-нибудь найдём?
- Хорошо, - повторил Никон, - идём.
«Если бы он сказал «нет» - было бы лучше».
Они пошли вдоль. Она так и не узнала секрет той номинации, чем будоражило ее.
«Но и не особо это интересно».
Берега 377 удивительно и суетно, прикрывая один грунт другим, менялись.
Тут щебень истончался, сверху – песок. Песок жёлтого цвета менялся на бугристые комья овражьего вида. Ромбовидные кристаллики, если б растереть на пальцах – ты увидишь это. Потом – галька: белая, трёхцветная, чёрная, серая.
«Удивительно».
Никон - рядом. Ирма не скрывал, как ее изумляет здесь. Он молчал.
- Ты там, - разорвала девушка полное беззвучие, - что-то там хотел ещё сказать?
- Я думал, ты догадаешься?
«Ну-у-у, это уже наглость!»
«Ах, если бы, милый друг, знал, как я умею динАмить. Элементарно – в пол-оборота».
- Я надеялся, что ты сама прочувствуешь то, что не хочет молчать в тебе, - добавил он. И при этом бросил на неё глаз!
«Смотрите люди честные, что твориться-то! Смотрите палки-ёлки, растения прибрежные, как я его сейчас убивать буду!»
Но все, - на все то, она нашлась лишь глубоко и тревожно вздохнуть.
Никон даже расцвел. Ах, великолепное присутствие недотроги! И ещё – он улыбнулся.
«Невесть, зачем этот черт вдруг взялся кривиться!»
«Дать бы по губам».
И она подняла руку (рука сама поднялась), и рука та взялась за руку парня.
Она ощутила дуновение легкомысленного ветерка.
«А его и сроду тут не было», - подчеркнула.
Она сама, - самовольно подтянулась к парню и ещё глубже прихватила его за руку, потом – за предплечье. Потом голова ее пожелала на ходу, - в тряске прислониться к его плечу. И она бы повторила это тысячу раз, хоть бы как бы он сопротивлялся.
***
Только почему нет? Почему ещё нет жёлтого оттиска солнца, забегающего за горизонт? Почему так долго держатся последние минуты? Будто ты вовсе не желаешь закрыться навсегда от повторяющегося утра, как это делает все остальное?
Они вернулись домой.
- Почему ты говорил мне о жестокости там? – спросила Ирма, - я совсем не воспринимаю свою, например, жизнь как жестокую.
- Это потому, что ты почувствовала себя ребёнком на одной из белой гальке, когда мы проходили. У тебя просто загорелись глаза. И видела бы ты! Ты, действительно, изменилась. Я рад.
- Ой, ли, прям изменилась! И какой же я была до того?
Но ей не требовался ответ. И не вопрос был, а, начало того, что с ней прекратило вести диалог Одним и нечто вступило Другим.
Это было легко, кажется.
То трудное ощущение отшельничества, единичности самое себя не представляло никакой угрозы и раньше… Когда Никон ушёл - он ушёл.
Проводив ее до самой двери квартиры, ушёл, не попрощавшись. Девушка заперлась и думала о прежних кипятках какого-то одиночного плавания, когда «белый - одинокий», когда «дождик, и мгла…», «разлуке смертной, увядании…».
«Какая глупость!»
Ничего не тревожило. Или: не трогало так, как задевало раньше.
«Что если эдакое самочувствие сохранится надолго? На крайнюю минутку, когда вопьётся напрочь состояние и нынешние молитвы станут ни к чему».
«Ноль или пустота?»
Она приготовила ужин. Мама не обращала внимания на какие-такие перемены дочери. Шутили, смеялись - все обычно. Мама ушла, – подниматься рано на работу, - спать надо.
Помыла посуду, убралась. Крошки летели со стола, тряпка скользнула тоже. Все это - на кафель, и девушка наклонилась поднять.
Но она не смогла «как обычно» это сделать. Ее поразило лицо - фигура, фантОм образа, который складывался из упавших предметов – тут на пол, сочетанием текстурой одной из плиток.
Эту фигуру она видела: согбенный человек, собравшийся в чёрный плащ, запахнУвшийся человек. Это был образ-человек, склонившим голову повинно, это был характер, это была персона. Ирма отметила - он ожил, услышала:
- Я. Это я освободил!
Лёгкость прежнего состояния встрепенулась. Содрогнулось внутри живым головастиком, что и раньше было не иссечь из сердца., и только теперь обнаружилось.
«И что же сие такое?»
Она взяла тряпку, вытерла фигуру - фигура исчезла физически.
«Тревожность странная, как после практики какого-то колдовства».
Была жизнь и была. Была, ни была, ее – не ее. Чужая? Отказаться, взять - свою.
«Прибрать к рукам достойное и заслуженное вполне, проявившееся на так чУдно на берегах одного из сегментов гальки цветного 377, где она прочувствовала некое чистое переживание, и голос тот, и фигура…
Она вдруг вспомнила. Она вспомнила ощущение прежнего преследования в путешествии том, - на 377, вспомнила тень, которая ей показалась ли? Ее не отметил Никон.
Она вспомнила, как держалась за любимого человека, - да, - за руку его.
И те чувства настоящие – вроде - бродили в ней. И тогда казалось, как что-то проснулось.
Длительные ухаживания «длительного» парня - к радости или печали? Но не к счастью обоих.
«Это точно».
Но все эти чувства, были ли они?
«Или принадлежность озера 377?»
Предательство, печали, потери…
«Какой сумбур в голове!»
«Правильного ли качества до сих пор были…, - ах, давай-давай, думай, - вообще все чувства – были ли они чувствами?
«- И не забывай, кстати, о своей ране, – услышала она.
- Шумный успех в замешательстве - первый раз когда ты полюбила, помнишь? Это был красивый мальчик, который возлагал большие надежды.
И тебя ничего не остановило. О, напротив! Он полностью овладел сердцем, и ты превратилась в сталкера. Невольно, бескорыстно, честно, ничего не желая взамен, распутно так…
«Многие слова происходят друг от друга. Многие чувства имеют тесное родство с одним лишь чувством. И остро ощущать что-то повторно приехавшее – это ли не странно?»
«Но ты вновь и по-другому прочувствовала это».
«Ведь так? - Думала Ирма, - и, значит, это и была любовь».
В недрах сердца, не давая ни спать, ни есть, ни думать о чем-либо. Никакие возражения, поучения, ни утверждения, ни советы излишне насыщенные логикой - ничего. Не помогало.
Это желание все иметь сразу и сейчас...
В том, - последней слизи отрыва предлежания плаценты, - начинало настоящий свой путь Эго. И в этом следовало хорошенько разобраться.
Глава 2
Дом стоял на монолитных бетонных опорах.
Главный вход - с материка. Один подъезд.
С этой же стороны, люди большинством жили, спали, обедали, ходили на работу. В части, где дом выходил нестандартно удлинёнными балконами на вид острова и черным выходом туда же, сдавалось жилье. Но в данное время был не сезон, и львиная половина квартир вообще пустовали.
Я жила с видом на остров. Мне не было страшно, никакой паники.
Буйные ветра по ночам бились в окна, принося с собой песчаные бури и шепча на разный лад разные слова, кои, если вслушаться, можно было разобрать. В них не было угроз – нет, и чертовского ничего не было. Ходило поверье, что это ТОТ именно доносил,- тот, чей статус лучше не произносить вслух.
Со стороны города – шум протекторов, звон утреннего молочника, созывающего постоянных покупателей, долгая дорога в туристический посёлок, откуда все, собственно, и добирались.
Излишняя настойчивость, приписываемая частым гостям в задор сезона, не казался мне неудобным, отнюдь. Я всегда готова и обожала - любое общение.
Ах, если бы только…
Если бы только слышали, как на самом деле я держусь тем, что мне не было страшно и - никакой паники. Это была особенность некой революционной индивидуализации – так я себе сама ее определила. Она исходила из того, что некоторые привычки и даже какие-то элементы миросозерцания больше не могли служить прежней верой и правдой.
Они же, окружающие, меня не слышали.
И даже удивляло то самое состояние жильцов, принимающих и своих гостей, и меня же, назначавших свидания на длинных платформах открытых тех террас, и меня же – на свидание… Как скоро они покидали перспективу на 377. А это был такой прекрасный рай, оскомина скалы, возвышающаяся до белой мерзлоты снега.
Мне нравилось особенно в солнечный день, когда узкой линией горизонта блестела лентой кайма 377, будто пряталось за грядой массивной горной системы. Мне так это нравилось, - состояние, сцена катастрофически потрясающего распада отражений моего, моего внутреннего чувства и чувства чуть-чуть стороннего – озера чувств - 377.
Я раньше и не подозревала подобного ландшафта даже во снах и потому, как только давался свободный час, глядела-глядела вдаль, - завораживающее приволье, где кто-то в это час начинал искать выход из глубин осинников озера 377.
Да, следует отметить - искушением всякого путешественника был одиночный поход к берегам. За спиной – швейцарский рюкзак, поигрывающий стальными замочками, полный провизии. Неспешный ход.
Если ты взялся тщательно спланировать дорогу, то это удавалось именно поодиночке – твое возвращение непременно будет удачным: ты ничего в себе не поломаешь, не натрёшь мозолей, сыт и доволен останешься. Ты меньше будешь думать и больше наслаждаться. И эта куча мусора, которая питает Эго – разве не там можно было за сим проследить? Каким-нибудь кустом разглядеть Его, когда ты распахиваешь рюкзак и – голоден-голоден - давишься едой, зрачки шастают в опасности, следящего за тобой хищника… Это - игра, игра 377.
Если же взять с собой пару-тройку друзей, то, как правило, кто-нибудь обязательно исчезал. Его не спешили искать - нет. Спасательную бригаду тоже не снаряжали. Одиночество, страх при возвращении тому, испытавшему 377, возвращающемуся чаще к вечеру, вознаграждалось громкими аплодисментами, тёплой встречей товарищей. И ему следовало рассказать сюжеты одиссеи.
Как жутко было испытывать то природное одиночество там, - эти вне компании, которую нужда вдруг накрывала оставить, ах, это было ещё то ощущение.
Бегство могло произвестись различными приёмами. Вот, шнурок развязался – задержался, а потом - в заросли, и будь таков. Бывало - живот скрутит, отойдёшь в сторонку и тоже – бегом-бегом напропалую, куда глаза. Это странное чувство – избегать надёжных, годами апробированных друзей. Это - странное. Но кто-то что-то вдруг услышал, у кого-то что-то замыкало в уме, и он не мог не задаться бегством.
Я никогда ничего не слышала и не находила плохого в том временной промежутке изолированности, и меня вовсе не трогали известные сюжеты уединения. И, более того, - я давно привыкла спать на лунной стороне здания, в тишине церемониальной ночи.
Я не пресекала, но ожидала всякий вечер испытывать вновь и вновь горячие чувства к считанным минутам захода за скалы пламенного солнца, недалёкий всплеск птичьей стаи - там, желающей мне покойной ночи.
В те минуты приходило особенное возбуждение какое-то от якобы даром прожитого дня, но это было иллюзией. Идея меня задерживала едва ли не физической нуждой – глаз не оторвать плюс масса вопросов – роем наседала. Где-то в тех минутах происходила сходка духовного и материального, наверное, где-то в середине груди.
Где-то там начинало и заканчивало функциональность того минимального, но плАтинового остатка заряда нещадно безвременно прошедших суток. Там - равнодушие теряло силы и хотелось прыгать, скакать, кричать, размахивать руками в точном ожидании, когда, наконец, придёт ВТОРОЕ СОМНЕНИЕ вторым дыхание, дабы вызвать третье.
Я не доверяла до конца чувствам к Никону, часто гостившему у меня. Он был не просто друг, его просто не хотелось иметь во врагах. Это было колдовство и в том - ПЕРВЫМ сомнением. Второе – обязано было развеять, в диалектике отрицания отрицание. Но отрицание не приходило. И я всегда останавливалась на мысли, что люблю таки его.
Но это было ли так?
Старое сознание с большой территорией владений нынешних волочил прежнюю «всесильность», но ведь она таковой, как раз привычно и не являлась другой, хотя бы в оппоненты. Даже не потому, что не было отрицания, как дОлжно было быть в системе, но потому, что колдовство во мне твердило: «он тебе не враг, и не друг, он – для тебя что-то иное». Этот нотный стан – я на нем застряла…
Меня по-прежнему тянуло познать крепость притяжения к этому парню.
Это как коньяк VS или VSOP – большая разница.
И забава, соответственно, состояла в том, что или не хватало решительности (крепости, основательности) высказать ему все в подробностях, или вновь он так умело уходил от серьёзного разговора, или так - просто – время было неподходящим. Любовь – занятие многогранное.
И вот синхронность моего мироощущения и того ощущения СНАРУЖИ, - 377, требовалось, во-первых, систематизировать. Во-вторых, синхронизировать с самою собой, чтобы выйти, выйти, в конце концов, к упомянутому ВТОРОМУ СОМНЕНИЮ, в чем существовала некая опора сопротивления, и дальше - восхождение к новой жизни, - к новым обстоятельствам действительности, манящие меня после того ещё, - самого первого знакомства с цветом берегов озера 377.
***
Я не сказала бы, что нашла в соседе напротив моего номера нечто интересное. Да, он был кардинально не похож на Никона, и разве только этим.
Не стоило обращать пристального внимания на незнакомого мужчину, это никогда к хорошему не приведёт.
Внешность его, впрочем, чем-то увлекала: ровный тонкий нос на сером серьёзном лице, впалые щеки, напоминающие какого-то артиста, а – будто бы он просто сидел на диете или есть не было что. Возможно, болел.
Мне были знакомы желудочные боли, которых я лет пять избавилась.
Хронический гастрит иногда отдаёт в спину или даже - сердце. Мне было чем посоветовать этому молодому человеку составом определённых недорогих лекарств, но я сильно сомневалась, что тут, в наших краях они в свободной продаже. Для этого требовалось посещение терапевта. С этим тут строго.
«Наверное, он плохо питался».
«Какая разница?»
Он возвращался в квартиру поздно вечером, и ранним утром я уже слышала, как щелкал его замок. Говорили – где-то раньше работал на фуникулёре инженером. С тех пор, когда механизм был чудовищно разворован, в зимний период, мужчина устроился сторожить то, что ещё осталось.
Однажды мы встретились на площадке. Он и не думал приветствовать меня так, как я привыкла, - с восхищением моей молодости, миловидностью, наконец. По крайней мере, можно было бы чуть задержать на мне вид.
«Он ли был женат?»
«Ведь нет».
Насколько я помнила – всегда один. Глядя на посторонних одиночек, тебе становится не по себе, - тот одиночка – не правильный одиночка, он – не в себе. Я никогда не верила, что человек может обойтись сплошным пусть условным изолированием.
Даже после трудного рабочего дня, через трое суток, человеку необходима пектоза социума в виде просматривания телепередач, Интернета, пустого разговора по телефону.
Интернета в наших краях никакого не было. Телефон ловил в городе. Горы, горы, дикие воды, дикие звери, встающие на пути работников и ремонтников услуг связи.
«Это вам не прогулка».
Все мы здесь жили либо как страстные любители природы, впрочем, вооружённые стилетами, пневматикой.
Либо тут находились в качестве гостей, прибывающими из разных регионов страны – перевести дух.
Озеро 377 – разумный выбор.
Как никогда усугубиться внутрь своей шаманской тени, осознавая дурачество навязыванием разных цветных ленточек на деревьях. Мало кто понимал да и задумываться к чему? Сие безобидное занятие может привести к результату того, кто направляет на него все внимание. А здесь - курорт.
Но он, - парень напротив, однажды остановился, именно в случай «однажды» - на площадке.
Я не заметила особых эмоций по отношению к себе. Сказать – правилом было, что он остановился, дал дорогу, пройти.
«Кавалер».
То расстояние, которое мне предоставили, было излишне большим, огромным. Я минула парня и заметила, как он заинтересованно поднял на меня глаза впервые. Глаза эти защитно-серые и почти пустынные. Мне вдруг захотелось раз и навсегда разоблачить его для себя, - просто так, - разочароваться. Ему стоило лишь открыть рот и ляпнуть какую-нибудь чушь.
Разумеется, оценка, - внешняя оценка не застигла б его врасплох.
«О, да, я умею быть благодарной!»
Однако, по натуре девичьей, по искусству природному умею и быстро переключить внимание на какие-либо мельчайшие-мельчайшие «мельчульки», - детали и - опрокинуть с ног на голову владельца.
Данные сомнения – не духовные – вполне материальные, питающиеся от ума и опыта юного, были не того свойства, отнюдь, которых разобраться я постановила. Но вот произошло то, что свойства изменили.
Он произнёс мне в спину:
- Вы, кажется, тут давно живете?
- Да, - ответила я, для начала даже не оборачиваясь.
«Добро» в данных обстоятельствах выстрелить могут и в паузу и за паузу. Например, когда я стану спускаться по лестнице – бросить прощальный вид. Не спешила.
- Вы – хозяйка рафта? – Спросил он.
- Чего?
- Это ваша надувная лодка в подвале? Я хотел бы ее арендовать, - заявил парень.
- Не знаю, нет, не моя, - мой ответ.
- Жаль. А не знаете ли…?
- Я вообще воды боюсь, - опередила.
- Три вида ресурсов, - продолжал он, - и вы - боитесь воды?
Он смеялся. Нескромно, не нагло. Смеялись его глаза. Что-то бОльшее в нем было, на что я не рассчитывала.
***
«Наблюдать за своим дыханием и замечать потрясающие изменения, выУживая содержание тех изменения из богатства собственного опыта, - думала Ирма, - покрывалом – это «семейственность». То есть, то, что может служить опорой для равновесного состязания еще не раскрытых, но, вот, уж свершающихся, преждевременных событий. В том и по сей день - нравственность устойчивых отношений с Никоном».
