Царь-жемчужина

Глава 1

Снилось ведьмаку что-то бестолковое: толпа людей, беготня по тёмным коридорам, клубы дыма… Даже внутри сна он недоумевал — что происходит?

И тут Ефрем стал пробуждаться. Открыв глаза, но ещё пребывая на грани яви и сна, он бездумно таращился в потолок.

Но потом ведьмак приподнялся на локтях, огляделся и прислушался.

Было тихо. Ручной филин Филька мирно дремал на присаде. Избу заполняли серые предрассветные сумерки.

Всё в порядке. Всё как обычно.

Но что же тогда разбудило?..

Откинув одеяло, Ефрем зевнул и соскользнул с печки, ловко попав босыми ногами прямо в сапоги. Он потянулся, встряхнулся, и остатки сна развеялись. Но тут же пришло ощущение смутной тревоги. Оно противно ныло и зудело в солнечном сплетении, предупреждая: что-то не так!

Своему чутью ведьмак доверял и стал осматривать избу. Первым делом он проверил колдовские инструменты и зелья. Волшба — стихия капризная, мало ли что…

Потом ведьмак оглядел окна и двери: не пытался кто-то проникнуть в дом или подбросить что-нибудь?

Но нет, всё было хорошо. И Филька спит спокойно. Если бы что-то стряслось дома, чуткая птица непременно всполошилась бы.

Значит, что-то случилось снаружи.

Ведьмак обречённо вздохнул и стал одеваться основательно, чтобы надолго пойти на улицу.

Он уже взялся за ручку и приоткрыл дверь, чтобы выйти из избы, но вдруг услышал отдалённый шум. Ефрем замер, прислушиваясь.

Шум нарастал, и вот уже можно было различить взволнованные голоса. Трое мужиков поспешным шагом, чуть ли не бегом, приближались к дому ведьмака. Рядом с ними бежала кудлатая собачонка, которая, чуя тревожное настроение людей, заполошно гавкала.

Подойдя к забору Ефрема, вся компания притихла. Мужики стали топтаться на месте, почёсывать в затылках и поправлять шапки — никто не решался первым побеспокоить ведьмака. Потом Игнат Медведев всё-таки протянул руку и позвонил в колокольчик на воротах. Раздался громкий, но довольно мелодичный звук.

Ещё не затих голос колокольчика, а калитка уже распахнулась, и перед внезапными гостями возник хмурый Ефрем.

“Эвона как! Одет по-уличному, и сумка на плече висит, вся набитая. Будто заранее собрался, знал, что мы придём. Тьфу, ну как есть колдун!” — подумал Игнат, но благоразумно промолчал.

— Что стряслось-то? Чего шумите?

— Беда, Ефрем Захарович! Беда. Река взбесилась! Никогда такого не было… Берег заливает, и мельницу твою тоже.

Ведьмак выругался и вместе со всеми поспешил прочь. Пока туда, пока сюда, пока пришли на место, уже и рассвело.

***

Село Клешнино стояло на берегах реки Гремячки, которая была одним из бесчисленных притоков Волги. Гремячка была спокойной рекой, но встречались на ней и пороги, и бурные течения. Одно из таких мест, где берега сужались, а течение ускорялось, находилось рядом с селом. Здесь и построил мельницу с колесом нижнего боя* первый хозяин. Потом он умер, а его сын продал мельницу. Купил её только что переехавший в Клешнино Ефрем. Купил и сразу прослыл колдуном: ведь мельники наверняка договариваются с водяными да с чертями, чтобы те направляли воду, и мельница работала исправно! К тому же Ефрем сразу поставил новый амбар и отремонтировал мельницу… Ну как есть колдун!

И только потом внимательные люди заметили, что в случае с Ефремом народная молва про мельников и колдунов попала в точку.

То ли Ефрем взаправду договорился с водяным, то ли место было удачное, но мельнице не наносили серьёзного урона ни ледоход, ни весенние половодья, ни осенние разливы. Так было до нынешнего дня.

А сейчас с рекой творилось странное. Огромная масса воды то выплёскивалась далеко на берег, то резко откатывалась обратно. В этом движении был явный ритм, напоминавший гневное дыхание огромного чудища. Выдох — и мутная вода с клочьями пены несётся на берег, разбивает окна бань и сараев, стоящих близко к реке. Вдох — вода откатывается, утаскивая с собой обломки и утварь из человеческих строений. На краткий миг река затихает. А потом выдох — и с новой силой несётся на берег.

Взволнованные клешнинцы толпились на пригорке. Те, кто посмелее, ловили момент, когда река отступала, и бросались к своим постройкам, пытаясь спасти какое-нибудь имущество. Остальные сельчане наблюдали за буйством стихии и за смельчаками издалека:

— Бери, Антипка, беги! Шибче ногами двигай!

— Вода-то невысокая. Гляди, разливается далёко, но в высоту чуть за окна перехлёстывает. Не утонет!

— Ага, поток с ног собьёт, поволочёт, тут и крышка.

— Ой, что ж деется-то, что деется! Хорошо, что люди не потопли!

— Чтой-то водяной учудил… Вон как река туда-сюда телепается.

На подоспевшего Ефрема люди поглядывали с надеждой и любопытством: что-то скажет колдун?.. Но он молчал и удивлённо почёсывал бороду.

