Цикл историй

Печенька

Это случилось семнадцать лет назад, тогда мне было еще пять, и родители на новый год подарили мне в подарок паровоз с железной дорогой, и коробку овсяного печенья. Вряд ли они догадывались что для меня печенье будет лучшим подарком, но в тоже время их подарок обернется для меня самым страшным кошмаром.

Это была самая обычная пачка печенья, кои я в дальнейшим не раз видел в магазине. Но к ним я не притрагивался, так как это не имело смысла. Помню, как после праздничного стола пошел в свою комнату, в зале было много взрослых, они курили, пили, в общем там мне делать было нечего. Детей ни у кого из гостей не было, поэтому в комнате я был один. Включил телевизор, уселся по удобнее на кровать с коробкой печенья в руках и просто начал есть их. Одну за одной. Не знаю сколько времени мне потребовалось чтоб уничтожить всю пачку, по ощущениям не много.

Засунув руку за очередной печенькой, я ничего не нашел. Поводил по дну, заглянул внутрь, пусто. Я хотел уже бросить коробку, как во время замаха что-то внутри нее перекатилось. Я снова заглянул туда, и там была она. Тогда я решил, что просто в темноте не заметил ее. Теперь то я знаю, что все это было не просто так.

Помню, как в первые откусил от нее небольшой кусочек, хотел растянуть момент уничтожения последней печеньки. Но каким же был этот кусочек. Это было что-то невообразимое, консистенция и качество муки, пропорция и качество ингредиентов, все было на запредельном уровне блаженства. Не тогда, ни сейчас ничего более вкусного я не ел. От наслаждения безупречным вкусом, мои глаза сами собой закрылись, а губы расплылись в улыбке. Я смаковал каждую крошку, и не дадут мне соврать высшие силы если скажу, что я был готов убить любого, кто попробует отнять ее у меня.

Я посмотрел на нее, и не поверил своим глазам. Она была абсолютно целой, ни следа того что от нее откусили какой бы то ни было кусочек. Целая и невредимая. Не помню что тогда подумал, но ощущения помню, меня захлестнуло волной неведомого счастья. Я откусил так много сколько смог, я хотел ее, насытиться ее вкусом, вновь почувствовать это блаженство. И как же это было великолепно, слова «больше значит лучше» еще никогда не были так правдивы. Я вновь посмотрел на нее, она все еще была целой и невредимой. Я сделал еще укус, а потом еще и еще. Всю ночь я только и делал что ел, ел и ел не в силах остановится, перестать ее есть было тоже что перестать дышать. Не помню как уснул, но на утро вся кровать, руки и лицо было в крошках, а настроение было превосходным, и стало лучше, когда я увидел ее, лежавшую на подушке рядом со мной, целой и невредимой.

***

Я хранил ее в тайне от всех, никто не должен был узнать о ней, и тем более никто ни смел вкусить ее. Она была только моя, и ни чья больше. Мой день начинался с нее, обед я встречал с ней, день заканчивал вместе с ней, в любую свободную минуту я уделял только ей. Прошел невообразимый год счастья, моя мать всегда удивлялась от куда я всегда беру такой настрой, но еще больше она удивлялась как я умудрился потолстеть на десять килограмм.

К началу школы, я уже весил около шестидесяти килограмм. Мать была в ужасе от этого, кормила меня только кашами, да салатами, а жирное, калорийное или сладкое от нее я мог и не ждать. Мое питание она взяла под строгий контроль. Одноклассники подсмеивались надомной. Но мне было все равно, у меня была она. Одна печенька была для меня всем, и заменяла собой все. Ее манящий запах, зов которому я не мог сопротивляться, ощущал только я, он был только для меня и ни для кого другого. Таким был ее зов, усиливающийся все с каждой минутой. Вот она, лежащая прямо тут, в портфеле, недалеко, просто протяни руку. Но я не мог достать ее, они могли увидеть ее, а желание было просто невыносимым, каждую перемену я уходил в туалет, ощущая пальцами ее ребристую поверхность. Зловонное помещение, называющее себя «туалет», было пристанищем антисанитарии, и невообразимых индивидов, где каждый из них обязательно вытаскивал, выталкивал или выблевывал что-то из своего организма каждые две минуты. И по среди всей этой красочной картины из звуков и запахов, я сидел на унитазе в закрытой кабинке и пожирал печеньку.

Это продолжалось долго, могло продлиться и вечность, но у нее были другие планы. Спустя примерно два года, в один из моих ночных перекусов, я почувствовал это, изменения внутри нее. Ее вкус на немного, совсем на чуть-чуть стал хуже, но этого хватило чтобы подавить то невообразимое блаженство, наполняющее меня все те годы. Но несмотря на это, моя тяга к ней стала гораздо сильнее.

На момент завершения школы, мой рост составлял сто семьдесят один сантиметр, а вес сто сорок килограмм. Моя жопа не проходила почти во все двери, и не влезала ни в одну парту. Мне с трудом давались физические нагрузки. Мои одноклассники издевались надо мной сильнее с каждым новым килограммом. Не было больше блаженства, и я больше не мог забыться в нем. Осталась только мучительная пустота, уходящая куда-то внутрь меня, внутрь моего без донного желудка. Моя мать водила меня ко всем возможным врачам, ведь как он ничего не евши мог толстеть, на что врачи только и разводили руками. Но не смотря на все это я продолжал есть ее с той же напористостью если не больше. Хоть и с каждым годом ее вкус становился все хуже в геометрической прогрессии. Уже тогда ее вкус уже был омерзительным, каждый глоток которой вызвал у меня рвотный рефлекс, я плакал от отвратительности этого вкуса и своей собственной бесхребетности, запихивая в свой рот очередной кусок.

Множество раз я пытался избавиться от печеньки, просто не счесть сколько раз я ее выбрасывал на какую не-будь помойку, или в канаву, канализацию. Крошил ее на множество частичек и развеивал по ветру. Скармливал ее животным, но все было бесполезно, словно давая мне несколько часов надежды на избавление, она всегда оказывалась в моей руке, в кармане, шкафу, всегда. Она как чувствовала, что я хочу избавиться от нее, возвращалась с новым невыносимым чувством голода. Каждый божий день я говорил себе «– Сегодня ты к ней не притронешься!», и я притрагивался, часами, захлебываясь в своих собственных слезах.

Студенческая жизнь, на которую я возлагал большие надежды рухнула чуть ли не сразу, только ухудшив мою ситуацию. Весь тот период, как и всю мою жизнь можно описать как «Раньше было лучше», и это «лучше» относиться к каждому предшествующему году. И печеньку, да, печеньку можно описать абсолютно также. Хоть визуально она нисколько не изменилась, внутри она казалась уже трехсот летней прогнившей выгребной ямой, которой я питался все эти годы. Студенческая жизнь закончилась на отметке в сто восемьдесят четыре килограмма, и моим убийством как личности и хоть какого-то уважения к себе.

На вручении диплома я проломил ступеньку. Казалось бы, какая мелочь, но смех поднялся столь оглушительный, как если бы кто-то отдал приказ им полностью отдаться этому делу. Все четыре года издевательств и насмешек будто смешались в один единственный последний аккорд, который должен был достичь моего сердца и убить. Но так легко я не отделался, время для меня замедлилось, и я разглядел каждое лицо, сидящее в зале и заливающееся смехом, некоторые чуть ли не задыхались от прилагаемого упорства. У меня нет доказательств, но я уверен, что все это дело рук печеньки. Только в ее силе было такое провернуть. Я был готов проглотил и это, как всегда проглатывал похожие моменты в своей жизни, как очередной кусок печеньки от которого меня стошнило бы. Но я не смог, лицо моей матери, единственное лицо на которое я готов был положиться, предало меня, ее лицо было красным от смеха, а по щекам котились слезы, и это добило меня. С того дня у меня осталась фотография, которую храню как напоминание о том вечере. На этой фотографии я занимаю в лучшем случаи треть общей массы.

Немного смешно сейчас об этом всем писать. Хоть и воспоминания отнюдь не радостные. Возможно все дело в моем психическом состоянии, в последнее время оно совсем ни к черту. Вкус недавно снова ухудшился, до невозможности, сейчас он настолько отвратительный что воспоминания, и даже мысль о ней вызывают отвращения, а моя тяга не утихает. Я больше не могу так питаться, существовать, это уже выше моих сил, семнадцать лет для меня — это перебор. Ни думаю, что кто-то смог выдержать столько же как я, и вряд ли кто-то выдержит больше. Вчера я предпринял последнюю на данный момент попытку избавиться от нее, идея которая плавала на поверхности, но воспользоваться ей я сообразил только сейчас.

На работе есть общая комната, куда приходят сотрудники чтобы попить чай, там лежит миска с общей едой. Что если ее укусит кто-то другой, укусит человек, и она забудет обо мне, и я стану свободным, спустя семнадцать лет мучного рабства. И я положил ее туда зная, что своими действиями я могу кого-то обречь на туже страшную судьбу какой была моя. Я сидел тише воды, не двигаясь, просто наблюдал за ней лежащей в миске, своим видом она так и кричала «– Подойди и возьми меня. Съешь меня так как ел все эти годы. Ты не сможешь мне противостоять, твой голод не утолим, и я единственная кто способна подавлять его, ну же, СЪЕШЬ МЕНЯ!!», я чувствовал ее зов. Как сильно я ее ненавижу, так же сильно я все еще люблю ее, мне хотелось схватить ее и убежать как можно дальше, но я этого не сделал, ей богу я не знаю от куда у меня хватило сил, но я и с места не сдвинулся.

Две жирные тетки зашли в кабинет. Прошли вдоль стены о чем-то говоря, иногда посматривая на меня смеясь. Их гребанный чайник кипел целую вечность, а двигались они и того медленнее. Меня не отпускала мысль о том, как они могли так отожраться, не может быть такого что и у них есть своя печенька, если ее все же нет, тогда почему, почему они такие толстые, это не справедливо. Эти тетки, уселись прямо на против меня, каждая в руке держала по чашке чая. Их пальцы сардельки, на толстых руках потянулись к миске со сладостями, они брали и ели, брали и ели зефир, мармелад, пряники, вафли, шоколад, другое печенье мать их, но не ее, черт возьми НЕ ЕЕ!

Дверь в комнату открылась и зашла Инна, безумно красивая женщина. Ее тело было идеальным, а лицо выражало счастье и доброту. Но это было маской, а под ней находилась сука которых еще поискать надо. Она подошла к чайнику, я увидел ее со спины, ее узкая талия подчёркивала бедра, а обтягивающие джинсы ягодицы, такой вид развеял у меня в памяти все то дерьмо которая она со мной делала. Но оно вернулось, как только она открыла рот, для очередной шутки в мой адрес, жирные тетки захохотали, а их складки жира отправились в пляс. С чашкой чая она уселась рядом с ними, и потянулась за сладким, я наблюдал за ее рукой словно ребенок за клешней в автомате, с трепетом в сердце ожидающий результата. Взяла. Она взяла печеньку, печенька в ее руке. Неужели за семнадцать лет кто-то другой прикоснулся к ней, пожалуйста, кричал я, ПОЖАЛУЙСТА!

– Знаешь что щекастый, - сказала она. – Я абсолютно полностью уверена, что она твоя. – в этот момент по всему моему огромному телу прошла дрожь, я взглянул на нее, она поняла, что мне страшно, заметил это в ее улыбке. – Видела что ты хомячишь их как не в себя свинка, ты в курсе что ты такой жирный именно по этому, – сказала, тыкая печенькой в мою сторону, я сглотнул. – Если бы я ела их столько же, то я давно бы была как ты. Но в отличии от тебя, я могу себя контролировать. – Она откусила кусок.

Мой внутренний голос кричал из-за всех сил, моему ликованию не было предела. Я видел, как закрылись ее глаза от наслаждения, прямо как мои семнадцать лет назад. Я выбежал оттуда в туже секунду, не хотел видеть ни ее довольную рожу, ни печеньку. Это было вчера, прошла ночь, первая ночь за долгие годы которую я провел не с набитым ртом. Я просмотрел все карманы, полки, коробки и любые поверхности в доме где она могла появиться, но печеньки нигде не было. Мне следовало бы радоваться, но страх ее возвращения все еще не отступает, как и мой голод. Вдруг это ее прилюдие перед триумфальным возвращением? Как раз на этот случай у меня есть план «Б» калибра сорок пять.