«Если что-то не так или плохо – думай о нем, думай о Никоне, как единственном мужчине в твоей жизни,» - постановила она.
Лодка шла, занимая покой озера. Денис сидел на вёслах.
- Я думал – здесь хоть какой моторчик имеется, - говорил он, прощально глядя мимо плеч девушки на уходящий берег.
Она сидела напротив, держа ровно спину. Ей казалось, что так, как они подтягивали лодку к берегу могло подорвать ее позвонок.
- Машину следовало бы вернуть, - Ирма в пол оборота оглянулась, замечая, как мельком Денис поднял на неё глаза.
- Это недолго, - ответил он, продолжая грести, - час-два, и - домой.
- Можно было пройтись и пешком. Те же: час-два, - заметила девушка.
- Час, два – это чтоб добраться, а лишний раз бродить по берегам нет желания. Это может быть небезопасным.
- Но на та часть озера, - продолжала Ирма, - там мало, кто бывает.
- Вот поэтому мы и направляемся. Будет, что рассказать.
Ему можно доверится, - рассуждала Ирма. То, возможно – необычное, что она отметила в парне, - парне напротив, - вовсе необычным и не было. Защитно-серые, пустынные глаза и не были так пустынны. Они регулярно наполнялись какой-то внутренней радостью, праздником. Словно в нем существовала некая основа, - незнакомая ей, и качество которой она и приблизительно не понимала.
«Он был напрочь в чем-то уверен», - размышляла девушка, и не теряла самообладания по причине, что не оценивала Дениса, как потенциальную угрозу, опасность. Несколько бойких штрихов и так – для себя: эскиз будущей неудавшейся картины образа парня – увенчан уничижением в скорой степени презрения.
«Да, это не составило особого труда. Никон был лучше».
«В парне напротив, было недостатков, - спокойно допускала Ирма.
Кризис лишь в том, за что мы цепляемся. По жизни – кризис. Если разобраться – никому ни до кого нет дела. Высший закон – закон необходимости, и все, и вся, так или иначе подчиняется ему, даже та же гравитация.
«Следовательно, расслабиться – не значит, отпустить контроль, а напротив, заняться полезным деланием: обогащаться, растить внутренний смысл, что предоставляет тебе данный интервал так бешено мчащихся часов».
Скандал – не приоритет, но устроить можно, если бы на том берегу 377 что-то пойдёт не так.
«Он еще не знает, какая я мегера!»
Ирма - в плотных джинсах и сорочке на основе шелка, шерсти, вискозы. Эдакую вещь так - не разорвать, а вот горло перехватить – легко!
Ей шли самые разнообразные мысли, она отпустила их вволю.
«Не было страшно – главное - никакой паники».
После того, как она увидела Сущность с медвежьей головой, держащую в руке подобие незажжённой свечи – не страшно дальше ничего.
Упала заколка, Ирма долго лежала, купаясь в пороке лености, размышляя, что если теперь ее не поднять, то утром можно поранить ногу или потерять заколку надолго. Несколько минут - прежде чем она поднялась и стала шарить в темноте по полу рукой.
Не найдя ничего, ей пришлось таки опуститься. Опершись на обе руки, но так и не покидая кровать, ее внимание упало под нее. И тогда она увидела ту Сущность. Едва не свалилась вниз.
Коими-то силами взобралась назад и плотно-плотно укрылась одеялом. Глядела в потолок, на длинную полосу вайдового цвета, заканчивающуюся у карниза жёлто-розовым пятном. Иногда ей чудилось, что это пятно движется. И так – до утра. Пока не расцвело, она не смыкала глаз.
Сущности никакой не было. Под кроватью - скопившаяся пыль и два хлопка трухи. Тот день начался с генеральной уборки.
Ей было интересно отправиться с Денисом сейчас, - парнем-напротив, - по нескольким причинам. Первой – проверить и откалибровать свою проницательность, - разборчивость в людях, мужчинах; второе – уточнить подробности той тайны озера 377, о которой в этих местах не прекращалась молва.
Первой, откалибровать – это открыть пропасть подсознания, где, ух-ты, сколько ещё места было! Неустойчивость психики – не повод прекратить борьбу за дальнейшее приобретение опыта. Как-то кто-то говорил, она слышала, что именно в приобретении опыта и есть подлинный смысл жизни. Озеро 377 – в той же тенденции.
Вторым, уточнить подробности – ее интересовал противоположный берег 377 странной эксцентричной не посещаемостью, как постоянных обитателей, так и гостей данной здравицы.
« А если мне суждено пропасть, - рассуждала она, - то пропасть с головой и с телом вкупе. В чьих объятиях – все-равно».
Чувства привязанности к Никону раздражали и истощали. Раньше были силы все забыть, не париться, теперь же эти же силы были направлены против. Она желала разобраться.
Пятно с рыжеватой кометой вайдового цвета – это тоже в расчёт.
Не могло так просто показаться. Та Сущность… Она чувствовала ее присутствие тогда - что ни говори. И если бы, например, ей совершить непредусмотрительный поступок тогда вроде – спустить ноги с кровати или еще раз взглянуть под неё – никакой ведь гарантии в пустынной части дома, где она обитала, не было. И, вот, сосед напротив, «гребущий по волнам», - Денис, - это гарантия. С ним нужно было поддерживать светские отношения – ничего лишнего - ради будущей безопасности.
Глава 3
- Пожалуй, мы сегодня не успеем, - сказал Денис, как только лодка прибилась к берегу.
- Удивительный вид! – Ирма хотела возразить, и совершенно не то сказать, чем скрутился язык. Бродили сомнения, великие сомнения насчет всего этого одиночного плавания.
«В любом случае – его затея. Сам будет отвечать. А там - что будет…»
Она ощущала вновь некое волнение в своей груди. Это было странным, ведь Никона рядом не было. А она должна была сие ощущать только к нему?
«К чему все это?»
- Да, действительно, - поднял лицо парень только после того, как ступил на берег, подтягивая лодку - и каких-то своих дум.
Топкий берег, скалистый остов, оголяющиеся почвы, несколько впадин с прозрачной водой на берегу. Будто кто-то нарочно выкопал ямки. И каждая такая ямка, издалека можно было наблюдать – была разного цвета.
Не терпелось бежать, исследовать.
Заросшие протоки и затоптанная трава узкой тропой, вела куда-то в заросли.
Огляделись.
Любопытство необычной природы возрастало. Ирма, как могла, отбрасывала мысли ещё одного свойства, - какой-то дурной приступ симпатии к парню. То ли буйный цвет красного заходящего солнца, то ли воздух, то ли сама атмосфера данной местности - что-то подрывало ее изнутри.
«Третье лицо? Второе сомнение, дабы вызвать третье?»
Да, именно ради этого девушка прибыла сюда разобраться
«А Денис? Он ли сам желал проявиться как-то для меня?»
«Если даже это не так – не важно. У меня – Супер задача. Она – палочка-выручалочка!»
- Что-о ж, - протягивал он гласные, ступал по топкому берегу, нарочно высоко поднимая ноги, оглядываясь, лукаво на Ирму.
Она не терялась в чувствах, потому что многое уже решила для себя основным.
- Загадай желание, - произнёс он.
- Я? – Спросила Ирма.
«Да, - думала она, - как это забавно - и в тоне самого ответа моего состояло лишь тоном нечто игривое. Так это начинается?»
Она вовсе не желала играть вольный двусмысленные игры.
«Вовсе не желала».
Где-то это было неприемлемым, недопустимым и более того – неприятным.
«Вовсе неприятным»
И все же она прислушивалась к внутреннему ощущению, меняющегося настроения самым волшебным образом, стоило лишь шаг пройти.
Ямки, искусственно созданные – не было сомнения – кто-то потрудился.
Она остановилась перед одной из них, наполненной озёрной водой. Пригнулась, чтобы зачерпнуть. И этим движением ей открылась новость. Ямка состояла из нескольких пластов, - цветных и неодинаковых шаров.
- Я слышал от одного учёного, что это озеро с его всегда обновляющимися насаждениями очень-очень старое. Так говорил мой приятель.
- У вас есть приятели, учёные?
- Да. Так. Мы учились в одной школе. Я потом стал заниматься бизнесом, он – пошел учиться. Университет за университетом. Однажды встретились.
- Где, - поинтересовалась она.
Этот уточняющий вопрос удивил Дениса, он даже задумался, но что думать, ответил:
- На улице, случайно. В одном кафе.
- «Три тройки»? – Спросила она. Эта фраза выкатилась произвольно.
Денис замер. Проглотил сухой ком.
- Откуда вы знаете?
- Я не знаю, честно! – Призналась Ирма, - честно. Как-то на ум пришло. Я там даже … нет, один раз только была.
- С кем?
- Зачем это?
- Ну, раз такие совпадения…
- Э-э, - девушка подумала: не передаст ли что-нибудь лишнего?
- Э-э, я не помню, - усмехнулась. Она, действительно, не помнила.
- Да-а, наверное, века, - отвлёкшись не без радости от занявшейся темы, протянул парень.
- Века? – Не поняла девушка.
- Двадцать тысяч лет, наверное. Так мой друг профессор говорил. – Денис внимательно посмотрел в глаза Ирмы, стараясь, что-то опасное угадать. Угадывая то зарождение чего-то чудного, что вот-вот проявится перед ними обоими. И оба они, ожидая проявления того, терпели, сохраняя спокойствие. Это в высокой степени их объединяло.
На лице его одновременно с теми думами, что читали они друг в друге, возникло предупреждение того, что должна была бы произвести на лице своём Ирма. Будто стоял вопрос снова той же безопасности: «веди себя так, чтобы ОНО не проявилось ВДРУГ»!
Интрига, которую она хотела бы заявить – так просто – для разнообразия. Она была пастой и безобразной в данный час.
Ей оставалось произвести одно: изумление. Брови подлетели, отчуждённая маска тех прожитых месяцев на той, родной, стороне озера пришла. Она с чувством и «расстановкой», выразила то, насколько способна была, насколько справедливой в данную минуту должна была - что он хотел бы видеть. Чем бы они могли защититься в волшебном непредсказуемом месте. И это - их объединяло.
- Ого! – воскликнула.
Дениса походка изменилась: с ровного шага, прямой спины оловянного солдатика - на шаткий ход едва ли ни вразвалочку.
«Смешно!»
Его все время тянуло при том всем куда-то вниз. Он делал вид, что наклонялся к камешкам, к песку, чтобы ухватить горстку, скомкать ее, сбросить, потом зачем-то вновь захватить, будто в том находил какой-то смысл. Он подбирал сухие веточки, вертел их в пальцах, сбрасывал, подбирал и старался идти вперёд, не оглядываясь на девушку. Кажется, его что-то напрягало. Он о чем-то продолжал думать – она чувствовала: не о ней, не о свершившемся путешествии, ни о чем ещё другом, но о своих ощущениях. О том же неустанно думала и она. Это их также – объединяло.
Ирма отпустило все в себе, и вдруг нахлынула иная экзотика, - она ощущала свою природную наготу. Здесь все так пахло.
Здесь так синхронно сочеталось с запахом ее тела - все. Хотелось раздеться даже в этот прохладный вечер, босиком убегая по плавкому берегу озера – от кого? Втаптывать пятками разноцветный крупнозернистый песок. И чтобы. чтобы никто не видел.
Однако она была не одна.
«Ах, как бы хотелось, - пришло ей, - побыть здесь, действительно, одной! Но возможно ли?»
Денис остановился, вздохнул, ещё раз огляделся, поводя всем торсом, поднял руки, размял плечи. Забрасывая руки по сторонам – это выглядело не совсем то, что он хотел, не добиваясь, собственно, этим ничего – того, что хотел.
«Слабый впрыск сильных неведомых ощущений».
- Вы говорили, - произнесла она, - о каких-то ресурсах?
- Я? – Он обернулся. – Ах, да. Даже сейчас не могу сказать, что сам-то имел в виду. Наверное, я говорил о вашей привлекательности, об уме, смелости и прочее.
- А прочее – это что? О смелости - понятно, - продолжала она, не предоставляя ответить, - я, наверное, бесшабашная, чем смелая. Это с детства. Это, наверное, комплекс.
- Комплекс смелости?
- Комплекс дерзости. Так однажды один человек очень точно сказал.
- Ну, что ж, - подумал Денис, - место красивое, нужно бы запечатлеть, чтобы потом вспоминать.
Ирма полезла в карман за телефоном. То действие – ожидаемое и автоматическое.
- Не стоит, - предупредил он, - вы же знаете, здесь это запрещено.
- Но мы здесь одни. Никто и знать ничего не будет. И потом: в чем суть запрета?
- Затруднённое положение дел после того, как все возвращаются, вы знаете, - повторил он, - вы же знаете – там, на суше - полный контроль.
- Я знаю, но это удивительно даже. Мне бы хотелось испытать, - что-нибудь испытать - почему люди, интересно, сами избавляются от своих же снимков? Посмотрите, это же просто потрясающе!
- Я вижу тропу, идемте?
И он направился к выемке тропы. Ирма последовала за ним.
«Я не верю в то, что другие называют любовью – в то, чем достаточно заниматься десять-двадцать минут, а все оставшееся время быть в состоянии простого притязания, привязанности. Это глупо.
Каждый день ровно двадцать минут дыши, а потом не дыши, потому что у меня много дел. И на следующее утро можешь снова заняться тем же…»
«Я не верю…»
Она боялась пройти вперёд, - за парнем. Что-то предупреждало ее. Где-то там начинало и заканчивало функциональность того минимального, но плАтинового остатка заряда нещадно, нещадно безвременно, безвременно происходящих суток. Там дальше - что? Равнодушие могло потерять силы, истечь должно было вот-вот, и хотелось прыгать, скакать, кричать, размахивать руками на зло? Или в ожидании предстоящей ночи, когда, наконец, наверняка нахлынет наваждение ВТОРОГО СОМНЕНИЯ вторым дыханием своим, дабы потом вызвать третье…
Оба они втиснулись в среду глубокой чащи, минуя ирис, цветы канны, широколистный и режущий аир. Они вышли на опушку, где располагался дикий лагерь, состоявший из нескольких перекошенных шалашей, оставленных тут прежними туристами.
- Ого! – Радостно заявил Денис, и дружественно обернувшись, дал об этом же знать девушке.
Она ощущала, как все внутри у неё падало. Падало, рушилось. Она ощущала некую ауру, подошедшую снизу, из топкой почвы, проваливающееся под ногами, пронизывающую тело теперь, насквозь пронизывающую, и насквозь вылетавшую через ум.
Денис деловым быстрым шагом направлялся к лагерю. Под ним шуршала сбившаяся носками его мокасин жесткая шерсть травы. Ее будто тут недавно ровняли, стригли. Жёлтые кончики едва успели подняться подпалинами от жаркого дневного солнца. Ирма обратила внимание выделявшиеся на спине парня шаткие лопатки, выдвигающиеся совсем не в такт, и где-то даже напротив движущимся его рукам. Все в нем увеличилось. Она видела, как выбрасываются его колени, как стала много говорить походка, осанка, посадка головы его, и мысли… Она научилась читать их.
Как-будто нечто Высшее дало на то добро. И сердце защемило.
«Как же Никон?!»
- Вот, - остановился парень, поднял руки, уложив их на пояс. Один палец правой руки, - указательный слегка скатился вниз и, кажется, подёргивался, не находя себе покоя. Все это она читала.
«Ты смелая, красивая и необычно любопытная. Мне нравятся такие. Такие девушки - бойкие. От времени солёной воды все оружие теряется, ломается, портится. И только пристальное внимание – наше друг к другу, задумчивость твоя может все возвратить назад».
Он глядел на неё вопросительно, а она читала-читала.
Она видела насквозь.
«Расставание завтра даже если мы будем спать, запершись в свои тёмные шалаши на противоположных сторонах этого большого лагеря – пройдёт как кошмарный сон, - подделкой. Подделкой почти невидимого противостояния.
Как женщина против мужчины, как мораль против честности. Как ветер против воды. Что не может состоять всуе. Ветер изменит направление ума и кому-то станет по-настоящему холодно в водной стихии 377. Зачем же ждать?»
- О чем ты думаешь? – Задался парень.
На губах – неловкая улыбка.
Этой улыбкой он ей напомнил первые чувства. Жаркие поцелуи в осеннем прохладном подъезде, когда якобы случайно все получилось, и первые слова те, -признания.
- Поедем домой, а? – Выразила она.
- О-о, нет! Поглядите-ка, как темнеет, - заявил он.
- И нужно же было в такую темень отправляться! – Голос ее срывался.
- Мы вполне могли б успеть вернуться, и время даже, и сейчас позволяет. Только мы ничего не увидим, увы, да еще и дождь собирается, видите?
Это было правдой.
Небо беременно огромными пышными облаками, худеющими на глазах, грозным приглушенным пурпурным цветом, нависающими над землёй. Может быть, ещё минутка и - гром.
Денис немедленно отправился восстанавливать укрытие. Оголившиеся струны жил его на крепких руках играли какой-то вальс. Она различала его повсюду, в тихих травах - тоже, в немом доселе озере – его мёртвых водах, откуда, впрочем, стал доноситься звук стеклянной арфы и гомон птиц неумных жестоко нравственно прерывал повторяющийся рингтон души.
«Это было во мне уже, было, - думала Ирма, - да, это было со мной. И вновь - дежавю. Проклятое озеро!»
***
Нежно-розовые лепестки тихо покачиваются на воде. До цветов кувшинки не дотянуться. Дымка над озером. Ирма снимает обувь, близко подходит к воде. Топкая почва тепло и плотно облегает ее ступни, помогая удержать равновесие, когда она поднимает ногу и ищет место, куда ступить другой.
