Целитель Душ

Предисловие от автора

В бытность журналистом однажды я пришла в “Сабурову дачу”, чтобы взять интервью для статьи у одного из докторов.Тогда я увидела огромную территорию местами разрушенного на тот момент комплекса, который уже больше двухсот лет является специализированной психиатрической больницей. На начало ХХ века он считался крупнейшим центром психиатрии на просторах Российской империи. Увиденное оставило у меня неординарные впечатления. С одной стороны — восхищение перед двухвековой мощью стен и открытиями, сделанными в этом месте. С другой — разруха старых корпусов, сохранивших остатки былого величия.

А дело было так. В далёком 1812 году бывший губернатор Слободской Украины Пётр Фёдорович Сабуров передал свою резиденцию под “богоугодное заведение”. Так известная Харьковская областная психиатрическая больница №3 получила имя собственное: Сабурова дача, Сабурка или Соборка. И в то же время она стала местной легендой, точкой притяжения для мистиков и неотъемлемым спутником всего экстраординарного и загадочного.

За время своего существования “Сабурка” была пристанищем для писателей, поэтов и революционеров.

Одной из первых знаменитостей “Сабуровой дачи” стал Всеволод Михайлович Гаршин, известный российский писатель позапрошлого века. Во второй половине 1870-х годов юный студент вместе со своей семьёй переехал из уездного городка Старобельск Харьковской губернии в столицу Слобожанщины — Харьков. Именно в это время его творческий талант начал раскрываться в фантазиях и сказках, навеянных прогулками по окрестностям города. Современники отмечали, что в произведениях писателя прослеживался резкий контраст: его рассказы были отяжелены грустным тоном, что резко отличалось от “ясного состояния духа” самого автора.

Десятилетие спустя Всеволод пропал… Впоследствии он отыскался почти в четырёхстах километрах от Харькова, неподалёку от Орла. Гаршина нашли и отправили в “дом скорби” — Сабурову дачу. Пребывание в Сабурке в течение нескольких месяцев вдохновило писателя на самый известный его рассказ — “Красный цветок”.

А потом грянула первая революция. Как бы парадоксально это ни звучало, но идеологическим центром революционеров стала Сабурова дача. Именно здесь некоторое время скрывался под видом душевнобольного руководитель революционного движения харьковского пролетариата Фёдор Андреевич Сергеев (более известный как товарищ Артём). Революционеру помогал врач больницы Пётр Петрович Тутышкин. Он, собственно, и обучил Артёма основам психиатрии, что позволяло товарищу прятаться от полиции среди пациентов, успешно имитируя “буйство”.

Весной 1919 года из Москвы в Харьков прибыл Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников. По мнению товарища по поэтическому цеху Владимира Маяковского, отъезд экстраординарного и талантливого поэта из столицы был нелогичным. А всё потому, что в это время Харьков находился в самом эпицентре Гражданской войны. Впрочем, как раз действия Хлебникова были вполне практичными — ему требовалось заключение от врача, чтобы… уклониться от военной службы.

Владимир Яковлевич Анфимов засвидетельствовал в нём “чрезвычайную неустойчивость нервной системы” и “состояние психики, которое никоим образом не признаётся врачами нормальным”, что лишь дополняло болезненный вид молодого футуриста. В ходе наблюдения за Велимиром Хлебниковым доктор приступил к экспериментально-психологическому исследованию. Это дало профессору возможность выяснить “закономерности творческой фантазии” на примере поэта. Со своей стороны Хлебников с полной готовностью откликнулся на предложенные Анфимовым опыты.

В 1934 году произошёл ещё один курьёз, связанный с Сабуровой дачей. Источником экстраординарного события стал известный украинский поэт Владимир Сосюра. Будущий классик литературы выскочил на балкон своего дома и начал кричать на всю улицу: “Я чорний демон — дух вигнання” (с укр. “Я чёрный демон — дух изгнания”). Соседи, увидев излишне возбуждённого поэта, вызвали санитаров, которые прямиком отправили его в Сабурку. Причём поехали они на автомобиле, специально предоставленном народным комиссаром образования УССР, чтобы не усугублять психическое состояние литератора.

По прибытии Владимир Николаевич устроил скандал во всей красе своего маниакально-депрессивного психоза. Поскольку украинский “вестник свободы” во время лечения вовсю волочился за медсестрами, врачи даже предположили у него наличие “эротического психоза”. Впрочем, диагноз не подтвердился, хотя одна из медсестёр впоследствии и помогла поэту бежать. Позже, во время очередного кризиса, лечение Сосюры продолжилось в Москве, где у него не было такого количества фанатов, готовых устраивать побеги.

По мнению некоторых биографов, в Москве Владимир Сосюра близко общался с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, и именно революционно настроенный поэт-беглец стал прототипом Ивана Бездомного.

Уже гораздо позже, в 1962 году, после попытки суицида в Сабурку попал и Эдуард Савенко, ставший всемирно известным под псевдонимом Лимонов. Отдыхать “на дачу” будущего основателя радикального политического движения отправила мать. В больнице юного бунтаря встретили “радушно” — сразу привязали к кровати в отделении для буйных. Несколько месяцев спустя пожилой профессор психиатрии, которого Лимонов в своём романе вывел под именем Архипова, сделал вывод, что никакой Эдичка не буйный. Он просто молодой авантюрист, который отчаянно мечтает о внимании. Вскоре Эдуарда выписали, а позже в свет вышла его знаменитая книга “Молодой негодяй”.

Помимо известных лиц, не скрывавших своего пребывания в Сабуровой даче, через клинику лечились инкогнито и многие другие знаменитые люди, решившие не афишировать этот факт биографии.

Вообще, за долгие годы Сабурка приняла огромное количество пациентов. В свой расцвет психиатрическая лечебница могла одновременно разместить до 1440 человек. Но затем здания начали ветшать, а число корпусов и, соответственно, койко-мест — сокращаться.

В момент этого упадка в стенах больницы оказался “местный сумасшедший” — Олег Митасов. Именно его рукой на городских зданиях были начертаны знаменитые надписи:

ВЕК•ВАК

ГДЕ•НА•ЗЕМЛЕ

СРАЗУЖЕ•СУЖЕНИЕ•УМА

НЕ•ТЕРЯТЬ•ВЕРЫ•В•ЛЮДЕЙ•ВСЕМ•ВСЕМУ•ЖИВОМУ

ЛЕНИН•СДЕЛАЛ•ВСЕМ•УКОЛ•В•ГОЛОВУ

ТИВИТ•НИКОГДА•ЗЕМЛЁЙ•НЕ•БЫЛ•И•НИКОГДА•БЫТЬ•НЕ•МОЖЕТ

Эти и многие другие послания до сих пор сохранились в районе Национального технического университета, Худпрома (Государственной академии дизайна и искусств) и в некоторых других уголках старого центра.

Даже сами врачи Сабуровой дачи признавали, что это мистическое место. Здесь происходило множество загадочных событий, которые позже легли в основу городских легенд и сказок…

Словом, впечатлений мне хватило, и моя фантазия заработала на полную катушку. В этом цикле историй я расскажу об обычной девушке, попавшей в сложную ситуацию и по воле случая оказавшейся в загадочной клинике. Мрачный хоррор будней психиатрической лечебницы лучше Эдгара По никто не опишет. Мне по душе видеть в любой ситуации хорошее, поэтому сказки написаны с элементами юмора. Его в сюжет привнесли призраки старой больницы: доктор, пациенты и чудаковатая санитарка. Непонятно откуда и каким путем они пришли ко мне и попросились на страницы книги, я просто не смогла им отказать.

История первая: Костылики

Ольга проснулась в больнице. “В комнате с белым потолком…” — моментально всплыли в памяти слова из песни.

— Ну-с, душенька, отдохнули-с? Успокоились немножечко?

Девушка посмотрела вокруг. Возле окна, заложив руки за спину, в белоснежном накрахмаленном халате и таком же белоснежном колпаке на седеющих волосах, в лучах яркого заходящего солнца стоял мужчина лет шестидесяти. Обычный с виду доктор: с испанской седеющей бородкой, в очках в тонкой оправе из золотистого металла и с торчащей из кармана рукояткой неврологического молоточка.

— Как спали, милочка? — приступил он к расспросам, подсаживаясь на стоящий рядом табурет.

— Нормально... — ответила Ольга, будто выдавив из себя слова.

— Ну, право, голубушка моя сизокрылая! Расскажите-ка, как спали? Тревожненько али нет? Что виделось вам в сновиденьецах?

Она молчала.

— Милостиво прошу простить, что сразу не представился: меня зовут Геннадий Вадимович, и я ваш лечащий врач, так сказать, Целитель вашей души.

Ольга продолжала молчать.

— Так-с, так-с... — не обращая внимания на реакцию девушки, приговаривал вполголоса он. — Налицо депрессивненькое расстройство... Ну-ка, дорогушенька, привстаньте, вытяните вперёд ручки…

Доктор в накрахмаленном халате ловко орудовал молоточком: где-то постукивал, где-то легко царапал обратной, острой стороной инструмента. При этом он сопровождал чуть ли не каждое своё действие замечаниями, перемежая медицинские термины восторженными комментариями: “Чудненько! Ну и ладненько! Прелестненько!”

После первичного осмотра Геннадий Вадимович достал из кармана красивую чернильную ручку и что-то нацарапал в блокноте с обложкой из тиснёной кожи.

— Ну, что я вам скажу, голубушка: не нравятся мне ваши рефлексики. Ой, как не нравятся. И кошмарики, видать, вас мучают, и спите-то вы тревожненько... Так что, дорогуша, готовьтесь-ка вы завтра с утра пораньше на анализы идти и лечиться, лечиться и... ещё раз лечиться! Как звать-то-величать вас, милочка, хоть скажите?

— Оля, — буркнула девушка, не глядя на доктора.