Старый Джей

1

Всюду и всегда где-то обязательно что-то гудело, трещало, пыхтело, оглушительное эхо звука разносилась по многокилометровым коридорам. Отдаваясь в виде вибрации многотонных балок.

На старой почти развалившейся железной скамье сидел человек. Старый и больной, который периодически кашлял, по ощущениям этот кашель почти что разрывал легкие. На его губе осталась небольшая часть черной жижи, которую он откашлял, ее он вытер рукавом. Он сглатывал слюну, чтобы смыть остатки жижи с гортани. Свои ноги, в дырявых носках он держал на весу, не хотел их опускать в лужу под ними. В нее каждые пять, десять секунд капала масляная жидкость, с множеством все возможных примесей. Джей переобувался с пластинчатых сапог, в обношенные туфли. Смотрел на верх и думал, «Течет с нагревательного бойлера отсека четыре, тугой плавки титана. Начнет капать сильнее и могут случиться неприятности, взорваться еще, да мне на голову рухнет. Надо бы сказать ихнему главному, или главному инженеру».

– Джей старик, мой спаситель!

Плечевые кости немного хрустнули, когда на них легла здоровенная рука большого парня. Он был выше Джея раза в два, а в массе и того больше. Молодость из него так и разилась. В голове промелькнуло «Где же мои тридцать?».

– Если бы не ты приятель, – произнес он с торжественностью, слегка покашливая, – лежал бы я сейчас под тем прессом. Стал бы продукцией нашего замечательного завода.

– Я бы сказал, что ты стал его частичкой.

– И так можно.

К ним подошли еще четверо мужчин, такие же как большой парень, и все как один в синих комбинезонах, и пластинчатых сапогах.

– Парни! Это Джей. – Он похлопал его по спине. – Это я про него вам говорил. Слушай Джей, пошли с нами в бар. Сегодня я угощаю, как никак жизнь мне спас, да и детей моих без отца не оставил. Давай, натягивай свои туфли, причеши что осталось, гляди может и найдешь кого-нибудь, ты еще мужчина в самом расцвете сил! – Произнес большой парень. В его интонации и в мыслях не было ни капли иронии или злорадства.

– Спасибо за предложение. – Произнес он, борясь с приступом кашля. – Но сегодня у меня еще полно дел.

– Вот как. Подработка? – Джей кивнул. – А не друг, я так не могу, я должен что-то для тебя сделать. Слушай, возьми их. – Рука достала из кармана комбинезона четыре металлических полоски. Сантиметр в ширину, и десять в длину, их серебристый блеск был как лучик света в этом мрачном и темном месте. – Это меньшее что я могу дать. Бери!

Джей видел, как они уходили. Одни положили руки друг другу на плечи, один нес запечатанный ящик, судя по всему уже пустой. Другой держал руки в карманах. Один рассказал шутку, в которой как-то к главному инженеру пришел их собрат по несчастью, Джей ее прослушал. Кто-то из них пропел первые строчки гимна завода, а остальные тут же его поддержали, это единственная песня, которую они знали. А Джей же смотрел на них, и думал, где же его тридцать.

Настроение было превосходным. Окутанный в старое пальто ему было тепло, а во внутреннем кармане его старого поношенного пиджака лежали завернутые в платок полоски, или же Кредиты, так их называют более богатые и умные люди. Джей узнал это, когда случайно подслушал разговор двух людей в административном корпусе завода. Сегодня Джей думал о них как о Кредитах. В его кармане целое состояние, по здешним расценкам. Целых шестнадцать Кредитов, двенадцать из которых его месячная зарплата уборщика технических помещений.

Он вновь выкашлял черную жидкость.

Джей проходил среди маленьких улочек, заполненными полу мертвыми, обреченными людьми, бродившими без цели, хотя может эта и была их цель? Улицы выстраивались из трехэтажных маленьких зданий с такими же маленькими окнами. Домики были обвешаны трубами самых разных размеров. Будто тысячи змей опутали, трущобы и сейчас примутся за трапезу. То из одной, то из другой трубы периодически, выстреливал пар под давлением, а потом затихал. Все они тянулись вверх, к самым нижнему этажу завода, покрывающий собой все небо до горизонта.

Многие делали ответвления от труб, и проводили их к себе в квартиры, для отопления. Это было незаконно и каралось бы жестоко, очень жестоко, если бы органы власти хоть иногда заходили туда. Часто это все заканчивалось пожаром, или ожогами. Но все это мелочи, когда ты умираешь от холода, тебя мало что беспокоит. За владение таким отоплением люди порой убивали.

Даже в не завода здесь внизу, звук грохота, треск металлических балок, переплавка миллионов тонн все различных металлов и перегон такого же количества воды, не оставлял ни единого шанса на тишину. Все эти звуки то тут, то там, смешивались в оглушающий шум, убежать от которого невозможно, ведь как можно убежать от того что находиться везде. К нему можно только привыкнуть.

Дорога, усыпанная масляными лужами для одних, была дорогой усыпанной золотом для других, хотя золото уже ничего не стоит. Джей помнил это. Детишки подбегают с насосами к ним, ищут лужи побольше, да поглубже. Чем чище масляная лужа, тем ценнее, из нее выходит смазка, которая потом расходиться на черном рынке. Выхлоп от такой работы не большой, одну, две полоски, в богатый на лужи месяц. Порой лужи пропадают на кварталы. Но когда припрет, тебе и этого хватит. Джей уже был стар для такой работы, но он помнил, как это начиналось.

2

Из забегаловки валил дым, серый и густой. На запах, это облако было отвратительным, но стоящие в очереди с мисками в грязных руках люди, старались вдохнуть его теплоту и букет как можно больше. Вся очередь тряслась от холода, периодически кашляя, озлобленные и голодные, они ждали. Нескольких нетерпеливых, лезущих мимо очереди, обучили манерам поведения, и оставили подумать над всем случившимся лицами в лужах. Одного из такого детишки оттащили от нее.

Когда вышел счастливчик с горячей похлебкой и куском хлеба в руках, он испуганно посмотрел на очередь, частью которой он недавно был, и быстро унес ноги в противоположную сторону.

Очередь сделала шаг.

Джей стоял за прилавком, на металлическом стульчике, над горячим котлом. В котором булькала странного зеленоватого вида жижа, ее величество похлебка. Поверх своего пиджака на нем висел заляпанный фартук, давно утративший белизну. Его потертое и местами дырявое пальто висело на вешалке со своими такими же собратьями. Джею нравилась эта работа. Ложкой мешаешь похлебку в огромном чане. Жар из-под котла греет ноги и тело. Подходит к тебе человек с миской, ты в ложку набрал похлебки, в миску налил, и тебя одаривают счастливой улыбкой и идут дальше за спрессованным хлебом. Джей помнил, что он так называется, по крайней мере назывался. Здесь всегда можно послушать, о чем говорят твои коллеги или клиенты, и даже разговор поддержать, когда он переходит на известные тебе темы. А если повезет, то в конце смены можно будет взять с собой остатки, бесплатно!

Льюис, хозяин лавки, Джей знал его как хорошего человека. Когда многие забегаловки переделали под заводские столовые, Льюис не прогнулся, чем очень помешал некоторым людям. В этих столовых с тебя шкуру последнюю снимут за кусок хлеба и чашку кипятка. Льюиса местные любили, благодаря чему он умудрялся процветать. Цены у него не кусались, и хоть на запах было не очень, но на вкус его еда была превосходна, для их скромных представлений о вкусе.

Ну не шутка ли. Кредит можно распилить на двадцать частей, Кре как их еще называли люди из административного корпуса. Съем комнаты стоит все шесть кредитов, новые сапоги или штаны четыре, обед в столовой от пяти Кре до целой полоски только за один обед! А у Льюиса одна Кре за весь обед! А за три Кре, можно даже купить жаренную крысу, если придешь вовремя. Джей подозревал что они контрабандные или дикие, но его это не беспокоило. За такую цену раздобыть мясо, считай даром получил. А с крысиной фермы не убудет за пропажу пары сотен тушек.

Льюиса любили, ведь не каждый согласен в конце недели раздавать бесплатно похлебку. В такие дни, как и сегодня все столики в лавке были заняты первыми зашедшими клиентами. Они сидели, грелись, ели, веселились, и пили дрожжевой виски. Как выразился один из клиентов: «Этот виски согревает меня изнутри, но сердце греет это место и люди!», нужно ли говорить, что все выпели за хозяина и персонал?

Джей получал немного, всего шесть Кредитов, но его это полностью устраивало. Перед уходом, Льюис вручил Джею небольшой сверток, и запечатанный похожий на ведро ящик с похлебкой. «Это тебе Джей, порадуй своих!». Когда Джей шел среди маленьких улочек, его плечо еще немного побаливало от хлопков Льюиса, а в свертке шуршали друг об друга две жаренные крысы.

3

Район, в который он вошел был покинут людьми много лет назад. Тут не осталось что воровать или грабить, здесь не было ничего. Только былые остатки прошлого, которые разваливались на глазах. Гиблое место по суевериям людей, и милый дом для Джея, по крайней мере таким каким он его помнил, и видел в своих глазах.

Вид этого здания всегда удручал и пугал его. Выбитые данным давно окна, пустующие рамы были заколочены металлическими листами и обтянуты пленкой. Когда-то висевшая на стенах плитка, осталась только в качестве воспоминаний, отпечатков. Забор вокруг периметра стоял поваленный, краска которой он был покрыт много лет назад давно уже истрескалась и разлетелась. Детская площадка была разрушена, качели повалены, а цепи давно заржавели. Карусель же застыла на веки, раскрутить ее не представлялось возможным. Сад, который был перед окнами еще прежде чем отвалилась плитка, остался только ведением, но Джей помнил его. И всю эту печальную картину освещал тусклый фонарь, приделанный кое как к трубе, устремившейся в высь.

На входе стояла двухстворчатая дверь, Джей открыл ее, и тут же выронил ящик, на холодную бетонную плиту. Дверь покосилась, и слетела с верхней петли, Джей пытался выровнять ее, пока холодный ветер со свистом проходил в освещённое помещение. Он не заметил, как подбежала молодая девушка, схватилась за дверь, и потянула на себя. Она держала ее, пока он не поднял ящик и не вошел внутрь. Вместе они вернули дверь на ее законное место.

– Спасибо тебе милая, это дверь меня чуть не пришибла.

– Вот сегодня сорвало, прям с утра, после того как ты ушел, ветер нам костер затушил и… С возвращением! – Девушка посмотрела на него своими синими глазами. Они напомнили ему небо, Джей уже не помнил, когда видел его таким в последний раз. Он посмотрел на нее с очень глубоким чувством сожаления. Даже под всеми ее многочисленными слоями обносок, не могла скрыться худоба, а лицо, словно обтянутый кожей скелет, каленными щипцами вытаскивали из него слезы.

– С тобой все хорошо?

– Мне просто больно видеть тебя такой, но в тоже время, я очень рад вернуться.

– С утра же виделись! – Она одарила его лучезарной улыбкой, от нее так и веяло теплотой. – У тебя тут что… – Тонким палец она показала на правый угол рта. После чего достала платок, и вытерла черную жижу с его лица.

Они прошли коридор, и вышли в просторный зал в центре которого стоял камин. На стенах танцевали тени от языков пламени, рядом с огнем лежал мешок угля, который Джей купил в начале месяца за три полоски на черном рынке. Из центра зала выходил целый пучок труб. От куда вели эти трубы даже Джей уже не помнил, он лишь знал, что когда-то они просто появились. Его мать говорила, что они идут с самого центра планеты, но Джей ей не верил. Трубы всех возможных диаметров, вились, переплетались словно праздничные ленты, на которых лежали дети и грелись. Когда они увидели знакомую фигуру то тут же побежали чтобы обнять его.

Когда Джей присел на трубу, то открыл слегка помятый запечатанный ящик. Такой ящик мог сохранять тепло, за что его и ценили рабочие завода. Крышка отвинтилась, и из отверстия верх поднялся небольшой пар. Глаза детишек так и заблестели. Они побежали за своими ложками и мисками, по пути беря по кусочку спрессованного хлеба, лежащего на одной из труб, Джей порою называл их сухарями. Горячая похлебка прогрела желудки, разнеся по всему телу волну тепла. На огне стояла кастрюлька с закипающей водой. Комната наполнилась смехом, и хоть угля никто не подкидывал, Джей заметил, что в комнате стало как-то светлее.