Озеро молчит, лежит, словно в чаше, окружённое хребтами гор. Ярко-голубым цветом отливают мелкие барашки кротких волн, памятью грозы прошлой ночи.
Озёрная чайка, черноголовая неторопливо бродит по мелководью и поглядывает на человека. В ожидании она замирает, и будто удивляется по-своему, по-птичьи, а, задрав клюв, раскрыв его, вдруг громко издает карканье.
- Ирма! – Окликает девушку голос.
Она оборачивается. Денис стоит на каменном берегу, смотрит, чем она занимается.
- Холодно ведь! – Замечает он.
И, правда, из его рта так и валит пар.
«Но это, наверное, от высокой влажности»
Он поднимает руку и трёт лоб, сильно наморщивая его. Локоть циркулем вращается туда-сюда.
- Ты не переживай, - отвечает она не сразу, и после - как обувается, - не переживай, никто не узнает.
Она проходит мимо, стараясь не задеть на узкой стежке пути к шалашу.
- Ты не подумай, - слышала она, шаги вслед, - так получилось.
- Нет, ничего, - отвечает Ирма который уж раз за последствия жаркой близости, что обоих свела с ума.
Она глядела на парня и видела в нем Никона.
«Или нет?»
«Но что-то было: вьющиеся кончики волос?»
Ее длинные спадающие волосы ночью щекотали его щеку, а она несколько раз переспрашивала: любит ли он ее?
«Зачем?»
«Глупо».
Но он, задыхаясь в страсти, в большей мере и степени подтверждал это.
Шалаш пах осокой и сеном, а из купола капал дождь ритмичными струйками на ее спину. И жгло ее, как расплавленные капли олова.
Когда же оборотились, и он входил в нее, с его спины стекала вода к ее проходу, и девушка ощущала, как наполнялся страстный бассейн жаркой воды под ней брызгающим соитием.
Она кричала, а он держал ее за запястья, загораясь тем паче действиями. Ей не хотелось глядеть ему в глаза, и взгляд всегда упирался в его прыгающий чуб, и ей дико хотелось смеяться.
В какой-то миг она поняла, что и в нем не видела никакой радости. И он даром старается – лишь отчаяние.
Отчаяние той глубокой ошибки друг перед другом, и перед третьими лицами, что совершалась необдуманно теперь обоими.
Но разве можно все просчитать, сделать все обдуманным? Если все в себе содержит сокрушительный удар и остаётся только грезить, чтобы осознать, когда тебя накроет непрерывной искажающей твоё привычное миросозерцание остервенелой, метущейся волной, выстланной ранее на дне вялотекущий ил. И ты уже не во сне, но и разумным быть не можешь. Лишь только это озеро 377 с его красивыми играющими цветом берегами, коих задумку ещё нужно было понять.
Когда он закончил, поднялся на колени и долго глядел на ее растрёпанное истерзанное тело. Его внимание остановилось на лекале плотных грудей девушки, а она увидела, как сильно мокрым был его подбородок, к которому стёкся весь пот прежней страсти.
За жилищем - последним порывом утихал ливень.
- Накрой же меня! – Попросила она.
Он подобрал свою футболку, разровнял ее и бережно набросил на торс девушки. Тоже проделал с курточкой.
Она встрепенулась, подбирая ноги, уводя белые пятки под искусственное одеяло. Парень поднялся, присел и отвернулся, опустив голову к коленкам, думал, тискал рукой макушку.
- Ты не переживай, никто не узнает, - первый раз она сказала.
- В этом есть что-то коварное, ты не находишь? – Глухо спросил он.
- Ведь нужно же когда-нибудь закрыться от мира, - пробовала оправдаться она, - а так: живешь-живешь и постоянно что-то упускаешь, сам к себе теряешь интерес и доверие.
- Может быть, это правда, как ты говоришь, - согласился он, - мне жаль, мне очень жаль.
- Перестань, тебе переживать ли? Вот мне – да. – В этом возражении гордость?
- Ах, этот мальчик, он - славный.
- Он мой жених.
- Он медитирует, что ли? Интересно. Я у него косичку видел.
- У кого? – Засмеялась Ирма
- Нет, точно. Я не мог спутать. Однажды я видел его с тобой. Я знаю его имя. Он точно медитирует. Это он при тебе волос распускает, а так – с косичкой. Ребята рассказывали.
- Ерунда. А медитирует, - она подбирала слова и повторилась, - ерунда какая!
- Может быть, ты мало знаешь?
- Фу, он даже ни ногой, он в этом ничегошеньки не понимает, не выдумывай.
- Тогда, - развернулся Денис к ней, - тогда вот это что?
И он полез в карман своей курточки, ненарочно оголяя часть тела девушки. Вынул амулет. Это был крохотный с маленькую булавку серебряный меч на красном кожаном шнуре. Кажется, тот шнур был толще самого меча.
- Что это? – Ирма поднялась на локотки, - дай-ка.
Денис протянул.
Она долго вертела вещицу, вертела-вертела, рассматривала. Приподнялась на локотки, придерживая футболку у груди - с плеч она спала. Денис любоваться ею.
Она не верила глазам. Это был тот предмет, предмет, что держала у груди Сущность, которая ей показалась под кроватью той, - той бессонной ночью.
- Где ты его взял? – Переспросила.
Денис приподнял брови, в недоумении.
- Я же сказал. Твой парень подарил.
- А как давно? – Она требовала.
- Ну-у, э-э, - собирался с мыслями Денис.
- Давно?
- Неделю, полторы тому.
Ирма вспоминала, когда впервые увидела под собой чудище.
«Нет, это точно было раньше».
Она вернула амулет владельцу, легла, укутавшись, молча, размышляла.
- И что тебя так возмутило? – поинтересовался Денис.
- Ничего особенного, ничего. Я уже и стала забывать…, но однажды я тоже видела, как он стоял на коленках и молился.
- Это вообще-то нормально, - заметил парень.
- Это нормально, когда перед тобой образ, а так…
Денис прятал амулет назад, в карман. Потом все затихло.
Молчали, слушали, как успокаивается дождь за стеной шалаша.
- У меня есть девушка, - начал он, - она скоро приедет. Я бы не хотел…
- Что бы ты, не хотел?
- Чтобы она ничего не знала…, - в его голосе смесь чрезвычайно каких-то оскорбительных приправ.
- Я того же мнения, - кратко ответила, - никто не должен знать об этом. Ещё бы – радость! И вот: больше этого никогда не повторится.
- Ладно, - сначала подумал он, - как скажешь.
Во всем этом была невозможная, недопустимая, бессовестная отвага, - в его мгновенном безусловном согласии. Такое посрамление и стыд – она давно с этим не сталкивалась. Данное чувство просто требовало какого-либо иного исхода. И у неё возникло стойкое желание что-нибудь эдакое выразить, сотворить. Теперь ее мысли вокруг этого крутились. Терпела, воображая в красках и наблюдая за собственным поношением, как позорным зрелищем над собой.
«Непременно отомстить!»
Хладнокровному партнёру, впервые так проявленному, - непременно! И внимание переключилось на сочинение плана, как точно осуществить данное предприятие. Условие: его следовало реализовать до полудня этих суток, когда оба они решили сесть в лодку и вернуться домой.
На часах – восемь.
Глава 4
Одарённость – яростная сила, порождающая власть. Власть над собой, которая держит тебя в твоем крохотном кармашке - выносливость, способность противостоять. Ведь только на то можно опереться, что сопротивляется. И то качество - тоже, помогающее тебе держать в крепости страхи, твои страх. То качество мы выискиваем в среде обычных людей, стараемся, и называем это любовью?
«Но только ли это? И страхи ли движут?» - Думала Ирма.
«Неужели пробуждение любить – это всего-навсего повстречать однажды опасность, предоставляющая тысячу дорог сорваться, в конце концов, на первом же повороте в пропасть и не успеть заглянуть в лицо той опасности, и прятаться-прятаться хоть где, за чужой спиной».
«Хоть с кем, хоть за чьей…»
«А если просто совладать эмоциями, инстинктами то что? Как?»
«В случае ненависти... А где тот настоящий случай? Ах, это тот самый опасный случай...»
«Так, где же подлинный аутентичный случай, подлинные, аутентичные, чистой воды обстоятельства, чтобы без страха? Как их создать искусственно ли? Чтобы понять, уяснить суть, что на самом деле хочет сожрать тебя?»
Денис отдыхал, он позавтракал, чем было, занеся из лодки несколько пакетов с едой, водой. Поглядел на девушку, сидевшую на берегу озера, ничего не сказал. Прошла минута для того, чтобы он пригласил ее из-за кусков торчащего сена на импровизированный стол. Она пообещала скоро прийти, а когда невесомые думы ее перестали волновать, вернулась.
Он сладко спал.
Ей бы - разбудить. Ирма даже попыталась это сделать, толкнув носком мокасин в его ногу. Но он – ничуть - спал.
На часах – девять. Ничего не успеть, если…
«Если сейчас же не сообразить какую-нибудь муть».
Она вышла из жилища, покинула разрушенный лагерь, она вернулась к тому месту, где стояла лодка, подошла, нагнулась и схватилась за борт. Та качнулась. Казалось, ладья держалась лишь днищем за озёрную траву и легко поддавалась на любой толчок извне.
Девушка успела ещё подумать, как легкомысленно он, негодник, оставил плавающее средство - никак не закрепив его на берегу. Она успела ещё разглядеть брошенную якорную верёвку, и то, что та была перерезана кем-то. Показалось ли это – мгновением Ирма перебросила ногу через борт и качнувшись в лодке, взяла весло.
Дальше – проще.
Оттолкнувшись от берега, лодка зашуршала всеми низами по почве, раздавая огромный гул по округе. Птицы тайные – явные, - все взметнули в небо. По спине пробежала дрожь толпой короедов, но решимость, безудержность - сумасшедший акт.
И вот лодка в метрах и метрах от берега.
Ирма взялась грести изо всех сил. Весло, что ложка в густой каше – тяжело.
Временами весло выскальзывало, бухалось в воду. Это приводило в шок все: кажется, под водой что-то вздрагивало. Но, вот, древко гребка, насколько и старым, и плотным было оно, оно не тонуло. Она вынимала его, отряхивала и бралась за дело.
Спустя четверть часа оказалась на середине.
Серое пятно в огромном тазу серебряных вод и девушка, оглядывающаяся вкруговую. Туманом затянуло тяжёлую атмосферу. И она думала, что это, наверное, знак какой.
Она изображала из себя для Дениса, ух-ты, потешного человечка с каплей слез всего-то, у внутреннего угла глаза. И это – ничего.
«Это ничего, - думала она, стоя на пошатывающемся днище лодки, - это ничего и не сравнимо с тем, что никто никогда не сможет понять: как некоторые особенности собственной натуры превращают жизнь в бардак или ад. Как феномен непостоянства, изменчивости, превратности, отнюдь не впаянных в суть женскую – нет, а по-настоящему особенностью – переворачивают порой всю жизнь вверх дном. И это часто, и эти чувства…»
Она точно помнила, что на близость с Денисом пошла не ради удовольствия, не ради опыта даже, не ради черт знает чего, но того ради, чтобы разоблачить эти свои особенности – мгновенную влюбчивость «в кого попало».
«Да, разумеется, озеро здесь играло не последнюю роль, но на то и 377!»
Она помнила и понимала, и осознала смысл притяжения ее к Никону только сейчас. Он обещал ее посвятить в тайну композиции номинации - 377.
- Это символ, а точнее код, - начал он тогда, - каждая цифра – состояние гравитации твоего «Я». Ты никогда не думала ли, что в нас существует тоже целая, целая Вселенная. Только, вот, на какой из них ты пребываешь планете – вопрос. Или ты Солнце и все крутиться вокруг тебя – в этом, да, вопрос. Не говоря уже о Сириусе и прочее, - он посмеялся.
«Возможно, поэтому она тогда не заинтересовалась этим вопросом всерьёз».
- И кто я, по-твоему? – Все же занялась Ирма.
- Ты? – Он не ответил. Тогда.
Ответил за него второй человек, - Денис:
- Ты дерзкая, ты смелая, бесшабашная, мне нравятся такие.
«И, вот - чем все это закончилось!»
Ирма присела на лавку лодки, думала.
«Почему же люди не идут сюда группами? Отчего они обязательно расстаются, расходясь на берегах озера 377? Отчего молчат, таят следствия своего иногда длительного путешествия. Им довольно остаться на сутки, впрочем, на ночь - переночевать, чтобы что-то понять, разузнать в себе? И если здесь находится кто-то Другой, - Чудище-Юдище, то…»
«Отчего же именно сейчас такой туман?»
***
«Мы подверглись нападению, - думала она, - против нас на этом свете, где мы теперь живём, выступают конкуренты в виде завистников, предающих любовников, друзей, элементарных противников. И во всем этом сцеплении – пещера спонтанных собственных удовлетворений, надежд на успех, грёз ежедневного от участия без ясного осознания конечной цели. Всех тех, наверное, намного больше, чем можно представить. Их больше или они, по крайней мере, сильнее, но не ты сам».
«Ах, только не сплошать, не свернуть с пути. Бежать, бежать, а потом все само обязательно расставится по полочкам. Туман рассеется, и все будет хорошо».
Лодка девушки со всего хода налетела на что-то твёрдое, и Ирма едва не выпала из неё. Инертно ее потащило вперёд, она ударилась о борт головой.
Мгновение и в ушах – гул какого-то механизма. Она слышала его уже в цоколе дома, той стороны озера, где все жили. Это был шум стиральных машин.
Однажды, когда она вытягивала белье и майка из вискозы, почти высохшая, масляным шлепком скользнула на пол. Она не обратила на то особого внимания, - упала и упала, но теперь помнила, как из мягкого, лёгкого полотна, жгутом скрутившегося, сложилась цифра три. Оглянулась - никого, кроме нее в большом помещении прачечной - никого. И только за крайней машинкой заметила мокрый след на кафельной плитке, а когда подошла с корзиной стиранных вещей, направляясь к выходу, увидела пятно. Пятно и пятно – что? Но оно так же растекалось тремя линиями римской записью.
Это пятно сейчас восстало в воображении.
Ирма пришла в себя после короткого головокружения. Подняться б, стать на ноги.
«Такое бессилие».
И будто что-то дремотное требовало не трогаться с места. Туман плотнее заволакивал пространство. Ещё немного не разглядеть и воды за бортом.
Ползком, перебираясь на коленках, она добралась до релинга, опустив руку, торопливо нащупала носовую ручку. Стоило ей поднять кисть параллельно воде, как с чем-то плотным она столкнулась.
«Будто во сне».
Что-то Это именно мешало судну свободно двигаться вперёд.
«Скала?» - Первым пришло на ум. Не стала разбираться в деталях, все-равно ничего не разглядеть. Лодку лишь назад потянуло от данного препятствия.
Она вернулась к веслу, чтобы сделать гребок вперёд. Поднялась, сухожилия вздулись , и снова - нос судна ударился о преграду.
«Он олицетворяет порядочность, постоянное стремление овладеть собой, быть уверенным в завтрашнем дне, в реальных ценностях. Но, о, сколько раз приходилось натыкаться на один и тот же феномен: ты стараешься быть приемлемым для системы, а она тебя отрицает. Тогда ты прилагаешь больше усилий, но она все одно – холодна. Что ожидает тебя от порядочности, правильности бытия? Все в твоей жизни: все хуже и хуже!»
Бес коснулся мыслей. Несколько диких, остервенелых, сбивчивых, путаных рывков веслом, веслом вперёд-вперёд – лодку повело в сторону, бортом она прогремела по преграде. Ее развернуло так, что ударилась боковиной в то неизвестное, что служило сейчас препятствием.
Нет, это препятствие не было скалой, не было щитовой доской, всплывшей здесь от прежних крушений. Это было похоже на полупрозрачную полиэтиленовую плёнку, натянутую на какую-то жёсткую поверхность, за которой таки можно было разглядеть ту сторону середины озера 377.
Это была плотная перегородка из молочно-мутного материала. Ирма прикоснулась к ней ладонями, плотно приложив их. Перегородка могла бы исчезнуть, если бы это был бы не сон наяву, если бы для этого воспользоваться магическими свойствами, силами своего организма, однако этими свойствами физика не обладала. И она не знала, откуда их сейчас взять.
Страх из чего же эта штука сотворена, и каким образом здесь очутилась, и не снится ли все это, ни бред ли, ни болезнь, какая - не позволил ей предпринять больше, чем решение - срочно покинуть место.
Вальсируя с веслом, девушка попыталась отгрести в сторону, - вдоль загадочной стены, но плёнка не заканчивалась.
Пять сотых, ещё - сотых мили – преграда не заканчивалась. Ирма бросила весло, оно свалилось в воду, брызнув в лицо, прощаясь и унося надежды любого передвижения. Это был крах. Крах задуманного нереализованного побега, крах жизни. Туман мог продержаться сутки или двое. Здесь это - обычным делом.
А впереди целый день, ночь, прохлада не дадут пережить. Делать что-то инстинктивно.
Она поднялась и вцепилась ногтями в плёнку перегородки, ощущая, как та принуждённо скрипя, взывая, поддаётся – поддаётся все же – на смелые дерзкие действия.
Не щадила руки. Несколькими пластами ей удалось добраться до чего-то твёрдого и, отделив последний плавкий слой, перед ней стал открываться ее собственный образ.
Это было огромное зеркало. Края не видно. Она увидела своё лицо, измученное, искажённое, огромный синяк на лбу, выпуклую гематому. Это ее не остановило и дальше, дальше она продолжала, пока не добралась до всего того, на что способны были руки.
«Я. Девушка в ней. Растрёпанные волосы, испуганный взгляд».
