Церковь посреди озера

Глава 1

«Чем меньше город, тем больше в нём призраков», - такими словами мой товарищ подытоживал пересказанные в сотый раз истории, что появлялись на языке у каждого по велению человеческой болтливости. Пугающие или смешные, мерзкие или приятные слуху, небольшие байки перескакивали от одного проходимца к другому, как голодные блохи, пока не растворялись в пучине свалившихся забот и ударившего в голову скепсиса. К тому же, само время точит к таким историям любой интерес, срывая с них важные детали. Возможно, мы просто взрослеем. Рассказы о демонических тварях, огромных людоедах или о злых лесных колдунах теперь напугают лишь маленьких детей, и то не всех. Единственные истории, которые действительно живут долго – это те, что толстыми нитями привязаны к настоящим местам или событиям. Так тривиальная небылица становится правдивее, наполняясь конкретикой. Пока, например, стоит старая телефонная будка, живёт и страшная сказка о дессятках пропавших без вести людей, что осмелились сделать свой последний звонок. Пусть от допотопного таксофона остался лишь покосившийся циферблат и спутавшаяся коса проводов, а внутри самой будки пахнет далеко не мистикой – пока эту будку не снесут к чёртовой матери, люди так и продолжат «исчезать» в ней.

В городе ходила другая байка, которая могла бы показаться бредом, если бы не ряд пугающих точностей и совпадений, отчего в неё верится куда охотнее, чем в остальные. Мне легче думать, что в этой истории нет ничего, относящегося к правде, и вам я советую придержать в голове немного скептицизма, потому что иначе рискуете надумать лишнего и с этим грузом всю жизнь прожить. У вас, в отличие от некоторых, есть такая возможность. Мне повезло много меньше вашего – я стал свидетелем событий, о которых перешёптывались незнакомцы на автобусных остановках. Такие вещи неохотно обсуждают мужики на перекуре, потягивая самокрутки плохого табака. Я был на расстоянии вытянутой руки от сил противоестественных, неясных и тёмных. Таких, что лучше списать на помутнение рассудка, нежели допускать сосуществование человека с этим.

Начну издалека. Наш городишко (я буду называть его просто З.), про который даже в новостях толком-то ничего не пишут, со времён Великой Отечественной пребывает в, скажем так, не самом лучшем состоянии. Население З. едва дотягивает до полусотни тысяч, большая часть – старики-пенсионеры, которым просто некуда деваться, окромя как доживать свои хмурые деньки в родных приевшихся стенах. Молодёжь либо даёт дёру в города покрупнее, где получают вышку или сразу устраивается на работу, либо склеивает ласты от дешёвой наркоты, что достать у нас нетрудно. Тем же, кому не удалось ни первого, ни второго, имеют не самый широкий выбор: две школы с дырявыми крышами и древними, как мир, учебниками, городская больница, где все нужные лекарства появляются будто по волшебству, рядом с заброшенным нефтеперерабатывающим заводом появилась фабрика, производящая разве что ядовитый дым. Ещё десяток ларьков, аптек и рюмочных понатыканы на извилистых узеньких улочках. В рыжем от ржавчины порту уже лет пятнадцать работают одни «свои», регулируют поставки и активно держат руку на пульсе города. Считай, вторая власть. Первая же власть, расположенная во всегда ухоженном здании мэрии, охотно заботится о населении, любит устраивать бесполезные народные собрания и обещает нам всем светлое будущее со дня на день, но точно не сегодня.

Вот и всё, что нужно знать о моём родном местечке, где интернет появился года три назад, и то – медленный, дорогой и всегда в полудохлом состоянии. Вы не потеряете ничего, если проедете мимо такого поселения бетонных коробов и серых туч, хотя при любых раскладах вас сюда занести не должно. Но речь пойдёт ни о том, как всем всегда плохо и тяжело, дабы это не так.

З., по большей части, живёт благодаря воде. Сквозь город, разделяя его пополам, течёт речушка, по которой к нам попадают товары и, что бывает крайне редко, туристы. А в пригороде, буквально в получасе ходьбы от спальных районов, раскинулось наше большое озеро, отделяющее цивилизацию от непроходимой лесной чащи на противоположном берегу. Там, среди скрюченных северными ветрами деревьев, ещё скрипят проржавевшие станки-качалки, до которых уже пару десятков лет нет никакого дела - нефти нет.