– Дети давайте по тише! – Шикнула на них девушка, она сидела рядом со стариком и помогала наливать похлебку.

– Да брось ты, пусть резвятся. – Подовая миску маленькой девочке, Джей раскашлялся и чуть не уронил миску.

– Ты как, мне твой кашель совсем не нравиться, особенно это черное нечто!

– Держи Мойра! – Девочка подарила ему улыбку, и побежала с миской к огню. – С нашим воздухом, и мои возрастом, мокрота вполне могла стать чуть более концентрированной.

– Но ее цвет!?

– И цвет мог поменяться. Таких старых как я уже нет, и не думаю, что когда-то теперь будет. Я не знаю, как должна выглядеть старость, здесь, сейчас. Но чувствую я себя отлично, так что думаю это просто кашель, мне не в первой болеть, ты меня знаешь, меня ничем не возьмешь.

– И все же, ты уже не молод. Купи лекарства!

В мыслях Джей тоскливо с нисхождением проговорил, соглашаясь внутри себя с неизбежным: «Милая моя, какие лекарства? Нет больше никаких лекарств. Ничего больше нет, из того что я помню». Но он знал, что она не поймет, она не знала про лекарства о которых говорил Джей.

– Хорошо, – со вздохов сказал он, – я куплю виски, для согревания, может еще чего найду.

– Вот и хорошо, но пообещай мне что одним виски ты не отделаешься.

– Тогда ты возьмешь и поешь! – Джей протянул полную миску похлебки, его рука слегка дрожала.

– Нет, дети, пусть дети поедят.

– Посмотри, – рука прошлась вдоль камина. Возле него собрались восемь детей от четырех до восьми лет. Они сидели и ели, говорили про что-то свое. – они все уже едят.

– А ты?

– Я у Льюиса заморил червячка. – Джей вспомнил, что она не знает про червей, он ей о них не рассказывал. Ему это подсказал ее недоумевающий взгляд. Возможно она решила, что это новый вид синтетической еды или новое название консервы. Ее бледное лицо, наконец то приобрело розоватый оттенок, с одной ложки похлебки.

Джей и Линда после ужина починили дверь. Он уже был не в том возрасте что бы активно работать руками, поэтому ограничился держанием двери. Капризница встала обратно в петлю, при закрытии она все также скрипела словно старалась пробудить мертвых. Джей решил, что купит немного масла у детишек с насосами, а как вернется смажет заржавевшие петли.

Джей отнес сверток в холодильник, своеобразный погреб, где нету труб. Там он делал запасы продовольствия, на крайние случаи. За долгие годы он смог собрать девятнадцать полных ящиков похлебки, пятнадцать жареных крыс. Пятьдесят семь литров чистой дистиллированной запечатанной воды, которую выдавали уборщикам для мытья чанов, оборудования и прочего. Двадцати пятикилограммовый мешок муки, который ему посчастливилось выиграть в карты, по самым низким ценам мешок бы обошелся в тридцать полосок. Джей все еще не решил, как лучше поступить, продать его, или использовать по назначению. И куски хлеба, хлеба ли? Дети часто брали их, поэтому он даже не пытался вести подсчет. Но самое важное он прятал, в самом дальнем и темном угле. Под прогнившей бочкой, и листом обшивки, лежали закутанные в простыню сто девяносто четыре полоски. Он доложил еще четырнадцать, а две оставил на завтра.

Линда не знала о тайнике с Кредитами. Джей хотел поднакопить еще немного и удивить ее и детей, с этими деньгами она могла бы еще жить и жить. Но как она сможет ими воспользоваться если никогда не покидает приют, после того что случилось? Джей не знал.

Когда он вернулся то услышал завершение рассказа Линды.

– мы тогда были еще совсем маленькими, когда Джей нашел нас. Нас было пятеро, я и еще четыре мальчика. Мои братья, нам было столько же, как и вам, может на два года по старше. Джей нашел нас здесь, когда мы грелись на трубах. Хех. Видели бы вы его лицо. – Детишки рассмеялись. Вода вскипятилась, Линда разлила горячую жидкость по кружкам, детишки по тихоньки отпивали из них.

– Линда, а где твои братики? – Спросила одна из девочек.

– Они, – Линда посмотрела в камин на горящие угли, улыбка сошла с ее лица, – Кто-то умер, кто-то пропал, а кого-то.... Жизнь сложная вещь, дети, с ней справиться могут не все.

– Джей! – Прокричала та же девочка, показывая на него рукой в варежке.

Джей присел около огня, и взял свои кружку. Дети облепили его вокруг, кто-то все еще лежал на трубе и грелся там. Но абсолютно все попросили рассказать сказку, сказку которая для Джея была воспоминанием. Он рассказал про летающие машины, и корабли. Про огромное количество разнообразной еды, которая стоила очень дешево. Рассказывал про дальние планеты, которые они смогли посетить, и про технику существую раньше. Их фантазия играла в такие моменты на полную. Все это и многое другое он рассказывал много раз, а они не теряли интерес, даже Линда. Этих детей он находил выкинутыми на помойках, в трущобах, некоторых ему просто отдали со славами «Мне нечем его кормить», он забирал их, и приносил сюда, в их дом. Порой смотря на них, он думал о том, что они станут единственными хранителями воспоминаний о прошлом мире. Частичка прошлого, какой бы скромной она не была, должна во что бы то ни было выжить. Без прошлого, нет будущего, Джей помнил эти слова. Они единственные кто знают чуть больше чем строение станка, да гимн завода.

4

Выходя из приюта, Джей по привычке, не исчезнувшей за все эти десятилетия, ожидал увидеть рассвет. Но увидел только нижние этажи завода, на внешней стороне которого были установлены лампы, из которых бил свет, изредка загорались тускло красные огни. Этого хватало только на то, чтобы немного развеять тьму. Где-то там, над заводом, должно быть небо, должно быть солнце, и птицы, но птиц он уже не помнил. За ночь проведенной с горячей трубой, ты забываешь о холоде, но вспоминаешь он нем при встрече с первым потоком ветра на твоем пути.

Джей поднялся на лифте с этажа «Т4» на «Т1». Административный отдел участка «Т», хоть и самого низкого статуса, но все-таки административного. Над ними шли участки «С», «Р» и далее вплоть до «А», а что дальше Джей не знал. Но после отдела «Т», через пару сотен метров вниз располагались только трущобы.

Джей стоял перед кабинетом «Т-1342», ему было немного страшно. Как он, уборщик, из трущоб ткнёт пальцем главному инженеру на протечку, в его конструкции. Джей боялся, но знал, что должен сказать.

Первое что почувствовал Джей было тепло, от пола так и бил жар. Кабинет был просторным, на потолке была разметка на квадраты, некоторые из них светились. Несколько шкафов из дерева! В одном из них висели костюмы, а в другом стояли тарелки, ваза. На стене расположился огромный экран, который в этот момент был выключен. Над металлическим столом висела голограмма с каким-то чертежом.

Молодой человек сидящий за низ в испуге посмотрел на вошедшего гостя. Пожалуй, он никогда раньше не видел настолько старых людей. Его озадаченность дала Джею время чтобы раскрыть рот прежде, чем был бы послан куда подальше. Молодой инженер орал, перекрикивал и перебивал Джея, который пытался объясниться. Возмутительное хамство и стыд, услышать от уборщика о протечке на твоем участке, который ты сам и сконструировал. Его рука уже тянулась к кнопке вызова специальных людей. Но что-то заставило нажать на вызов в отдел протечки, возможно решил, что это проблема в теории может быть вероятна, а возможно увидел в глазах Джея уверенность в своих словах. Но отрицать факт стало бесполезно, когда через десять минут это подтвердили.

Былая уверенность и ярость сменились на панику, инженер ходил от одной стены к другой, после чего сел схватившись за голову, и сидел еще долго. Прежде чем он обратился к Джею с предложением.

– Слушай сюда, это всего на всего случайность. Маленькая, незначительная проблема, не стоящая внимания начальника участка, я ясно выражаюсь?

– Яснее некуда. – Саркастично выразился Джей. Этот малец боится за свое место, как и все здесь, и этим надо воспользоваться. – Но опасность, грозившая заводу, все-таки стоит его внимания. – Джей начал кашлять, из его рта потекла жижа. Которую он тут же стер рукавом.

В этот момент, инженера чуть не стошнило, в голове звучали только ругательства. Он возненавидел Джея всей своей оставшейся душой. От былой симпатии и любопытства не осталось и малейшего следа, старик-трущобовец, все тот же трущобовец. Он захотел прибить его, уничтожить, сбросить в чан с чем не будь, кипящим и температурой под две тысячи градусов. Но нельзя, производство может встать, или качество ухудшиться, этого допустить он не мог, он же профессионал.

– Старик давай так, пятьдесят полосок, а дальше это мои заботы! – Проговорил, нет, выдавил он из себя со злобой. Неприятности, которые могут возникнуть с избавлением тела не стоят пятидесяти полос. Как и доверить знающим это дело людям, возьмут больше, да и много чести, трущобовцу.

***

Рабочая смена закончилась, Джей переобувал пластинчатые сапоги на старые туфли. В его внутреннем кармане мирно постукивали друг об друга полоски. Настроение было отличным, пока он не прошел мимо топящих котлов по пути сюда. Там он услышал про большого парня, напившегося от радости до потери сознания, и замершим на дороге так и не добравшись до дома. Джей смотрел на покоящуюся маслянистую лужу, на дырявый носок, и думал про парня что так рано кончил. «Надо его жене передать немного полос, десять, да, думаю это будет правильно!». Его легкие разрывал тяжелый хриплый кашель.

5

Лекарство, настоящие лекарство было не достать, к тому же они были очень дорогими. Местные способы лечения обычным кипятком, кипятком со мхом, кипятком с порошком, который массово крали с завода, вряд ли помогли бы ему. Порошок конечно не лечил, но боль затуплял, даже позволял забыться ненадолго если знать, как применить. Джей же предпочитал виски, это было его лекарством. Но Линда настаивала на нормальных, поэтому он купил просроченные антибиотики, кроме них ничего не было. Со скрипом на душе он отдал шестнадцать полосок, по большому счету он купил их чтобы она не расстраивалась. Для себя он купил бутылку виски, всего за одну полоску, и толку то будет больше, он то себя знает. В его кармане позвякивали лишние двадцать пять полос. А в легких огромный сгусток всякого дерьма вот-вот вырвется наружу.

Он смог добраться до границы своего района. Позади остались голоса, впереди были только разрушенные остатки зданий. Ноги несли его по инерции, когда как голова разрывалась от боли. Напавший так неожиданно кашель не хотел его так просто отпускать. Джей выхаркивал вязкую черную жидкость. С начало по не многу, всего несколько капель, но ее количество только увеличивалось. Постепенно черная жижа начала перекрывать горло, ее вязкая и липкая сущность закупоривала горло. Он упал, хватаясь за горло, старые больные колени с болью хрустнули, а штаны начали впитывать лужу, в которую опустились. Бутылка виски разбилась, на множество осколков, ее содержимое растеклось по плите. Где-то сверху раздался гул. Кашель перерос в длинные тяжелые вздохи, в горле раздавались тихие звуки бульканья. Джей был не в силах подстраховать себя, когда падал лицом в лужу. От падения один из не многих оставшихся зубов сломался. Из его рта вытекала непрерывающимся потоком жидкость, а вместе с ней медленно крутясь выплыл сломанный зуб.

Стать частичкой завода.

Из последних сил он повернулся на спину. Джей представлял из себя, столб вырывающийся из-под земли нефти. Он думал о Линде и о детях, трясущаяся рука тянулась к внутреннему карману. Проносящаяся перед глазами жизнь, была именно такой какой он ее помнил. И небо было таким, каким он его помнил, таким, каким он сейчас его видит. Ему показалось что он слышит чириканье птиц, но это были всего лишь его предсмертные хрипы.