И позади - на корме, за спиной – чья-то. Ирма обернулась. Судно накренилось. Ей удалось удержаться, но фигуры никакой не было.
Обессилено, трясясь всею душой, она уселась на лавку, обвила себя руками, хотелось рыдать, но слез нет. Самой обиды не было никакой. Себя наказала.
«Что может быть дальше?»
Туман стал растворяться. Она услышала далёкий крик своего нынешнего героя, - напарника в несчастном своём путешествии, - Дениса. Он звал ее с того растраченного. В голове складывались оправдательные, доверительные слова, - все то, что она хотела бы передать ему, правдой хотела бы, - ему сказать. Что получилось: ненарочно, случайно, хотела чуть отплыть и посмотреть озеро с другой стороны или даже добраться до другого самого ближайшего берега, полюбоваться цветом его.
Мир фантазий – в нем царит ожесточённое соперничество, составляя ту самую конкуренцию того самого места, на которое претендует каждый. И даже во снах… И то место - эфемерно. Всегда ставит под вопрос твою квалификацию достижений, опыта, знаний, ещё черт знает чего, но ты – хоть учись, хоть плач, познавай до крика самой красивой песни – ничего тебе не сможет по-настоящему ответить.
Нападки на себя, как консульство в чужой стране, но только там ты можешь ощутить запах Родины. Саму себя, указывающие на саму себя кроткие детали какого-нибудь цветочного горшка на какой-нибудь галошнице - все и есть несогласие тебя с собой, и, ух-ты, ведь тоже – блеф. И только голос помощи реальный, человеческий когда-нибудь придёт тебе. И ты обязан этим воспользоваться, потому что там начинается и заканчивается привязанность, что в обыденности называют любовью.
- И-и-ир-ма-а…, – слышала она.
Собрав у рта рупор из ладошек, она закричала в ответ, оглушая саму себя, взывая со всех, чем осталось к помощи.
Голос парня смолк. Она прислушалась – тишина, дальний тихий всплеск воды в отдалении.
«Рыба озёрная дышит».
Она сидела не менее трёх часов, укутавшись тесно в тонкую курточку, и насквозь промерзала, когда, наконец, услышала всплеск воды рядом.
- Вот ты где! – радостно крикнул Денис. Он был на плоте из ряда тех сломанных шалашей, к которому приспособил несколько брёвен и грёб длинной широкой доской.
- Я тебя искал повсюду, хотя бы знак дала! И кричал же! Как ты могла! А если бы потемнело, я бы и сам не вернулся, черт тебя бы побрал!
- Пожалуйста, не ругайся! – Она соскочила и протянула парню руки на что он сильно смутился. Но это теперь для нее было не важно, она не желала больше скрывать к нему чувств-наваждений из-за которых, собственно, совершила бегство.
Эти два парня, как один перед другим будто соревнуясь во внешности или качествах – непонятно, соперничали, достигая ее сердца.
«Я не хотела, не хотела, видит Бог, изменять тебе, Никон! Но так повело себя озеро. Эти цветные пахнущие берега. Я не смогла устоять».
- Давай-ка, - он протянул руку ей, - поддержи меня. Плавучий шатёр тронулся лодки, и парень аккуратно перебрался к девушке.
- Это, я скажу, просто случай! И необычайный случай. Молится надо, - резюмировал он.
Она прижалась к нему, лодка вот-вот опрокинется. Он стягивал ее с себя, ее пальцы, ее нежность. Сейчас – ни к чему. А она прижималась, прижималась только крепче.
Ей хотелось так много ему сказать.
- Брось, дура! – Крикнул он. Его лицо передёрнулось. Глаза – чужие.
«Это не тот цвет… Я – дура».
Молча плыли назад. Она забыла сказать о загадочном феномене зеркальной стене, она утопала в чувствах ревности к Денису. Ведь у него была невеста.
- Может быть, - произнесла, когда он на берегу подал ей руку - на сушу, - мы еще на несколько дней задержимся?
- Смеёшься? – Ответ.
- Мы даже по берегам не прошлись. Зачем было так далеко плыть?
- Теперь известно, почему пары расстаются, - говорил он, - потому, что кое-кому не терпится испытать чего-нибудь новенького. А зачем? Что тебе от твоего бегства?
- Я только поглядеть, - передала она, не затрудняясь в пояснениях приготовленных заранее.
- Ладно, собирайся, назад вернёмся.
И только тогда она вспомнила, осознала, что пути назад нет. Что там какое-то зеркало, перекрывающее путь.
- Мы не сможем вернуться, - призналась она.
- Сможем и только сейчас, потому что скоро состоится очередной сеанс чистки озера.
- Чистки озера?
- Да, ты не знала, с этой недели весь месяц здесь работают тихоходные машины.
- Чистки озера…
- Собирайся же, пора.
Они возвращались.
- Это завальное озеро, ты не придавай ему особенных качеств, - говорил Денис. Он работал двумя веслами, сидел лицом к девушке.
- Завальное это как?
- Это когда текла река, а потом обрушился сход камней, и перекрыло русло. Землетрясение здесь было. А ты не знала?
- Впервые слышу.
- Впервые слышит!
- Не обижайся, пожалуйста. Так получилось.
- Ведь ты же сюда за минералами направлялась.
- За минералами?
- За цветными берегами. Это же в них цвет-то весь.
- Но не в том же суть.
- Суть в том, что река бурной была, и ее рукав умертвили. Знаешь ли, иногда все гадалки, все статьи наук твердят, что ты будешь жить такое-то количество лет и здравствовать, что ты испытаешь самые тёплые чувства в своей жизни, и будешь даже не один раз счастлива, возможно, и не с одним мужчиной, например.
- О чем это ты?
- Да, я так пошутил…
Помолчали, Денис продолжил.
- Я ведь поздно догадался, что ты ушла. Туман такой настил, ничего невидно. Я и отсутствие лодки не заметил.
- Но ты же должен был понять, что я куда-то пропала. А если бы волки…
- Ах, волки, - он сплюнул в воду, и этим было сказано что-то неприятное. Он промолчал.
- Никаких волков, все перестреляли. Здесь воды мёртвые, ничего кроме растений да камышей не произрастает. А эта гадость, знаешь ли, везде.
- Я не пойму, не пойму, Деня (она впервые так к нему обратилась, и следила за выражением его лица).
Он лишь повёл ушами и едва заметно усмехнулся.
Снова помолчали.
- Как теперь ты будешь все это объяснять Никону? – Наконец, спросил он.
- А, что объяснять. Ничего не было. Кто узнает?
- Фу, ты! Да ты так ничего и не поняла, что ли? – Денис замедлил движение, почти до остановки, - ведь он же был с нами!
В горле Ирмы мгновенно пересохло, и она спросила:
- Как это он был с нами?
***
Денис утверждал, что видел Никона. Ирма не верила.
- Ты как его видел, где?
Они возвращались в лодке на свой берег.
- Я уже устал тебе доказывать, что видел-видел его точно!
- Но, как и где?
- Повторить?
- Повтори.
- На границе нашего неисследованного участка. Это там, куда ты ходила раньше, - с утра. Это там, где я последний раз тебя видел.
- Но сам ты там был? Ты же сказал, что только слышал.
- Слышал и видел. Фигуру видел. Она была похожа на твоего парня. И он тут же исчез. Да, черт возьми, какой туман! Ты думаешь, мне самому интересно бродить по берегам?
- Одному?
- Одному.
- Чего тебе бояться? Ты же мужчина. Вот бы и поговорили, как мужчина с мужчиной.
- Я теперь не знаю, чем вся та дурная ночь выйдет: мне и тебе!
- Ах, у тебя же девушка имеется! Какая прелесть! Так она скорее узнает обо всем, прежде чем последним ударит весло по тому берегу. Я думаю – она тебя уже дожидается.
- Ничего ты не понимаешь! Ничего! У нас договорённость – никогда…
- Никогда – что? Не изменять друг другу?
- Возможно. Это наше дело. Личное дело. И потом: она ещё не приехала. Она будет только через пару дней.
- За пару дней весь лагерь все узнает.
Оба замолкли.
Денис прятал лицо. Ирма знала, что сейчас та минута, когда между ними самая натуральная неприязнь. Она не понимала, как там она могла чувствовать что-то к этому мерзкому типу. Все в нем было скверным, скверным, мерзким, безобразным: и фигура, руки, коими она любовалась ещё вчера, голос ужасный, - горловой и высокий, лоб, волосы – дрянь!
«Ах, если бы он провалился!» - Мелькнула мысль, - если бы это было какое-нибудь кино, я бы его по сценарию утопила…»
- Ничего, - заговорил он, - может, все обойдётся.
- Вот уж, хорошо бы! – Ирма смотрела в сторону, в плоскость свинцовых вод озера.
- Я сам не понимаю, как все это случилось. Предупреждали же: не плывите на тот берег.
- А он?
- Что?
- Он-то как добрался?
- Никон твой?
- Да, Никон мой!
- Катамаран. Ты не знала о его существовании, что ли?
- Какой ещё катамаран? Ух, ты! Не знала. Но ты же не видел его в том катамаране?
- Я не видел.
- А сам катамаран?
- Не видел!
- Ну, значит – он вплавь, а?
- Нет, тут вплавь-то – никак.
- А вот придём и поглядим – на месте ли тот катамаран.
- Хорошо, - парень поднял весла, как он, по-твоему, мог добраться? И кто это мог быть, если, как не он?
- Кто-то, - пожала плечами Ирма, ей очень хотелось верить, что тот, кого, возможно, заметил Денис и она, кстати, был не Никон.
«Разберёмся, лишь бы не он!»
- Ты себя бы видела сейчас! Сама себе не веришь. Даже если он – не он, то тот, кто был – непременно обо всем доложит, это точно.
- А ночью он все видел, по-твоему, тоже?
- Он мог найти нас только по следам. Значит, состоял во всех наших делах. Как только мы спустили лодку, он уже следовал.
- О! – Ирма просияла.
- Ну?
- Никон должен приехать только сегодня.
- То есть?
- То есть, вчера он - за двести километров отсюда и только сегодня с утрамог явиться и то – не факт!
- Ну-у, знаете ли…
- Кстати, то, что между нами было – не было и не повторится никогда.
- Естественно, - согласился парень.
- Естественно - не естественно, а на «вы» придётся вернуть. Ты мне никто, и я тебе тоже.
- Да, погоди ты! Как все интересненько получается.
- Давай, уже греби.
Парень кратко рассмеялся, опустил весла, работал.
Смех его в ее голове запечатлелся. Это был нервный, сдавленный, с сардонической ноткой смех, - издевательский, что ли, который не смел бы, дальше развиться.
«Ибо мы бы поубивали бы сейчас тут же друг друга», - чувствовала девушка, ощущая, как напрягается до встряски все ее тело, до кончиков охладевших пальцев на ногах.
Молчали.
Ложная влюблённость, как семечка. Она. Она может навсегда остаться ею на поверхности мраморной стелы, заброшенной сюда переменчивым ветром. У неё было четыре возможности, - у семечки, и одно из них не менее трех других законное – навсегда остаться семечком.
Над небом и землёй, все, что общалось, не трогало тишину кладбища, где кто-то оставил семечко, закрытым, замкнутым, без общения с существованием. И всего-то нужно, чтобы прошёл год или два, или жизнь, и семечка иссохнет. «Но ведь жизнь семечки – это не то, что у людей…»
Глава 5
Причалили к плавучему пирсу. Денис еще возился с лодкой, чтобы ее вернуть на место. Девушка направилась домой.
По пути никто не встретился. Утро рабочее. На ее стороне итак люду мало.
Она поднялась на этаж, открыла номер, спешно разделась, включила душ и набрала номер Никона.
Он ответил, что должен был приехать ровно после обеда и обещал чем-то удивить. Сердце Ирмы замерло при этих словах, что – удивить, и она как никогда раньше, лишь после его прощания опустила трубку.
Истинное расставание созревает не сразу. У него прекрасное чувство меры и времени. Созревание расставания происходит медленно и не тогда, когда тебя не любят, увы. Чувство непритязательности весьма ловко скрывается где-то, под разными личинами, а дел-то стоит: напраслиной заниматься?
Если кто-то умеет ждать и любить умеет, то… Если кто-то из пары не признает поражений союза и с удовольствием принимает все, все, все: плотскую чувственность, радость прошлую, настоящую, пошлую, ложь принимает, развлечения.
«Все в порядке», - утвердит тот, - второй.
Кто еще верит, кроме меня: чувств ведь - копна.
«Умение доводить дело до конца, - думала Ирма, - это ещё его характер! Это прекрасный мужчина. И что я могла найти, и как могла пойти на измену? Блажь, сумасшествие. Это абсолютно, абсолютно непонятно!»
Она, действительно, не могла понять…
- Ты тут? – В дверь заглянул Денис.
Подобная фамильярность ее не на шутку раздразнила.
- Выйдите, пожалуйста, отсюда! – Она успела потребовать, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась.
«Глупость, какая! Это все озеро, озеро все виновато - я так ошиблась».
Никон приехал, как обещал. Подарок – часы вставленные в деревянный штурвал. Сувенир.
Она знала, что дарить часы – к разлуке, но приняла. Ничем, не показывая ребячество, коим часто развлекала его, тем не менее, постаралась, лишь приложила чуть усилий, чтобы в глазах блеснуло. Его это удовлетворило, и они стали говорить. Беседовали о работе, новых деловых знакомствах Никона, о пустом просто говорили.
Она думала, что может быть лучше, чем самая лёгкая – пусть, привязанность к человеку достойному, влюблённому в тебя, который верит в крепкую дружбу вообще и принципиально, надёжен Душевная теплота всегда исходила от него, всегда. И все эти тайны берегов озера 377 – фу – отдельная порожняя история, не касающаяся, на самом деле, реальной атмосферы, дышащей между ними.
Чувство безопасности, желание жить с человеком, хоть малое – это ли не настоящее счастье, а?
- Меня тут повысили, - доложил Никон.
- Ух, ты!
- Денег больше будет. Я хотел бы с тобой кое-что прикупить, пока здесь живём, то есть, - нам с тобой.
- Ты прям разоряешься.
- Лодку, - заявил он.
Девушка побелела, она присела и взялась за грудь.
- Ну, что с тобой? Не бойся. Мы пойдём на тот противоположный берег и там…
- Постой! – Предупредила она, - что за берега, какие берега? Откуда такая напасть: тот и тот берег. Я уже там…
- Что ты там?
- Он итак мне снится этот кошмар. Там же происходят какие-то чудные вещи с людьми, а я ссорится с тобой, не хочу, нет, не хочу.
- Я думал: тебе интересно знать, как там все устроено? – Задался Никон, и она не ожидала следующего предложения:
- Я думал и мне интересно знать, где ты сегодня была, например, когда я был в городе?
- То есть, где я, как была? – Она глядела на него с ужасом.
- Ничего, - отвел он взгляд, - ничего, я потерплю.
- Дорогой! – Она поднялась на ноги. – Что случилось?
Она пытала его вид.
«Он что-то знал ли?»
«Он, на самом деле, следил за нами?»
- Говори, - произнесла она строго, оставляя парня, - если тебе есть, что сказать…
- Мой приятель вчера тебя искал весь вечер. Где ты была? И телефон твой не отвечал.
- Я была дома.
- А телефон?
- Я, э-э, - ей требовалось лгать, и она умела это хорошо, но какое-то состязание, состояние взялось за неё, и ей просто стало лень, просто лень что-то говорить в своё оправдание.
«Да и потом: если он такой ревнивый – какая же жизнь?»
- Мне было плохо вчера. Я рано легла спать и заперлась. Никого не слышала. И что?
- Ну, вот, - ободрился парень, - я тоже так подумал. А приятель мой сказал, что видел, как ты с кем-то уплывала в лодке.
- Ну-у, - протянула Ирма, - глупость.
И стрельнула в лик жениха. Блаженная улыбка не стекала с его лица. Он верил. Верил только ей.
«Вот и добренько. Больше все-равно никогда не повторится».
Они гуляли по парку, разбитого перед домом, потом сидели на лавочках, глядели на прибывших туристов и возвращавшихся немногочисленных обитателей дома.
- И как тебе не страшно там, - на той стороне постоянно жить? – Спросил Никон.
- И что такого?
- Я же тебе легенду не рассказал. Все как-то времени…
- Какую легенду?
- Ну, ту. Да та - история. Триста семьдесят семь, ты спрашивала, почему у озера такой номер? Ведь столько озер в нашем государстве вряд ли найдётся.
- Я думала, это какой-то географический номинал.
- Нет, это код, я говорил. Это код. Только о нем полностью никто не знает точно, что он значит. Три – это номер Чистильщика. Семь…
- Погоди, Чистильщика? Кто это? – Прервала Ирма.
- А-а, Чистильщик, вот уж задачка…, - Никон почесал затылок, - кажется, теперь ты съедешь точно…
Он молчал, переводя вид с неё, - ироничный, но пугливый вид, то куда-то в сторону, прикидываясь - любуется природой, но она видела, видела, что он сболтнул что-то лишнее и теперь жалеет.
«Как говорится – от души сболтнул!»
И, наверное, тогда – в первый раз тоже не хотел раскрывать какую-то историю.
- Я смелая, - произнесла она, - я – крепкая и дерзкая. Мне не страшно, рассказывай.
***
- Чистильщик – говорил Никон, - это человек без души. Человек, в котором масса замечательных и часто выдающихся качеств, он как солнышко в среде остального социума. Жизнелюб и яркая личность. Очень похож на выскочку, на поверхностного весЕлку. Но чудесным образом его всегда преследует успех. Накопившиеся ошибки через самое короткое время превращаются в достоинство. У него много почитателей, поклонников, поклонниц. Внешне – приятен, и довольно честен.
- Довольно честен – это как?