Озеро мы очень сильно любим. Нет, не потому что вода чистая или рыба вкусная клюется. Даже если бы это было правдой, проверить не представится никакой возможности, ведь купаться, плавать и уж тем более рыбачить в озере строго запрещено. Скажем так: то, что обитает в этих пресных водах, представляет собой какую-никакую ценность для всего нашего городка.

Посреди озера есть островок. Крохотный такой клочок суши, омываемый пресными водами, большую часть которого, помимо растительности, занимает старая церковь. По крайней мере, за этим строением закрепилось такое смелое название, ведь ни креста, ни купола на нём не имеется, да и причислить к определённой конфессии не получается и по сей день. Это такое сильно подточенное временем сооружение с рухнувшей от старости башенкой и четырьмя острыми шпилями, покрытые готическими рельефами. В строении есть черты и восточных элементов, такие как колонны с квадратным сечением, потрескавшиеся от времени золотые и серебряные витки, паутиной бегущие по стенам, и изогнутые углами вверх крыши. На словах может показаться, что эти решения в архитектуре – натуральный хаос чуждых друг другу культур и времён, сросшийся из фрагментов совершенно несвязанных между собой чертежей, но вся соль именно в том, что сама церковь смотрится едино, сохраняя в себе такую композицию форм, где каждая деталь сочетается с другой. Думаю, передать словами её странную красоту не получится, сколько бы я не старался.

И стоит эта церковь чуть ли не с основания города, если не того раньше. В пасмурный день, в беспросветный ливень или туман, её с берега озера не видно совсем, а в полдень её чёрный силуэт наводит на зрителя неясный трепет, едва отличимый от боязни. Если вы хотите разглядеть её поближе, у вас это вряд ли получится. Сфотографировать её легально можно только с берега. Другое дело, что поймать в кадр это мистическое строение затруднительно. Церковь иногда прячется в собственном дрожащем отражении, напоминающем протянутую к зрителю ладонь. Советую вам даже не пытаться – только потратите время впустую, да ещё местные будут косо на вас потом посматривать. Здесь нет фанатичной веры, как принято думать на жителей маленьких глухих городков, но именно эта церковь считается если не святым местом, то просто весьма личным. От того все запреты на рыбалку, купание и плавание и растут. «Не нужно тревожить покой почём зря», - аргументировал мэр введение ряда странных ограничений ещё тридцать с лишним лет назад.

Многие, включая меня, пробовали узнать, откуда такое чудо вообще взялось в нашей глуши. Городские архивы лишь упоминают её присутствие в немногочисленных мероприятиях, о которых я расскажу далее, но даты начала или хотя бы завершения её строительства остаются неизвестным, так же как имя безумного архитектора, что приложил к этому руку. «Она была всегда», - говорят старухи о строении, окружённом покоем волн. Один раз, лет десять тому назад, в З. приезжал нервный пожилой мужчина. Был он не по возрасту силён и ловок, всем видом внушал решительность. Принялся разнюхивать, расспрашивать про церковь, про обряды на островке, а затем быстро из города слинял – то ли его кто припугнул, то ли турист местных красот вдоволь насмотрелся. Но с его отъездом едва разгоревшийся интерес к истории церкви пропал бесследно. Видимо, не в первый раз.

Попасть в церковь можно, если вас в неё пригласили на похороны, проходящие внутри. Если ваш близкий друг или родственник умирал под конец осени, его тело хранят в морге до суровой зимы, пока по озеру не поползут первые забереги. Как только лёд окрепнет достаточно, чтобы по нему можно пройти, начинается шествие с гробом. Зрелище это, увидев хотя бы раз, вы никогда в жизни не забудете: десяток человек, укутанные в шарфы и трижды перешитые пуховики, в высоких сапогах идут по замерзшему озеру сквозь безжалостную вьюгу, а четверо самых крепких несут на себе чёрный лакированный гроб, который постепенно покрывается налетающим снегом. Затем люди добираются до острова и заходят в церковь на всю ночь, и только ранним утром следующего дня их можно увидеть расходящимися по домам с автобусных остановок, будто ничего и не было. Гробы с покойниками не покидают островка.