На остывшее тело с огромной высоты упала капля масляной примеси. Со лба она соскользнула на нос, с носа на черные застывшие губы. С губ на подбородок, с него на шею, и потом в лужу, залитую на половину чернотой. Маленькие ручки схватили иссохшие дряблые ноги. «Оставь его!», произнес детский утративший свою звонкость голос, раздался кашель, «Он испортил отличную лужу!».

Достичь совершенства

23 сентября 2086 год.

Отчет о происшествии связанной с продукций «ОАО ТехноПрогрессСалют» в дальнейшем ТПС. Продукт рассмотрения «Андроид класса А3, номер модели №1» в дальнейшем «Девид», так его назвал его покупатель. Инспектор, занимающийся делом Артур Дерн.

К этому отчету в добавок ко всему прилагается заявление:

“Как начальник отдела качества, я заявляю, что партия моделей А3 была полностью проверена согласно техническим требованиям в данной области. То, что случилось невозможно было предвидеть ни какими проверками, и вся вина лежит на конструкторском отделении, это мое официальное заявление.”

Этот отчет готовиться как мой краткий пересказ случившегося, для быстрого ознакомления. В связи с экстренным сбором комиссии по этому делу. Для полного понимания ситуации многоуважаемой комиссии я должен начать с начала, постепенно раскрывая улики, собранные по этому делу.

Третьего июня этого года в главный офис компании пожаловал мистер Эрик Грек. Я должен уточнить для комиссии что Эрик Грек один из величайших писателей двадцать первого века, его книги признаны классикой мировой художественной литературы, лауреат нобелевской премии, и знаменитый критик.

Такого важного гостя встретил сам директор ТПС. Запись этого разговора прилагается к данному документу. Примерно через час в отдел испытаний поступил приказ о выдаче мистеру Эрику Греку экземпляра последней модели андройдов А3. На тот момент модель находилась на последних стадиях технологической проверки, и вот-вот должна будет поступить на прилавки магазинов. Данное решение было одобрено так как все проверки проходили успешно.

Хочу сказать немного на перед, что после покупки андроида, остальные тесты также прошли успешно и дефектов у новой модели не было выявлено. В этом можно убедиться, прочитав отчет о проверке моделей андроидов А3, документ прилагается.

«Дэвид» поступил в распоряжение мистера Грека. Для больного человека появление андроида было как никогда кстати. Изучая собранные доказательства, такие как журнал запросов, можно сделать выводы что Дэвид работал согласно его установкам. Уборка, готовка, забота о человеке, покупки, стирка и прочее.

По показаниям редактора, мистер Грек все еще писал, но уже не так быстро, на предложения о помощи в виде людей он отказывался, всегда опасался кражи его идей или черновиков, опасался навязывании своих мнений, мыслей, не говоря, что человек может чихнуть и сбить поток мыслей. Дэвид же был лишен таких изъянов.

С каждым днем мистеру Греку становилась все сложнее и сложнее писать самому, его старые и пораженные артритом пальцы уже не могли с той же быстротой поспевать набирать текст за его мыслями. По этой причини набирать текст принялся Дэвид под диктовку. Это мы знаем из дневника мистера Грека, и подтверждается журналом запросов извлеченного из Дэвида. Дневник мистера Грека является вещественной уликой, поэму к данному документу он не прилагается.

За месяц с небольшим, мистер Грек опубликовал наконец дописанную книгу и несколько рассказов. Вот несколько записей из его дневника в этот промежуток времени.

«Меня переполняют эмоции, благодаря Дэвиду я столь быстро воплощаю свои давно отложенные идеи. Если так пойдет дальше, то это может стать вторым дыханием моей карьеры. Которая по правде говоря последние годы катиться куда-то в неизвестность.»

«Мою радость, разбавляет раздражение. С каждой новой страницы, которую я надиктовываю, с каждым новым рассказом что мы дописываем, я замечаю, как Дэвид меняется. Все больше вопросов, высказывания своего мнения. От куда у него может быть мнение о литературе? Возможно эта новая функция, предоставленная в этой модели. Странно что меня об этом не предупредили, понабирают кого попало.»

В середине августа воодушевление пропало, идеи очень неохотно шли в его голову, и с каждым днем все бредовее и бредовее. – Старость, – говорил себе мистер Грек, – ты стар Грек, вот совсем из ума сошел, даже ничего придумать адекватного не можешь.

Единственное что заставляло продолжать работу так это просьбы Дэвида. Все напористее и напористее, он утверждал, что мистер Грек должен продолжать работу. Словесные просьбы перерастали в угрозы, отчаяние мистера Грека сложно пересказать, я могу лишь продемонстрировать небольшую часть из его дневника…

«Дэвид совсем вышел из своего механического ума. Вот уже несколько дней как я не знаю, что написать. А Дэвид начинает меня пугать, он ходит туда-сюда без причины, почти полностью игнорирует мои приказы, лишь спрашивает могу ли я продолжить ему диктовать. И на мой отказ, продолжает бессмысленно ходить и ппроговаривать: - Как же, ему помощь достичь совершенства?

Как бы я к нему не привязался, но это не нормально, поменяю его завтра на другого. А после обращусь к моим юристам, они-то здорово прижучат эту конторку, за продажу брака.»

«Сегодня Дэвид продолжал просить меня продолжить работу, в начале говорил мягко, я даже думал, что он меня пытается поддержать своими просьбами, но теперь, теперь… Я уверен, что у него мания к моим произведениям. Спустя всего пару часов, безрезультатной работы он взбесился. Накричал на меня. И ушел куда-то. После я услышал звук блокировки двери, а также заблокировал окна и выключил связь. Все приговаривая - Я вам помогу, - я в ловушке.»

«Вот уже несколько дней как я у него в плену. На протяжении всех этих дней я слышу только угрозы, даже намека на мягкость нету, хотя этой мягкости я бы не поверил. Его единственные требование — это продолжать работу. Восемнадцатичасовые смены для меня слишком выматывающее. Мои проблемы с сердцем начинают давать о себе знать.

С каждым днем мне все сложнее выдавливать из себя идеи. Я принялся надиктовывать ему всякий бред, но этот сукин сын сразу видит это. Срывается, кричит. Требует хорошей работы. Также он принялся ограничивает меня в еде, пока я не придумаю что-то что ему понравиться. Больной ублюдок.

Стараюсь себя успокоить, дождусь пока этот металлический засранец пойдет на перезарядку, вот тут-то я и попробую сбежать или вырубить его.»

«Мой план провалился, единственное что я успел так это убежать в свою комнату, да дверь закрыть. Никогда бы не подумал, что в свои 84 года я буду плакать от безысходности. Этот шум меня доконает.»

На этом дневник обрывается. Но по извлеченным данным из камер видео наблюдения из глаз Дэвида мы знаем почему так произошло. Этот кусок железа выломал дверь, а после привязал руки и ноги мистера Грека к кровати.

Согласно записям, старик провел не вставая с дивана около месяца. Как и писал мистер Грек, в еде Дэвид был не преступен, несколько дней он мог вообще не кормить. Так же были эпизоды, когда Дэвид ставил еду возле кровати, так что бы запах точно дошел до места назначения, а после просто выбрасывал ее. Но как по мне настоящим садистом его делает то что туалет для мистера Грека была кровать, на которой он и лежал. На более поздних записях видно плачевное состояние мистера Грека по этому вопросу.

Как мне рассказывали оперативники что проникли в квартиру, вонь стояла страшная, а вид и того хуже. Начавшее свое разложение тело, но горе отходов жизнедеятельности было самым отвратительным что они видели. А рядом с кроватью стоял разряженный Дэвид.

Как дальше показало вскрытие, причиной смерти является сердечный приступ. Так же по всему телу были кровоподтеки. А исследование показало, что у него было заражение крови, ну это и не удивительно. Старик явно страдал перед кончиной.

Спустя несколько дней после смерти мистера Грека, в редакцию поступил его дневник. На конверте которого было написано, что эта новая рукопись. Естественно, что после прочтения дневника, в органы правопорядка поступил вызов.

На месте преступления так же были найдены многочисленные листы с текстом раскинутые по всей комнате. Эксперты утверждают, что текст на этих бумагах гласит о плачевном психическом состоянии мистера Грека, так же они говорят, что несколько листов не могли были быть написаны или надиктованы им. Видно эта железяка, пыталась сама что-то сотворить, да только ничего не вышло, а дневник, дневник был последним произведением, которое ему понравилось.

Дэвид был отправлен в лабораторию для изучения. Но пока никаких ответов мы не получили. Согласно данным ТПС количество проданных андроидов этой модели превышает 10млн экземпляров. Сейчас экстренно предприниматься меры по изъятию всех их.

***

Зазвонил стоящий на столе телефон. На табло высветилось «Жена». В голове инспектора промелькнула мысль, что из-за этого дела он уже вот две недели не заходил домой, сейчас она его будет отчитывать, а после мягко спросит, когда же он вернется домой. Он поднял трубку.

– Алло, дорогая?

Из трубки донеся треск, а после послышался металлический голос. – Миссис Дерн, прошу вернитесь к готовке, вы еще не достигли совершенства.

Говорящий верблюд

- Господа, это не игра, а цирк кокой-то. - Произнес крупный мужчина в костюме. Он выпустил из легких дым, и потушил сигару об стоящую на столе пепельницу.

- То, что вы проигрываете не означает что игра плохая.

- Ой да заткнись ты. Пас!

Фишки на зеленом столе покатились к «Папочке», как выразился один из игроков. Крупье собрал скинутые карты, и положил в колоду, а ее в свое очередь бросил в урну.

- Везет же сегодня некоторым.

- Винсент перестаньте ради Бога, это не везение, просто вы за игрой не следите! - Худощавый мужчина рассортировал выигранные фишки, после чего глотнул виски из стоящего рядом стакана.

Зал был погружен во мрак, только над столами висели лампы, освещая только их. Воздух был пропитан сигаретным дымом и мужским потом. Где-то в углу располагался бар, куда периодически бегали официанты за очередной порцией выпивки. В другом углу расположилась девушка с микрофоном, свет на нее падал снизу-вверх, подчеркивая ее стройные ножки. Она пела что-то расслабляющие.

- Как поет!

- Грек, она весь вечер поет, а ты только сейчас это заметил?

- Я был сосредоточен на игре. - Произнес он, поправляя очки.

Берт поперхнулся от смеха, глотая свой виски. Компания рассмеялась. Даже крупье позволил себе такую наглость. Но его простили, сделав вид что не заметили. Их перебил тихий голос.

- Разрешите присоединиться?

- Да присоединяйся!

Низковатый мужчина кивнул в благодарность. Когда он садился за стол, свет от лампы раскрыл его личность. Совсем невзрачный, и щуплый, в очень дешевом костюме, по сравнению с ними, человек. На его правой щеке красовалась родинка.

- Друг мой, простите за вопрос, но у вас денег хватит?

- О не волнуйтесь. - Он достал из кармана пачку банкнот. Крупье тут же обменял их на фишки.

- Винсент, я думаю ты должен извиниться.

- Что вы, не стоит, я и вправду сегодня не в лучшем виде. Мой верблюд испортил парадный костюм.

- Верблюд говорите? - Грек снова поправил очки.

- Да, живет у меня дома, забавный такой.

- Ничего себе, я-то думал, что это моя с ума свихнулась, запихнув в гостевой бассейн крокодила. Вот вы только представьте. - Винсент зажег очередную сигару. - Ничего мне не сказала. Приезжаю я значит в дом. Думаю, поплаваю на сон грядущий, от этого я лучше сплю. Наш бассейн на третьем этаже был сломан, ну я и полез в гостевой.

- Хочешь сказать ты залез в бассейн с крокодилом?

- Берт сиди и слушай. Ну так вот, залажу я такой. Вода теплая, коньяк прохладный, гляжу в самом конце пятно какое-то, ну думаю хер с ним. - Дым вылетел изо рта. Из-за соседнего столика раздался хохот. - Лежу я значит в бассейне, и понимаю, что пятно то двигается, в мою сторону. Все ближе и ближе, а что самое главное быстро.

- Твою же.

- Во-во, извините за мой французский на я прям в этом бассейне чуть не обосрался. Я как его рожу заметил, пулей из бассейна вылетел, да как заорал.

- И как вы спаслись?

- А? Да бортики слишком высокие были. А крокодилы славься Господи лазать по лестницам не умеют.