- Это так, что ничего сверхъестественного от него не получишь. Отсутствие сомнений, причинно-следственная связь, логикой пронизано все его существо.
- Ник, а что в этом нечеловеческого?
- Он – чистильщик в прямом и переносном смысле. Если ты с ним не дружишь, ты не дружишь со всем миром. И тебя сокрушает данное обстоятельство – само собой - цепляет, хотя ты отлично знаешь, что ты не то, что особенный, но в тебе есть то, что неповторимо в других. Чистильщик это игнорирует.
Если он – таки замечает твою вЫделенность, строптивость эдакую, чёткое проявление силы воли твоей в назначенной тобой цели(а это серьёзно), внутренние намерения, пусть сказочные, но крепкие, стойкие, объявленные всеми свету, он - влюбляется в тебя. Он делает все, чтобы тебя заворожить магическими чарами. А у него их – ого!
Тебе ничего не стоит, чтобы в магией той не усомниться: пройтись рядом всего-то, поговорить тесно, пойти на свидание, требующему того свидания и разочароваться в себе же самом под воздействием все того же неуклонного Чистильщика.
Он регулярно среди нас, регулярно, планово, он всегда в среде твоего общения. До тех пор неразличим, пока сам не заинтересуется тобою.
Если два человека начинают испытывать друг другу симпатию, он откуда-то является и становится третьим. Но лишь наблюдая издалека. Его присутствия обычно не замечаешь. Даже если вас плотно пара.
А и не требуется: ни ему, ни жертвам. До тех пор, пока не заинтересуется вами.
- Возможно, это купидон? Ангел какой-нибудь?
- Купидон? Ага. После которого твоё сердце напрочь разбито? Именно от его причастия? Он всегда задает вопросы двум соискателям огромной привязанности, - тому и другому: насколько ты можешь любить, качества твоих чувств какие, насколько длительно ты умеешь находиться в марафоне своей обещанной честной привязанности и, наконец, насколько она, - привязанность твоя чиста, на самом деле, и честна, на самом деле. Здесь – чечетка! А ведь это, по сути, интересует каждого человека. А в присутствии Чистильщика начинает нещадно волновать, тревожить.
- А его?
- А его: с технической части.
Сегодня он впивается своим сообществом, озаряет твой мир и ты, кажется, готов идти за ним на край света, как это делают пренепременно, все приверженцы, адепты данного существа. А завтра – он к тебе полностью равнодушен. И все его сладкие, десертные слова с запахом роз и практическими вполне шипами, создающими иллюзию подлинного настоящего – ничего не значат. Тогда ты начинаешь сомневаться вообще во всем, но редко – в самом себе. И тут старт новой борьбы. «Моя борьба» - что называется.
- Это, кажется, называется, называется - абьюз, то есть психология поведения такая.
- Да, да, Ирма, это похоже на все и всему есть объяснение, да. Но есть пунктик, которому освещения нет. Он может и не присутствовать в реалиях твоей жизни, Чистильщик, вИдимо не присутствовать, но быть скрыто участливым.
Это как дух, нечистый дух.
Он может сидеть в твоей голове, бегать утренний спринт наравне с твоими родными ощущениями, он садится завтракать с тобой, ложится спать в тёплую постель. И когда ты делишь с партнёром отношения, тоже – он пассивно присутствует там.
Но вот однажды, ты, ведя мирную жизнь, праведную, спокойную вдруг встречаешь его – проявленного. Проходит ничтожное время, чтобы понять – это существо – необычное, не как все. Это – Любовь.
- Ого! Как чУдненько! Что-то все намешано. Разве любовь – плохо?
- Нет. Она разворачивается той стороной к тебе, что тебе становится худо. Плохо становится оттого, что, думая о постороннем Че, принимая его проявление в твоём восприятии, ты постоянно ловишь себя на каких-то вычурных недостатках, и это становится больно. Если раньше ты совершал ошибки, прощал себе и так – отмахивался, то теперь все становится узлом на присутствии того Че, - Чистильщика. Он уходит, испаряется, а за ним - шлейф на годы.
Ты не можешь отказаться от навязчивой идеи, что когда-то чем-то не воспользовался, хоть преотлично знаешь – было бы намного хуже, наверное, однако тот вариант, тот вариант упущен навсегда. А там - взаимодействие с Чистильщиком. И он, Чистильщик, легкомысленно более не даст о себе знать.
И это все сопромат. Душа же не для этого.
- И всем этим человек без души называется?
- Он никогда не отречётся от логики, от положения, так сказать, реальных, вполне земных вещей, разве если напьётся, - Никон посмеялся, - но завтра признает, что все – ерунда и он передумал.
Ты будешь видеть по его поведению истину, вулканизирующую тебя, по его манере, резко отличающейся, обращению к тебе – ты будешь видеть – он честен.
Но как же это возможно! Чудовищно! Вчера ты для него – Вселенная, сегодня – он передумал.
И на то есть причины, казалось бы, вполне объяснимые – ты сам, веришь ли, в себя, свою Вселенную? Вот тут – горизонт событий. Вопрос становится ответом: ты сам в себя не веришь, а только пользуешься, пользуешься доверием того же притязания, вспыхнувшим к тебе человеком ранее. Основание в тебе самом отсутствует и Чистильщик тебе ярко это демонстрирует.
Все оборачивается противоположной стороной, - тот, кто тебя любил, боготворил, тот опустошён твоей же сутью, и ты автоматически входишь в транс самое себя и заключением всего – не умеешь выбросить кого-то из ума. Ну, это типа: любовь.
- Знаешь, Ник, это все, кажется, как-то объясняется психологией, а?
- Это ничем описанным наукой не объясняется по той причине, что в тебе всегда существует спор. Всегда. Диалог. Дело в качестве того спора, диалога. Чистильщик раскрывает тебе то качество.
Да, это можно пройти расстановками, нейро-программированием и прочее. Это помогает на какое-то время. Не стану отрицать. Но это лишь качество современных переделок, подделок, манипуляций, а ты все одно – остаешься сам с собой наедине, со своим диалогом. Ведь ты тоже желаешь быть верным себе, в конце концов, не так ли? А вопросы обостряются, диалог теряет гнусавость.
И, вот, то-се, забиваешь эдакие «предрассудки», продолжаешь путь и - однажды, встретив снова подобное существо, вновь завязаешь на тех же странных, старых ощущениях.
Стойкое осознание – что? Почему ты не можешь остановиться перед влюблённостью, которая временами поглощает тебя с ног до головы, сжирает. Ни художественностью, ни каузальностью, это что-то в тебе напрочь посаженное.
Что? И - Чистильщик всегда это проявит.
- Внутренний диалог – это же нормально, - произнесла девушка.
- Заметь: часто люди болеют одной фантастической мыслью – уметь быть независимым от какой - либо мысли, а особенно влечением, - больным влечением. Боль пристрастия доказывает Чистильщик.
- Медитации и все такое….
- А! Медитации и все другое - бегство! На то и разнообразие особей на земле, что мы все с разных планет медитируем по какому-то всеобщему «медицинскому» правилу.
Кто-то – родственными душами пересечётся – полбеды, как-то найти язык, войти в законный альянс можно, а вот как насчёт – из дальних невесомых спутников, планет, систем, а? Тебе просто стоит ЕГО увидеть и понимаешь – это есть нечто волшебное, особенное, единственное, неповторимое, у него необычный взгляд на мир, глаза его – такие интересные и прочее, а сие, сие значится одним – духом особого предназначения!
Но ты не волнуйся – увидеть Чистильщика – это довольно редкое явление, сомнительное, удовольствие. Они, собственно, повсюду. Ты мирно проходишь мимо. Увидеть увидишь, и ладно.
А вот когда ОН заинтересуется тобой – ух, берегись! Это одна из главных причин того страха, что в, так называемые, честные или сугубо честные отношения нам сложно, больно войти пусть с самым этаким хорошим человеком, добрым, отзывчивым и все такое. Это может оказаться блеф: откуда тебе знать точно скрытые части Существа на твоём пути?
По-настоящему хороший человек способен перейти всякую логику, так как если он выбрал, вбухал что-то в свою голову – никакая логика не выправит. Чистильщик утыкается в причинно-следственную связь своего же рассуждения. Его интересует критическая масса, сложенных чувств, переживаний и коим образом оттуда чистеньким бы выбраться, выскользнуть. Он тут получает полный кайф. А дальше? Дальше занимается «перевоспитанием» клиента. Ему какая разница, казалось бы.
Человек же идет дальше детерминации. Это, как старый воин, готовый в огонь с головою. Он не страшится смерти, он идёт напролом собственной башки, лишь бы дойти, - по снегу, босиком, навсегда...
Чистильщик конечным итогом, осознавая свои недочёты в мире возбуждённых чувств, забывает за калиткой, выходя, и публично отрекается от всех ранее взятых клятв.
И то – в мироустройстве страдающего человека, и то – в миросозерцании Чистильщика, прошуршавшего, исследовавшего свои «душевные» опоры – обычно кличется Эго, Эгоизмом. Это упрощённо. Это упрощённо потому, что эгоизм – состав разных обращений и вопросов, качеств вопросов именно. Эгоизм – не более чем обвинение. Без Эгоизма - ты не личность. А вот качество диалога твоего Эго – это и есть функционирование, администрация Чистильщика.
Ну, и вот – что? К чему все это? Цвета озера 377 – это спектр разных частот, где ты по-разному проявляешься. Ты, он (она) и тот Третий - в тебе, что «неправильно» каверзно задаёт вопросы, фиксируется и застревает - в тебе с так называемым непреклонным чувством, - универсальным чувством, - а это, сама, знаешь что.
- Что?
- Хм, что! Любовь! Потому мне интересно, как ты ко мне относишься? Что ты ко мне чувствуешь по-настоящему? И как ты все это назовёшь? Иначе…
- Что иначе?
- Иначе, тебе придётся встретиться с Чистильщиком. Но…, - голос парня взбодрился, - судя по тому, что ты живёшь на этой стороне дома, где мало кто желает даже находиться – ты честная. И мы с тобой – только ты и я. И я рад этому, спасибо тебе.
***
Запах водоёма - камфорный, - несколько мятный, холодящий, с травянистыми древесными аспектами. Ирма специально выходила ночью, в бессонницу, чтобы, приблизившись к воде, обновить то восприятие. Иногда в ту самую минуту в ее окне загорался свет. Он был тусклым, едва различимым, и точно от свечки. И, пожалуй, никто, кроме неё не разглядел бы его, но она понимала – Чистильщик зажёг ее, он занялся хозяйкой. Он в поисках ее сейчас, в тревожном поиске, потому что ему необходимо ее дыхание, шум воротничка, когда она разворачивается на подушке, шлёп ее век, когда она открывает их, озадачившись непонятными звуками. Он заинтересован, стал ею и встал так: между нею и Никоном, чтобы разобраться. Она уходила и возвращалась. Она возвращалась, волоча ноги неохотно, неохотно поднималась в номер, поворачивала ключ и слышала, как ТОТ производил быстрые, легчайшие действия, чтобы спрятаться. Разувала ноги, вынимая их из липких резиновых тапок, вечно несмываемым запахом серной вулканизации. Ничего не помогало избавиться от душка. А, оголив ноги, она продолжала ступать жемчужными ступнями по полу и наблюдать, как нижний край простыни ее постели шевелится от дыхания Чистильщика. Он прятался там, со своим кортиком, прижавши его к груди, но не мог материализовать его, чтобы нанести вред. Он ждал. Видимо, ждал, когда аромат ночного женского сатина, шёлковых кружев, оживят его полу мрачное полуживое бытие, и он сможет изъявить себя во всей силе. Он ждал, когда Луна через рамы вторгнется в синеву комнаты девушки, и озарит серебряным тягучим, податливым, ковким цветом поломы пола, наделяя их мистицизмом, он вытянет мертвенную руку, попробует крепче ухватить нож и, чем останется сил, выйти из-под нижних слоёв, так надёжно прячущих его сейчас. Она же готова была его. Готова. Она готова была его встретить молитвами, чаянием, что сможет ей простить все-все, потому что прямым ходом она чувствовала дорогу к его не воплотившейся душе, она знала и его и свой путь - как тяжело идти адовым кругом. Он обязан был понять ее. «Троица. Три». Из 377 – ухват взяться за горящий чан свинцовой солянки – вынуть голыми ладонями на свет лечащее снадобье. Но сколько же сил, веры, бесстрашия, воли, наконец, для этого следовало иметь, чтобы решится. Она и забыла суть измены, забыла бы давно (да, и изменой ли то было?) своему жениху, если бы не постоянное участие Чистильщика. Один раз, здорово испугавшись от внезапного и тяжёлого дыхания под своей кроватью – куда она давно-давно в сумерках и не рисковала заглянуть, за полночь, она скоренько оделась и выскочила наружу. Долго бродила парком, созерцая со стороны ищущий свет из своего окна, - первостихию Чистильщика. Ее отозвал голос. - О, привет! Она медленно шла по гальке, шуршала почва под кроссовками, оглянулась. Тёмная фигура. Фонарный флёрдоранжевый свет в спину. Лица не видно, но она не могла не узнать силуэт соседа напротив, - Дениса, напарника-путешественника той недоброй ночи. Он делал шаги к ней. - Ты здесь? – Говорил он, - в такую-то темень? - Не спится, - ответила она. Последний их разговор весьма был груб. Она не желала дублировать, усугублять. «В конце концов, он - неплохой человечек. А личного - ничего». - Ты, кажется, меня избегаешь? – Денис подошёл. Глаза его чёрной влагой, дышащей ночи, налились глянцевым отсветом. Стоял, ждал ответ. - А это так важно ли? – Спросила она. - Ты играешь со мной? - Эй, не нужно таких слов! - Ну, все же между нами кое-что было, а? - Мы договорились. У тебя – твои дела, своя личная жизнь, твоя девушка, у меня – Никон. Что же ещё? - А если я … Он смолк, по-ребячески опустил голову, виновато. Она догадывалась о дальнейшем ходе фраз, однако не могла допустить в реальности эдакую оказию, ждала. - Если я очень хочу быть с тобой, например, - закончил он. - Даня, глупый, тебе одной мало? А я не хочу рисковать. Я итак, мне итак мерещится. - Что? Никто не узнает о наших встречах. Никто. Да, там, в соседских комнатах, кто-нибудь может в глазок подсмотреть, но если встречаться, как теперь – ночью, а? - О чем ты вообще говоришь? Эй, ты не трезвый? Тебя, что, девушка бросила? – дополнила Ирма. Денис ответил утвердительно. - Фу-ух, ты! - Выдохнула она. Запахи камфары полились отовсюду. Гнилостный запах воды тоже присоединился, особенно отчётливо ароматизировали поздние астры, здесь вдоль дорожки – прогорклым инеем лесным.
***Следует***
Глава 6
Утончённые запахи нахлынули как-будто зашли в тупик. Чем-то единственным превалировало. Это был запах старых башмаков уборщика дома, которые она часто находила вблизи двери своей комнаты. И этот запах теперь был здесь.
- Ты чувствуешь? – Не могла не спросить она.
- Что? – Денис в это время сосредотачивался на своих мыслях.
- Запах такой странный, - пояснила она.
- Ничего не чувствую.
- Но он, вот же, рядом! – На неё нашла паника и при лучшем рассмотрении она как-будто разглядела часть силуэта за темным кустом.
- Ты вся дрожишь! – Денис осторожно прикоснулся к девушке. Она не имела сил сопротивляться. Но как только он обнял ее, она тут же оттолкнулась.
- Это же от тебя несёт, послушай!
- Да, что ты, Ирма! Что с тобой!
- Это от тебя! Точно от тебя! Я этот запах хорошо знаю. Он преследует, это ботинки его!
- Кого, да, черт!?
- Чистильщика!
- Не выдумывай, пожалуйста. Не выдумывай!
- Говори, кто ты есть на самом деле и зачем ты это все делаешь? Зачем ты здесь сейчас?
Денис поднял руку, другой рукой подобрал рукав и поднёс к носу.
- Да, - ответил он, - это краска. Всего лишь краска, - разбавитель, льняной разбавитель! И только. Гляди, вот, - он поднёс руку к струящемуся лунному свету через ветви деревьев и показал плохо различимую чёрточку на одежде.
- Почему же ты в краске тогда?
- Это, - Денис засмеялся, - это Басин. Ты не знаешь Басина? Художника? Он живет этажом выше, над нами.
- Какой ещё Басин? Не знаю никакого художника.
- Да его и никто толком не знает. Он того, - немного сумасшедший и почти не выходит из дому. Ему приносят еду, ухаживают. Он заказывает еду, и кто-то за ним постоянно присматривает. Я ему тоже носил и помогал. Он мой друг, мне жаль его.
- Ты дружишь с сумасшедшими?
- Нет, ну, я не то хотел сказать, я, э-э, мне жаль его и все, - повторил парень, - он, на самом деле, хороший мужичок.
- Тебе жаль, надо же! А тут происходят какие-то странные вещи. И тебе еще жаль сумасшедшего!
- А, что, собственно, в этом такого? Разве нехорошо? Разве плохо участвовать в помощи ближнему? Да, и ничего такого странного не происходит. Кто-то сошёлся, кто-то разошёлся, кто-то причудился, а если разобраться – все на своих местах. Так, даже интересно.
- Интересно! Что же тебе интересно-то? Художник, художник, хм, не знаю никакого художника, - задумалась девушка.
- Он часто гуляет по ночам, здесь, - по парку. Отшельник этакой. Но, если разобраться спятить же есть за что.
- За что? Говори же.
- Мне хотелось бы тебе другое рассказать, но, впрочем, если хочешь…, - Денис выдержал паузу, продолжил, - Басин – так его зовут. Это фамилия. Его имени никто не помнит. В свое время прославился где-то по большим городам своими работами, даже выставки давал, а потом свихнулся.