— Прекраснейшее и благороднейшее имя! Между прочим, заимствовано у викингов и произошло от имени Хельга, что означает “святая”, ну-с, или “священная”. Как вам, голубушка, больше нравится? Вот что я скажу вам, душенька-Оленька: психологические расстройства — не смертный приговор. Полежите у нас немножечко, попьёте микстурки, походите на процедурки, а там, глядишь, и быстро подберём вам подходящие костылики, и пойдёте вы, милочка, отсюда своими ножками. Правда, попервой придётся с костыликами…

— Какими “костыликами”? Костылями, что ли? — на лице Ольги читалось полное недоумение. — Какие костыли, доктор? У меня предполагают посттравматическое стрессовое расстройство, депрессию, невроз и…

— Костыли для души, душенька-Оленька! — перебил её Геннадий Вадимович. — Конечно же, костылики для души! Ну-с, и для психики вашей тоже костылики-с подберём-с…

Ольга ожидала, что в психоневрологическом отделении могут встретиться самые разные персонажи, но встретить доктора-психа в первый же день? К этому она была морально не готова.

— Вижу, вижу, не верите вы мне, голубушка, — разочарованно вздохнул Геннадий Вадимович. — Милости прошу тогда, прогуляемся вместе, познакомлю я вас кое с кем из наших пациентиков…

В подтверждение своих слов доктор галантно протянул руку в пригласительном жесте. Девушка демонстративно повернулась к нему спиной и укуталась с головой в одеяло.

— Ну и ладненько, дорогушенька, не хотите идти? Тогда... гости к вам сами пожалуют!

Он подошёл к окну, открыл створку и крикнул куда-то на улицу:

— Андрюшенька, милок, зайди к новенькой. И Аллочку тоже позови. Вместе с душенькой Аллочкой и заходите.

Некоторое время спустя послышался негромкий стук в дверь.

— О, а вот и гости дорогие пожаловали! — воскликнул доктор, бодро вскочил на ноги и пошёл открывать.

В палату первым вошёл молодой человек лет тридцати. Он постоянно озирался исподлобья и нервно встряхивал пятернёй спадающие на глаза нечёсаные кудряшки. Следом за ним грациозно вошла хрупкая, худенькая девушка неопределённого возраста.

— Оленька, душенька, знакомьтесь, — представил Геннадий Вадимович молодого человека. — Это Андрюшенька. Он у нас гений математики и типичный шизофреник. Милок Андрюша у нас, можно сказать, постоянный житель. Частенько его к нам в буйном состоянии на карете доставляют. А мы его со всеми почестями встречаем — с рубашечкой смирительной. А потом оставляем подлечить головушку.

Затем доктор повернулся к хрупкой девушке:

— А это наша красавица Аллочка. Она у нас лечиться стала после того, как её пожарная команда к нам привезла. Милейшая Аллочка вдруг решила зачем-то газу наглотаться... А вы, Оленька, не хотите нам ничего о себе рассказать?

— Нет, — всё так же буркнула девушка, но уже не отвернулась. Любопытство побеждало.

— Андрюшенька, голубчик, и вы, Аллочка, будьте так любезны, — обратился Геннадий Вадимович к вошедшим, — а расскажите-ка нашей новенькой о костыликах. Просветите её, так сказать.

— П-п-п-па-понимаете, Ольга, — заикаясь, начал Андрюшенька. — У Ге-ген-надия Вадимовича есть теория, что к-к-каждому психически нездоровому ч-ч-человеку в-в-в определённый момент времени нужна поддержка. Эту п-п-поддержку он называет “к-к-костылями”. Это могут быть лекарства, чтение, рисование... и в-в-вообще что угодно…

— Да-да, — подхватила Аллочка тихим голосом. — Вы знаете, Оленька, первое время в лечебнице мне жить вовсе не хотелось, я даже от еды напрочь отказывалась. А потом Геннадий Вадимович объяснил мне, что для меня еда — это “костылики”. Это не страшно, когда ты понимаешь, что именно является твоими “костылями”. Ты просто привыкаешь к ним, учишься заново жить, говорить, ходить... а потом становится лучше, легче, проще…

Пока Андрюша и Аллочка посвящали Ольгу в теорию о костыликах, Геннадий Вадимович наблюдал за закатом. Как и в самом начале знакомства, он стоял лицом к окну, заложив одну руку за спину, а второй поглаживая свою испанскую бородку. Иногда он доставал из кармана кружевной платок и тщательно протирал очки.

— Геннадий Вадимыч, уважаемый, да сколько можно-то девочку в первый же день мордовать? — прервала то ли Аллочку, то ли Андрюшеньку неизвестно откуда взявшаяся юркая старушка. — Девонька, милая, — обратилась бабулька уже к Ольге, — ты послушай доктора, он шибко умный. А вы, — зыркнула она на остальных, — брысь все вон! Завтра приходите. Ночь на дворе, спать-почивать пора девоньке, а вы всё лясы точите!

— Слушаемся и повинуемся, уважаемая Глафира Антоновна, — с усмешкой сказал Геннадий Вадимович и, приобняв за плечи Андрюшеньку и Аллочку, увлёк их за собой за дверь.

— Спи, девонька, спи, хорошая. Всё хорошо будет, отдохнёшь ты у нас и будешь дальше жить-поживать…

Глафира Антоновна гладила Ольгу по волосам своей сухонькой рукой и слегка скрипучим, старческим, но при этом приятно напевным голосом приговаривала:

— Ты доверься, деточка, Геннадию Вадимычу. Он по заграницам ездил, говорил мне: “Баба Глаша, вот научусь и ворочусь домой целить израненные души”. И ведь воротился! И лечит-то как! Вон Андрюшку когда привезли на карете, он только мычал как корова и хформулами замудрёными все стены палаты исписал... поганец... А Аллочка-то? Ох, и красавица была, балерына! Привезли её, бедную, худущую, аки хворостинка…

Под убаюкивающий голос бабы Глаши Ольга, на удивление, уснула быстро и спокойно...

Утром её разбудил больничный гомон. В палату прошмыгнула медсестра, быстро взяла кровь на анализ, с улыбкой поставила на прикроватную тумбочку баночку и так же стремительно упорхнула за дверь.

Через некоторое время вошли несколько человек.

— Добрый день, — представился самый старший из них. — Меня зовут Александр Николаевич, я ваш лечащий врач. Как самочувствие?

— Ещё один врач? — не сдержала удивлённого и пренебрежительного возгласа Ольга.

— Что значит “ещё один”? — переспросил Александр Николаевич. — У вас уже кто-то был?

— Да, был. Вчера вечером приходил Геннадий Вадимович. Осмотрел меня, что-то записал в своём кожаном блокноте. С ним ещё двое заходили — Андрюшенька и Аллочка... А что, Геннадий Вадимович не передал вам информацию обо мне?

— Понимаете, Ольга... — Александр Николаевич задумчиво начал листать медицинскую карту.

— Можно просто Оля, без отчества.

— Хорошо, Оля. Даже не знаю, как сказать вам... Геннадия Вадимовича нет... Точнее, уже давно нет в живых. Наш корпус находится в старом здании, где ещё до революции располагалась лечебница для душевнобольных. И Геннадий Вадимович... как бы это выразить…

— Призрак, что ли? — с удивлением спросила девушка.

— Можно сказать и так. Скорее, местная легенда. Вас госпитализировали поздно вечером, поэтому толком не успели ввести в курс дела и предупредить…

— О чём предупредить?

— О Геннадии Вадимовиче. О том, что он приходит к особо... как бы это сказать, — снова растерялся Александр Николаевич, — к пациентам, которым тяжело даётся принятие своего состояния.

— Я прекрасно понимаю, где нахожусь и что со мной, — тихо, но в то же время резко возразила Оля.

— Принятие — это несколько другое... Впрочем, об этом я подробнее расскажу на индивидуальной терапии. Да, кстати, с Геннадием Вадимовичем ещё баба Глаша иногда приходит…

— Это Глафира Антоновна, что ли?

— Вы и с ней уже успели познакомиться? — удивлённо поднял брови Александр Николаевич.

— Да, — не чувствуя подвоха, честно ответила девушка. — Глафира Антоновна всех выгнала из палаты и меня спать уложила.

— Ну что же, Ольга, поздравляю вас. О вашем выздоровлении пекутся все наши... местные призраки. Это хороший знак. Не переживайте, отдохните, скоро поправитесь.Уже у самой двери Александр Николаевич обернулся:

— Ольга, хотел ещё спросить: а про “костылики” вам тоже уже успели рассказать?

— Да, — просто ответила она, — Андрюшенька с Аллочкой и рассказали.

— Готовы к поиску своих “костылей” для начала новой жизни? — с улыбкой спросил Александр Николаевич.

— Готова.

История вторая: "Мёртвое" море

Ольга сидела на скамейке возле яхт-клуба и, вполоборота откинувшись на спинку, задумчиво смотрела на море. После выписки из клиники произошло много событий. Самое главное — она наконец осознала, что много лет жила в деструктивных отношениях, и нашла в себе силы их разорвать.

Уходя, она предполагала, что придётся резать “по живому”, вырывая годы совместной жизни из сердца с “мясом и кровью”... А по факту получилось, что она тихо растворилась в закате, навсегда покинув не только город, но и страну.

Убегая из прошлого, она безжалостно обрывала контакты и блокировала тех, кто пытался наставить её на “путь истинный”, а на самом деле — вернуть к удобной прошлой жизни... Удобной для всех окружающих, кроме неё самой. Это она тоже с ужасом осознала. Немногочисленные подружки просто пользовались ею как... Просто как бесплатным помойным ведром, в которое можно выплёскивать свои мусорные проблемы!

По спине пробежали мурашки, когда вспомнилось, как заклятые друзья методично “сливались”: испарялись как дым или уходили в глухой игнор один за другим, лишь только помощь понадобилась ей, Ольге. Так она оказалась одна. Совсем одна. Один на один со всеми своими трудностями. Вспоминать это было очень неприятно, но... нужно! Нужно помнить, что жизнь одна и лучше остаться в одиночестве, чем годами терпеть такую “дружбу”: однобокую, одностороннюю, требующую постоянно что-то кому-то “давать” и ничего не получать взамен.

Интуитивно она рванула к знакомым за тридевять земель, потому что рядом было море. Тогда каким-то шестым чувством она поняла: так надо, так хорошо, так правильно именно для неё, а не для кого-то другого. Сидя в минивэне и глядя на пробегающие за окном поля и леса, она ещё смутно представляла, где и как будет искать “настоящую себя”. Можно было сказать даже больше: она с трудом понимала, кем является на самом деле. Слишком долго от неё требовали быть полезной, удобной и послушной, постоянно жертвуя своим “я”.