- Хе-хе, это точно, аминь. - Произнес Берт, допивая свой виски. Пустой стакан подхватил официант, и направился за следующей порцией.

- Винсент, а эта тварь все еще в твоем доме?

- Да, жена души в нем не чает, даже назвала его Тедди. Вот дура. Нашла себе любимца, вместо детей, а я лишился отличного коньяка! А главное, на мои претензии, сказала: «В смысле не предупредила, а записка для кого лежала под бутылкой?». - Сказал Винс, парадирую женский голос. - А в записке: «Милый в бассейне крокодил, не пей много. Целую».

Крупье раздал по две карты, мужчины сделали первые ставки. Раскрылись первые три карты. Берту принесли его стакан.

- Друг мой, вы нам не назвали своего имени.

- Точно, прошу прощения, меня зовут Билл.

- Очень приятно, Билл, вы пас?

- Знаешь Винс, вот ты рассказал нам про крокодила. Я не спорю, это пиздец. Но что если я скажу, что кролики страшнее?

- Берт, если ты докажешь, что сраные кролики страшнее моего Тедди, я съем эту сигару.

- Что же, - он посмотрел на карты, и подбросил одну фишку, - как-то моя дочка купила кролика. Весь год просила его, а ей все нет, да нет. Жена уже не выдержала, и тоже давай доставать этим. И тут я уже не выдержал, ну вы понимаете какого это? - Все положительно покивали головой. Кроме Билла. Он только сказал: «Представляю». Где-то в голове Берта промелькнуло «Везунчик». - Открываю я дверь, в коридоре свет не горит, я щелк-щелк, и ничего. И тут что-то подпрыгнуло, коснулось моей ноги. Так господа — это сейчас вам смешно. А мне тогда ни капли так весело не было, кошки то у нас нет. И вот слышу, это прыг, прыг по темному коридору.

- Господа дама треф.

- У меня коридор соприкасается с кухней. Так вот, свет в ней загорелся, картина, словно свет в конце туннеля, ей Богу. Маленькое тельце, контур которого на свету ели-ели виднелся, стал передо мной.

- Берт вот честно нихуя пока не страшно.

- Молчи, я только подвожу к этому. Успеешь съесть свою сигару. На чем я остановился. А. Стоит это нечто передо мной, и тут бац, поворачивает ко мне голову. А глаза у этой твари красные, темные, словно в душу мне смотрят. Стою я значит, как в копанный. И тут понимаю, что ноги что-то касается, смотрю вниз, а там еще одна пара красных глаз пялиться на меня. И тут я заорал! - Мужчины за столом рассмеялись.

- Что кролику купили пару?

- Ага, чертовы кролики! Хорош ржать. - Бред отпил виски. - Мне потом еще неделю снились кошмары, что я иду во тьме, а на меня смотрят тысячи этих мерзких красных пар глаз. Ей Богу, жена с дочкой отъедут куда не будь надолго, и эти кролики попадут под несчастный случай. А черт.

- Что Берт, теперь ты не следишь за игрой?

- Ну что, моя история страшнее?

- Берт, твоя история полная херня. Подумаешь кролики. Может ты и обосрался, извините за мой французский. Но моей жопе грозила реальная жопа.

- Тавтология, однако. - Заметил Грек.

- Я что-то забыл спросить, а какого размера твой крокодил?

- Ну, такой, - замямлил Винс, - маленький, декоративный.

- Да ты его раза в пять больше. Это меняет суть дела.

- Угу Берт, меняет, только не меняет того факта что он мог откусить мое хозяйство.

- Берт, я бы конечно хотел посмотреть, как Винс ест сигару, но думаю он прав.

Берт посмотрел на нового знакомого, ища поддержки.

- Простите, но крокодил каких бы размеров он ни был. Опаснее.

- Ха.

- Да иди те вы. Кролики. Побудь вы на моем месте так бы не решили.

Очередная колода отправилась в урну. Стакан виски опустел.

- Грек, тебе есть чем с нами поделиться?

- Пожалуй, есть, как-то раз за мной гналась собака…

- Ну нет, это как-то не серьёзно.

- Ну чем богат. Может тогда вернемся к тому, с чего начали. Мистер Билл-э, расскажите про вашего верблюда.

- А это, хе-хе, нечего рассказывать. Проходил я как-то мимо, а он такой, тьфу мне под ноги, ну вы знаете. - Все закачали головой. - Меня это так взбесило, и рассмешило, вот я его и взял. У меня никогда не было животного, но я всегда придерживался мнения что животное должно быть в клетке.

- Благослови Господь твои слова.

- И все, просто взяли и купили? Да, ничего себе, где же вы его держите?

- В клетке, я ведь сказал.

- В каком смысле, а бегать там, травку жевать?

- Грек, это же не лошадь.

- Конечно я его выпускаю погулять иногда, иначе он совсем зачахнет. Просто на ночь я его держу взаперти, мало ли что.

- Но срет и жрет наверно эта тварь как лошадь, извините за мой французский.

- Куда меньше чем вы думаете господа.

Началась игра в блеф. Винс в очередной раз не выдержал накала и спасовал. Девушка закончила петь, и не трезвые мужчины похлопали ей, в надежде что она одарит их своим присутствием. Берт допил очередной виски. Он решил нажраться, чтобы забыть о глазах.

- Знаете, что мне в нем нравиться, его голос.

- Голос?

- Да, понимаете мой верблюд не совсем обычный. Он говорящий.

- Это как?

- Не примите меня за психа. Когда я говорю с ним, он мне отвечает, будто все понимает. Ну знаете, как собака, когда ты ей говоришь гулять. Только он отвечает мне хриплым рыком, или ослиным ревом, как вам удобнее.

- А вот вы про что.

- На секунду друг мой, вы меня испугали.

- Что же, прошу прощения за мой французский.

- А нет, друг мой, моя фраза, да и использовал ты ее неправильно.

- Тогда может, за мой испанский?

- Звучит как тост! - Выкрикнул Берт.

Мужчины вышли из заведения. Лил дождь, мимо проехала машина. Билл закурил сигарету. Дверь открылась и звякнули колокольчики над ней. Грек держал ее, пока Винс выносил Берта.

- Как он? - Спросил Билл.

- С ним то? - Ответил Винс, слегка приподняв Берта в своих объятьях.- Этого сукиного сына ничего не возьмет.

- Благослови Господь твои слова Винс. Йик.

- Пойду отнесу его в машину.

- Прошу прощение за своего друга. Не помню, чтоб он так напивался.

- Да ничего.

- Билл-э, мы конечно не так близко знакомы, но я хотел бы взглянуть на вашего верблюда.

- Не думаю, что это будет… - Грек харкнул, мокрота растеклась по тротуару. - Хотя да, почему нет. Вот моя визитка, только позвоните заранее.

***

Билл подъехал до своего дома. Включил телевизор, и пошел в душ. Из-за воды он слышал обрезки фраз ведущей, которая что-то говорила про пожар, и пропавшего мужчину, и про праздник, который пройдет завтра. Он взял поднос, на котором лежали полынь, и трава.

Дверь в погреб открылась, пуская в узкий коридор, такой же узкий пучок света. Билл наблюдал за ним. Животное спало, свернувшись в калачик, запертое в клетке. Рядом стояло полное ведро с фекалиями, а ведро для воды было пустым. Билл поставил поднос перед клеткой, и стал наливать воду. Тогда животное проснулось.

- Отпусти меня псих ненормальный! Я не животное, слышишь? Я человек, отпусти меня скотина!

Но Билл не понимал его. Он слышал только хриплый рык, или ослиный рев, как вам удобнее.

Рыбное платье

В середине июля стрелка термометра поднималась на совсем уж непристойные показатели. Даже стоя в тени, лучше не становилось, а на ветер уже давно надежды не было.

Адам стоящий под козырьком гостиницы «Фишер» обливался потом. Из главного входа вышел еще один парте и подошел к Адаму. – Я с этой работой скоро всю спину сорву себе, это ж на до…

– Много сорвал чаевых? – сказал он, протягивая пачку сигарет.

– Да где там, следующая тачка твоя, у меня законный перекур. А ты не будешь, что неужели бросил?

– Боюсь от сигареты мне станет только хуже на этом пекле.

В это время дня вся дорога была заполнена машинами, но в такую жару их почти вообще не было. В любое другое время это могло случиться только если бы вся дорога оказалось бы пастью, глотка которой вела куда-то в глубь земли.

Появление черного в идеальном состоянии «Rolls-Royce Silver Cloud III» не мог остаться без внимания, особенно в такой ситуации. Машина подъехала к парадному ходу. Адам подбежал к машине и открыл пассажирскую дверь. Первым что он увидел было красной туфлей на длинной стройной ноге. Красная широкая шляпа, показавшаяся следом заслонила весь обзор, но лишь на секунду, а затем, глаза, синие как небо смотревшие прямо на него. Ее губы приняли форму улыбки. Слегка приоткрылись, - Милашка! – вырвалось с них.

– Что? – слегка опешив Адам сделал шаг назад. Как вдруг женщина приложила свои руки к его щекам. Только сейчас он заметил, что она немного выше его.

С другой стороны автомобиля отрылась дверь, из нее вышел средних лет мужчина. – Что ты делаешь? – произнес он это суровым голосом, смотря на Адама.

– Не поняла, игрушки — это не должно касаться. Тебе так не кажется, давай шевелись, чемодан сам себя не занесет.

– Мэм, но это моя работа.

– Не неси ерунды, ты слишком милый для такой работы, этот и сам справиться. – она глянула на мужчину только что вышедшего из автомобиля. Он взял два чемодана из багажника, прошел мимо них, и шикнул, глядя на Адама.

– Не обращай внимание на него, он просто официант, которого я заприметила, – она перевела руки с лица на плечи и шепнула на ухо, – но ты мне нравишься больше чем он. Зайди ко мне часов в восемь, мой номер 541. – поцелуй в щеку, и она ушла.

Прошла пара минут как женщина ушла, авто уехало, а Адам все продолжал стоять на том же месте.

– Чувак, что это было?

– Я понятия не умею.

***

Вечером того же дня стоя в холе Адам ожидал пока клиентка заполнит бумаги на заселение. Двери лифта открылись, из него вышел мужчина который был с женщиной сегодня утром. Его вид был очень сильно потрёпанным, ссадина на щеке, взъерошенные волосы, помятая рубашка и брюки, а пиджак был порван в районе плеча. Он прошел мимо, сказав что-то не внятное, вроде это было: – Ты покойник ублюдок.

Прошло пару часов и вот дверь в номер 541, прямо перед ним, стоит лишь постучать. Но Адама что-то тревожило, конечно вид и угрозы того мужчины его напрягли, но что-то подсказывало что это не оно. Дверь открылась. На пороге стояла она, в халате, он вошел внутрь, дверь закрылась.

– Ты все-таки пришел.

– Вы просили подойти.

– Чудно, можешь подождать немного, мне нужно привести себя в порядок, присаживайся. – с этими словами она зашла обратно в душ. В комнате было темно, единственный свет поступал через окно закрытое шторами, шум воды и невыносимый запах рыбы, не первой свежести. – Ты можешь достать из синего чемодана одну вещичку? – послышалось через плеск воды.

Адам подошёл к чемодану, присел на корточки, развернул замком к нему и открыл его. В туже секунду он упал на пол. В нос ударила невыносимая вонь гнилой рыбы. Приподнявшись, он осмотрел его содержимое. В чемодане находилось что-то не понятное, все в чешуйках, в маленьких рыбьих глазах, черной жиже, и ка ему показалось он заметил несколько червей. Чувство рвоты не заставило себя долго ждать.

К его спине примкнула грудь, а торс обхватили руки. Он не заметил отсутствие звука воды, и то как она вышла из душа.

– Что, что это!?

– Понимаешь, у меня с друзьями есть такая традиция, каждый год мы наряжаемся в…

– В, в этоо?!

– Это ты не с привычки, так вот, таким образом мы становимся ближе друг с другом, кстати твой босс, хозяин гостиницы мой давний и хороший друг. Он тоже в этом учувствует. – она отпустила его. Каждому нужен хотя бы один вечер в году, когда он может стать кем-то другим, например, рыбой! Почему нет?

– Это отвратительно.

– Посмотри на меня, – она стояла на против окна, полностью обнаженная. Только сейчас он заметил ее прекрасное тело вышедшие из душа. – подай мне его.