- Кажется, это судьба всякого художника, не так ли?
- О, нет. Его история, действительно, трагична довольно. Он давно живет здесь. Раньше жил с дочерью.
- У него семья?
- Да, можно сказать – была. Дочь.
- Ах, дочь. И где же дочь? Странно, но я-то должна же была бы видеть, хотя бы знать о ней.
- Ты ее знаешь. Да. Ты входишь, всякий раз в вестибюль и видишь ее. Это картина на дальней стене, возле камина. Ее мало кто замечает, потому что когда собирается народ по вечерам, - одинокие, старички и прочие – поддержать друг друга, пообщаться, они смотрят телевизор. А картина рядом висит. К ней привыкли.
- Как-то я и не замечала.
- Вот, поэтому он стал менять картины, образы ее: одна за другой, одна за другой.
- И там что на них все то же?
- Басина. Маджия. Да. Это ее имя.
- Дочери?
- Да. Он всякий раз, приносит новый портрет и вешает на старое место, на старый гвоздик, чтобы помнили вместе с ним и мы о ней.
- Так, где же она? Что-то случилось?
- Она утонула. Маджия утонула давно, тому, лет пятнадцать, наверное.
- В смысле: утонула?
- Утонула на этом триста семьдесят седьмом озере. Он ее рисует, рисует бесконечно, он ее рисует в том возрасте, котором она была бы сейчас.
- Что-то я вообще ничего не пойму. Это как?
- Ну, как! – Усмехнулся парень. - Как!? Что тут непонятного? Ей тридцать лет сейчас. И каждый год помимо того, что Басин переодевает ее в разные платья, он добавляет ей возраст, - год, тот год, в котором представляет ее себе сейчас. Тридцать лет, наверное, уже ей. Взрослая девушка.
- Вот это чудовищно!
- Висеть в затруднении, как ты думаешь, - депрессии невозможно же постоянно. Все-равно приходит нечто новое и преодолимое. Басин-художник такой нашёл выход. Девочка стоит, опершись об угол здания, больших камней горчичного цвета, на ней всегда белый верх и красный низ. Блузка полуспущенная с плеч и просторная юбка с черным пояском. Аккуратная причёска, собранная по бокам в два барашечных рожка серых выцветших волос. Глаза яркие - паучками. Она их щурит на лучистом солнце, что пронизывает всю ее, всю картину, протягивает руку и что-то берет у незнакомца.
- Незнакомца?
- Да. Это фигура такая рядом, - незнакомца или незнакомки – не известно, мужчина или женщина – не разобрать. У неё белые лайковые перчатки плотные со стрелками и готические рукава одежды, прозрачные, как крылья бабочки или стрекозы.
- И кто же тот незнакомец? Кто он?
- Я не знаю. Никто не знает. Возможно, он сам – отец Маджии. Он никогда не объяснял содержание своих однообразных портретов.
- Мне нужно было давно обратить на то внимание. Как же? Почему же я не видела?
- Может быть, ты всегда спешила и проходила мимо. Ты всегда куда-то спешишь. Что тебя могло держать в вестибюле? Все те же лица. Тебе мало, что интересно. Да, бродят одни и те же. Ты просто проходила мимо, что тут чудного? Но и теперь ты ее тоже не увидишь.
- Кого?
- Картину не увидишь. Он снял ее. Скоро повесит новую. Маджия повзрослела на один год. И он работает над ней.
- А при чем же ты? Почему же ты пахнешь краской?
- Разбавителем, то есть?
- Разбавителем, то есть. Ты говорил, что он тебе друг?
- Мне жаль его, да. Ему постоянно требуется помощь. Он совсем выпал из привычной жизни, из социума выпал. И я…
Денис смолк.
- Что ты?
- И я помогаю ему выйти на улицу, например, в этот парк. Поэтому я и сейчас здесь с тобой.
- Ты хочешь сказать, что этот ненормальный художник теперь где-то с нами?
- Да. Так, вот же, он, - Денис лишь слегка повернул голову и указал на одно из самых глухих и темных мест в парке. Ирма повернулась.
Это была скамейка, и на ней сидел, скрестив ногу на ногу человек в длиннополой шляпе.
- Идем? – Произнес Денис и направился к скамейке.
Ирма не решалась, но что-то повлекло ее за ним.
Парень, присел рядом с фигурой, лица которого не было видно.
Девушка остановилась в трех шагах.
- Здравствуйте, - произвела фигура и подняла голову. Это был мужчина с выразительными чертами, можно было сказать красивыми. Орлиный нос ничуть не портил его, а только делал все лицо более колоритным. Тонкие строгие черты, словно срисованные толстым карандашом с какой-то картинки. Широкие плечи в черном плаще двубортном и светлой подкладкой, которая вырисовывалась из-под ткани пластической линией.
Ирма вздрогнула в его приветствие и повторила тем же глухим тоном ответ, не слыша саму себя.
- Присаживайтесь, друзья, - говорил мужчина, - ах, - он только сейчас заметил, что Денис сидел рядом, - ты уже здесь?
- Присаживайтесь и вы, - предложил он девушке, - вот тут, рядом.
- Спасибо, я постою.
- О, нет! – Возразил мужчина, - вы непременно присядьте, мне нужно вам кое-что показать. Ведь мы здесь все в одной связке.
- В какой еще связке? – Спросила Ирма, - о чем вы?
- А вы присядьте, - настаивал художник.
- Ну, не бойся же! – Денис кивнул.
Она подумала, шагнула. Ноги не сгибались, и все в теле сопротивлялось. Но она преодолела.
- Вот, и хорошо,- удовлетворительно прошептал художник, - славненько.
- О какой связке вы тут говорите? – Повторила она вопрос.
- О какой связке? – мужчина хрипло посмеялся, и обратился к соседу, - она спрашивает!
- Да, мне интересно.
- Да-а, - протянула фигура и пошевелилась, устраиваясь поудобнее, - дождь, наверное, скоро пройдет.
Ирма подняла лицо и, действительно, крапал дождик. Как же она уселась на мокрую лавку? Она решила непременно встать.
- Да, уж, не стоит, сидите же. Он, правда, уже заканчивается. А у меня, жаль, зонта нет. Нет. Это ты виноват, - вновь он обратился к парню.
- Ну, откуда же мне знать - так все внезапно, - оправдывался он.
- Да, может быть, - согласился художник, - только не в этих местах, увы. Не в этих местах. В этих местах все закономерно, пока не поймешь это, не осознаешь это. А осознать требуется.
- Вы говорите афоризмами? – Передернула Ирма.
- Я разве говорил афоризмами? Кажется, ни слова, - он вновь посмеялся. В этом было что-то издевательское.
Ирма снова захотела подняться и на этот раз покинуть это место незамедлительно. У нее даже визуально созрел план на ужин.
- Да, сидите же! – Предупредил художник.
- Ваше имя, кажется, Басин? – Спросила она.
- Басин, да.
- Я говорил, - вмешался парень.
- Ты как-будто сам не свой, - отметила Ирма первым, что пришло на язык.
- Не ссорьтесь, ребята, - советовал художник. Он расправил плечи, руки, доселе находившиеся в глубоких карманах, и они стали вылизать наружу. Казалось, что фигура его возросла в два раза. Девушке и парню пришлось чуть посторониться.
Басин вынул блокнот и стал листать его, приговаривая:
- Вот уж дождь и закончился, закончился. Мне не жаль, жиль, если вы подумаете, что мне, вот, может быть, огорчительно мочить драгоценные эскизы. Но в любой момент, я, знаете ли, новый сделаю. А вот, смотрите-ка, - и он зафиксировал открытый лист перед лицом девушки.
- И? Тут ничего не видно!
- Ох! – Воскликнул художник и в его руке возник фонарик. Щелкнул несколько раз и тот зажегся.
- Видите? – Спросил он, пока Ирма разглядывала рисунок.
- Карандаш, фигуры…
- Фигуры, да, правильно. Это я, вы и Дениска.
- И что? – Задалась Ирма.
- Ну, разве не художественно, вы не находите?
- Какого, Денис, мы тут сидим, а, пошли!
В третий раз девушка пыталась уйти.
- Это мы втроём в одной связке 377. Это же понятно?
- Допустим.
- И мы не могли сегодня не встретиться. За это картой, а их будет более семидесяти, образ конкретный – ваш, девушка. Единственно – ваш. И только ваш. И на это именно, я хотел обратить ваше же внимание. И поэтому мы сегодня встретились тут.
- Вы уже говорили: мы встретились тут, - раздразнилась Ирма, - только я не вижу связи: три фигуры и три фигуры. И из них только одна женская.
- Но это величайшее достижение раскрыть себя полностью, разве не так? Разве вы этого не желали бы, например, когда вместе с ним, - он указал на Дениса, - отправлялись к тому противоположному берегу?
- Ух, ты! Ты уже его во все посвятил!
Ирма не понимала, что ей мешает, на самом деле, подняться и уйти. И она стала думать об этом.
- Последовательность всего, а не обязательно замедление всех дел требуется проследить. И здесь на берегах озера это особенно замечательно. Вы любовники?
Ирма поглядела на художника, который опустил взгляд. И нашлась только громко горько ухмыльнуться. Теперь она понимала, что держит ее здесь: это все было весьма и весьма забавным! И даже, если бы ее ещё разок оскорбили подобным образом, она бы вытерпела назло. В удовольствие черт знает чему! В ней что-то чем-то зажглось и хотелось высказать, высказать в месть этому сумасшедше-рассуждающему мужичку.
- Ничего художественного в вашем рисунке и нет! – Заявила она, - я так тоже смогла бы.
- Ого! – Встрепенулся художник, - могла бы, да! Кто сомневался бы! Но вы бы изобразили вовсе и не так. Не те фигуры-с. В ней были бы ваши друзья, возможно, самые лживые друзья, но здесь и сейчас, и не так. Вы не можете саму себя обманывать.
- Да, в чем дело-то? Денис, может быть, ты объяснишь или это необъяснимое когда-нибудь объяснится?
Парень пожал плечами.
- Ну-ну, - говорил художник, - извольте, меньше темпа и упорства, будьте любезны, я просто прошу, умоляю вас. Мне казалось, вы сразу тут же заметите, в чем дело.
- Я ничего не замечаю, извините.
- Мы когда перестроимся, мы изменимся, правда, же? И мы с радостью покинем это дом, - говорил Басин, - часто, бывает, человек болеет-болеет перестраивается, а в какую сторону – неизвестно. И, вот, раз мы все тут – надо будет разобрать всю эту мишуру. И только через вас, через вас, милочка, мы можем начать, сей путь.
Ирма поджала губы.
«Нет, правда, это великолепно! Хоть раз послушать по-настоящему сумасшедшего человека!»
«Я сейчас его буду убивать!»
- Не нужно сопротивляться слишком долго, самосозерцайте себя.
«И слово-то какое: самосозерцайте!»
«Психическое какое-то слово!»
- Тревоги внутри себя – это и есть цвета берегов озера. Эта движущая ночь сегодня, она – особенная. У меня врождённое различающее зрение, знаете ли. Мне стоит лишь поглядеть на человека, и я, вот, уже знаю, кто передо мной. Это не наука, это чутье.
- И я перед вами какая же?
- Вы? О! Исключительная.
«Ну, это комплемент даже!»
- Вы исключительно скомканная, - тут же уточнил художник, - в вас куча вопросов, и с этими вопросами вы все здесь перевертели, перестроили. И нас, вот, с ним тоже.
Он имел в виду Дениса.
Ирма слушала. Ноги ее отяжелели, и кажется, горели. Странно, но она отчётливо стала чувствовать определённо в чем-то свою вину.
«Как чудненько-то!»
И на это художник (кроме того, что Денис вообще ничего не проронил) уважительно с достопримечательной паузой помолчал.
«Чего они от меня все хотят?»
- И, вот, - продолжал Басин, меня тон на более оживленный, расправляя торс, - представьте, на заказ этого мальчика (он все ещё имел в виду Дениса) я нарисовал то, что ему показалось у вашей комнаты. А ведь вы соседи и близкие соседи. Друг напротив друга обитаете, не правда ли?
Широким жестом Басин перелистнул несколько страниц блокнота. Между тем, раздражённая ещё более и ещё более загнанная в неизвестную ловушку, Ирма восклицала:
- Да, ближе не бывает!
- А в том-то и секрет, - остановил движение художник, - да, хорошо, что вы начинаете меня понимать.
И он раскрыл новую страницу и осветил ее брызжущим в разные стороны светом фонариком.
«У него, как-будто руки дрожат, и так здорово. Он, наверняка, сам себя боится!»
- Вы, наверное, точно отметили, моё волнение, - синхронно отозвался художник, подсовывая рисунок и передавая фонарик в руки Ирмы, и пряча свои - по карманам.
Ирма лучше рассмотрела.
Изображение какого-то маленького старичка с ручками в виде веток. Во всяком случае, так она увидела. А перед этим старичком две величественные, возвышающиеся над ним фигуры по сторонам. Старичок въедливыми и особенно отточенными, выделенными зрачками глядел на неё.
- И что это такое?
- Людвиг.
- Людвиг?
- Ты же так его прозвал? – Обратился художник к парню.
- Ну, мне в голову пришло имя.
- Значит, не стоит изменять, правда? – Художник обратился к девушке.
- Ерунда, какая! – Она передала блокнот через Басина, проведшему по нему вниманием, Денису.
Парень принял молча, положил блокнот на колени.
- И что дальше? – Поинтересовалась, между прочим, девушка.
- Кого вы ждёте? – В ответ поинтересовался Басин. В его лице ничего лишнего – только вопрос. Вопрос честный, открытый. И он такого же ждал ответа.
Ирма молчала. То, что ее держало, если бы она захотела или применила, или совершила все действия – ОНО держало. Ей стоило отвечать. Отвечать так же честно, как ждали от неё эти двое мужчин, не снимающих с нее внимание.
«Пытайся спрятать себя, - говорило в ней, - не распыляйся на первичные соблазны, иначе ты можешь поскользнуться и упасть прямо здесь. Бери и делай!»
- Я не совсем пойму, о чем вы говорите, и что предлагаете мне ответить? – Выронила девушка.
- Ну, вы же, наверное, не хотите нам лгать? – предложил художник, - ведь не хотите?
- Нет, я просто не знаю, что вы желаете от меня слышать?
- Кого вы ждёте: я спросил. Здесь в этой половине дома, где и я живу, кто-то чего-то ожидает.
- Значит, и вы?
- Но все знаки указывают теперь на вас, вот в чем дело. Вы как в сходке чего-то, что обязательно должно проявиться, поэтому я вас и спрашиваю.
- Мне, кажется, вы ошибаетесь, - предположила Ирма.
- Нет, мы из неё ничего не выловим, - резюмировал художник, - во всяком случае, сейчас.
- Тогда, может быть, - предложил Денис, - стоит нарисовать это произведение?
- С Людвигом? Да, думаю, да.
- Вы оставите свою дочь? – Спросила девушка.
- Вот ещё: кто о ком знает больше, - горько посмеялся Басин,- это все, что вы обо мне можете знать, а, вот, мы о вас – практически ничего.
- Ничего и не надо. Живём и живём.
- Ладно, - художник поднялся, шурша своим распахнувшимся плащом, - пора возвращаться. Мне тут дурно становится. Эта девочка, - он кивнул на Ирму, - имеет столько необъяснимых сил – мне дурно. Вы остаётесь?
- Мы пойдём позже, - ответил Денис.
- Хорошо.
Пара наблюдала, как, не торопясь Басин, волочил ноги прочь, держа свой блокнот в руке.
- Что скажешь? – Спросил Денис.
- Не знаю. Я не пойму, - к чему весь сыр-бор?
- Ответа пока нет, но он действительно многое чувствует. И к этому надо прислушаться. Ведь ты сама говорила, что там, где мы были, кто-то тоже был.
- Мало ли что причудится, - неуверенно ответила Ирма и вспомнила машину с зеркальным отделением, которое приняла за мистическое зеркало.
- Ты мне в следующий раз, пожалуйста, не делай таких сюрпризов, я не люблю.
- Что ты Никону говорила? Объяснилась? Не мог он за нами следить?
- Нет, думаю, это был не он. Я с ним в хороших отношениях и не хочу больше ни с кем ему изменять. Наверное, это любовь.
- Возможно, - согласился Денис.
- А ты как будешь жить? – поинтересовалась девушка.
- Я? Я найду кого-нибудь. Разве в этом доме это проблема? Сколько здесь прекрасных дам?
- И ты уже приметил?
- Пока нет. Знаешь, я, было, тобой увлёкся и подумал, что у нас что-нибудь получится.
- О, нет, - немедленно ответила Ирма, - нет, у тебя такой контингент друзей, что ты просто опасная личность. Пока я не могу ничего тебе сказать. Мне нужен Никон.
И в то самое мгновение у обоих по телам пробежали мурашки. Кто-то в грохоте одежд, не скрываясь, не стесняясь, прошелестел бурей в кустах.
Они переглянулись.
- Это чего было?
- Знаешь, ведь Маджия была приёмной дочерью Басина. Он ее удочерил, когда жена его была с ним.
- А она куда делась?
- Она ушла, как моя девушка от меня.
- Ну, ладно, не переживай. Тут итак с ума можно сойти.
- Это животное, наверное, какое-то пробежало.
- Наверное, - согласилась Ирма, и они отправились домой.
***
Она долго не могла уснуть, ворочалась. Она не испытывала ни страха ,ни сомнения в самой себе и это за те несколько суток сплошных переживаний, сомнений, беспокойств, недоверия самой себе было не понятным. Улёгшись, она даже не побоялась заглянуть под кровать, и мысли ее, точно указывая, что под ней все же кто-то прячется, не расстроили ее в данном деянии. Там никого не было.