А ещё она хорошо запомнила все рекомендации доктора-призрака из старой дореволюционной клиники, некоторые корпуса которой за долгие годы превратились в самые настоящие развалины. Перед её глазами пробежали воспоминания об этих руинах, жутковато выглядывающих из-за высоких деревьев огромного старого парка, заложенного задолго до постройки самих больничных зданий.

За время лечения Геннадий Вадимович приходил несколько раз. Её лечащий врач Александр Николаевич предположил, что всё это происходило во сне. Ольга кивала, соглашаясь, но верить, что это было сновидением, отказывалась. Уж слишком всё выглядело реалистично, будто на самом деле.

Первый раз призрачный доктор пришёл в день госпитализации. Причём сразу вместе со своей “свитой”.

Второй раз “целитель душ”, как он сам себя называл, появился несколько дней спустя. Ольга только открыла глаза после полуденного сна, как увидела Геннадия Вадимовича, который стоял перед окном, заложив руки за спину. Кажется, это была его любимая поза для наблюдения за погодой и протекающей за стенами больницы жизнью, к которой он уже не имел никакого отношения.

— Ну-с, голубушка Оленька, оклемались немного? — с усмешкой спросил доктор, и его глаза за стёклами очков в тонкой оправе из золотистого металла подёрнулись доброй сеточкой морщинок. — Вижу-вижу, что лечение началось: на щёчках румянец появился, и ручки... А ну-потянитесь-ка, милочка, ручками вперёд… Теперь в стороны и назад… Чудесненько. А теперь пальчиками пошевелите, словно на пианино гаммочки разучиваете!

Она послушно двигала руками.

— Да-с, да-с, треморочек послабее стал-с... — одобрительно приговаривал Геннадий Вадимович. — И в глазках блеск появился. Однозначно-с, результатики просто замечательные! А как дела с костыликами-с? Нашлись? Вижу-с, что нет... печальненько... Надо-с что-то срочненько подыскать. А ну-ка, дорогуша, скажите быстро первое, что придёт в голову!

— Море... — глядя в никуда, ответила девушка.

— Просто великолепно! — Геннадий Вадимович с воодушевлением раскинул руки в стороны, как дирижёр перед концертом. — Будьте так любезны, расскажите подробнее, как вы себе представляете море. Говорите как есть, без смущения. — Глаза доктора хитро блеснули за очками. — Ох, знали бы вы, душенька-Оленька, чего мне только не доводилось слушать! Кстати, — он театрально вскинул вверх указательный палец, — вам Андрюшенька рассказывал о своей теории связи математических комбинаций с рождением в эфире чёрточек и точечек энергии?

Она отрицательно покачала головой.

— Презанятнейшая, признаюсь вам, теория! Попросите как-нибудь Андрюшеньку рассказать вам при встрече. Так что вы хотели сказать о море? Продолжайте, с удовольствием выслушаю.

— Море — живое существо, обладающее даром исцеления... — неуверенно начала Ольга.

Доктор сделал приободряющий жест, но это не сильно помогло. С чего начать, она не знала. Мысли в голове путались, прыгали и скакали, как стая мартышек в вольере зоопарка.

— Оленька, а вы умеете плавать? — Геннадий Вадимович пришёл на помощь с наводящими вопросами. — Расскажите об этом: когда это было, кто вас учил?

— Впервые я купалась в море, когда мне не было и одного года, — уже смелее продолжила она, — а плавать меня никто не учил специально. И нырять тоже никто не учил. Это произошло как-то само собой, просто в один момент я взяла и поплыла. Сложно объяснить словами, это было в детстве, кажется, ещё до школы. — Девушка задумалась, мысленно подбирая нужные аналогии. — Понимаете, для меня плавать и нырять в море так же естественно, как дышать и ходить. И... — она снова сделала паузу, подбирая слова, которые смогли бы описать её ощущения, — похоже, купаться в море для меня — такая же физиологическая потребность.

— Понимаю-с, душенька, как никто... — задумчиво произнёс Геннадий Вадимович, поглаживая пальцами свою безупречную бородку-эспаньолку. — А когда вы, голубушка Оленька, поняли, что вам физиологически необходимо море? — как бы между прочим спросил доктор.

— Это было в прошлом году, — уже почти без раздумий ответила она на его прошлый вопрос. — Это важно?

— Это чрезвычайно важно, голубонька вы моя сизокрылая! — Вскинув руку вверх, доктор помахал указательным пальцем. — Я бы сказал, чрезвычайнейше!

Ольга окинула доктора недоумённым взглядом.

— Не понимаете ещё, милочка? — Доктор, немного наклонив голову вбок, пытливо заглянул в глаза девушки.

Она покачала головой и поджала губы в обиженную гримасу.

— Душенька-Оленька, мы же с вами в одном шаге от того, чтобы найти ваши первые костылики! — восторженно воскликнул доктор. — И то, что вы вспомнили о море, — это наша… То есть ваша зацепочка. Думайте, Оленька, в этом направлении. Вспоминайте, голубушка, всё, что касается моря: как и кем вы себя ощущаете во время плавания. Вы маленькая мирная рыбка или зубастая акула-каракула? Вы плаваете свободно или боитесь морских чудищ? Всё, что вы достанете из своей памяти, важно. Помните об этом, Оленька, всегда помните. И в следующий раз, когда на вас нападёт отчаяние, вспомните себя на море, представьте себя плавающей... И да, Оленька, пишите! Заведите себе блокнотик и записывайте то, что приходит вам в голову. Не думайте о грамматике, не думайте о стиле... Просто берите то, что под рукой: ручечку там или карандашик.

Геннадий Вадимович многозначительно посмотрел на неё, ожидая подтверждения того, что его слова услышаны. Заметив кивок, он продолжил:

— Да-с, перенесите свои мысли на листочек бумаги. Это тоже чрезвычайно важно — это тоже одни из ваших костыликов. Запомните, Оленька, всего лишь одни из... не единственные, за которые вы будете цепляться. Это одни из множества костыликов, которые вам помогут идти дальше!

И она запомнила. Вот и сейчас, задумчиво глядя на спокойную гладь, Ольга перебирала в памяти картины всех морей, на которых когда-то бывала. Торопиться ей некуда — до последней электрички оставалось несколько часов, а дома... то есть в квартире, где её радушно приютили на первое время, ждал только ноутбук.

Она достала блокнот, ручку и начала писать:

“Море может быть разным. Оно может гневаться и штормить, а может оставаться безмятежным... У каждого моря своя энергетика. Есть моря с “живой” водой. После купания в них ощущается прилив сил и энергии. Такие моря оживляют забытые воспоминания. А есть... — Ольга задумчиво прикусила кончик ручки, почти так же, как делала в детстве, когда только училась писать, — “мёртвые” моря. Как в сказке о мёртвой и живой воде! “Мёртвое” море помогает собрать себя по частям, как маленькие кусочки пазла соединяются в большую, целую картинку…”

Теперь она поняла, почему оказалась именно в это время и в этом месте: ей нужно было найти своё море с волшебной “мёртвой” водой. И именно эта целительная влага вместе с шелестящим над головой бризом стали её первым уверенным шагом к новой жизни…

История третья: Машина времени

— Нуте-с, душенька-Оленька, что расскажете новенького о здоровьице своём душевном?

По своему обыкновению Геннадий Вадимович стоял перед окном, заложив руки за спину и задумчиво наблюдая, как закат играет яркими лучами в тёмных кронах высоких деревьев.

— Лечусь, — неопределённо ответила Ольга.— То, что вы, милочка, лечитесь — это факт! Иначе были бы вы, дорогуша, в совершенно другом месте! — с какой-то доброй иронией заметил доктор. — А вопросик мой был про здоровьице ваше драгоценное!

Она молчала. Некоторые вопросы призрачного целителя душ ставили её в тупик. С реальным доктором было проще — он задавал вопросы и потом уточнял, готова ли она говорить на эту тему сегодня. Если Ольга морально не имела ничего против — отвечала. Хотя чаще всего признавалась, что не готова, и диалог автоматически переносился на неопределённое “потом”.

В отличие от живого и деликатного Александра Николаевича, доктор из прошлого не назначал точное время для консультаций. Геннадий Вадимович появлялся неожиданно, без предупреждения и настаивал на немедленных ответах. Хотя нет. Он ничего не требовал, не просил и не выражал никаких желаний. Он просто в мягкой и шутливой форме затрагивал в душе девушки какие-то тонкие струны, так что ей самой хотелось отвечать. Искренне и честно отвечать.

Возможно, это тоже был самообман, связанный с тем, что доктора-призрака, как выразился однажды Александр Николаевич, “уже давно не было в живых”. А значит, он уже чисто физически не мог случайно кому-то проболтаться о её состоянии или передать посторонним суть их разговоров.

— О чём вы, голубушка, так надолго задумались? — прервал размышления девушки Геннадий Вадимович. — Будьте так любезны, а поразмышляйте-ка, милочка, вслух.

Ольга не хотела думать вслух, особенно о своих опасениях по поводу Александра Николаевича, поэтому продолжала молчать. Геннадий Вадимович, в свою очередь, тоже не собирался сдаваться.

— Ну, право, Оленька, — с разочарованием говорил он, — мы же с вами уже давно знакомы, а вы... Ну, право слово, так подозрительно неразговорчивы, что я уж начинаю сомневаться, правильно ли мы вам с коллегой костылики-то в виде таблеточек подобрали?

Она упорно молчала. И на подсознании понимала, что молчит не потому, что не хочет, а потому что не может... психологически не может. В голове голосами родственников и знакомых как молотом стучало: “Молчи, а то опять чушь будешь нести!”

— О, у меня гениальнейшая идея! — воскликнул Геннадий Вадимович и поднял вверх руку с вытянутым указательным пальцем. — А позову-ка я нашего Андрюшеньку! Сдаётся мне, что вы, милейшая Оленька, заблудились в дебрях собственного подсознания! И пытливый мозг одного из самых наших опытных пациентиков будет для вас ой как кстати!

Она молча наблюдала, как призрачный доктор открывает окно и кричит сквозь прутья решётки куда-то вниз:

— Андрюшенька, свет наш ясный, зайди-ка к душеньке-Оленьке! — и добавил, уже обращаясь к ней: — Скоро придёт. Наверное, опять, обормотище эдакое, в подвал залез и новую теорию сочиняет. Снова баба Глаша жаловаться будет, что он формулами стены исписывает! К слову, Оленька, а вы уже видели его математические художества?