Аккуратно взяв это двумя пальцами, Адам по не многу стал поднимать ткань, которая со временем стало приобретать форму платья. Сотни глаз смотрели на него, дрожь прошла по всему телу, он швырнул ей это и закрыл глаза в надежде больше никогда его не увидеть.

– Сегодняшний вечер будет очень интересным, да мой червячок? – нежно и тихо вопросила она, натягивая на себя это платье

***

И вот они кружатся под музыку в просторном зале расположенным под гостиницей. Множество пар, где в каждой один из партнеров был одет в подобные ей платья и костюмы. Как мужчины, так и женщины.

Годовой оклад за вечер любого мог убедить потерпеть запах рыбы. Половина присутствующих выглядели так же, как и его спутница, к узкой талии которой он все еще е мог спокойно прикасаться.

Служащие что стояли вокруг зала у стен с надетыми на лица масками не прекращали приносить из соседнего помещения все новые блюда и выпивку.

Пары кружили и кружили в не прекращающимся танце. В перерывах между мелодиями пары группировалась, общались, смеялись, делали тосты и многое другое. Черви потихоньку опустошали содержимое столов и бутылок, а рыбы отшучивались что их единственная на сегодняшний вечер еда, это черви.

Совершенно незаметно проходили часы, и так же не заметно рыбы выбирали лучшего червя на сегодняшнем вечере. Рассматривали все возможные качества, ведь это было важно. Ведь рыбак просто не мог не лишить их лучшей своей наживки для этого вечера. И вот заиграла очередная мелодия.

Долгий вечер валил с ног уже самых стойких, столы опустели, а в центр зала вышел мужчина в рыбном костюме. Адам сразу узнал его, это был его босс.

– Я благодарю всех моих друзей что провели этот вечер со мной, а также хочу поблагодарить всех присутствующих здесь червяков, этот вечер без вас просто был бы неправильным. – раздались аплодисменты. – Попрошу всех пройти в соседнее помещение.

Адам собрался идти, как почувствовал, как его дернули за руку. – Что-то не так?

– Мы не идем.

– Почему?

– Ты ведь наверняка заметил, что я со своими друзьями перешёптывалась. Мы выбирали наживку вечера. – раздался небольшой смешок.

– Хочешь сказать, что выиграл?

– Да. – она положила голову на бок и мило улыбнулась, все еще держа его за руку.

Пронзающий громкий крик, оглушил его, за этим послышались другие голоса, разрывающиеся в чудовищных криках и воплях. Звук падающих на пол тел, ломающихся костей, рвущийся плоти.

– Что там происходит!? – Как только Адам двинулся то сразу почувствовал, как в его животе отдалось болью, ноги подкосились, и он упал на пол. Это был нож. – Зачем?

– Разве мы сегодня не говорили, что черви наша еда на сегодняшний вечер?

– Я не понимаю.

– Я уже говорила, что так мы становимся ближе, а то просто часть ритуала. – Она начала вращать нож.Парень издал лишь крик. – И так вышло что в этом году выиграла я!

- ВЫ БОЛЬНЫЕ! – Он со всех оставшихся сил отпихнул ее и начал полсти, каблук ее туфли прошел внутрь его тела. Невероятная боль пронзила все тело, уже не было сил двигаться, все что он мог это кряхтеть и давиться кровью, заполонившей всю глотку.

– Какой настырный червь! Ты думаешь так легко уйдешь от меня?

Двери помещения из которого доносились крики распахнулись и оттуда вышли люди в окровавленных костюмах и платьях, которые с таким удовольствием смотрели на корчащеюся от боли добычу.

***

– Хочу поблагодарить всех, за столь удачную охоту и конечно же воздать почести нашему владыки рыбаку. Который привел к нам в плавники лучшую добычу. Право откусить первый кусочек от нашего сегодняшнего деликатеса, предоставляется нашему победителю. Остальные блюда принесут позже, их в начале нужно довести до правильной кондиции.

– Ох, спасибо вам за столь лесные слова. Ну тогда я приступлю. – зубы впились в тело. А пронизывающий крик был успешно заглушен кляпом.

Человечная картина

1

Рисуя очередной портрет миледи Гловиш, рука Роберта нервно дрожала. Его тонкие длинные пальцы держали кисть, ладонь предательски потела, каждую секунду ее хотелось вытереть об фартук. Дрожащая кисть неутолимо приближалась к холсту. По лбу Роберта стекла капля пота, красные глаза заливались слезами, кадык медленно поднялся и тут же вернулся на свое место.

Кисть коснулась холста и дрожь вместе со всеми переживаниями и былой робостью тут же испарились. Мазок прошел быстро и изящно, ни одного лишнего мгновения или движения.

Рука держащая кисть дрожала, но теперь это была не дрожь страха, нет, это была дрожь от экстаза. Дыхания участилось, сердце бешено колотилось в груди, бледное продолговатое лицо источало счастье. Первый мазок новой картины прошел как нельзя лучше, это ли не знак?!

Маленькая темная комнатка с одним единственным окном, вид из которого выходил прямо в соседские окна, была настоящим клоповников по меркам даже самых дешевых районов города. Солнечные лучи проникали в это сырое место только на несколько минут в день, а на протяжении всего остального дня единственным спасением оставались свечи. Подоконник старый, белая краска на нем давно потрескалась и потихоньку сыпалась да крошилась. На нем стояла стеклянная пепельница, которая под завязку была забита окурками сигарет, пепла и слюны, прямо сейчас от одного из окурков выходил слабый, едва заметный серый дымок.

Серые обои, точнее зеленые, когда-то давно они были такими, удручали и без того печальную картину, некоторые края по отклеивались, а в одном из углов они сгнили. На всех стенах висели портеры. Маленькие и большие, а также совсем крохотные нарисованные на обрывках газет, бумажек и салфеток. Законченные и не законченные, состоящие только из зарисовок нескольких линий. Карандашом и маслами, со штриховкой и без, саржи, лубочные и прочие. Некоторые в рамах висящие на гвозде, другие грубым образом прибиты за сам холст, если это можно назвать холстом. На полу сотни и сотни скомканных бумаг, порванных, разорванных на куски, полу сгоревшие и с пятнами от кофе и сигарет. На всех их, без исключения изображена миледи Гловиш.

В центре комнаты мольберт, на нем стоит холст для автопортрета с изящными для наброска линиями, и один мазок краски. Высокий и тоненький стул, а за ним худощавый бледноватого вида мужчина. На нем поношенные туфли, брюки и рубашка с заплаткой. Пиджак висит на диване в углу, в одной руке у него кисть, а в другой сигарета. Длинные черные волосы упали на широкий лоб. Глаза закрыты, изо рта выходит дым, а голове Роберта миледи Гловиш стоит прямо перед ним, позируя ему для его шедевра. Он разглядывает ее лицо, пробирается через препятствия фантазии и расстояния, словно астроном смотрящий на звезды без телескопа в надежде увидеть их поверхность. Но он может, многие годы он смотрит на нее как в первый раз, и с каждым разом все ближе и ближе. Вот они, клеточки кожи!

2

Роберт уже не помнил, как стал пленником ее красоты. Может это случилось лет десять назад в парке, а может семь лет назад на улице, а может он всю жизнь был ее пленником? Как только родился то судьба злодейка намертво поселила в нем это. Но Роберт считал это благословением не у каждого есть то, от одного вида которого твоя душа заполняется счастьем.

Миледи Гловиш. В семь утра эта молодая привлекательная девушка, каждый Божий день выходит на прогулку. Летом она всегда в бежевой шляпке, тень от которой прикрывает ее прекрасные глаза. Такая таинственность одна из любимейших, вещей Роберта. Осенью миледи предпочитает зонтик, и прогулки под дождем, а в солнечные дни читает на лавочке в парке. На полу в комнате множество ее картин в этот период года. Когда же зимой миледи входит в кафе, Роберт уже там, он знает, что она придет, и даже что закажет. Она возьмет черный кофе без сахара. А ее желтый шарфик будет мирно лежать на ее коленях, а книга на столе. Порой в такие моменты Роберт был просто обязан ее нарисовать, желание не терпело отлагательств. Если бумаги не оставалось вход шли салфетки, и обороты газет. Однажды он так долго ее ждал у входа в театр, куда его не пустили, что нарисовал окурками на стене ее портрет. Прошли долгие годы, и миледи Гловиш стала прекрасной женщиной, а Роберт так ни разу с ней и не заговорил, не подошел, и не подал руки.

3

Его бледное покрытое бородой лицо, стало еще более бледным, и более исхудалым чем когда-либо. Синяки под глазами, очень частый кашель с мокротой. Жизнь покидала его в столь еще зрелом возрасте. Как истинный творец он отдавал всего себя работе, которую наконец то закончил. Красота миледи Гловиш осталась не изменой. Роберт смотрел на свое творение и плакал, потому что только сейчас по-настоящему мог признаться самому себе, что он смог отразить живую миледи Гловиш. Эта картина нечто большее чем какой-то портрет, кои валяются под его ногами тысячами, на ней отражена жизнь и любовь.

Как истинный художник Роберт напился до состояния, в котором избавление от всех прежних работ казалось просто восхитительной идеей. Он пронесся по квартире словно ураган, срывая со стен портреты, в его голове это слово теперь произносилось с омерзением и обязательно растягивалось. Бумага летала по всей комнате, листы медленно планировали на потоках воздуха. Когда с буйством было покончено, Роберт, держа в руке почти опустевшую бутылки бренди, поцеловал губы нарисованной…

Живой!

Миледи Гловиш, после чего переполненный счастьем Роберт завалился спать на диван, лицом в так ему теперь ненавистные портреты.

На несколько мгновений первые солнечные лучи прорвались в комнату Роберта, и осветили лицо миледи Гловиш, после чего спешно скрылись за соседним зданием, так удобно расположенным прямо напротив окна.

4

Пустота по немного покидала его, а ее место заполоняли мысли. Голова раскалывалась, в ушах звенело. Тело отказывалось двигаться, мышцы весели не меньше тонны. Попытка открыть глаза вызвала сильнейшую боль, и если бы он мог двинуться, то обязательно потер глаза прямо сейчас. Балансировка на грани жизни и сосуществования, его забавляла. Он так бы и валялся если бы нос не учуял запах свежа приготовленного кофе.

На мгновение Роберт решил, что он во сне, прежде чем резко открыл глаза. Ослепительная вспышка, от чего мышцы поддались и тело приняло сидячие положение, голова неописуемо воспротивилась столь резкому нарушению спокойствия. По не многу глаза стали различать знакомые контуры его клоповника.

Осматривая прогнивший пол и валяющиеся на нем портреты, Роберт пытался вспомнить вчерашний вечер. Пусто. Голова предательски отказывалась держаться на шеи, так и норовя пробить подбородком грудь, рука поддерживала ее за волосатую щеку. Роберт взглянул на свой шедевр, но вместо картины, на мольберте стоял пустой холст без какого-либо следа работы. Он вскочил так резко что колено предательски хрустнуло, а правая ступня угодила прямиком в осколки от бренди. Резкая боль в пятке тут же вернула Роберта на кровать, схватившись за ногу он взвыл от боли.

Как в друг из кухни выбежала она!

Гловиш!?

Живая без сомнения, она мчалась к нему с чашкой кофе в руках, в желтом цветочном платье, как раз в таком, в каком он нарисовал ее. Она подбежала к нему поставила чашку на стул и припала к его ногам. Схватила его раненную ногу, руки, такие холодные, секундное замешательство для Роберта, показалось целой вечностью, он все еще не верил в то что происходит. Она перевела взгляд с его ступни на глаза. Он смотрел в них, в эти голубые глаза, наполненные жизнью, заметил, как у ее роговиц образовываются слезы, а на щеках появился небольшой румянец.

Образованная слеза, совсем крохотная, медленно скатилась по ее щеке и тут же высохла. Но кожа в том месте где прошла капля совсем немного, но потеряла ту неописуемую достоверность, которой он так скрупулёзно добивался. Внутри него по всему телу прошла волна страха, от которой волосы встали дыбом.

- А… ты, э… Я! Как…?