Если ночь похорон тихая, то с берега слышно песнопения, что идут из церкви. Разобрать конкретные слова с такого расстояния попросту невозможно, но общий мотив всегда узнаваем, дабы он из года в год один и тот же. Многоголосый хор под густые звуки органа проносится над замершим озером, и не умолкает до рассвета, становясь то громче, то тише. Может показаться странным, но песни эти всегда наводят на всякого слушателя спокойствие, гневные или тоскливые мысли растворяются среди нот неизвестной музыки, оставляя тебя с чистым и ясным разумом. Есть что-то в этой мелодии умиротворяющее, светлое.

Я родился и большую часть жизни прожил в З., не придавая церкви должного значения. Она, как и говорили столетние старухи, вонзалась нам в головы своими острыми шпилями и давно не вызывала ни у кого даже лишнего вопроса – стоит себе и стоит, свою функцию вроде выполняет. Да разве это функция вообще? Так, традиция, дань уважения предкам. К тому же, всегда находились дела поважнее, чем интересоваться достопримечательностью нашего будто замершего во времени городка. Отсутствие каких-то крупных событий, монотонность и цикличность этой тихой-мирной жизни может убить в неподготовленном уме весь энтузиазм и любопытство в придачу. И жил бы я далее, не проявляя ни капли внимания к этому сооружению, но волею судьбы я попал в церковь.

В девятом классе у меня умер одноклассник, Сашкой звали. Тощий такой парниша, вечно покурить у физрука стрелял, в футбол был большой любитель поиграть. Вот так один раз мяч со двора выскочил, Саня за ним побежал, а там люк канализационный на соплях держался… В общем, свернул Сашка себе шею и скончался на месте, окружённый грязью и отсыревшими бычками. Дело это было в середине ноября, до первого снега оставалась буквально неделя, так что решили родители Саши хоронить того в церкви. Включили в процессию весь класс вместе с руководительницей. Та уже успела проститься с первым мужем за несколько лет до того, но на любые вопросы по поводу церемонии если и отвечала, то с большой неохотой.

- Нет смысла рассказывать, - говорила она, когда к ней на перемене подбегали мои одноклассники, - Вот придём – и всё сами увидите. Главное – делайте то, что говорят, и никуда не убегайте.

Многие из нас ждали похорон, как если бы это был весёлый праздник, а не день великой скорби. Одни гадали, что ждёт внутри церкви, другие травили страшные байки, третьи же, которые знали побольше остальных, молчали, сколько бы их не расспрашивали сверстники. Смерть Саши отошла на второй план, если не вовсе на третий – такое презрительно малое количество внимания было указано в сторону погибшего одноклассника. Именно страшное чувство обиды за чужое горе и свело меня с неясными силами.

Пришёл день, когда озеро покрылось толстой коркой льда. Вьюга уже вовсю гуляла по узким улочкам З., укрывая крыши взбитыми подушками снега. Видимость была почти нулевая – холодная стихия царапала глаза и щёки, пряча в себе даже свет автомобильных фар. Солнце также скрылось за горизонтом ещё часов в пять, и шли мы к озеру на звук завывающей классной руководительницы, чей силуэт был еле отличим от смазанного снегом ландшафта благодаря грязно-серой шубе и дурацкой здоровенной шапке.

- Не отставайте! – кричала она, когда мы шли вдоль дороги к озеру, - Ещё минут десять, и мы будем на месте!

- Виктория Дмитриевна, а почему мы автобусом не едем? – спросил кто-то из укутанной пуховиками толпы.

Действительно, а почему не на автобусе?

Грозные статуи, лица которых давно были стёрты ветром времени, прятались в тенях покосившихся шпилей, будто стыдясь собственных изувеченных тел. Немыми привратниками они встречали нас, не смея покидать своих вековых постов. «Наверное, когда-то стражи были страшнее», - подумал я про себя.

Парадный вход изначально располагался аккурат под рухнувшей башенкой, и уже как пару веков представлял из себя непроходимый завал из кирпича и гнилых досок. Вместо него роль входа внутрь исправно выполняла широкая дыра в стене, подпёртая брёвнами и ржавыми стальными прутьями. Мы неохотно перешагнули импровизированный порог, но даже толком не успели пройти – так сильно впечатлило внутреннее убранство этой обветшалой обители высших сил.

- Эй! – крикнул кто-то сердито, - Вваливайтесь внутрь! Холодно!