Она отрицательно покачала головой.

— Загляните-ка на досуге в подвал седьмого корпуса, там он, подлец, таится от бабы Глаши.

В палату вошёл растрёпанный молодой человек с неровно застёгнутыми пуговицами на рубашке и следами меловой пыли на пальцах и штанах. Вероятно, именно о брючины он и вытер грязные руки перед тем, как прийти.

— А вот и Андрюшенька-голубчик к нам пожаловали-с! — воодушевлённо встретил гостя Геннадий Вадимович. — Милок, закавыка у нас с Оленькой случилась! Задаю я, значит, голубушке нашей вопросики, а она молчит! Будь добр, касатик, поговори с нею на одну из ваших молодёжных тем. А я, старик, так и быть, постою в сторонке и послушаю вас.

— Ольга, — очень серьёзно начал Андрюшенька, — а вы ч-ч-читали к-к-книги старины Б-б-берни?

— Кого?! — от неожиданности и удивления Ольга чуть ли не перешла на крик.

— Б-б-берни... — уточнил Андрюшенька и от смущения стал заикаться ещё сильнее. — Б-б-берни Уэллса. Н-недавно я н-нашёл в п-п-п-подвале пе-пе-первый эк-к-к-земпляр ро-ма-мана “В-в глубь в-веков”. К-к-к-как г-г-г-говорит Ге-ге-ген-надий Ва-ва-вадимыч, п-п-презанят-т-нейшая в-ве-вещица п-про ма-ма-машину в-в-времени…

Ольга внимательно слушала, как молодой человек, заикаясь, старается пересказать историю “презанятнейшей вещицы”. Сюжет казался ей очень знакомым. Даже мысль промелькнула, что она уже когда-то читала эту книгу... Возможно, в другом переводе или в другой адаптации?

— Так это ты, оболтус, стибрил со стола книгу?

Возмущённый оклик Геннадия Вадимовича прервал размышления Ольги и пространный пересказ Андрюшеньки. Оба, как по команде, повернули головы в сторону негодующего призрачного доктора, который и не думал успокаиваться. Наоборот, он распалялся всё больше:

— Лежал, значитца, у меня томик на столе, почитывал я его на досуге, а тут глядь — а томика-то и нет! Признавайся, Андрюшка-обормотище, — допытывался доктор, — ты книжицу со стола втихаря умыкнул?

— П-п-по-милуйте, ува-ва-ва-жаемый Ге-ге-ген-надий Ва-ва-ва-ва-димыч, — ещё сильнее заикаясь, оправдывался Андрюшенька. — Че-че-чес-ное с-с-лово, в п-по-по-двале в к-к-ка-коробке на-на-на-шёл!

— Кто же тогда-с свистнул-то книжицу? — Доктор озадаченно воздел руки вверх. — Аллочка или баба Глаша? Сдаётся мне, догадываюсь я, чьих это шаловливых ручек дело... — и он задал вопрос, резко повернувшись к глухой стене: — А скажите-ка мне, милейшая Глафира Антоновна, книжицу с моего стола, такую, с потрёпанной, тиснённой золотом обложечкой, не вы брали-с?

— А неча рвань дряхлую да на чистый-то стол класть! — возникла из ниоткуда баба Глаша и, подперев бока руками, приготовилась защищать свои деяния. — Моешь тут им, драишь, полы воском натираешь, сукно ихнее заморское хлебной коркой дочиста вычищаешь, а они тебе — хрясь! И книжки драные да на чистое сукно! — громко возмущалась санитарка.

— О, Господи! — Геннадий Вадимович слушал бабу Глашу, безнадёжно приложив растопыренную ладонь к щеке. — Глафира Антоновна, уж сколько-то раз говорено вам было не трогать ничего-с с моего рабочего стола! О, Господи! — воскликнул он с ещё большим отчаянием. — Вы же, сердобольная вы наша, первый экземпляр книги, выпущенной в России, в утиль-то списали! Полагаю, что труд Зигмунда Фрейда “О сновидениях” постигла та же участь, что и творение Уэллса?

— А, эта книженция с непотребными картинками? — без тени сожаления о содеянном спросила баба Глаша.

— О, Господи, Господи! — в сердцах возмущался Геннадий Вадимович. — Смею предположить, милейшая, что столь печальной участи удостоились и другие-с издания, посмевшие своим дряхлым видом омрачить ваш ясный взор?

— А то! — снова без нотки раскаяния, даже с некоторым вызовом ответила баба Глаша. — У нас, уважаемый Геннадий Вадимыч, уж цельный сервант всякой рухлядью заставлен! Скоро мухе-то и сесть негде будет! А книжиц вашенских драных-то сколько? Ещё один цельный шкаф! А убирать-то кому труху-то с книжиц? Труха-то с них сыплется! Всё мне да мне?

— И что прикажете делать-то с вами, а? Глафира Антоновна, ну право, сколько раз говорено-переговорено было, что мои трухлявые, как вы выражаетесь, книжицы мне нужны для работы! Понимаете, для работы!

— Ой, уважаемый Вадимыч, не понимаю! — искренне призналась баба Глаша. — Берите для работы новые чистые книжки, делов-то! Книжки-то они и есть книжки — все с одинаковыми буквами!

— Ох, добрейшая Глафира Антоновна, давайте-с снова условимся, что книжицы мои вы трогать не будете, даже самые рваные и трухлявые! А сейчас, будьте так любезны, милейшая, — Геннадий Вадимович цепко ухватил упирающуюся бабу Глашу за локоть и настойчиво повёл к двери, — вы меня отведёте туда-с, куда ранее коробку с книжицами оттащили! А ты, обалдуй, — это уже строго к Андрюшеньке, — с нами пойдёшь, гляну-ка я, какие ты томики для себя схоронил! — и уже по-доброму добавил: — Ты пойми, голубчик-Андрюшенька, не жалко мне для тебя книжиц. О головушке твоей буйной пекусь! Начитаешься ведь чего ни попадя, а потом бузить будешь!

— А он и так бузит, — начала ябедничать баба Глаша. — Вот давеча подвал краской извазюкал... белой краской, заморской, дорогой! И микстуру в клозет спускает!

— А-а-а, ба-ба-ба Г-глаша за-заставляет ме-ме-меня... — тут же начал оправдываться Андрюшка.

— Всё, всё! Полно вам обоим! — строгим взглядом Геннадий Вадимович прервал взаимные наговоры бабы Глаши и Андрюшеньки. — Устроили тут балаган при Оленьке! Вон все пошли! В кабинет мой, разбираться! А то вишь, распоясались у меня! Одна книжицы со стола нужные тащит и в утиль определяет, второй микстурой казённой разбрасывается! А вы, душенька, — это уже к Ольге совершенно другим, заботливым тоном, — отдыхайте, милочка! И книжицу-то про машину времени найдите и прочтите. И отчётик мне рукописный о прочитанном подготовьте. Вот всё, всё пишите: что понравилось, что не понравилось, что душу затронуло!

Девушка с улыбкой на лице провожала взглядом растворяющуюся в воздухе троицу. Ещё некоторое время, засыпая, она тихо хихикала, вспоминая сцену с пропавшей со стола книжкой.

На следующее утро она пошла в больничную библиотеку.

Старенькая, седая как лунь библиотекарша при виде посетительницы оживилась:

— Проходи, девонька. Тебе какую-то конкретную книгу доктор рекомендовал или просто что-то почитать?

— Мне доктор ничего не рекомендовал, — робко уточнила Ольга, — я сама захотела... Две книги можно?

— Да хоть десять! — улыбнулась старушка. — Если они не запрещены для пациентов. Название говори.

— “Машина времени” Уэллса и “Толкование снов” Фрейда…

— Фрейда не дам! — сказала как отрезала библиотекарша. — Запрещено давать книги по психологии пациентам. Это осложняет лечение. А вот Уэллса сейчас поищу, помню, где-то был…

— А у вас было, — осмелев, спросила Ольга, — самое первое издание?

— Это которое 1900 года? Да было... да сплыло! — ответила старушка-библиотекарь, не отрываясь от поиска книги. — Представляешь, нашли несколько лет назад в подвале заброшенного корпуса целую коробку с раритетными книгами. Главврач было даже распорядился отдать их на реставрацию. А книжки вместе с коробкой... фить и исчезли, как и не было никогда!

Ольга очень внимательно слушала старушку.

— На вот, держи Уэллса, — вынырнула откуда-то из-за высоких книжных полок библиотекарша и протянула девушке томик. — Это, конечно, не первое издание, но тоже старое, послевоенное. Вот гляди, на форзаце написано, что пятидесятых годов.

Девушка аккуратно взяла из рук старушки книгу и прижала к себе:

— Спасибо большое!

— И я тебе, милая, благодарна, что зашла. В последние годы редко кто за книгами приходит... — с грустью вздохнула библиотекарша. — В основном в телефоны утыкаются. А ты приходи чаще.

Ольга пообещала зайти ещё и очень быстрым шагом пошла в свою палату.

Усевшись с ногами на кровать, она углубилась в чтение. Читая о приключениях путешественника во времени в далёком будущем, она постоянно думала: что же ей хотел сказать Геннадий Вадимович, так настойчиво рекомендовавший “Машину времени”?

Она очень хотела найти ответы на вопросы о своей жизни, чтобы просто жить дальше. Пока явных ответов она не видела, но... блокнот с ручкой положила рядом с собой — для “отчётика”.

История четвёртая: Счастье

“Что такое счастье? Как отличить счастливого человека от несчастного? Как самому стать счастливым?!” — написала Ольга в дневнике и отложила в сторону ручку.

Сейчас, когда острая фаза депрессии отступила и лечение приносило ощутимые результаты, она всё чаще задавалась вопросом: как жить дальше? Уже после того, как она выйдет из клиники. И вопрос счастья был одним из тех, которые волновали сильнее всего.

“Казалось бы, что тут сложного? — продолжила писать в дневнике девушка. — Если человек доволен жизнью, значит, он счастлив. А значит ли это, что счастливый человек всегда доволен жизнью? Или нет? И много ли на свете людей, довольных жизнью и одновременно счастливых?”

