Церковь.

Глава 1

Солдаты Красной Армии зашли в деревню. Жители высыпали на улицы: кто‑то плакал от радости, кто‑то молча крестился, а ребятишки бегали вокруг красноармейцев, трогая их шинели и блестящие пуговицы.

Лейтенант Морозов шёл впереди, хмуро оглядывая избы — всё слишком аккуратно, слишком цело. Ни следов обстрелов, ни обугленных балок, ни воронок во дворах. Другие деревни по пути сюда были выжжены дотла, а эта — словно и не знала войны.

— Странно всё это, — пробормотал сержант Петров. — Ни сопротивления, ни разрушений. Будто и не было тут немцев.

Морозов кивнул и, заметив седого старика у плетня, подошёл к нему:

— Дедушка, а почему ваша деревня цела? Другие — сожжены, людей почти не осталось… А у вас всё как прежде.

Старик медленно поднял глаза, вздохнул и махнул рукой за реку:

— Вон видишь, за речкой — церковь?

Лейтенант пригляделся. И правда, на холме стояла старая церковь, купола покосились, но сама не разрушена.

— Но ведь у нас вера запрещена… Неужели тайно молились?

— Нет, — усмехнулся старик. — Как большевики пришли, так мы её и забросили. А потом немцы заявились. Начали тут свои порядки наводить.

Он помолчал, потом заговорил тише, будто снова переживая тот ужас:

— Ночью собрали мужиков, выгнали всех на улицу. Холодно было, снег под ногами скрипел. Подходит их командир, а с ним наш Игорёк — переводчик. И говорит Игорёк, зло так, будто сам придумал: «С этого дня в деревне новые законы. Во‑первых, комендантский час: с восьми вечера до семи утра — ни души на улице. Во‑вторых, кто помогает партизанам или прячет солдат — немедленное повешение».

Старик сглотнул.

— А чтобы мы поняли всерьёз, взяли десять здоровых мужиков, отвели к церкви… Мы только выстрелы и услышали. Бабы заплакали, дети прижались к матерям. Командир крикнул: «Расходитесь!» — и мы разошлись по домам.

Лейтенант закурил, пальцы слегка дрожали.

— А ночью, — продолжил старик, — слышу хохот. Думаю, немцы опять безобразничают. Гляжу в окно — а на соседней крыше стоит маленькая чёрная фигура. Повернулась ко мне, и вижу: два жёлтых огонька вместо глаз и маленькие рога. Я перекрестился, а она — хохотнула и исчезла.

Морозов нахмурился, но старик не заметил — продолжал:

— Утром снова всех собрали. Игорёк переводит, и так зло, будто ему самому это нравится: «Мы вас предупреждали: при сопротивлении — расстрел на месте. Но у вас есть шанс. Одайте нам того, кто убил десятерых солдат, — и мы вас не тронем».

Толпа молчала.

— Все стояли, опустив головы, — шептал старик. — Никто не выдал. Тогда немцы схватили нескольких детей, женщин, мужчин… Расстреляли прямо на глазах у всех. Как кричали бабы…

Лейтенант сжал кулаки. Старик глубоко вздохнул и продолжил:

— После этого начали они по дворам ходить, забирать всё ценное… И девушек тоже. Кто помоложе — тех в штаб увозили. А потом, как ночь настала, сплю я, значит, и слышу — кто‑то в дверь стучится. Встаю, открываю… А там немец стоит. У меня чуть новая седина не появилась! Он на русском начал говорить: «Слушай, дед, подкуриться не найдётся?»

Старик замолчал, вытер ладонью лоб.

— Заходит он внутрь. Я даю ему спички, а он уселся на кровать и закурил. Потом, — старик понизил голос и прошептал на ухо лейтенанту, — знаешь, на обеих руках у него по четыре пальца.

Немец курил и начал говорить: «Так ты, дед, можешь знать, кто убил?» Я ему: «Нет, откуда?» А он мне лыбу тянет: «Вот и правильно, молчи». Я ему в ответ: «О чём молчать?» Он мне не сказал. Докурил, потушил сигарету и уже у выхода бросил: «Зачем ты ночью в окна смотришь?» И тут глаза у него жёлтым загорелись. Хихикнул и ушёл.

Лейтенант почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он затушил окурок и тихо спросил:

— И что было потом, дедушка?

Старик сглотнул, перекрестился перед лейтенантом. Тот слегка нахмурился, но продолжил внимательно слушать.

— Колокола зазвонили, — прошептал старик. — Понимаешь, их ещё до войны сняли, а тут — звенят, будто сами собой. Немцы начали выбегать из домов, что‑то кричать, суетиться. Я вышел на крыльцо — так, чтобы меня не заметили, — и вижу: стоят они на дороге, озираются, а потом слышу топот копыт.

Немцы обернулись — по улице мчится лошадь, а на ней тёмная фигура в длинном плаще. В руке — хлыст. Один удар — и немец кричит, хватается за лицо. Ещё удар — другой солдат падает на колени, зажимает уши: будто не хлыст его бьёт, а сам звук разрывает голову.

Подбежали ещё немцы, открыли огонь по всаднику. Пули свистят, лошадь вздрогнула и рухнула на землю. Но фигура спрыгнула, не упала — и вдруг… немцы начали танцевать.

Лейтенант нахмурился:

— Танцевать?

— Да, — кивнул старик. — Сначала медленно, будто против воли. Потом всё быстрее и быстрее. Они кричали, пытались остановиться, но ноги не слушались. Руки и ноги сгибались под странными углами — я видел, как у одного солдата вывернулась кисть, у другого — колено хрустнуло. А они всё плясали, пока не падали.

Колокола звенели всё громче, и с каждым ударом танец становился безумнее. Потом появились и другие — командир с охраной. Увидели это безумие, вскинули винтовки, начали стрелять. Но фигура уже не на лошади — она скачет по крышам, перепрыгивает с избы на избу.

И тут началось… Топор летит — и вонзается в голову солдата. Вилы проносятся в воздухе, втыкаются в стену рядом с бегущим немцем. Лопата ударяет по затылку. Всё, что было брошено, забыто, валялось во дворах — теперь летело в них, било, ранило, убивало.

А колокола всё звонили.

Немцы отступали, стреляли наугад, палили в воздух, в дома, в тени на стенах. Но каждое их движение только подстёгивало этот хаос: камни срывались с мостовой, ставни хлопали, будто огромные крылья, а из темноты доносился смех — тот самый, ночной, с жёлтыми глазами.

Наконец, колокола смолкли. Резко, разом. И всё прекратилось.

Старик поднял глаза на лейтенанта:

— Немцы бежали. Бросили оружие, машины, раненых — просто побежали прочь, кто куда. А утром… утром колокола снова молчали. И церковь стояла, как прежде, — заброшенная, с покосившимся крестом. Но я знаю, лейтенант, — он понизил голос до шёпота, — она ждёт. Ждёт, пока кто‑нибудь снова потревожит тишину. Кто ждете спросил лейтенант. Чëрт. Сказал старик.

Морозов помолчал, потом тихо спросил:

— И с тех пор… деревня цела?

— Цела, — кивнул старик. — Немцы сюда больше не вернулись. Да и другие… обходят стороной. Будто сама земля не пускает чужих.

Лейтенант посмотрел через реку на старую церковь. Ветер шевелил ветви берёз, а церковь стояла.