Через полуминутную давку мы все уместились в зале. Насколько там было жарко и светло. Это было настоящее кладбище догоревших свечей, братская могила тысяч фитилей заливала теплом исхудалое помещение. Подтёки засохшего воска покрывали стены, залезали на покосившиеся скамеечки, сталактитами свисали с ржавой угловатой люстры, опасно раскачивающейся на толстой цепи. Новые свечи, коих было больше сотни, торчали прямо на месте своих павших товарищей, тускло освещая этот внушающий интерьер.

Мой взгляд перешёл на стены. Рельефы в камне были забиты мелким песком, тут и там торчали листы фанеры или относительно свежие кирпичные кладки, рыжими пятнами выступающими на тёмно-зелёных стенах. И всё те же статуи – грозные, но безликие – тянулись к нам своими изломанными руками. Зал был огромен, он уходил прочь от меня и мог бы без труда вместить в себя полтысячи человек. Осознав масштабы доселе неизвестной изнутри церкви, я почувствовал то благоговение, о котором рассказывают набожные люди. Впервые испытал эту непривычную, но в то же время успокаивающую волну в сердце. Я не знал имени того божества, что должно было обитать в этих стенах, но чувствовал его могущество.

Я задрал голову, чтобы это место неведомой силы лучше впитало моё присутствие. Высокий потолок, поддерживаемый лишь тремя колоннами из пяти, когда-то давно пестрел мозаичными рисунками, от которых остались едва видимые очертания. Не то, что сюжетов – даже действующих лиц распознать стало невозможно, настолько неясны были уцелевшие фрагменты мозаики. Единственное, за что мог зацепиться взгляд – за бледно-голубые этюды, олицетворяющие не то чистое небо, не то спокойные волны. Через небольшой пролом можно было увидеть беззвёздную ночь и снег, оседающий на одной из сломленных колонн тяжёлым сугробом.

Место, где в любой другой церкви стоит алтарь, пустело. Не было ни самого алтаря, ни канделябров, ни высокой трибуны. Даже какой-нибудь старой важной книжке не нашлось места под дырявой крышей. Просто пустой квадрат четыре на четыре метра, покрытый грязным брезентом поверх изъеденного трещинами пола. Весь рассечённый длинными рваными полосами, выцветший лист не первый год служил тонким слоем между измученной плиткой и десятками покойников, что молча жаждали… Я не знал, чего могут жаждить мертвецы, особенно от этого места.

И хоть вся внешность церкви лилась будто искусственной запущенностью, а предназначение казалось предельно неясным, нельзя было не почувствовать, какая колоссальная мощь помещалась в этих покосившихся стенах. Создавалось ощущение, что именно эта сила – грандиозная и пугающая – и держит здание от неизбежного разрушения. Быть может, церковь и хотела бы развалиться на куски, похоронив под своим телом десятки незваных гостей, но нечто держало древнее строение в живых против воли самого времени. У церкви есть предназначение – именно поэтому она стоит так долго.

Началась процессия. Гроб разместили на брезент и окружили его. Ближе всех стояли родственники, чуть дальше – друзья семьи, а затем мы – растерянные школьники, которые не могли ни попрощаться с товарищем, ни посмотреть, как прощаются другие. Лишь краем глаза я заметил, как ревущая мать Саши вскинула руки и припала к крышке гроба, будто кто-то кроме смерти собрался отнять у неё сына.

Поминальная песнь началась со старичка, что присутствовал на каждых похоронах. Ему самому было за девяносто, ржавая тросточка едва удерживала сгорбленное исхудавшее тело, скрытое внутри поеденной молью шубы. Старик пел, не жалея сухого горла, звук из беззубого рта вырывался сквозь кашель кусками, что не давало разобрать ни единого слова.

Это был не русский язык, не английский и не латынь – совершенно иные сочетания звуков складывались в измученные строки, не имеющие начала или конца. Другие гости подпевали, вклиниваясь в ряд затяжных гласных, и даже убитая горем мама Саши утёрла слёзы и запела. Каждый начинал невпопад, но по прошествии короткого отрезка времени всё разности звуков сравнялись сами собой, и песня единым голосом сотрясала стены храма неизвестного жителя небес.