Ольга вспомнила, о чём говорили в её прежнем окружении. С грустью и разочарованием она поймала себя на мысли, что практически все беседы с друзьями, родственниками и коллегами были сосредоточены вокруг жалоб и недовольства. У одного поломалась машина, другой нахамили в магазине, у третьих в семье ругань, четвёртый сидит без работы, пятый — с работой, но без денег. Получается, они все несчастные люди? Или всё-таки нет? Ведь иногда те, кто ещё пятнадцать минут назад с упоением жаловался “на жизнь”, вдруг начинали улыбаться. А иногда даже смеяться!— О, душенька-Оленька, вы дневничок-с завели? Чудесненько!Узнав голос Геннадия Вадимовича, она непроизвольно улыбнулась, ожидая услышать новые смешные истории о проказах Андрюшеньки.

— О чем-с пишете, дорогушенька? — поинтересовался призрачный доктор, исподтишка заглядывая в записи. — Почерк у вас, милочка, крайне занимательный! Вот смотрите, — показал пальцем на строчки тот, кого “уже не было в живых”. — У вас, голубушка, энергичный росчерк пера: буковки в конце строчечки как будто вверх убегают. Это значитца, Оленька, что вы очень нетерпеливы-с. Настолько, что напрочь игнорируете завитушечки на крайней буковке слова и как будто бы обрываете написание. И при этом, милочка... вы поглядите-ка, какая прелесть! — Геннадий Вадимович заметно воодушевился, продолжая изучать почерк Ольги. — У вас в буковках “вэ”, “дэ”, “эр” и “у” не петелечки, а прям такие... Ух, брызги в разные стороны! Как у Фёдора Михалыча…

— У кого? — осторожно переспросила девушка, чтобы удостовериться, что её догадка верна.

— У Фёдора, свет его, Михалыча Достоевского, конечно же! — с удивлением в голосе воскликнул доктор. — Ну, право, Оленька! Вы что же, никогда о Фёдоре Михалыче не слыхали?

— Слышала, конечно же, — неопределенно ответила она, не совсем понимая свои эмоции. То ли ей стало обидно, что призрачный доктор посчитал её безграмотной, будто бы не знающей классиков литературы, то ли... что же её так задело в словах доктора-призрака? — Я просто не думала, что Фёдор Михайлович тоже... того... был... лечился…

— Вы даже не представляете, душенька-Оленька, кого мы только не имели чести лицезреть в наших стенах! — воодушевленно воскликнул он и хитро подмигнул. — Да будет вам известно, голубушка моя сизокрылая, хвори душевные не выбирают, к кому подступаться, а кого избегать. Так что, милочка, да, — подвёл итог он, — у нас тут и писатели-поэты микстурки принимали, и генералы при эполетах, и революционеры, и художники, и деятели искусства... А что касается Фёдора, свет Михалыча…

Геннадий Вадимович снова хитро подмигнул девушке, косясь в сторону лежащего на кровати дневника.

— Думаете, голубушка, мог бы Фёдор Михалыч так подробно описать душевные терзания, если бы сам... как говорят, на своей собственной шкуре не испытал бы? То-то же и оно, милочка, то-то же и оно... — он сделал глубокомысленную паузу, а потом, как будто спохватившись, добавил: — К слову, достопочтенный Фёдор Михалыч писал не только трагедии. Вы, душенька-Оленька, читали-с “Чужую жену и мужа под кроватью”? — Не дожидаясь её ответа, он продолжил сам: — Право слово, голубушка, это же высочайшее мастерство юмора! А диалоги? Просто шедеврально!

Призрачный доктор захихикал, видимо, вспомнив эпизод из книги Фёдора, свет Михалыча, и очки в тонкой оправе из золотого металла от смеха заплясали на его носу. Закончив смеяться, он снял очки, достал из кармана белоснежного халата такой же белоснежный кружевной платок и начал протирать стёкла, приговаривая:

— Любезно прошу простить меня, душенька-Оленька, за столь неуместный смех... Напомнили вы мне, голубушка, о былых временах, когда мы с... — он торжественно водрузил очки на нос и снова подмигнул: — Не будем, милочка, нарушать врачебные секретики-с... Знаете ли, дорогушенька, в нашем заведеньице-с не принято имена-фамилии вслух произносить. Про Фёдора, свет Михалыча, я тоже не сказал бы вам, если бы его милость в нашу клинику попали-с. А так, встречались мы с Фёдором Михалычем на рауте в стольном граде Москве. Презанятнейший раут был, скажу я вам, душенька-Оленька. О чём мы только беседы не вели: и о жизни, и о политике, и... о простом житейском счастье... — он внимательно посмотрел на Ольгу. — Точно! Вы же тоже, милочка, о счастьице размышляли-с в дневничке! Покорно прошу простить меня, душенька-Оленька, — Геннадий Вадимович приложил руку к груди и сделал уважительный поклон, — это ваши завитушечки в буковках меня отвлекли!

Девушка внимательно слушала доктора-призрака. За время нахождения в клинике она уже поняла, что он приходит не ко всем подряд. Кто-то только видел неясный силуэт мужчины, бродящего по больнице, заложив одну руку в карман, а вторую — за лацкан белоснежного халата. Другие слышали лишь еле различимые голоса, казалось, доносящиеся из стен. Третьи разговаривали с кем-то невидимым. Для многих по мере лечения эти видения прекращались.

В первое время она тоже списывала посещения призраков старой больницы на галлюцинации. Однако после ряда обследований живой и настоящий доктор Александр Николаевич уверил, что в её случае это точно не симптом. Да и библиотекарь рассказывала, что клиника, в которую Ольга попала по чистой случайности, входит в списки самых загадочных и мистических мест, обросших многочисленными городскими байками и легендами.

Вот и сейчас она ловила себя на мысли, что Геннадий Вадимович пришёл к ней, чтобы вытащить из глубин подсознания какую-то важную информацию. То, что она, возможно, и сама знала, но... боялась принять.

— И что же такое “счастье”? — спросила девушка уже смелее, пока доктор не растворился в воздухе или они снова не отвлеклись на бесконечные проделки Андрюшеньки.— А знаете-с, дорогуша, — с видом Пифагора, восклицающего “Эврика!”, произнёс Геннадий Вадимович, — раз мы с вами сегодня вспомнили про Фёдора Михалыча, давайте-с узнаем мнение творческого человека! — Он театрально выдержал паузу, глядя на недоумённое и испуганное выражение её лица. — Ах, Оленька, ах, голубушка, да не пугайтесь вы так! Ни Фёдора Михалыча, ни Сергея Алексаныча мы позвать не сможем... Они-с в другом месте, далеко отсюда. Когда я говорил о творческом человеке, я имел в виду нашу драгоценнейшую Аллочку!

Девушка облегчённо вздохнула. Непонятно почему, но вероятность встретиться с маститыми писателями, пусть даже и прозрачными, её пугала. И не потому, что они призраки. В детстве она мечтала быть корреспондентом, который ездит по всему миру и ведёт репортажи из самого эпицентра событий. Мечта не реализовалась, и возможно, именно поэтому встреча с состоявшимися публицистами стала бы... болезненным напоминанием о её собственной профессиональной нереализованности.

Ольга непроизвольно смахнула с ресниц... то ли пылинку, то ли слезу. Когда она подняла глаза, то увидела грациозно сидящую на колченогом табурете Аллочку. Что это? Геннадий Вадимович не позвал балерину, как обычно это делал? Или девушка настолько погрузилась в свои мысли, что просто не заметила появления гостьи?

— Аллочка, милочка вы наша, — между тем продолжал он, вытирая очки от невидимых пылинок. — Мы тут с Оленькой заговорились о творчестве и счастье-с, вот и решили-с вас позвать как самого творческого человека!

— Ах, Геннадий Вадимович, — засмущалась гостья, расправляя складки на длинном платье. — Ну какой же творческий... Вы же сами знаете, что в театре я совсем недолго прослужила…

— Аллочка, голубушка наша, вы самый что ни на есть творческий человек! Воздушный и возвышенный! И не смущайтесь, право слово! Я прекрасно помню, как вы блистали в “Жизели”! Вот и расскажите нам с Оленькой об этом.

— Ах, дорогая Оленька, — всё ещё смущаясь, начала рассказ хрупкая девушка, — вы даже не представляете себе, какое удовольствие можно получить от искусства! Творчество очень глубоко затрагивает душу, заставляет переживать те же эмоции и чувства, которые испытывают персонажи. Когда я была Жизелью, — бывшая балерина на несколько секунд прервалась, казалось, обдумывая следующую фразу. — Да-да, Оленька, я именно была Жизелью: я была счастлива тогда, когда была счастлива она. Я плакала, когда плакала она. Я влюблялась, когда влюблялась Жизель. Возможно, — глубоко вздохнула она, — я и умерла вместе с Жизелью...

— Аллочка, голубушка, ну полно вам... — успокаивающе похлопал по плечу пациентку Геннадий Вадимович, бормоча себе под нос: — И дёрнул же меня нечистый вспомнить про “Жизель”. Аллочка, дорогушенька, расскажите Оленьке о том, как вы заново счастьеце-с искали.

Настойчиво, но ненавязчиво он уводил тему подальше от злополучного спектакля:

— Милейшая Аллочка, вы же блистали и после... кхм... клиники... Я помню... Я был искренним поклонником вашего таланта!

— Да, конечно! — балерина с благодарностью посмотрела на доктора. — Да, Оленька, благодаря Геннадию Вадимовичу мне удалось вернуться на сцену... Правда, уже без первых ролей, но…

Оглянувшись, она продолжила:

— То, что я вернулась, уже было счастьем. Даже будучи третьим лебедем слева, я была счастлива только от мысли, что мне удалось вернуться! Знаете, Оленька, после клиники я начала ощущать счастье в мелочах. Я просыпалась, видела в окне солнечный свет и радовалась тому, что у меня есть глаза, а это уже само по себе — важная причина для счастья. Благодаря глазам у меня была возможность смотреть на наш прекрасный мир. А он действительно прекрасен! Не представляю, как можно жить в таком мире и быть несчастным! Даже в ненастную погоду, даже когда пейзаж за окном больше напоминает декорации страшного спектакля, даже когда лицезреть приходится не самого симпатичного коллегу рядом... Всё равно всегда можно разглядеть что-то красивое. Надо только научиться видеть красоту в обыденных вещах. Да-да, дорогая! Это тоже навык, который можно в себе развить. До лечебницы у меня его не было. Следующая причина для счастья, которую я нашла для себя, — слух. Вы только представьте, Оленька: у вас есть уши, и вы можете слышать! Как же замечательно слышать музыку, шум дождя за окном, шаги того, кого вы давно ждали, мяуканье кота, гул большого города или тишину в деревне вечером. Всегда можно услышать то, что сделает вас счастливым. Надо только научиться слушать и слышать. А ещё милая Оленька, вы можете испытывать счастье от простых ощущений. Вы только представьте, как приятно пройтись босиком по песку или траве, полежать на шёлковой простыне, попариться в бане или погладить кошку…

— А как же проблемы? — воскликнула Ольга. — Неужели после клиники у вас не было никаких проблем?