Она продолжала смотреть на него, держа в руках его ногу. На ее лице появилось непонимание. Ее рот раскрылся…

- …

Что? Губы пошли в пляс, она явно что-то сказала, но он ничего не услышал, даже выдоха из ее легких. Словно не замечая этого, она продолжала говорить, по ее лицу было видно, что она отчитывает его за неаккуратность. Но это была не злость, нет, скорее переживания за дорого тебе человека.

- Я, тебя не слышу. - Произнес он медленно, четко произнося каждое слово, внутри он все ещё дрожал, но слова не выдали этого.

Она резко застыла, губы слегка подрагивали, казалось, что только сейчас она обратила на это внимание. Ее пальцы, на тоненькой худой руке, прикоснулись к губам. Роберт почувствовал, как страх уходит, вместо него его сердце пронзила боль и жалость к ней, и ненависть к себе.

Но потускневший ненадолго лучик света в ее лице тут же приобрел прежнею силу, если не еще большую. Она побежала на кухню, до Роберта доносились звуки открывающихся ящиков, звон посуды. Уже через минуту она вернулась к нему, на этот раз в руках у нее был бинт, щипцы и бутылка виски, которую он прятал до поры до времени.

Она открыла бутылку, промыла щипцы и руки. От спирта они не потекли, и хватила его обратно за ногу. Роберт только и успел выговорить: «- Э нет, этот виски для особого… Случая? А разве это не особый случай?». Только сейчас он вспомнил про ногу, про пятку в которой торчал кусок стекла, и про кровь, которая все капала на пол.

Все прошло так быстро и без болезненно что он даже и не заметил. Закончив перебинтовывать ногу, она поднялась и вытерла несуществующий пот со лба. Она улыбалась проделанной работе, а когда он выдавил из себя заветное спасибо, она и вовсе засветилась от счастья. Он потянулся к виски, но она отобрала бутылку поводив перед его носом пальцем, а затем показала на окно, явно говоря, что еще слишком рано для виски.

Для виски никогда не рано!

Вместо виски она протянула ему чашку кофе и отошла на кухню, а после вернулась убрать осколки. Он сделал только один глоток и с удивлением обнаружил что кофе был черным и без сахара.

Она сделала его потому что реальная она его любит, или потому что я его тоже пью? Но откуда ей об этом знать?

Когда с уборкой было закончено, она в недоумении посмотрела на ничего не понимающую фигуру, наклонила голову в право и одарила его улыбкой. Сердце забилось с бешеной силой. Она показала пальцем на кофе.

- Что? Кофе, нет, нет все хорошо прекрасный кофе. - Она хлопнула в ладоши от радости.

- Послушай, как ты здесь оказалась?

Она присела на корточки, и положила руки на его колено, а затем указала на пустующий холст стоящий на мольберте.

- Но как?

Худенькая и низенькая женщина в цветочном желтом платье сидящая на корточках. Взяла руку мужчины в поношенном костюме, от которого разило дешёвым пойлом, и положила его ладонь себе на щеку. Ее кожа, такая упругая, нежная и мягкая на ощупь. Только сейчас он заметил, как ее грудь вздымается и опускается, как длинные каштановые волосы раскачиваются при движении, как она моргает, а зрачки то сужаются, то расширяются. Но она была холодной и только это не давало ему забыться.

- Но как? - Повторил он вопрос.

Она сильнее прижала его теплую мозолистую руку к щеке, ее глаза были закрыты, румянец на щеках стал куда заметнее. И хоть он снова ничего не услышал, но прочел по губам каждое ее слово.

- Меня зовут Лиза, любовь моя!

5

Если это было только возможно, то из нее бы сейчас исходили стонущие звуки. Звуки страсти и похоти. Рука мастера, рука любимого силой держала ее за волосы, а другая прижимала ее поясницу к исхудалому торсу. Ее холодные бедра дрожали в экстазе от малейшего его движения.

Мастер! Любимый!

Кричала она безмолвно, когда его теплые руки схватились за грудь. Она прижималась к нему так сильно на сколько могла, хотела впитать все его тепло. Но она забыла, что одаривает его пробирающим до костей холодом. И он тоже не забыл, теперь не забудет, после того как вошел в нее, и спустя мгновение оставил ее, столкнул с постели от пробирающей до плоти боли.

Почему, любимый?

6

Пятка Роберта восстанавливалась, теперь он мог ходить почти как прежде. За эти прошедшие недели он сильно изменился, как и любой мужчина получивший взаимную любовь. Вместо неухоженной бороды, теперь на его лице виднелась едва заметная щетина. Бывшие довольно частыми гостями (перегар и похмелье) остались в прошлом. Даже виски на крайний случай исчез. За многие годы он нарисовал что-то кроме миледи Гловиш, сперва так робко нанося не человеческие контуры. И как не странно на его работы появился спрос. Его старый поношенный костюм сменился на новый и дорогой. Его исхудавшая фигура постепенно принимала здоровый вид, его плечи расправились, а сутулость понемногу уходила в небытие. Всегда причёсанный и хорошо пахнущий, Лиза позаботилась о том, чтобы ее любимый стал наконец то человеком. Она скучала по близости, которая промелькнула между ними однажды.

Раскиданные раньше листы бумаги, сейчас мирно покоились в картонной коробке в стенном шкафу. Рука его дрогнула при мысли выбросить их. Прогнившие доски постепенно менялись на новые, пропала и скрипучесть, которая забавляла Лизу. А так надоевшие ему обои сменились на бежевые, отчего комната стала куда светлее. Старый диван, на котором прошла их близость, сейчас мирно покоился на какой-то помойке.

Пока Роберт находился в галереи, в которую уходил каждое утро, Лиза заботилась о их доме, и о цветке, который недавно появился на их подоконнике. В один из дней, когда она его поливала, услышала шаги снаружи. Она выглянула в окно и посмотрела на право, в маленький просвет улицы. Ее улыбка медленно сошла на нет, в просвете она отчетливо увидела, как ее любимый держался за руки с ней же.

Лиза не осмеливалась спрашивать Роберта о случившемся, она боялась испортить тонкую нить их гармоничной жизни.

Может мне просто причудилось? Да, ведь как там могла быть я?

Прошли недели, и каждый божий день тускнеющая женщина в желтом цветочном платье наблюдала за ними из окна. Наблюдала за их скрещенными руками и смотрела на свои, видела их жаркие объятия, в то время как ее холодные плечи не помнили его жар. И их поцелуй, почему именно там, почему они там стоят? Может он не знает, ведь для курения не обязательно выглядывать в окно, верно?

7

По окну забарабанили капли, ветер завывал в квартире проходя через маленькие щелочки. Лиза спокойно нарезала овощи, когда впервые послышались раскаты громы. От неожиданности она выронила нож, а ее сердце забилось как бешенное. Только сейчас она обратила внимание на дождь, эти медленно стекающие капли на стекле пугали ее до глубины души.

Души?

Она стояла у окна, и вся дрожала, это первая гроза за то время как она здесь с любимым, где же он, когда так нужен. Гром, молния, усиливающийся дождь, ее руки дрожали, как и губы. По всему ее телу были то там то здесь маленькие едва заметные разводы от воды, которые случайно получились при готовке. А теперь то что может ее убить льется прямо с неба.

В коридоре раздавались шаги, ступеньки лестницы жалостливо поскрипывали, а глухие и частые шаги становились все ближе и ближе. Лиза подбежала к двери, она хотела видеть его как некогда прежде. Но когда дверь открылась, то на пороге стоял Роберт, промокший с ног до головы. Как же сильно она хотела его обнять, но не могла даже прикоснуться к нему. В его взгляде она не заметила любви, как в прочем уже давно. Но сегодня в нем она увидела ненависть. Не снимая обуви или пальто, Роберт открыл шкаф, и дверца с грохотом ударилась об стену. Он достал коробку и вручил ее Лизе. Она смотрела на него с недоумением.

- Тебе нужно уйти, ненадолго, выкинь это и подожди немного, я сам тебя позову! - Чуть ли не кричал он, его дыхание было сбитым, на вдохе он немного задыхался.

Лиза очень быстро покачала головой.

- В смысле нет? В смысле нет!?

Она посмотрела на окно, за которым шел дождь, а затем на него.

- Не неси ерунды, ты не сахарная, не растаешь! - С этими словами он схватил ее за запястье своей мокрой рукой и поволок за дверь. Если бы ее кто-то сейчас слышал, то такого пронзительного звука боли никто и никогда не забыл. Маленькие капли что раньше касались ее не несли за собой боли. Вместе с коробкой она вылетела в коридор.

- Жди с наружи, и только посмей вернуться раньше или не дождаться меня! Вали!

Слезы текли по ее лицу оставляя за собой размазанные следы, которые раньше назывались щеками. Она смотрела на запястье где любимый держал ее, и на том месте красовалась дыра, будто кислотой прожжённая. Она сидела спиной к стене, и почему, почему никто не слышал ее вопль, чтобы помочь.

Лиза стояла на задней стороне здания, под навесом, с которого неугомонно стекала ручьем вода. До мусорных контейнеров всего несколько метров, но она решила, что и шага к ним не сделает. В руках большая картонная коробка, она уже не помнила, что было там. Поставив ее на пол, Лиза сняла крышку, и оттуда на нее смотрели тысячи ее лиц. Ее ли? Она догадалась что прямо сейчас истинная миледи Гловиш находиться рядом с ее любимым.

Отчего она делает шаг, ближе к навесу.

8

Спрятавшись в стенном шкафу Лиза закрыла дверцу. Ее былая красочность потускнела, ее яркое желтое платье уже токовым не являлось.

Моменты вчерашнего вечера всплывали в голове словно вспышки.

- Ну и где ты шлялась? Вы посмотрите на нее, реально растаяла. Ха-ха.

Дверь квартиры открылась, и внутрь зашли двое.

- Посмотри на себя, бледная как смерть, и такая еж холодная. Ты не она!

Через щель в двери Лиза видела, как Роберт прижался всем телом к женщине в желтом цветочном платье. Как повалил ее, на их новую кровать, его рука поглаживало ее бедро.

- Завтра ко мне придут гости, я хочу, чтобы тебя завтра вечером здесь не было. Никто не должен тебя видеть! Тебе ясно? А то…- Роберт посмотрел на графин с водой.

Желтое цветочное платье валялось на полу. По остаткам щек Лизы текли слезы, самые большие и самые горькие. Близость, он занимается близостью. Он не отталкивает ее, почему, он не отстраняется от нее?

- Где мой ужин?!

Он ее, и только ее, она не отдаст его самой себе.

Роберт спал в кровати после бурной близости. Тогда как миледи Гловиш ушла в ванную. Лиза бесшумно открыла дверь и проследовала за ней. Миледи смотрела в зеркало своим удовлетворённым лицом, ее кожа такая насыщенная, такая же какая была у Лизы в самом начале. Без маленьких размытей то там, то здесь, и безусловно теплая как руки любимого. Лиза проникла в ванну словно смерть.

Миледи Гловиш увидела ее в отражении, и закричала в ужасе. Она развернула голову и посмотрела на свою, теперь ужасную копию. Пятившись назад от копии, которая кричала на нее, не произнося ни звука, рука металась в поиске спасения, когда наконец-то нащупала ножницы.

Лиза на секунду застыла, вытащила ножницы из своей шеи, схватила другой рукой миледи за голову и со всей силы ударила ее лицом об зеркало. Сильным поток из лица хлынула кровь, крик и вопль разрядили тишину ночи, осколки стекла посыпались на плитку. Лиза наносила удар за ударом в область груди, живота, лица.

Моего лица!

Ее желтое платье вновь обрело насыщенный цвет. Она обернулась и увидела Роберта застывшего на пороге ванны.

- Убийца, мерзкое создание! - Он застыл, ноги не слушались, когда как мозг кричал, умолял о бегстве.

Губы беззвучно пошевелились.

- Любимый! - Пронеслось в его голове оглушающим эхом, проходя все дальше и дальше. Ноги проснулись от ступора, но теперь Роберт хотел не бежать, а уничтожить это убожество. Он побежал на кухню где стоял графин с водой.

***

Лиза гладила его уже гниющее лицо, на котором отсутствовал один глаз. В квартире пахло гнилью, но ее это не волновала. Ведь она могла часами лежать с любимым в обнимку. В то время как на всех стенах и на полу, валялись тысячи его не совершенных портретов.

Может поглубже?