От пробирающих строк скрипело в голове. Чужие звуки заклинаниями ложились в моё сознание, меня клонило ко сну. Испуг, вызванный таким странным состоянием, быстро утих, спокойствие раздавило под собой всякую волю. Это был не гипноз, я не был пьян – я пал под чарами мистического места, невозможный даже сделать шаг в сторону. Покинуть стены церкви в мыслях не было, ведь мысли любые исчезали, растворялись меж строк неизвестного языка безымянного автора.

Кто-то сильно дёрнул меня за рукав, пытаясь захватить на себя моё разбавленное внимание. Я не предал этому никакого значения, а лишь подпевал не своим голосом чужому. Тогда меня дёрнули ещё раз, да так, что я чуть не потерял равновесие.

- Эй! – кто-то вцепился мне в мочку уха и подтащил ко рту, - Ты слышишь?

Я слышал, но не понимал слов. Любой язык стал бессмыслицей, бессвязным скоплением звуков для меня. Не думаю, что я был тогда способен хотя бы моргнуть разок-другой, чтобы смочить глаза, а лишь смотрел тупым обезвоженным взглядом в сторону гроба.

Холодные руки взяли меня за плечи и потащили к выходу. Мороз подбирался к моему лицу, но присутствие холода я почувствовал лишь тогда, когда меня уронили головой в сугроб. Снег тут же полез в уши и приоткрытый рот, залепил глаза. Холод ободрил меня, я как будто очнулся от немоги. Я поднялся, отряхнулся, огляделся. Напротив меня сидела на корточках Даша и гневно таращилась на вход в церковь.

- Алло! – крикнула она, готовая зарядить снежком мне в рожу, - Ты как?

Я сначала не понял, как моя одноклассница смогла противостоять этому колдовству. Это уже после я вспомнил, что подаренный её отцом кассетный плеер не расставался с хозяйкой, и Даша крайне редко упускала возможность послушать что-нибудь из «Альянса». Даже похороны товарища не стали причиной расставаться с музыкой, что в итоге выручило нас обоих.

- Давай-ка валить отсюда, - сказал я тихо, - Нехорошее здесь происходит.

- Ну уж нет, - отрезала Дашка, отогнав рукой мысль об отступлении, как надоедливую муху, - Сначала мы всё посмотрим, а потом уже уйдём. Ясно?

Я кивнул. Даша подтащила меня поближе, выдала один наушник и включила какую-то композицию так громко, чтобы, по крайней мере, поделить доносящиеся зазывания пополам. Мы шли шаг в шаг, дабы провод, идущий от плеера, был чуть короче полуметра, а прервать прослушивание музыки для нас означало вновь впасть в транс.

Сам островок, как я уже говорил ранее, был небольшой, и обойти его по линии берега казалось задачкой несложной. Всё, что нам мешало – это летящий в глаза снег, пытающийся сбить нас с курса. Трёхминутная прогулка затянулась на четверть часа: мы то выходили на лёд, а затем медленно пятились от его приглушённого треска, то возвращались к месту нашей встречи, как намагниченные. Холодная белая стена морозила нос, не щадила щёки, и вскоре мы поняли, что протиснуться сквозь неё попросту нельзя. Мистические ли силы имели место быть или горожане разгневали саму природу, мы прекратили неравный бой против вьюги и пошли обратно.

- Есть идея! – крикнула мне приятельница в холодное ухо, утягивая меня в ледяной туман, - Фундамент! Хватайся за него!

Уж если здание тоже было способно путать дороги, то любые попытки разведать обстановку следовало бы отбросить, как нерабочую идею. Мы схватились за обтёсанные ветром кирпичи, торчащие из подножия церкви, и пошли вдоль древнего фундамента. Мы, не дам соврать, будто карабкались в горизонтальном направлении, то и дело срываясь и невольно отступая. Было дело, что даже рукотворные вековые камни угловатой формы, не выдерживая хватки замерзающих в варежках пальцев, вырывало из общего глиняного массива. Кирпичи ломались, трескались, обращались в ярко-красную крошку и исчезали в холодном белом. Заветный покосившийся угол казался достаточно близким, чтобы коснуться его рукой, но мы снова и снова скребли наши неустойчивые опоры ногтями сквозь шерстяные нити, делали крошечные шаги, испытывая на себе весь гнев и ярость неведомо кого или чего. И лишь статуи на крыше, величественные и статичные, молча наблюдали за нашими потугами, не обращая внимания на непогоду.