— Конечно же, были, дорогая! — застенчиво улыбнулась балерина. — Вы знаете, Оленька, даже наличие неприятностей может быть причиной для счастья! Ведь именно наличие проблем указывает на то, что вы еще живы, что вокруг что-то происходит, и, решив проблему, чему-то можно научиться. Возможность развиваться и учиться — это тоже счастье! К тому же можно воспринимать проблемы не как проблемы, а как задачи. А решение сложной задачи — это самое настоящее счастье. Спросите у Андрюшеньки, он вам про задачки лучше расскажет, он же математик!

— Геннадий Вадимыч! — откуда ни возьмись раздался скрипучий голос бабы Глаши. — Опять девоньку замучили своими измышлениями? — и она снова перешла к любимой теме: — А без вас Андрюшка, между прочим, опять пакостит! Я ему, паразиту, уж сто раз говорила: “Не лезь, подлец ушастый, в подвал”! А он всё лезет и лезет… И краску снова нашёл. Я от него банки и кисти прячу, а он их, шалопут, находит. И мела я опять не досчиталась. Это точно он слямзил!

— Ах, Глафира Антоновна, — обречённо вздохнул Геннадий Вадимович, — полицмейстер вы наш доморощенный! Ну ведите уж, показывайте, чего опять Андрюшенька натворил... А вы, — он ласково посмотрел на Ольгу, — отдыхайте, голубушка! Набирайтесь сил перед началом новой жизни!

Лёжа на своей больничной койке, девушка продолжала размышлять о том, где и как научиться быть счастливой здесь и сейчас. Почему такой серьёзный жизненный вопрос, как “что нужно для счастья?”, редко воспринимается по-настоящему всерьёз? Парадокс какой-то! Почему ответа на этот вопрос не даёт школа? Почему во время учёбы пичкают множеством совершенно ненужных знаний… А ведь могли бы просто ввести в школьную программу урок счастья!

Почему родители не говорят о том, как быть счастливым? Хотя нет, родители, может быть, и пытались когда-то дать какое-то понятие о счастье. Но... Ольга чаще всего вспоминала, как они в два голоса внушали: “Окончи школу на отлично, поступи в престижный институт, найди “достойную” работу, выйди замуж, роди детей — и будешь счастлива”. Вот такой своеобразный экстракт родительских наставлений на будущую счастливую, в их понимании, жизнь. Может быть, они и сами не знали ничего о счастье?

А есть ли вообще универсальный рецепт счастья?

Ольга представила, как она берёт с полки большую “Книгу счастья”, в которой написано: “Рецепт счастливой личной жизни: возьмите немного любви, добавьте по вкусу романтики…”

Или, к примеру, рецепт профессионального счастья: “Стакан знаний, ложка терпения, килограмм умений…”

Представив себе “Книгу счастья” в виде огромной поваренной книги, она улыбнулась. Или это будет магическая книга заклинаний? А что, тоже занимательно: сказала “абракадабра” — и вот тебе полный мешочек маленьких крупиц счастья на каждый день. Как волшебные пёрышки и орешки, которые исполняют маленькие желания.

Засыпая, Ольга поняла, что тема счастья, несмотря на долгие рассуждения... осталась открытой. А может, это и к лучшему?

История пятая: Сны о катастрофе

Сны о катастрофе Ольге снились несколько раз.

В один из первых разов она видела себя стоящей на скале и наблюдающей, как на берег несётся цунами. Она видела, как огромная чистая волна смывает побережье и буквально на глазах превращается в мутную грязную массу, несущую обломки строений, вырванные с корнем деревья и... попавших в поток людей. Люди цеплялись за обломки в надежде выжить. Просто ВЫЖИТЬ!

В очередном сне она уже оказалась в числе тех, кого смыло огромной волной и кто лихорадочно хватался за хрупкие, ускользающие из рук щепки. Тех, кому повезло спастись, когда их импровизированные спасательные круги уткнулись в утёс. Там им, выжившим, удалось создать колонию.

Во сне будто наяву Ольга видела, как люди, которым удалось пережить страшное потрясение, постепенно возвращались к своим привычкам и начинали с самого простого — организации быта. Кто-то вылавливал из прибившегося к крутому берегу мусора обрывки ткани и пытался соорудить из них нечто похожее на гардины, прикрывающие прорехи между естественными вымоинами, гротами и небольшими плато. Кто-то собирал по берегу остатки съестных припасов. Кто-то даже искал обрывки книг и картин.

В их маленьком мирке выживших после катастрофы каждый пытался выхватить из прошлой жизни хоть кусочек, хоть обломок того, что было дорого и что могло помочь зацепиться на новом пристанище. Они не знали, будут ли их искать. Не могли догадываться, на сколько времени они оказались запертыми здесь, на почти голой груде камней. Некоторые осознавали, что, возможно, они и есть те самые, кому повезло больше остальных. Может быть, именно они станут родоначальниками новой цивилизации, построенной на крупицах прошлого.

Несмотря на то, что снов о катастрофе было несколько, все они начинались одинаково — с надвигающегося цунами. А вот дальше события развивались по-разному... Она помнила, что в каком-то из снов она плыла по тихой окровавленной речушке, из которой её, обессиленную, вытащил на берег парень в пятнистой военной форме. В другом сне она прибилась к пустынному берегу. Был и сон, в котором она осталась совершенно одна…

На одной из индивидуальных консультаций с Александром Николаевичем девушка упомянула о постоянно повторяющемся кошмаре. Лечащий врач рассказал о метафорическом значении снов и о том, что, возможно, Ольга воспринимает произошедшие с нею травмирующие события как цунами во сне — то, что можно было предсказать, но не то, от чего можно было убежать. Он настоятельно рекомендовал вспомнить и сопоставить, что происходило накануне сна с тем, что она видела в сновидении. Доктор предположил, что в этих образах скрывается то, что поможет начать жизнь с нуля. Ещё он много говорил о принятии ситуации, реабилитации и точке опоры.

Сейчас, сидя над своим рукописным дневником, Ольга пыталась соотнести внутренние ощущения с событиями, которые приходили во снах уже после катастрофы. Выстроить стройную теорию со взаимосвязями внешнего мира не получалось. Перед госпитализацией ей тоже снился сон про катастрофу, в котором её не спасли. Возможно, подсознание подсказало, что именно тогда, на пороге больницы, она и была наиболее уязвима. Она терялась в догадках. Настолько терялась, что уже четвёртая шариковая ручка с изгрызенным колпачком валялась в ящике бесполезным искорёженным предметом.

На полном автомате она изо всех сил прикусила зубами очередную ручку и крепко зажала в кулаке прозрачную пластиковую трубку корпуса...

— Ручечки-с грызёте-с? Задумались? — услышала девушка знакомый вкрадчивый голос Геннадия Вадимовича и... поймала себя на мысли, что искренне обрадовалась визиту призрачного доктора.

— Гры-жу, — ответила она, продолжая прикусывать мягкий колпачок до появления специфического хруста пластика.

— Ну-с, грызите-с на здоровьице-с! — по сложившейся привычке Геннадий Вадимович подошёл к окну, заложив руки за спину. — Знаете-с, душенька-Оленька, а ведь иногда полезно что-то разрушить, чтобы понять причину своих негативных эмоций. Вот как вы сейчас, голубушка, методично уничтожаете ни в чём не повинную ручечку. Или всё-таки повинную в чём?

Призрачный доктор, слегка склонив голову к плечу, внимательно смотрел, как девушка продолжает со всей злости прикусывать мягкий колпачок, оставляя на пластике глубокие следы зубов.

— Ны-наю, — из-за торчащей изо рта ручки её речь забавно искажалась. — Мо-о-зет, и у-чка ви-э-но-ва-та... — из уголка губ противно скатилась капля слюны.

Ольга поспешно вытащила ручку, тыльной стороной ладони смахнула предательскую влагу и швырнула пластиковую трубку с измочаленным колпачком на прикроватную тумбочку.

— Не знаю, Геннадий Вадимович, кто виноват! — сказала она уже нормальным тоном. — А вы знаете, я ведь уже ждала вашего визита!

— Как мило с вашей стороны, душенька-Оленька! — воскликнул доктор. — Польстили-с старику-с... Мне аж неловко-с стало-с. А ждали-с по поводу-с или без?

— По поводу! — решительно сказала девушка и выпалила как на духу, чтобы уже не было причин отступать назад: — Геннадий Вадимович, мне периодически снятся сны. Про катастрофу... — она глубоко вдохнула воздух, как перед важным протяжным запевом, и быстро продолжила, чтобы не передумать: — Сны про цунами. Разные сны: в одних я спасаюсь или меня спасают, в других — тону сама от бессилия, или потому что волной накрывает с головой так, что уже не хватает сил выбраться…

— А после каких снов вам, голубушка, приятнее просыпаться? — перебил её призрачный доктор и ещё сильнее склонил голову к плечу. Его глаза, сверкающие за стёклами очков, казалось, заглядывали в самую душу. — После тех, где вас спасают, или... не спасают?

— Конечно, после тех, в которых я остаюсь в живых! — не задумываясь, ответила девушка.

— Вот видите, милочка, — с хитрым прищуром за стёклами в золотистой оправе сказал доктор-призрак. — Вы-с, дорогушенька-с, сами-с всё знаете! Вы просто хотите-с жить, несмотря на то, что с вами-с произошло... — Геннадий Вадимович ещё хитрее прищурился и подмигнул: — Заметьте-с, рыбонька моя, я ни разу не задал-с вам вопросиков, что с вами сталось. Не спорьте-с, — он сделал решительный жест рукой, — но я видел-с по вашему состояньицу-с, что с вами случился пренеприятнейший эмоциональный шторм! Не надо, — остановил её порыв доктор, — даже не говорите-с, что! Это ваше, личное. Но мне кажется, душенька-Оленька, что не в ту-с степь вы забрели-с со своими дневничками... Вот сами-с посмотрите-с: нервничаете, ручечки... к слову, пишущие и рабочие, изгрызаете-с в... ошмётки... А всё почему?