«Столько вопросов было прежде, а я сейчас ни одного из них не понимаю. Будто просто – повседневная жизнь, и все обычно, привычно, и красиво. Когда Басин вынесет своё новое произведение, - странное произведение, я обязательно пойду посмотреть. И надо будет еще раскрутить эту тему с Маджией: кто кому она является, и какую роль во всей этой истории играет».
С тем она и уснула.
Глава 7
Это происходило так: поутру болезненное памятное состояние не тревожило. Подавленное и скрытое - ничтожно. Казалось – вот, решающая фаза того ежедневного Суда, с которым ты всякий раз просыпаешься, и сегодня свершится что-то избранное и намеренно хорошее, фиксирующееся навсегда.
И ты с началом нового восхода дня правильный делаешь новый решительный шаг навстречу счастью и окончательному освобождению. Значения плохого не наблюдается ни в чем. И это ловушка.
Осторожно пьёшь кофе. Аккуратные шаги к обуви. Надеваешь верхнюю одежду, останавливаешься у входа, ключ - в руке. Дверь открывается, и ты покидаешь свой дом.
Каким же образом мир, содержащийся в тебе, постепенно разрушается, как? Каким образом складываются пазлы обстоятельств, чтобы вывести тебя снова на уровень нескончаемой борьбы и вмешивающихся в твою жизнь сущностей, неизвестных тебе, до которых тебе, собственно, дела нет никакого?
Искусственное мастерство твоих древних, проверенных способностей – вновь ты обращаешься к ним. И вновь, то же: вокруг знакомые лица в одном транспорте по дороге на работу и вновь никто не собирается тебе желать зла, однако оно само собой накапливается, подбирая ключ, гремя связкой в твоём уме. Все происходит независимо от тебя.
И даже то, что ты привык ощущать себя запертой птичкой в серебряной клетке, смирился по вере своей с этим - не помогает. Отходит как само собой разумеющееся на второй план. И проворачивается механизм…
На твоём мысленном столе оказывается толстая тетрадь с запросом дать объяснение на тему усталости жизни вообще и твоему стандарту жизни по течению. Здесь же лежит объяснительная записка мерила, как действовать дальше. Тот, кто проник, начинает с тобой диалог:
- Это маленькая жизнь, ты достаточно хорошо разбираешься в людях и держишь правильный курс к идеалам, да. Вопрос: разобраться в своих идеалах – это вопрос, но это уже не так важно. Главное, что ты не одна.
- Почему же я должна ещё кого-то тащить за собой?
- Потому, что все повсюду ищет жизни, вздоха ищет. Бог дал всему жизнь. И ты не исключение, чтобы вдруг быть невидимой.
- И та сущность, которую признал даже тот сумасшедший художник…
- Он вполне - в себе. И для него, не удивительно - вы все сумасшедшие, что не разберётесь, например, в происходящем прямо рядом с вами. Страхи не воплотятся – не бойся, не тревожься, но они найдут применение. Никто никого не хочет довести до последней ручки, потому что никто не даст тебе так просто отделаться. Все шепчет о грядущей прибыли, и этим грех не воспользоваться. Если ты нечаянно преуспеешь, тебя это не удовлетворит – ты будешь точно понимать, что это временно, - вот главный показатель, что ты не сомневаешься, отнюдь, – вокруг тебя питомцы. Питомцы, питомцы, заглядывающие тебе в рот, провожая каждый твой поглотанный кусок.
- И что же делать? Как от этого спастись?
- О-о! Методов много. Миллион молитв и советчиков. Вот только из них нужно сделать выбор. И выборов триллионы, но только он – один, на кого должен указать твой палец.
- И все же, если Ты есть и Ты общаешься со мной, - значит, Ты умеешь подсказать…
- Твой маленький опыт, пользуйся им. Красивое, совершенное мастерство, подтвержденное твоим маленьким опытом твоей маленькой жизнью – это весь твой инструментарий. Все остальное через боль и страдания, через потери и разочарования. Я, разве, лишь ускорить сие действие, а?
Ирма молчала, она вышла на своей остановке и принимала внутренний диалог за пустяк, чешуйчатый лепет.
«Эта бессмыслица скоро окончится, и начнётся трудовой день. Потом он закончится и я вернусь домой, и там буду думать».
Возможности раскручиваются по мере осознания искусственного ограничения. И эти ограничения – художник и его картина.
- Ну, вот, - в приветствие произнёс Денис, когда они с Ирмой стояли перед раскрывшим двери Басиным.
- Это вы? – Тот почесал нос. На лице выражение – он не ожидал такого скорого свидания.
- Можно? – Денис смело переступил через порог, Ирма задержалась, не понимая, насколько им тут будут любезны.
Она зашла, задев поднятый локоть, задумавшегося художника.
- Ну, вот! – Повторил восклицание Денис из комнаты, которой струился свет, куда направилась и девушка.
Посреди крохотной мастерской – мольберт, на нем картина маслом.
- Это то, что вы просили, - услышали они позади себя Басина, остановившегося у входа.
- Ага, - сказал Денис, - Люмберг.
- Людвиг, - уточнил художник, медленно пробираясь к парочке.
- Какой он маленький! – Заметила Ирма.
- Нет, глаза, видишь, буравчики – злые.
- Это он, он, точно, - подтвердил художник, усаживаясь в скрипучее кресло с потрёпанной накидкой. Забрасывая ногу на ногу и перехватывая коленку руками, ждал.
- И сколько мы вам должны? – Поинтересовался Денис, не отводя глаз с картины.
- А зачем это нам нужно вообще? – В свою очередь поинтересовалась девушка.
- Молчи, - шепнул парень, даже не глядя.
- Ну-у, как сказать, - начал художник. Все заметили в его голосе то ли фальшь, то ли выскальзывающую гордыню.
- Если по жизни, - продолжал Басин, - то бесценно, я даже не сложу теперь сколько…
Он помолчал. Молчали все.
- Ну, а ради смерти: она – просто ваша. Берите так.
- Отличненько! – Сказал Денис и подошёл к произведению, чтобы снять со станка.
- Э! – Перехватила руку девушка, - ты что? Какая смерть? Платить надо. Накликаешь!
- Платить не надо, - говорил художник, - если для дела, то не надо. Все-равно она ко мне вернется, но на ней в те минуты появляться некоторые царапинки, а это только удорожит мою работу. Она вернется, - повторил он.
Ирма оглянулась: художник беззаботно сунул палец в нос, поправляя там что-то, но тут же при взгляде девушки немедленно вытянул.
- Она вернётся, - повторил он конкретно ей, заодно продувая ноздри, - она сделает дело и вернётся ко мне. Вам-то что?
- Меня несколько напрягают эти ваши слова о всяком потустороннем, а тем более о смерти. При чем тут смерть? – Переспросила Ирма.
- Ну, девочка же моя утонула по этим трём причинам, по этим трём фигурам. Они же ее прихватили. Вот мне и нужно знать: куда и зачем, и когда я ее в следующий раз увижу.
- Кого?
- Маджию, - художник резко отвернул голову в сторону.
У Ирмы потянулись брови кверху.
- Да-а-а, - протянул, в свою очередь, Денис, давая понять, что любые беседы тут излишни.
Ирма временно покорилась данным событиям, ждала, потом спросила:
- Ты, надеюсь, не ко мне ее притащишь?
- Три фигуры, - отвлечённо говорил Денис, - это, значит, - он указывал пальцем на середину троицы, - дед с кривыми ручками, в виде древесных веточек – это он, - главный герой, отличненько! А эти, - он провел по окружению двух оставшихся великорослых злодеев, - призраки, которые охраняют его, да? – Обернулся к художнику.
- Ну, конечно, - то поднялся и подошёл к своему детищу, - все же понятно.
- А…, - Ирма помедлила, - а девочка ваша тогда где?
У Дениса мгновенно вспыхнуло лицо и запунцовели уши.
Басин же стал отвечать спокойно, так же спокойно, поднял вид на любопытствующую девушку:
- Она – это вы, она – напротив вас. Значит, она, так как вы здесь женщина у нас – она, - значит – это вы.
Ирма не ожидала, что покроется теми же красками, что и ее приятель, и также мгновенно.
Чем-то повисло в воздухе. Ирма онемела.
Определённо удивляло простодушие художника, так легко обо всем этом вещавшего.
Он же поглядел прямо в глаза девушке, без смущения, и ещё раз фыркнул, выдувая что-то из носа.
- Так, - подвела она итог, - эта штука в мою комнату не попадёт. Ну, никак…
Художник перевёл взгляд на парня, будучи совершенно равнодушным, будто точно зная, чем все это окончится.
- Да, - согласился парень, мельком одарив взглядом Басина, - пожалуй. Наверное, эту вещь я себе домой поставлю.
На этот раз он решительно потянулся к картине. Басин мягко прервал его действие перехватом руки.
- Э, нет, ребятушки! Не пойдёт так.
Он поочерёдно перевёл внимание с Дениса на Ирму и повторил:
- Не пойдёт!
- Но Басин, дорогой!
- Что?
- Мы же не договаривались, где она именно будет стоять.
- Мы с тобой, дорогой человек, договаривались, прежде всего, о ловушке. Я вам ее сделал, а вы, будьте добры, установите ее, извольте, в место, так сказать, дислокации. А то, что такое получается? Лишняя работа?
- Какая ловушка? Какие: чего? Кто с кем договаривались? – Возмутилась девушка.
- Спокойно, - поднял руки Денис, - успокойся. Все правильно.
Он обратился к художнику, который таки успел сунуть палец в нос:
- Зачем именно к ней, если она, например, не хочет?
- Она не хочет, - объяснил Басин, - это не имеет значения. Она должна. Это и это, - он пулей бросил палец на картину и на Ирму, - обе – женского пола. Значит, требуется совмещение.
- Тьфу ты! – Денис опустил лицо, раздумывая. Пошатнув зрачками, он принял некоторое решение задачи – сам в себе, - ладно, пусть будет так.
И сговорнически поднял глаза на Ирму, давая понять, что все сделают по-своему.
Художник облегчённо выдохнул.
- Ну, вот так бы и сразу.
Зашевелились, зашумели, устраивая в руки Дениса картину.
Басин продолжал:
- Цвет берегов озера 377 – это вам ни то и се, - не игрушки. Тут все закономерно, - каждая чёрточка. И если она попадёт не в то русло, пиши – беда.
Руки парня дрогнули, и он чуть не упустил картину. Ирма видела, как он побелел. Она поняла, что все это так просто – не так просто.
- А ну-ка, - она ухватилась за холст и попросила оставить все назад, все, как было.
- Не переживай, - убеждал за холстом ее Денис.
- Нет, извините-с, но тут вообще что-то не то, я не согласна.
Поставив картину на место, пара уставилась друг на друга.
- Ну, вы подумайте тут, - отходя к своему ветхому креслу, сказал художник. Сел и там благополучно принял прежнюю позу, задрав вычищенный нос.
- Что-о? – Уперлась взглядом Ирма в приятеля.
Тот лишь развёл руками. Он тоже был уверен, что все окончится хорошо и так как и ему, и всем все надо будет, но пока не знал, каким манером получится.
- Что еще думаете? – Задался, между тем, Басин.
У Ирмы все так же были вздернуты брови, и она всем их положение ярко продемонстрировала, поглядев, не скрывая изумления на художника.
Басин подскочил.
- Ну, ладно, пойдемте, - сказал он и широкими шагами, коих размер никто не мог предположить в нем направился к выходу, открыл дверь и там ждал гостей.
- Идём, - почти беззвучно бросил Денис и поплёлся на выход.
Ирма последовала.
- Картину не брать? – Спросила она, так.
- Нет-нет, не надо, идемте же! – Уверенно требовал художник. Вышли. Басин тщательно притворил дверь, ударив ее коленом, провернул ключ.
- Идемте!
- Куда?
- Вниз, где вы обитаете, - Басин бросился вниз по лестнице.
Денис пожал плечами. «Чудеса!»
Остановились на нижней площадке.
- Где? – Спросил художник.
- Что?
- Где вы, например, живете, так сказать? – Он спросил девушку.
- Здесь.
- Открывайте же.
- У меня, э-э, я, в общем-то, не готова. Может быть… я не уверена – у меня не убрано.
- Ничего-ничего, давайте-давайте! – Кивал Басин.
Вошли. Ирма готовила изобразить виноватую улыбку: если, что не так.
Без лишних слов, художник направился в ее спальню, подошел к кровати, задрал накидку и полез под кровать.
Ирма и Денис переглянулись.
«То ли еще будет!»
Ирма три дня под кроватью ничего не делала – остерегалась.
Художник, выпачкавшись в скопившейся пыли, вылез и показал большой плоский камень – лещадку. Будь он поменьше – можно было бросить его по воде, чтобы прыгал лягушкой.
Он поднес камень к девушке.
- А это что? – Спросил. В глазах – радость или восхищение.
- Что это? – Не понимала она.
- Камень какой-то, - пояснил Денис.
- Ага, камень.
- И что? – Спросила Ирма, суживая глаза.
«Какого черта под моей кроватью делается?»
Художник, перехватив второй ладонью камень, аккуратно перевернул его, и там все увидели три фигурки: одна – маленькая в центре, две других – великорослых по сторонам. Все это было намалевано, похоже, карандашом.
Ирма попятилась к кровати. Ей стало не по себе.
- А как это? – Поинтересовался Денис, принимая лещадку в свои руки и вертя ее со всех сторон.
- Как это тут оказалось? – Выдавила девушка.
- Ну-у, уважаемые мои, откуда мне-то знать? У вас тут свои дела. Три фигуры – это три вы, - Басин имел в виду Ирму. – Через вас трёх и начнём путь.
Камень с грохотом упал на пол, угодив Денису по ноге. Он сморщился, но ничего не сказал.
***
Ирма осталась одна. Выяснили: никто не мог войти, кроме нее и подложит этот камень, который теперь лежал на подоконнике и хозяйка не смела даже, подойти к нему близко.
«Если бы кто-нибудь подложил его, то только Басин, больше некому. Кто знал, что он нарисует эту картину. И краска – свежая. Никто не знал. Тогда откуда камень здесь?»
Не раздеваясь, она прилегла на подушку, подобрав руки лодочкой, лежала, думала.
«Трое? Кто трое?»
Что в ней было тройственным?
«Да, если собрать, по прежней идее: меня, Дениску и этого художника, то – да, то – трое. И что все трое во мне должны, чем вместиться?»
«Познать себя – познать все. Какой-то важный момент наступил».
- Эй! – Вскрикнул внутренний голос, - не расстраивайся! Правда всегда болезненна, но я тебя поддержу.
- Да, чем ты-то поддержишь, как только в голове умеешь гудеть?
- Искусственное ограничение, помнишь? Я же не требую от тебя аскезы или еще чего? Я итак согласен.
- Я не согласна, - противоречила Ирма и перевернулась на спину, уложив ладонь на холодный лоб.
- Не согласна, - повторила она, - нет.
- Но ты же здесь и сейчас, а это дорогого стоит. Ради таких дел…
- Да, кто ты, черт!?
- Не зови меня так. Я вовсе не черт.
- Кто? – Она прошептала это вслух.
Молчание.
Мимо окна шумно пролетела птица.
- Тщеславие казаться в пограничном состоянии – это я хочу тебе показать, - заговорил Внутренний.
- Это как?
- Это так, что во всякой конкуренции всегда найдется место согласию и ты должна принять, и все.
- Камень откуда?
- Камень? Смеешься? Ты же сама его притащила.
Ирма приподняла голову, она вспоминала. Действительно у нее была сумка, и сумка ей казалась неоправданно тяжела. Она ещё тогда хотела заглянуть в неё.
«Ого!»
«Ну, все понятно же!»
«Они сговорились: художник и Денис. И Денис подложил этот булыжник. А я, знаешь что?
- Что?
- Я – дура.
***
- Тук-тук-тук, - услышала она в приоткрывающейся двери. Это был Денис.
Вопросов – уйма. Она поднялась, отряхнулась, установила руки в бока, встречала.
- Я тут хотел поинтересоваться, - зашёл он несмело.
- И?
- Когда твой-то явится?
- Мой-то явится сегодня. Он уехал за продуктами.
- А-а! – Многозначительно произнес парень, - ну, ладно, что ж.
- Я сказала и повторю: ничего больше между нами быть не может. Я больше Никону не изменю. И даже то…, - на подумала, - даже то изменой не назовешь, понял?
- Ага, - беззаботно кивнул Денис.
- Это тебе легко как-то дается, - выронила она.
- Что легко?
- Думаешь, если ты расскажешь все ему, то я сломлюсь?
- Нет-нет, боже сохрани, нет! Я только, вот, зачем пришел-то. Я тут у этого художника все расспросил . Ты картину возьмешь?
- Я не возьму никакую картину. Идите оба к чертям!
- Но ты же обещала?
- Вы, гады, сговорились…, - начала она освещать тему.
- Стоп, стоп! – Парень поднял руки, - стоп! Это ты сейчас не в ту реку войдешь. Стоп!
- Знаешь что?!
- Я лишь сказать тебе хочу о пользе этой непонятной для нас всех картины. Ты только так сможешь найти свою троечку.
- Слушай, знаешь что! – Ирма направилась выгнать мистика.
- Ты же сама все задумала! – возражал Денис, - тебе же проще будет. Если Сущность тут поселились…
- Не выдумывай, давай! – Она вытолкала парня наружу, но не сразу затворила за собой дверь, ждала каких-нибудь фраз.
- Ты много раз попадала в иллюзию. И мы все ради нее здесь, но Маджия – она, действительно является. Она – неприкаянным духом…
- Все сказал?
- Нет.
- Еще слово и до свидания.