К счастью, у нас всё-таки получилось обойти строение, недружелюбно постанывающее гнилыми досками нам вслед. Снег целил прямо в глаза, но более не представлял такого сопротивления, что несколько минут назад. Даже рёв вьюги таял в холодном сером небе, её гневный тон становился всё спокойнее и тише, пока не сошёл на робкий шёпот, что не смеет тревожить обитателей церкви. Единым тяжёлым вздохом мы с Дашей отметили свою крошечную победу, как если бы проплыли полокеана.

Я поднял глаза к шпилям. Отсюда, если стоять вплотную к стенам, очертания здания всё более походили даже не на протянутую руку, а когтистую лапу огромного хищника, готового к нападению. Обратная сторона церкви, поросшая корками льда, как синим угловатым мхом, всё гудела гипнотическим хором. Я дотронулся до стены строения, и почувствовал...

- Ты тоже, да? – Даша встала рядом и протянула руку, придерживая одну из варежек подмышкой, - Церковь, она…

- Как будто живая, - с удивлением для себя озвучил я, - Такая, тёплая…

Что-то сжалось во мне, дрожь пробежала от коленей до макушки, а зубы заплясали друг на друге танцем, что знаком каждому дурачку, выбравшему одежду не по погоде. Только вот одет я был тепло и плотно, отчего не мог понять – почему стало так холодно? Я не мог дать ответа ни на какие вопросы, мне просто хотелось обнять этот неизвестный источник живого жара, что прятался где-то внутри самих стен, пристать к нему румяными от мороза щеками, но одноклассница встала между мной и моим сомнительным желанием и хмуро посмотрела на меня. На её глазах ещё блестели помирающие снежинки.

- Нет, - она легонько мотнула головой, чтобы не выронить наушник, - Ты же знаешь, что нельзя.

- Прости.

Внезапно все песни стихли. Прервались резко, без понижения тона. Весь мир остановился вместе с певцами. Испугавшись столь резких перемен, мы обернулись. И хоть занавес снега только собирался разойтись на миллионы кристаллических лоскутов, лес на противоположном берегу зубьями старой пилы пронзал горизонт, ища путь сквозь зиму. Тонкий металлический стон качалки пробирался под шапку и звучал скорее как предупреждающий окрик.

Вид спрятанного в снегу леса настолько заворазил меня, что я в упор игнорировал всякие реплики со стороны Даши. Рассудок мой мутнел даже без страшного хора, бессмысленные аллегории наполнили юношескую голову, а холод – болезненный, злой – готов был сковать последние мысли в ледяное заточение.

- Посмотри на воду!

Едва ли я успел приглядеться.

Десятки гробов торчали изо льда, как незабитые в доску гвозди. Холодная стихия, должно быть, точила их годами: лак слез, сворачиваясь засохшими волнами, краска осыпалась от единственного касания, обнажая текстуру фанерных плит. Снег неохотно ложился на гробы, будто избегая соприкосновения с этими изуродованными временем хранилищами мёртвых тел. Всё в голове снова смутилось. Буквально секунду назад этой инсталляции здесь не было – только застывшая ледяная гладь и больше ничего. Не было даже уверенности в том, что раньше гробов здесь не было. Неужели мы не заметили их сразу же, как обошли церковь?

ОТ мрачных размышлений меня оторвал сдавленный говор толпы. Шествие покинуло интерьер храма, прихватив и гроб с Сашей внутри. Только сейчас я заметил, что с той стороны, в которую обычно лежит покойник ногами, был вкручен металлический крюк размером с кулак. Его назначение стало известно нам очень скоро.

Четверо мужчин, что несли гроб на плечах, аккуратно опустили свою ношу на землю, а затем стащили её поближе ко льду. Мать Саши сбросила с тощих плеч тяжёлую цепь, одним концом закрепилась за крюк, а второй бросила на лёд. Шествие сделало шаг назад и замерло, не смея даже вздохнуть. Мы последовали их примеру и притихли в ожидании невесть чего.

Через минуту цепь сорвалась с места, грохочущим змеем уходя вглубь корки льда. Гроб, что тащили четверо крепких мужчин, последовал за цепью легко и плавно, как едут с горки хорошие сани. Оба объекта скрылись в образовавшейся грубой проруби. Всё вокруг вновь застыло, ожидая продолжения. А я захотел убежать. Увиденного было достаточно, чтобы сорваться с места и побежать, упасть в снег, вставать и бежать снова, но то лишь мираж - сам я стоял, прибитый к месту не то мистической силой, не то простым любопытством.