Голова Геннадия Вадимовича, видно, устав наклоняться в одну сторону, резко склонилась к другому плечу.

— Так почему-с? — повторил он вопрос.

— И почему же-с? — в тон ему ответила девушка, не понимая, к чему клонит призрачный доктор.

— О мон дью! — на французский манер воскликнул он, делая руками полный непонимания жест. — Майне таубэ! — теперь Геннадий Вадимович “включил” немецкий, потом глубоко вздохнул и... продолжил по-русски: — Голубушка моя сизокрылая, ясно ведь то, что вы-с... Логику-с пытаетесь включить, а тут надо просто... прочувствовать! Понимаете, дорогушенька, прочувствовать чувства ваши незавершённые!

Сейчас Ольга откровенно не понимала, что имеет в виду Геннадий Вадимович:

— Какие чувства? О чём? К чему? — она машинально откинула пятернёй непослушную чёлку назад.

— Вот именно, Оленька, чувства “к чему?” и “о чём?” — с эмоциями Архимеда, восклицающего “Эврика!”, произнёс призрачный доктор и добавил уже спокойнее: — Вы-с, милочка, какую-то сложную логическую схему пытаетесь придумать... Ну, право слово, прямо как Андрюшка-шельмец... И кто вас, милейшая, на сей ложный путь надоумил?

— Александр Николаевич, мой лечащий врач из клиники, — не видя подвоха в словах доктора из прошлого, честно ответила она.

— О времена! О нравы! — Геннадий Вадимович сегодня явно был в ударе сыпать сентенциями и хвастать знаниями полиглота. — И что же, простите-с за праздный интерес, вам, милейшая Оленька, рекомендовал сей достопочтенный господин со званием доктора?

— Он сказал, чтобы я в дневнике описала связь между происходящим накануне сна о катастрофе с тем, что я видела во сне, — снова не чувствуя подвоха, ответила девушка.

— Ну, слава те Господи! — с жаром и в то же время с облегчением вздохнул призрачный доктор. — Я уже было решил, что современную-с молодёжь в медицинских академиях сущей белиберде обучают!

Он начал нервно наматывать круги по палате. После нескольких витков Геннадий Вадимович наконец остановился и обратился к Ольге:

— Голубушка моя сизокрылая, связь — это эмоции и ощущения-с. Понимаете? Это ваши эмоции накануне сна и ваши эмоции после пробуждения! А вы тут, ну, право слово, прям теорему выдумали!

— Так просто? — с удивлением спросила девушка. — Просто эмоции?

— Конечно, дорогушенька, просто эмоции! — казалось, Геннадий Вадимович тоже окончательно успокоился. — Ох уж мне новомодные методики с заумными терминами! Вот так и знал, что доведут они до беды-с... — продолжил возмущаться он. — Поймите-с, душенька-Оленька, всё в жизни на самом деле очень просто. Почти на все вопросы можно ответить, просто послушав себя: “да” или “нет”. Если внутренний голос настойчиво говорит “да” — смело двигайтесь в этом направлении. Если внутри вас что-то противится и говорит “нет” — остановитесь и задумайтесь. Вот пример вам, — доктор внимательно посмотрел на девушку. — Вы хотите жить, Оленька?

— Да, — машинально ответила она.— Вы хотите жить счастливо? — задал следующий вопрос Геннадий Вадимович.

— Да, — так же не задумываясь, ответила она.— Вот видите, как просто! — воскликнул доктор. — Не нужно придумывать теорему. Особенно там, где её нет! Любой вопросик самой себе можно задать так, чтобы ответить или “да”, или “нет”. А если вопросец сложный, то его можно разбить на малюсенькие подвопросики, на которые уж точно просится однозначный ответ! Помните, Оленька, в жизни имеет значение только “да” или “нет”. Всё остальное — суета сует…

— А как же мои сны о катастрофе? — спросила девушка.

— Да пошлите вы, милочка, все эти сны и их трактование... к чертям собачьим! — в сердцах вскрикнул Геннадий Вадимович. — В последнем сне вы после цунами выжили? Да или нет?

— Да! — твёрдо ответила она.

— Вот это главное: вы — выжили-с! Всё остальное что?.. Правильно, неважно! Из ваших рассказиков я лично вижу одно: несмотря на то, что с вами, голубушка, случилось, вы как и прежде хотите жить. А ещё по снам я вижу, что вы готовы выжить везде, хоть на необитаемом острове! А это, милочка, уже наши, то есть ваши “костылики”! А прочее... — призрачный доктор задумчиво погладил свою испанскую бородку. — Мелочи жизни! Вот, право слово, лучше подумайте, что вам, голуба моя, надо для начала жизни с нуля. Поверьте старику: когда вы об этом задумаетесь, то поймёте и осознаете, что вам хватит всего лишь... остаться в живых! А там из подручных средств и одёжку соорудите-с, и умудритесь камешком на бересте роман написать! Всё материальное — уходящее и приходящее, только ваша жизнь бесценна и неповторима!

— А что мне в дневнике написать? — искренне спросила девушка.

— А то, милейшая, и напишите, что жизнь тлен, сказки врут, а вы... — Геннадий Вадимович перешёл на шутливый тон, — всё сами знаете-с получше этих вон, новомодных дохторов, которые окромя своей больницы ничего-с не видели. А вы, душенька-Оленька, сами того не ведая, не единожды выжили в катастрофе! Да как вмажьте им прямо в рожу историями о том, как вы выжили на необитаемом острове!

Девушка засмеялась, когда представила, как “вмажет” историями из своего дневника Александру Николаевичу.

— Геннадий Вадимович, а что вы мне порекомендуете принимать? — перенимая шутливый тон доктора, спросила она.

— А рекомендую-с я вам сказочки... — на секунду задумался доктор, поглаживая бородку и хитро сверкая глазами за стёклами очков. — Можно сказки бабы Глаши. Или вообще любые! Когда представите-с, душенька-Оленька, что всё сказка, даже вы сами — просто персонаж, рождённый в голове душевнобольного автора, всё станет просто и легко, если отвечать на всё “да” или “нет”.

— А если я заблужусь и потеряюсь внутри сказки? — вдруг очень серьёзно спросила она.

— Ах, рыбонька моя златопёрая, — снова хитро подмигнув, сказал Геннадий Вадимович, — так сказка на то и сказка, что вы сами себе и бог, и царь, и... как у вас там говорят в современном мире... О, вспомнил! И Майкл Джексон! Или я ошибся со временем? У вас сейчас иначе говорят-с?

— Не ошиблись, — засмеялась девушка, не желая смущать доктора-призрака, старающегося следить за “новомодным”. — Именно так и говорят!

— Вот-вот! — Геннадий Вадимович помахал указательным пальцем. — То-то же! Для любой сказки можно придумать свой собственный счастливый конец! Как и при трактовании-с любого сна, можно подобрать удобную и приемлемую версию! Или вообще придумать собственную примету “на счастье”! Приснилась катастрофа — на счастье и долгую жизнь. В дерьмо-с, простите-с, вляпались — к деньгам! Чёрная кошка дорогу перебежала... так это вообще знак свыше, предшествующий невероятному везению!..

Доктор ещё что-то говорил, но Ольга уже слушала его слова сквозь сковывающий веки сон. Спокойный, безмятежный сон...

История шестая: Отшельник

Ольга сидела на кровати и машинально тасовала новенький набор Таро “Эры Водолея”. Эту колоду она увидела в маленькой книжной лавке, которая заняла скромный уголок в холле больницы между аптечным киоском и входной дверью.

Она бы и не заметила коробку с картами, если бы молоденькой медсестре, подошедшей чуть раньше, не приглянулся глянцевый журнал. Продавщица потянулась за ним — с обложки улыбалась какая-то супермодель в бикини — и случайно задела локтем импровизированную витрину. С громким шуршанием на пол полетела пресса, за ней, хлопая обложками, рухнули книги. Вслед за ними выскочила как будто из ниоткуда запечатанная колода Таро. Вот так, просто выпрыгнула из-за прилавка и шлёпнулась прямо под ноги Ольге.

Оглядевшись, она наклонилась и подняла красочную коробочку.

— Девушка, дайте сюда быстро товар! — гневно сверкнула глазами продавщица и что-то недовольно пробормотала про ворующих психов.

— Женщина, — вступилась за Ольгу миловидная медсестра, протягивая деньги за свой журнал, — я видела, что девушка только подняла то, что у вас упало. А психов, как вы выразились, сюда вообще не пускают. Если пациентка свободно ходит по больнице, значит, она уже почти здорова и скоро вернётся домой.

Ольга не хотела вступать в бесполезный спор. Она просто расценила происходящее как знак свыше и твёрдо решила купить Таро.

— Сколько стоит? — спросила она, доставая из кармана халата купюру и показывая, что у неё есть деньги и она намерена заплатить.

— А там, что, ценника нет? — удивлённо подняла ярко накрашенные брови продавщица и недовольно скривила губы. — Странно... Должен быть приклеен ярлычок... Сейчас посмотрю…

Женщина долго перебирала распечатки с накладными, но стоимости колоды Таро нигде не находила.

Ожидание начало тяготить Ольгу, и она положила на прилавок несколько купюр:

— Надеюсь, этого достаточно?

— Ладно, забирай, — развязно буркнула женщина и продолжила рыться в бумагах, с возмущением бормоча, что лучше бы она осталась торговать на “Балке”, чем “тут”...

Почему “тут” — в тёплом больничном холле — было хуже, чем на продуваемом всеми ветрами огромном городском книжном рынке, Ольга так и не поняла. Она просто молча положила колоду в карман и пошла в свою палату. День выдался сумбурным.

Утром на обходе Александр Николаевич с улыбкой сказал, что если контрольные анализы будут удовлетворительными, то на днях её выпишут из клиники. Эта новость одновременно радовала и... настораживала. Как она будет жить после выписки? Как окружающие воспримут факт, что она лежала в психушке? И стоит ли вообще упоминать, что она была в клинике с психическим расстройством? Или эту страницу нужно просто постараться забыть как страшный сон?