- Мистер Мейсен хочу вас обрадовать, результаты ваших анализов пришли. И если им верить, а причин им не верить у меня нет, то выходит, что вы полностью здоровы. - Уже не молодая женщина отсоединила диагностирующий кабель от руки пациента и вернула его в мед аппарат.

- Значит я могу спокойно въехать на станцию? - Доктор свернула окно с голографического экрана, на котором отображалась карточка пациента, и уставилась на него с выпученными глазами. Если бы не ее бионические глаза, то наверняка бы сейчас сняла с себя очки и демонстративно начала бы их протирать.

- Нет молодой человек. Храни тебя Империя, ты что первый раз со станции на станцию летаешь? Правил не знаешь. Прежде чем пустить тебя на станцию мы должны обследовать тебя вдоль и поперек. Мало ли где ты шлялся, и с кем или с чем ты спал. Карантин! Старое слово, а все еще в деле.

- Но вы ведь сказали, что со мной все в порядке, разве нет?

- Все да не все. Есть еще такая вещь как контрабанда, наркотики.

- Так просканируйте меня, в чем проблема?

- Уже проблема. Вы молодёжь умная, хоть и бестолковая, честное слово как так выходит, сама не понимаю. Но сканер вы обходить научились. А у нас станция образцовая, семейная, культурная, и душить всяких сволочей нам сама Империя велела. Так что тут только относительно старыми методами.

- Это какие?

- Гастроэндоскан!

- Это еще что такое?

- Звучит страшно, но в этом нет ничего страшного. Глотаешь таблетку, скорее даже капсулу, маленькую такую, ты ее даже не заметишь. Она тебя просканирует изнутри, сразу же отправит данные врачу и тут же раствориться на мелкие кусочки. Организм может даже переварить его на элементы, а все что останется выйдет естественным путем.

- Звучит не так страшно, вы прямо сейчас дадите эту таблетку?

- Нет конечно. Ты думаешь почему они все еще работают в отличии от сканера, а? А все потому, что проходит под присмотром врача, в строго определенном месте, и что самое главное, не оставляет возможности восстановить эту чудо таблетку. Хе-хе. Отправляйся в отдел 3А, дело твое я им уже переслала.

Стальная дверь с неоновой надписью, гласившей «Гастроэндоскан» открылась. В полукруглый белый коридор, в котором то и дело на потолке, полу и по стенам лампочками указывалась дорога, вошел высокий мужчина в халате. Маленький экран на груди халата высвечивал надпись: «Врач Гастроэндосканер…».

- Мистер Мейсен, я полагаю? - Сказал он басом, и протянул руку. Джим протянул руку в ответ и заметил блестящую от света ламп лысую голову.

- Я буду проводить у вас эту небольшую процедуру. - Положив руку ему на плечи, он проводил Джима в кабинет.

Довольно просторное белое помещение, разделенное стеклянной перегородкой надвое. За перегородкой виднелся компьютер и стол, этот закуток был куда меньше второй части. На другой стороне стоял компьютер, на вид более новый, и несколько ящиков с бумагой. В центре находилась довольно высокая кушетка с приподнятой с одной стороны частью. Возле нее стоял аппарат, высокий с маленьким допотопным дисплеем, из аппарата выходили трубки, которые были закреплены на своеобразном подносе. По комнате летала «медсестра», обычный медицинский помощник. Круглый металлический шарик, на поверхности которого множество пока закрытых люков, сбоку виднеется медицинский крест, а на верхушке приклеенная медицинская шапочка.

Лысый доктор указа Джиму на стул.

- Мистер Мейсен, хочу предупредить. Хоть вас и направили на «Гастроэндоскан», но провести я его не могу. И перебью ваш весьма логичный вопрос. Ведете ли, в связи с недавними событиями, такими как обход прежнего весьма популярного скана, спрос на «Гастроэндоскан», а конкретно на датчики весьма мягко говоря вырос. А мои запасы исчерпались по весьма логичным причинам, вы ведь поняли про что я?

Джим кивнул. Они растворяются.

- Но так как провести процедуру я должен, я вынужден прибегнуть к предшествующей ей прародительнице.

- Это какой еще?

- «Гастроэндоскопия желудка», вместо датчика вы проглотите шланг, а я тем временем буду смотреть что у вас там. - Док указал пальцем на живот Джима.

- О нет, я отказываюсь. Я не буду глотать никакие шланги. Джим вскочил со стула и направился к выходу.

- Прежде чем выйти от сюда я вам напомню о законе №5768- «О проверке по прибытию на станцию», гражданского галактического кодекса Империума. В случаи отказа от обязательной проверки вы признаете свою вену в попытке провести что-то нелегальное.

- Но я подписывался на другую процедуру!

Док пожал плечами в ответ на высказывание Джима, а затем добавил: - Вы можете обратиться с предложением изменения закона в соответствующий орган, будите вы его предлагать в кабинете или в камере не мое дело.

Джим сел смиренно на стул обратно, в этот момент ему показалось что он весит чуть ли не больше самой станции.

- К сожалению анестезии горла, для этой процедуры, в моем распоряжении нет.

- Так сделайте другую.

- Так тоже не получиться. Мы с вами договоримся о другой анестезии, я ее сделаю, а вы на меня обидитесь и обратитесь куда следует. Нет спасибо. Хоть у меня нет анестезии для горла, но инструкция разрешает проводить процедуру и без нее. Чудесно, не правда ли? - Док демонстрировал свои белоснежные зубы в так называемой улыбке. - Но вообще если признаешься сразу в не совсем легальных делах, то это облегчит нам обоим жизнь, я ведь так и так все увижу.

- Я чист!

- Что ж, это мы еще посмотрим. Снимай обувь.

Джим лежал на кушетке, его обувь осталось возле стула. Любезный шарик медсестра подстелила под его голову полотенце, и одной из выезженных рук придавила его голову к кушетке. Лысый врач встал перед ним, с этого ракурса он казался не просто высоким, а не досягаемым. Он что-то протянул ему под нос.

- Вот возьми его в зубы. - Это была маленькая пластиковая насадка, напоминающая соску, только с отверстием по середине.

- Это для чего?

- А что бы ты мне кабель не перекусил. - С этими слова док силком всунул в рот соску. Он сел на стул стоящий перед машиной, одной рукой он снял с подноса черный, длинный и ребристый шланг радиусом в полтора сантиметра. - На самом деле тебе повезло, такие аппараты привозят только по заказу, массово их уже не производят, а я как знал, что он пригодиться. А то так бы ты и ждал, пока привезут мне эти датчики через несколько месяцев, а тут пять минут и свободен, класс, скажи же?

Джим моргнул несколько раз в знак согласия, но внутри его трясло от страха при одном только виде это огромного червя, которого ему предстоит заглотить. Сердце начало колотиться как бешеное, он не произвольно стал дергаться. На что из шарика «медсестры» вылезли еще четыре дополнительные руки, которые прижали теперь уже все его тело. От невозможности пошевелиться страх стал еще больше, он глотал слюну как в последний раз снова и снова, на глазах начали образовываться слезы.

- Да не переживай ты так. Вот шланг, вот на конце фонарик, здесь же и камера которой я буду смотреть, все просто. А теперь слушай правила, сейчас я его начну проталкивать, ты главное не сопротивляйся, тебе же хуже будет. Просто как бы проглоти его, хорошо? - Он вновь улыбнулся своей недоброй улыбкой. - Как проглотишь то пойдет по легче. Главное дыши медленно и размеренно, и слушай что я буду говорить во время проведения. Нус, поехали. - С этими словами док просунул провод в отверстие в соске.

Ребристый шланг словно червь рыл землю зарываясь все глубже. Не видя на своем пути преград. Джим почувствовал боль в горле, а после оно начало першить, вызывая приступы кашля. Шланг загородил весь дыхательный канал. Джим думал про себя как вообще можно дышать, когда в горле эта хрень. По ощущениям шланг прошел через пищевод. Появилось ощущение того что органы соприкасаются друг с другом. Джима понемногу рвало, желудочным соком, и остатками завтрака. Док ревом сказал ему дышать, и перестать блевать. Железные руки шарика медсестры держали его намертво, теперь это немного успокоило его, и он сделал первый вдох преодолев паническую атаку.

Как тут же его стало рвать еще с большей силой. Дышать снова стало невозможно, в горле помимо шланга теперь была и рвота. Все горло щепало, он пытался глотать, но нёбо ощущало только здоровенный шланг. Док вновь начал орать на него что бы он дышал!

- Если ты это не прекратишь, я вытащу его, а затем вновь вгоню и нежным в этот раз я не буду.

Эти слова прозвучали устрашающе, Джим взмолился ко всем выдуманным богам прошлого в которых не верил с просьбой дать сил сделать вдох и не проблеваться. Непонятно кто из них, может все сразу, но ему все-таки помогли.

Слезы лились рекой, Джим прилагал все усилия чтобы не пытаться сглотнуть, вдох-выдох. Движение шланга остановилось, прошло мгновение спокойствия.

- Надо по глубже!

Нет, в смысле, какого?

Шланг помчался дальше где-то внутри него, раздвигая мягкие ткани. Лысый док смотрел в экран и полностью игнорировал жалостливые бульки желудочного сока извергающиеся из Джима. Шланг остановился тар резко что Джима вновь непроизвольно вырвала на уже совсем не белое полотенце.

- Из-за твоей блевотни я ничего не вижу! Дыши я сказал! Надо глубже!

Неееееееет! Не надо, хватит!

По ощущениям прошли минуты прежде чем многокилометровый шланг остановился, и где в нем столько места?

- Глубже!

Да пошел ты лысый черт, мудила, скотина, сволочь!

Ребристый червь продолжал спускаться в какие-то невиданные земли. Зарываясь все глубже, он выбрасывал наверх остатки. Джим вспомнил старую пословицу «Вас карает Бог, лежите и наслаждайтесь!».

- Дыши мать твою!

Дышу я мать твою! Дышу!

- И как тут работать, у меня так скоро шланг закончиться, глубже! - С тем же успехом он мог сказать: «Ну а это довесок к кошмару!», подумал про себя Джим.

Джим был готов поклясться, что провел часы на пыточном столе в руках мистера-надо-поглубже! Он уже не помнил еще двух приговоров в свой адрес «Глубже». Время текло медленно и одновременно быстро, все казалось в каком-то бреду, и что на самом деле он сейчас сидит в кабине пилота своего корабля.

- Джими, эй друг, я заканчиваю, ты вроде чист, по крайней мере в одном смысле. Хе-хе. - Джим на это смог только в очередной раз вытрыгнуть остатки содержимого желудка. - Что-то мне не нравиться твое выражение лица. Без обид друг, но что-то ты скрываешь, надо поглубже!

- Чмо прямостоящее, плесень под обшивочная, вагинальный олень! Отрыжка Империума! Лошара небесная! - Возникал Джим сидя в кабинете женщины что отправила его на пытку, вытирая со своей футболки остатки желудка. Которые так удачно потекли после того как шланг вынули.

- А вот и ты! Ну что закончили процедуру? Не знала, что у нас датчики закончились.

- Это пытка, а не процедура. Я буду жаловаться на его, на вас, и на всех, кто работает в этом месте!

- Тише, тише не кричи ты так, можешь жаловаться куда хочешь, как только сможешь пройти на станцию. Такс, посмотрим на твои результаты.

- Ну что, видите? Чист я!

- На твоем месте я бы так не кричала. Доктор направил тебя на дополнительную процедуру. Он решил, что этой было недостаточно чтобы полностью убедиться, как ты понимаешь отказаться ты не можешь. Это будет выглядит слишком подозрительно.

- Нет, я не вернусь к этому маньяку. Нет. Ни за что!

- В данных обстоятельствах тебя спрашивать не будут, а охрана тут, рядышком. - Время для Джима остановилось, прям как тогда при битве на Касперо-9 или при гибели его жены, или как в кабинете этого мистера-давай-поглубже!

Джим медленно проговорил дрожащим голосом: - И что это за процедура? - Секунда до ответа растянулось до невообразимых размеров, в его уме прошли сотни если не тысячи всевозможных вариантов, от них ужас окатил его ледяной волной,

- Смотри, ты глотал шланг, и камера ничего не увидела. А раз она не увидела с этого конца, - она указала на рот. - то мы войдет через другой.