Я не замечал какой-либо разницы в пейзаже, пока Даша не показала мне пальцем на противоположный берег. Там, совсем близко к суше, изо льда вырвался Сашин гроб. Несколько секунд он еле заметно покачивался на ленивых волнах, чтобы затем ледяной хваткой не застыть в строгом положении. Теперь он более не отличался от остальных чёрных ступеней, что тянулись от островка к тёмному лесу.

Народ поклонился озеру и пошёл обратно, матушку Саши, которая продолжала тихо плакать, поволокли за собой. Несколько стариков сказали что-то горизонту на прощание и последовали за остальными. Берег постепенно опустел, и только мы с Дашей, как оставшиеся в кинотеатре зрители, всматривались в лесную чащу, ожидая титров.

Нас обоих не покидало чувство незавершённости. Так много странностей за короткое время должно было привести к чему-то ещё. Я, честно сказать, сам понятия не имею, почему мы тогда не ушли с остальными. Мы ждали чего-то ещё, мы хотели чего-то ещё.

- Это всё? – в голосе Даши не было ни грамма разочарования, лишь жгучее любопытство, - Здесь как будто чего-то не хватает, знаешь.

- Есть такое, да, - буркнул я, стягивая на своей шее шарф потуже.

Мы подождали минуты три, пересчитывая верхушки елей на противоположном берегу. На восьмом десятке я смирился с окончанием любого сверхъестественного представления и вскинул руки, будто сдаваясь оборванному возле кульминации спектаклю мистики.

Лишь в последний момент я вспомнил, почему мы здесь. Вышеописанные события полностью вытеснили любое сожаление и скорбь, что должны быть у человека, потерявшего товарища. Я ещё раз посмотрел на торчащий изо льда гроб, и страшная ярость вскипела во мне. Я разозлился сам на себя, не находящий прощения за такое безразличие к похоронам своего одноклассника. И тогда я решил извиниться перед ним. Я достал из кармана тот ножик, что бы давным-давно вытачивали совместными усилиями из сломанного напильника и аккуратно положил на снег.

- Пусть вернётся хозяину, - сказал я тихо, пытаясь сдержать запоздалые слёзы по мёртвому другу.

Я поднял голову, чтобы в последний раз попрощаться с Сашей. Но увидел совершенно иное.

Что-то густое и чёрное выкатилось из леса свалившимся камнем. Это нечто, достаточно большое, чтобы разглядеть в заснеженном горизонте, подползло к гробу и облепило его множеством наростов, выпущенных из своего чрева. Гроб даже не шелохнулся под бурным натиском конечностей, что лишь отдалённо напоминали человеческие руки.

Оно залезло на крышку, а затем – я в ужасе упёрся спиной в стену церкви – перебралось на другой гроб. Я мог разглядеть, как чёрные руки с десятками тонкими пальцев впивались в содержимое древесных коробов, выбрасывая на лёд кости покойников, и с каждым грубым ритуалом оно становилось всё ближе к нам, становясь с каждой костью лишь плотнее и чётче. Как клякса, обращённая кистью художника в силуэт.

Даши рядом уже не было. Не проронив громкого звука, скрылась в налетевшей пурге, оставив меня одного против неведомой твари, перемещающейся от гроба до гроба уже на двух длинных чёрных ногах. Теперь я мог увидеть это лицо – собранное из пожелтевших осколков множеств черепов, оно не имело статичной формы, а постоянно менялось, то выращивая себе клюв, то длинные волчьи уши, то свиное рыло. Там, где должны быть глаза, тьма существа сгущалась в беспросветный мрак - самое настоящее чёрное на чёрном.

Наконец, наши взгляды встретились. Хищные резкие движения прервало, казалось, удивление на переменчивом лице. Существо, будто в растерянности, зависло на одном из гробов. Длинные пальцы на ногах плотно вцепились в лакированную поверхность, как когти хищной птицы хватают свою добычу. Существо молча смотрело на меня, а я не мог набраться смелости хотя бы сделать вдох – всё внутри сжалось в ужасе, не смея двинуться с места.