-Два слова: картина изображает одно – то, кого ты ждешь.
- А! Так я это слышала! – Ирма закрывала дверь, не задумываясь более.
Денис продолжал говорить в полотно запирающейся двери:
- Ты и я прикоснулись к особому виду тишины, - к присутствию самой тишины. Ведь тогда, в лодке, ты помнишь, между нами состоялось безмолвие. Это больше, чем секс. Тогда еще ничего не совершилось и могло и не быть. И не важно – есть у меня девушка или нет, но …
Она слушала за запертой дверью, оставаясь за ней.
- Но, - продолжал парень, - ты не видела, как вслед за тобой, когда ты там бродила, как менялся цвет берегов озера, - за тобой, - повторил он.
Ирма взялась за ручку.
«Что ещё такое – за новости?»
***Следует***
Глава 8
От мгновения к мгновению, с каждым шагом – позади. В руках белая роза, - у старичка из картины. Этого никто и не отметил.
«Вообще, - рассуждала Ирма, - Басин сам не знает, что сотворил. Этот «натюрморт», ныне подаренный мне, имеет свойство…»
Она обнаружила, что данная картина, с горем пополам занесенная в ее номер отеля, - девушка до конца сопротивлялась данному подарку, - картина открывалась новыми гранями своего индивидуального собственного содержания.
«И даже тот номер, что сам чертов художник, не разобрал эту лоскутную белую розу, увядшую совсем, в руках так называемого Людвига, на вид старичка скрюченными ручками, меня, непонятно, даже не удивило, а словно то ощущение – раз на раз с картиной – словно, какое-то дежавю».
«Чтобы прочувствовать «правильность» вещей, - осознавала Ирма, - нужно полностью довериться интуиции».
«Что тут не верного?»
И качество своей интуиции она уж умела разобрать, но то новое качество: новое качество (!) теперь едва-едва могла распознать в себе. Ведь то, что об интуиции она раньше думала, было не совсем то. Та «ранняя», знакомая интуиция всегда участвовала в крепком законе детерминации, - причинно-следственной связи, - вот: тебе пришло нечто непонятное в голову, озарило по коему-то вопросу и ответ – получи, распишись.
«А теперь?»
Теперь было по-другому. То, что приходило как наитием, - хватай за павлиний хвост первую идею, было по-иному. Первое просветление относилось не к ней, не к Ирме, это относилось к ее «заместителю», а именно: тому чуднОму дедуле (на вид), который стоял в окружении двух великорослых слуг и принимал разные образы, дающие понять, что де информацию в сию данную, отмеченную им лично секунду извне, он принял.
- Разве ты не замечаешь? – Спрашивала девушка у вновь посетившего ее друга, - Дениса.
- Что именно? То, что этот корявый человечечек…, - начал он с улыбкой, и обратился к девушке с ней, - зачавшейся улыбкой, но тут же смолк - она сильно изменилась, меняясь в лице, буквально побелев. Смолк, автоматически поднёс руку к носу, помял его кончик, прикрывая торопящиеся изо рта фразы.
- Ну, - произнёс он после затянувшейся обоюдной паузы, - что ещё не так?
- Ты не замечаешь, - выдохнула девушка искренним разочарованием, - как этот старикашка меняется.
- Как он может меняться, если все это намалевано обычными масляными красками?
- Я не знаю, Ден, не знаю, но это страшно.
- Ну, вот, что тебе скажу, уважаемая подруга, тебе, и правда, стоит поразвлечься со своим Никоном, потому что…, - он поднял палец кверху, предупреждая высоко поднятые брови девушки и ее справедливое возмущение, - он не закончил, ошибка – начал не так.
- Потому что, - продолжал он, - как только в твоей жизни появился этот твой Никон, то и начались чудеса. Я, знаешь ли, к слову или нет, если бы с моей девушкой эдакое проистекало, я бы…
- Ты бы – да! – Вмешалась Ирма, - ты бы, конечно! Она не даром тебя бросила.
- Она меня вовсе не бросила, - Денис опустил глаза. Ему было - многое сказать, но он запнулся на собственных мыслях, завернулся в них. Ирма почувствовала вину за свои слова, и все же не спешила извиниться. Край взгляда ее обнаружил новое шевеление старичка из картины. И она немедленно внимание своё отправила туда.
Его глаза буравчиками протыкали ее насквозь, и он начинал говорить с ней.
«У меня честные намерения, сильные и волевые. Чувство побега, как порок избежать неприятностей – это сейчас не для меня, это для меня никогда не было приоритетом, но я это только сейчас, да, сейчас я понял это. Да. Это сейчас - и не для тебя. Я стал слышать тебя во всем и пробуждаться сквозь чёрный и вечный сон. Ты можешь понять меня, я уверен, так впервые со мной, ты можешь понять меня – это так прекрасно, и эти новые слова… не так давно стало мне известным, но ещё…»
- Ну, - прервал неизвестную речь Денис, - я тогда пойду? Ты сегодня не в настроении, кажется.
- Подожди, - просила Ирма, придя в себя, - мне нужна твоя помощь.
- В чем же?
- Ты знаешь. Кроме того, что я кляну: никто не должен знать о нашей близости и э-э, и еще – помоги мне с Никоном. Он скоро вернется. И у меня, сам понимаешь, нет уверенности, что там не был именно он. И тогда он все знает, и тогда, может быть.., следит за нами.
- Чушь, какая! Честно! Это ты про тот шорох в кустах на прежней прогулке, что ли?
- Да.
- Никон твой в размер шкафа будет, а там…, - подумал Дэн, - там невесть что было.
- Я перестала доверять самой себе. Мне кажется, я потеряла единственное благо – доверять самой себе, - повторилась она.
Разочарование или пустота, качество которых мне неизвестны, теперь заполнились чем-то особенным, - говорила она.
- И что же?
- И мне нужно от всего этого отвязаться, Деня, да, от всего этого – необходимо, но без моего Никона. Он не должен знать.
- Послушай, а ведь действительно, как только эта картинка оказалась у тебя, то…, - Дэн подумал, - я вот, что – давай-ка, я ее назад да и … ко мне отбарабаним, а?
Черпачком надежды в душе Ирмы сверкнуло, рукояткой. И ей бы – зацепиться, выкинуть все из головы, выбросить, и она бы так и сделала, но ее взгляд переместился на картину и там …
- А где он? – Ее отшатнуло.
- Что?! – Денис подхватил девушку за руку.
- Где о-он!? – почти закричала она, с ужасом глядя в лицо товарищу. Тот копировал ее ужас, но тут же переместил внимание на картину.
- Ирма, девочка, - он слышал, ощущал, как тело ее дрожало, словно поражённое током.
Она прижалась к нему и опустила голову на плечо.
- Мне страшно, - говорила, - или я это только вижу?
- Что? Ну, говори!
- Внимательно, будь добр, - ее губы были жарки на его рубашке, - посмотри все ли на месте?
- На месте где?
- Где тот дьяволов дед, посмотри.
Денис переместился ближе к картине, оставляя голову девушки неприкрытой. Она глядела в пол, не отрывая взгляд, кажется, не веря ничему на сим белом свете, найдя единственную точку перед собой. Никогда еще с ней подобного не случалось.
- Все на месте, - парень вернул ее объятия и попытался оторвать девушку от себя. – Ну!
Она долго глядела на всю ту же точку, что сыскала внизу, боясь подняться. Так продолжалось некоторое время. Денис молчал, ждал. Она повернулась к картине и вскрикнула: Людвига – фигуры с деревянными ручками в ней не было. И с ней снова – истерика.
Денису едва удалось успокоить девушку. Он устроил ее на диване, проведя ее, перехватившую свою грудь и тяжело дышащую. Он не знал: вызвать ли доктора или что делать? В эдакий час, - час обеденный, мало кого найдёшь: все на работе. А искать среди туристов – почти напрасное дело.
- Воды тебе принести? – Тревожился он, подсев рядом, не упуская глаз с подруги, все так же не решаясь ни на что, – чего ты так волнуешься? Я сейчас эту дрянь, подарок этот отсюда вынесу и, вот идея – ты будешь приходить ко мне в гости, если захочешь посмотреть данное, так сказать, художественное изобретение.
- Но Басин, он говорил…
- Он говорил, он говорил. Мало ли что. Сумасшедший человек. Я иногда думаю, что эта вся его ненормальность коим-то образом просто перекочевала с него на нас обоих. Понимаешь ли, у меня от тебя руки уже трясутся, а мне, может быть, скоро на работу!
- Ты уходишь?
- Да, я заберу эту вещичку, - он уточнил, бросая жест в сторону картины, - а ты ложись и отдыхай. Телефон есть, если что позвонишь. С Никоном я поговорю, обещаю, но тебе придётся с ним раньше встретиться, увы.
Он поднялся и добавил:
- В обиду я тебя не дам. И все эти козявки-призраки… Мы со всем разберёмся, - он пошёл на выход, - знаешь ещё, нужно нам съезжать отсюда куда дальше. Довольно истерик…
Он обратился к своим рукам, поднял их, демонстрируя девушке. Они у него заметно подрагивали.
- Видишь?! Все! Мне этого приключения, - он черкнул ладонью по горлу. - Я – хватит, сыт! Сейчас вернусь за картиной.
Вышел. Она слышала звук отпираемой двери им, петли, скользящие в движении и то, как он вошёл, задевая что-то по ходу и тихонько выругиваясь.
Она поднялась, преодолевая страх, и подошла к картине только для того, чтобы удостовериться в целостности ее изображения. Она старалась глубоко дышать.
Все было на месте. Последний дрожащий испуг выскользнул с вибрирующей грудью.
«Показалось».
Три фигуры и эпизод замка позади.
- Я пришёл! – Грянул звук. Ирма вздрогнула.
Денис, таща огромные тапки за собой, направился к картине. В руках его была простынь.
- Я, вот, что подумал: возьму-ка волшебство это укутаю да перенесу. А Оно, - он посмеялся, посмеялся не весело, - оно и не заметит перемещения. Я буду открывать, когда ты явишься.
- Как ты думаешь, - спросила девушка, - если что: Никон простит меня?
- А, по сути, по мути, - импровизировал парень, - ты все-равно одинокой-то не останешься. Я тебя, например, замуж заберу.
Ирма отмахнулась.
- Замуж! Тут хоть бы до следующего дня дожить.
- Не говори так. Все будет, как говорится, хорошо! – И он, поднял завёрнутое произведение на руки. – Тяжёлое, черт! Будто веса набрало! – Отметил он.
***
Она подбиралась к Никону с предвзятой осторожностью. Изучая его поведение, ей ничего подозрительного не удавалось определить, чтобы он имел право ее осуждать.
«В конце концов, - думала она, - все мы не без греха. И, в конце концов, как можно было бы знать подлую сторону жизни, если бы лично не истрепать эту тему? И я в ней была…»
Никон рассказывал о своей работе и том, что хочет поменять ее. Для этого ему следует, по совету одного его (неизвестного Ирме) друга поменять место жительства и - тема плавно сместилась на переезд их, с Ирмой, совместный.
- Ты поедешь со мной? – Наконец, задал он конкретный вопрос. Ирма все ещё терзалась в тайнах собственных мучений.
- Вот так сразу?
- А что ждать?
- Ну, ты же знаешь, я эту квартиру выкупаю. Мне осталось всего ничего.
- Вот и выкупим. Там заработки выше.
- А я? Ведь я потеряю свою работу.
- Ой, ли! Работа! Тоже мне! Продавщицей устроишься и все. Считать умеешь?
- Да, - не замедлила она ответом, - триста семьдесят семь, - произнесла и поглядела на реакцию парня.
Все то, что было светлым и разоблачённым в ее сознании вины, - ее вины, теперь обрушилось. Никон потупил взор, задумался, бравая речь пресеклась, он молчал и о чем-то думал.
- Ты что-то хочешь сказать? – Выдавила она.
Никон поднял тяжёлый взгляд.
- Ты изменяла мне? Правду скажи.
Ирма засмеялась, пропуская то, о чем парень продолжал говорить.
Он замолк, исподлобья смотрел на неё.
- Нет, - кратко ответила и поджала губы, высоко вздёрнула носик, - нет!
Чувствовала, как густо краснеет.
- И не смотри на меня так. Это ещё вопрос: кто кому изменял. Где ты пропадаешь неделями, а? Откуда мне знать?
- Ты серьёзно?
- Да, я серьёзно. Сам подумай…, - она подыскивала веские фразы, так хорошо подходящие для дальнейшей исключительной окончательной защиты. Цветок воли был распушён!
«Выйти пустой из воды один раз и навсегда, а дальше, что будет, то будет! И, наконец, мы ещё не муж и жена. Да, кстати!»
- А ты когда был на озере? – Выстрелила Ирма. Вопрос об изменах был естественно снят, - в ее голове снят.
Никон пожал плечами.
- А ты вчера, где был? – Последовал второй вопрос – она вспомнила ту тень, что следила за их с Денисом компанией.
- Ты хочешь знать, - отвечал он, - слежу ли я за тобой?
- Да, я хочу знать. И меня это пугает, знаешь ли.
- Я же тоже хочу знать: насколько ты можешь быть мне верной?
- Я не собака, чтобы быть верной.
- Ух, ты! Надёжной, Ирма, надёжной, уточнил он, - мне это важно.
Его лицо скисло, вовсе скисло. И не вопрос в том, кто кому должен был быть верее и прочее. Здесь иное: не оставалось сомнения, что она многое, многое ещё что не знает о нем. Та фигура на берегах озера 377, когда они были близки с Дэном, и … вчерашняя тень.
- Ты пугаешь меня, - ответила она.
Их взгляды пересеклись и оба ещё раз, окончательный раз подтвердили – они скрывают друг от друга нечто то, что может навредить их ранее, казалось бы, прочному союзу.
- Ладно, - Никон прошёл вглубь комнаты, отвернулся к окну, думал. Она ждала. Время терпит.
- Ладно, - выдохнул он, оборачиваясь, - давай начистоту.
- Ага, давай, - она прошла, чтобы присесть. Чуть подрагивающими руками взялась за быльце кресла и пробралась сесть, ясно давая себе, отчёт едва не до клятвы самой себе, что нет: ничего «начистоту» от неё, увы, и точка, по крайней мере, до нуля, - от неё он не получит!
- Я тебе обещал рассказать легенду об этом озере и почему оно носит такое название, - 377. Это небольшая повесть, - говорил Никон, - об умеренности трёх влюблённых: Демона и двух живых людей. Я не верю этому рассказу до конца, но иногда мне кажется, что что-то в этом есть. И, знаешь, ведь, на самом деле, я был там без тебя, на берегах озера 377 и, знаешь, - повторялся он, - я увидел нечто то, что меня повергло в большие-большие раздумья, если так можно сказать. Ты хочешь знать?
- А почему нет?
Никон помолчал, пытаясь, что-то, непонятно что, рассмотреть в лице девушки. Она стояла на своем: «нет и точка!»
«Нигде никто ни с кем не гулял. Свидетелей тому нет, а если Никон видел, то… То, что тут уже скрывать?»
Ещё она подумала о том, каким, наверное, будет горьким расставание, и все такое, и вообще, зачем все это. Потом пришла мысль – она не переживёт такого расклада дел и что будет дальше ее по-настоящему пугало.
Тугая слюна прошла в горло и застряла где-то посредине.
- Так слушай, - продолжал парень, располагаясь рядом с креслом девушки, на стуле, куда аккуратно приземлился, укладывая руки на колени.
- История с Демоном мне показалась реалистичной, как никогда, когда я увидел…
- Что увидел?
- Не спеши, не перебивай, пожалуйста. Я итак волнуюсь. Это не тот случай, чтобы торопиться. Здесь дело порохом пахнет. Берега озера часто меняют цвет, ты слышала. Это эдакое удовольствие для туристов. Для туристов оно значимо и фантастично, но подлинно эти метаморфозы знают лишь те, кто давно покинул эти места. Никто здравый не хочет надолго оставаться здесь. И то, что тебя тут задержало, меня, меня, истинно пугает: не тебя, а меня, - пояснил он.
- Не пойму. Что ты все вертишь-крутишь-веритшь?
- Мне сказали, что ты уплыла на лодке с Денисом, так?
- Ну, так, ни да, ну и что?- Она тряхнула головой, расширив зрачки, - и что?
Лишь по этому жесту – одному - было все прозрачно, но никто особо не заострился. Суть - в теме рассказа.
- Так вот, - продолжал Никон, - я был там без тебя, да, я бывал на разных берегах. Я целый день там провел, причалив лодку к камням. И уже собирался домой, и вернулся назад к лодке, но решил все же переплыть полностью озеро и оказался на том берегу.
- Ну, да! – Трепетало нервами у девушки. Она не хотела это выразить, так получилось. Ничего не обещало полным провалом ни-че-го, - думала Ирма, о порочной связи с Денисом.
«Ничего!»
Но ум ее заставил припоминать: не оставили ли они там оба что-нибудь компрометирующее, чем теперь предъявит ее жених.
- Я спрыгнул в воду раньше, чем лодка достигла берега, - продолжал Никон, - потому что был поражен видом, что предстал передо мной.
Ирма прерывисто вздохнула, того не скрывая.
«Какого черта? Палатка? Так их там тысяча!»
- И что же? – Переспросила, изменившимся тоном. Ее саму это забавляло.
- Берег озера был полностью в крови, понимаешь, полностью.
- В чем? Крови? Это как же? - Девушка откинулась на спинку, освобождая занемевшие ноги.
- Это так, - спокойно говорил Никон, сосредотачиваясь, то ли на воспоминаниях, то ли на девушке, сузив зрачки, - разумеется, то была не настоящая кровь, но я никогда не видел, что с чем ещё можно было этот цвет сравнить. Я
*Следует*
Спасибо за чтение
Вернуться к книге