Мыслей в голове было много. И чтобы немного отвлечься от размышлений, Ольга сорвала с колоды упаковочную плёнку и высыпала содержимое коробки прямо на больничную койку.

Карты хаотично рассыпались, открывая красочные иллюстрации. Девушка брала в руки то одну, то другую. Внимательно смотрела на печатные картинки и ловила образы, которые рисовало воображение.

Особенно откликнулась в душе карта “Отшельника”. Ольга представила старика, долгое время прожившего в одиночестве где-то в пещере, пребывая в поисках высшей мудрости. А потом, устав ждать, он отправился в далёкий путь, подсвечивая себе дорогу рассеянным светом свечного фонаря и опираясь на посох. Несмотря на то, что отшельник был стар, а путь бесконечен, он никуда не спешил. Он просто медленно шёл, шаг за шагом продвигаясь вперёд…

— О! — услышала она прямо над ухом знакомое восклицание Геннадия Вадимовича. — Какие оригинальные-с иллюстрации! Не видáл-с таких ранее…

Девушка инстинктивно прижала карту картинкой к себе и с испугом посмотрела на призрачного доктора, ожидая негативной реакции. Целитель душ, казалось, не заметил её страха и, протянув руку к рассыпанным на кровати картам, спросил:

— Позволите-с, душенька-Оленька?

Она утвердительно кивнула, продолжая прижимать к себе карту Отшельника, будто её собирались отобрать. Между тем Геннадий Вадимович по-хозяйски придвинул к койке табурет, уселся и начал перебирать разбросанные карты.

— Вы только посмотрите, голубушка, какой Дьявол, прямо-с дьявольский-предъявольский... — Доктор с восторгом показал Ольге картинку и, отложив её в сторону, продолжил копаться в колоде, приговаривая вполголоса: — Нет, ну вы только поглядите-с, какая прелесть эта Башня! А Луна? Какой символизм! Какая графика! Право слово, у Карла я видел колоду намного скромнее…

— У какого Карла? — с любопытством спросила она.

— Ну конечно же, у Карла Густава Юнга! — оживлённо воскликнул призрачный доктор, как бы говоря всем своим видом: “Ну право, милочка, как можно этого не знать?” — А вы знали-с, что герр Юнг был первым-с, кто стал применять в психиатрии... м-м-м... нетрадиционные методы: оккультизм и карты Таро?

Доктор внимательно посмотрел прямо в глаза Ольге и, когда увидел в её взгляде удивление и любопытство, продолжил:

— Да-с, милейшая Оленька, именно герр Юнг считал-с, что для излечения душевных болезней хороши-с все средства... Оленька, — вдруг резко переключился Геннадий Вадимович, — а вы-с карту Отшельничка не видели-с случаем?

Только сейчас она поняла, что всё это время зачем-то продолжала прижимать её к груди:

— Эту? — она неуверенно протянула кусочек картона.

— Да-с, именно он и был нужен... Ох, признайтесь, душенька-Оленька, — хитро пригрозил пальцем призрачный доктор, выхватывая карту из её рук, — вы-с намеренно Отшельничка-с из колоды умыкнули-с? Душой почуяли, что это одна из самых глубоких карт?

И он хитро захихикал, прикрывая рот кончиками пальцев. Потом, заметив в глазах девушки искренний интерес, продолжил:

— Вот, посмотрите-с на Отшельника внимательно, дорогушенька. Он идёт в путь, движимый самопознанием. Да-с, он стар и немощен. Но разве есть идеальное время и возраст для поиска своего Пути? Нету, милочка, нету... Каждый приходит на свой путь в своё время. Именно тогда-с, когда он готов познать, понять и принять самого себя. Понимаете-с, Оленька? Всё негативное исходит из того, что человек совершенно не знает себя и... — глаза Геннадия Вадимовича блеснули за стёклами очков живым, воодушевляющим взглядом. — И что самое важное: человек не умеет, как бы это печально ни звучало-с, обращаться с самим собой. Люди живут, подменяя собственную внутреннюю истину представлениями, наведёнными извне, и... самонадеянно считают, что это и есть Истина. А потом, — доктор ткнул пальцем в карту, — оставив позади лучшие годы, понимают, что на самом-то деле и не жили. Одни-с уходят в свою пещерку, другие-с ударяются в маргинальные духовные практики, третьи-с прожигают жизнь... И всё ради того, чтобы в итоге понять: у них уже есть ВСЁ! Понимаете-с, голубушка моя сизокрылая, ВСЁ уже изначально есть в них самих!

Ольга молчала. Она размышляла о том, нашла ли она себя, находясь в стенах этой старой больницы? И ещё вспомнила о тех, кто лечился в этой клинике до неё: с какими ощущениями они возвращались к обычной жизни? Окончательно ли выздоравливали душевно или... возвращались в старую колею, чувствуя себя дряхлыми стариками?

— Смотрите-с, милейшая Оленька, какие я карты выудил, — призрачный доктор отодвинул подальше кучку разбросанных картинок и показал несколько выбранных. — Да-да, вы только полюбуйтесь: Смерть, Дьявол, Луна, Башня, Шут... А вы знаете, душенька-Оленька, — снова хитро подмигнул он, — в Таро нет “плохих” и “хороших” карт, и нет чётких ответов. Здесь всё как в жизни: намёк и... ответ внутри вас! К слову, герр Юнг считал, что старшие арканы — это архетипы. Ох, помню, как мы спорили с Карлом: он говорил, что Шут — это внутренний ребёнок, а я утверждал, что Шут — предвестник внутренней свободы. А вы, милочка, что думаете, глядя на Шута?

Девушка внимательно посмотрела на карту. Воображение нарисовало юношу, который бросил прошлую жизнь и, насвистывая весёлую песенку, отправился навстречу приключениям, взяв с собой в попутчики только преданного пса. Того самого компаньона, которому было совершенно всё равно, богат его хозяин или беден, является ли он успешным, но несчастным бизнесменом или... беспечным бродягой, зарабатывающим на пропитание показом фокусов на базарной площади. Пёс просто любит своего хозяина всей силой собачьей преданности. А Шут рад тому, что у него есть верный четвероногий соратник, готовый разделить все горести долгого пути.

— Оленька, вы только-с посмотрите-с в бездонные глаза Смерти! — продолжил Геннадий Вадимович, указывая пальцем на следующую карту. — Вот, глядите-с, кажется, что смерть — это плохо. Но, — доктор поднял вверх указательный палец, подчёркивая важность сказанного, — это если смотреть на неё как на физическое явление. А если, почитав труды герра Юнга, осознать смысл тринадцатого аркана... Чувствуете-с символизм? Смерть и мистическое число тринадцать! Так вот-с, если представить смерть иносказательно, как некую трансформацию психики, то получается, что это во благо: ваше прошлое умирает безвозвратно, и вы, как птица Феникс, возрождаетесь с обновлённой душой!

Пока доктор говорил, Ольга машинально раскладывала наугад карты.

— Как миленько, — заметил Геннадий Вадимович, — только младшие арканы. А некоторые ещё и перевёрнутые. Просто чудесненько! Знаете, Оленька, мы на вопросе значения младших арканов... А! — хлопнул себя по лбу доктор. — Я же до сих пор не сказал, что сам термин “аркан” произошёл от французского слова arcane, что означает “таинство”? Так вот, мы с герром Юнгом отчаянно спорили о значимости младших арканов. Он считал, что они не важны, а я ему говорил: “Карл Густав, вы упёртый болван! Младшие арканы — это текущий путь”! Он на болвана, конечно же, обиделся... А жаль, хороший был-с оппонент... Если бы действительно не был таким упёртым-с…

— Геннадий Вадимыч, уважаемый, — прервала монолог призрачного доктора голова бабы Глаши, мелькнувшая из-за полуоткрытой двери палаты, — пора уходить! Там новенькую привезли, медсёстры сплетничают, что она буйная — то ли в психозе каком-то, то ли нет... Бог её знает... Сначала молчит, а потом как взвоет! Прямо как Андрюшка! Может, она того... тоже шифазутая?

— О Господи! — воскликнул доктор, поднимаясь с табурета и бросая карты, которые держал в руках, обратно в общую кучу. — Милостиво прошу простить нас, душенька Оленька, пора уходить!

— Почему? — искренне удивилась девушка.

— Поймите, милочка, — поправляя и без того безукоризненный халат, сказал он. — Нельзя нам попадаться на глаза новеньких. Мало ли чего? Вдруг они наше появление, ну, того-с... на свой диагноз спишут? Да и не все пациенты могут нас видеть... Сами понимаете... Но вы, Оленька, с картами поработайте! Обязательно поработайте!.. Костылики-с…

Фигура Геннадия Вадимовича растворилась в сумраке палаты.

Оставшись одна, Ольга зажгла тусклый прикроватный светильник. Она достала из коробочки маленькую, свёрнутую наподобие инструкции к таблеткам бумажку с мелкими буквами. Развернув тонкий листок, девушка нашла краткую трактовку карт Таро и несколько примеров раскладов. За неимением доступа к более обширной информации она снова перетасовала колоду и разложила её так, как предлагала типографская распечатка.

С лёгким волнением Ольга открывала карту за картой. Сначала она, слегка касаясь пальцами аркана, старалась, как и советовал Геннадий Вадимович, прочувствовать карту на уровне подсознания, а уже потом читала то, что было напечатано на тонкой бумажке очень мелким шрифтом. Предложенная типовая трактовка ей не понравилась. А вот ориентируясь на свои внутренние ощущения, Ольга получила ответы на все волнующие вопросы.

Окончательно успокоив страх перед будущим, она уснула.

Её выписали на следующий день после обеда. Когда оформление документов было окончено, стало смеркаться. Идя вслед за отцом, который сам вызвался забрать дочь из клиники, Ольга по-новому смотрела на старые, обшарпанные временем корпуса больничного комплекса. Проходя мимо заброшенного седьмого корпуса, она на минуту остановилась и помахала рукой на прощание. На мгновение ей даже показалось, что в окне второго этажа мелькнули знакомые тени и тоже махнули в ответ.

Впрочем, это было уже не важно. Она была полностью готова вернуться к своей новой жизни.

Конец истории