- Скажи-ка мне, - голос, составленный из тысяч знакомых мне голосов, исходил не от высокой фигуры, а прямо у меня в голове, как мысль, прочитанная другим человеком, - Как тебя зовут?

Я хотел было что-то промямлить, но чудовище подняло одну из конечностей, предварительно перебив любую мою мысль.

- Действительно, это не так важно. Кто-нибудь знает, что я пришёл?

“Разве что Даша, что так поспешила меня бросить здесь”, - подумал я и ужаснулся, разглядев подобие ухмылки в бурлящем вареве костей, что служило существу лицом.

- Обидно, да? Ненадёжные друзья хуже самых страшных врагов. Очень простая, но полезная мысль. Только горький опыт учит нас понимать такие вещи…

Тварь повернула подобие головы в сторону леса, будто предалась тягостным воспоминаниям. Тонкими склизкими пальцами существо провело по усеянному деревьями горизонту, затем спустилось с насиженного места и протянуло руки ко льду. Едва конечность дотронулась до снега, как существо негромко взвизгнуло и опрянуло назад.

- Всё ещё болит, - покрытая волдырями рука ушла вглубь подрагивающего туловища, - Значит, рано. Как бы вы не старались - этого мало.

- Ч-чего? - я был напуган собственной храбростью, так что поспешил заткнуть рот рукой.

- Не знаю, - чудовищео пожало плечами, окутанными маревом, - Именно над этим я и думаю многие годы напролёт. Может быть, тел? Или душ? Хотя нет, точно не души - они мне и даром не нужны… Тот человечек, - чёрное существо кивнуло в сторону Сашиного гроба, - был твоим другом?

Я закивал.

- Понятно. Ты скучаешь по нему?

- Да.

- Но зачем? - заметив растерянность на моём лице, существо поспешило дополнить свой вопрос, - Я имею в виду, вашего народа больше, чем ты когда-либо сможешь сосчитать. Вы, ребята, очень странные. Но так и быть - как только у меня появится возможность, я верну тебе человечка. Заодно извинишься перед ним. С тебя причитается - ещё не придумал что именно. Бывай!

Существо начало таять, выплёвывая из своего густого чрева позаимствованные у покойников кости. Постепенно потеряв всякий объём, оно чёрной лужей плюхнулось на гроб и скрылось в щели приоткрытой крышки. Белый занавес снега прикрыл ледяную сцену, и только тогда я понял – представление закончилось.

Я бежал и ревел, захлёбываясь в соплях. Лишь иногда сверяясь со скромными ориентирами, я выбрался с проклятого острова, ворвался в первый проезжающий мимо автобус и продолжил орать. Дрожь, страшная дрожь пробирала до промёрзшего нутра, сходясь где-то в груди. Холодный ветер рвал мне глотку, чтобы затем, уже по пришествию домой, я слёг с температурой под сорок. Будь то простуда или грипп, здоровье моё рухнуло на долгие три недели, сопровождаемые пугающими снами. То было так давно, но даже по сей день вместе с серьёзными болезнями приходят те страшные видения.

С тех самых пор мне более не доводилось побывать ни в церкви, ни по другую сторону маленького островка, на котором она расположена. Шанс получить достойное высшее образование разлучил меня с родным З. на годы, бытовые проблемы отодвинули переживания и размышления сначала на второй план. Время сточило все острые углы, оставив лишь только несвязную байку, что разносят за собой мутного вида проходимцы, забивающие тишину между грязными проклятьями и просьбами о милостыни.

Много раз после пережитого я пытался обсудить всё увиденное с Дашей, но та лишь отмахивалась от моих баек руками, как от лениво летящей мимо мухи. Старшие вовсе не желали обсуждать ничего, касающегося церкви, вне её стен, сводя диалоги либо к шутке, либо к постыдной выдумке. Многие годы спустя я уже не смогу отличить, где в этой истории буйная фантазия молодого парня, оставшегося с одноклассницей на морозе, а где – дикий ужас действительности, которому лучше быть частью этой фантазии. Оставлю это на твоей совести, читатель. Не смею тебя просить поверить в ещё одну небылицу, причина существования которой - простая человеческая скука. И вообще, держитесь подальше от маленьких городков, если есть такая возможность.

Потому что чем меньше город, тем больше в нём призраков.