Ничего подобного Ефрем раньше не видел. Может, в колдовских книгах про такое и сказано, но с ходу ничего не припоминалось. Задумчиво прикусив кончик уса, ведьмак прикидывал, что могло случиться с рекой.

Без водяного хозяина тут не обошлось! Вот у него и спросим. Если только он захочет говорить…

Ведьмак мысленно прикинул путь: добежать до бани Медведевых, там переждать воду, потом к сараю Крюковых, переждать там, потом к мельнице. Должен успеть.

Поймав миг, когда вода стала откатываться, Ефрем рванул вниз. Он всё верно рассчитал и скоро оказался на своей мельнице.

Выбравшись на приступок, он увидел мельничное колесо вблизи и громко, зло заругался:

— Ах ты грыжа мудяная, куча смердячая, чтоб тебя лихоманкой через колено перекрючило да на мороз выкинуло!

Тяжёлое колесо сдвинулось с оси, его перекосило и намертво заклинило. Ефрем представил, сколько мороки нужно, чтобы всё исправить, и заругался ещё сильней.

И ведь пока река не успокоится, ничего не сделаешь!

Вздохнув, Ефрем оглянулся и прикинул, видят ли его односельчане. Нет, не должны — мельница загораживает. То, что надо.

Ведьмак улёгся животом на скользкие доски приступка, и, свесив голову, заглянул за колесо — туда, где в полумраке плескалась вода. В таких мутных омутах под мельничным колесом любят спать водяные.

Ведьмак вежливо сказал куда-то в темноту:

— Водяной хозяин, отзовись! Побеседовать надобно. Вот тебе подарочек. Не оставь без внимания!

И Ефрем бросил за колесо кусочек сала и хлебную корочку, которые предусмотрительно захватил из дома. Подношение шлёпнулось в воду. Сначала ничего не происходило, но потом у поверхности мелькнул тёмный силуэт какого-то крупного существа.

Ведьмак отошёл от края приступка, чутко прислушиваясь. Внизу раздался громкий всплеск.

— Водяной хозяин, покажись!

Тишина.

Выждав минуту, ведьмак открыл было рот, чтобы позвать снова. Но вдруг вода у приступка забурлила, как суп в кастрюле. Из реки медленно стала подниматься голова, потом шея, а за ней — широкие плечи.

Водяной пришёл.

Облик его был странным и отталкивающим: в нём совмещались черты человека, рыбы и лягушки. Водяной выглядел как лохматый старик, волосы и борода которого были то ли сплошь облеплены тиной и водорослями, то ли из них и состояли. Лицо издалека сошло бы за человеческое, но вблизи было видно, что у водяного выпученные, как у рыбы, белёсые глаза. А большой безгубый рот очень напоминал лягушачий. Кожа лица имела неприятный зелёно-синюшный цвет, а шею и плечи водяного покрывала серебристая чешуя.

Шумно фыркнув и извергнув из ноздрей мутные струйки, водяной выжидательно уставился на человека.

Ведьмак почтительно поклонился, коснувшись рукой приступка. Лицо Ефрема было спокойным, но где-то внутри пульсировал холодный комок страха.

Да, ведьмак боялся водяного!

Конечно, не до дрожи в коленях и липкого пота, но боялся. И для этого была веская причина.

Водяной — самый злобный и коварный по отношению к человеку среди природных духов-хозяев. Многие из них обычно не замечают людей или сами их побаиваются. Кто-то, вроде лешего, может жестоко глумиться над человеком, но всё-таки не хочет именно смерти. Другие, вроде банника или обдерихи, могут убить, но их поведение предсказуемо, и избежать их гнева легко. Веди себя прилично, соблюдай заповеданные дедами правила, и никто тебя не тронет.

И только водяной стремится именно погубить человека, и для этого прибегает ко всяким хитростям. И жертву он выбирает по своей злой прихоти, а не потому, что несчастный сделал что-то не то. Да, с водяным можно договориться или задобрить его, но не жди, что он будет строго соблюдать уговор. С этим капризным, злобным и могучим существом всегда надо быть настороже.

Потому-то Ефрем отошёл от воды подальше и левой рукой сжал в кармане бутылочку с зельем. Мало ли что…

Водяной, ухмыльнувшись краешком безгубого рта, спросил:

— Зачем звал?

Голос у него был гулкий, будто исходил из пустой бочки.

— Здравствуй, водяной хозяин! — ответил Ефрем. — Что с рекой творится? Раньше такого не было. Ну, ты запруды и мосты ломаешь по весне, когда в раж входишь. Но ведь середина осени! Тебе уж в спячку скоро пора. А ты реку гоняешь туда-сюда. Что случилось?

Водяной гневно потряс в воздухе перепончатой ладонью, похожей на утиную лапу:

— Обидели меня! Оскорбили! Опозорили!

— Кто?! — удивился Ефрем. — Кто посмел?

— Стерляжий царь! Сродственник мой дальний.

— Стерляжий царь… — эхом повторил ведьмак. — Никогда про такое чудо не слышал.

— Немудрено. Он живёт там, где река Сура** впадает в Волгу. Город ещё там стоит, название мудрёное — Валисе… Василё… Васильсурск, во!

— Но это за семьсот вёрст отсюда, Нижегородская губерния! Как вы вообще встретились?

— А так! Решил я сына своего женить. А у стерляжьего царя как раз дочь на выдание. Жена-то у него красавица, каких мало! И дочка в мать пошла, загляденье просто. Редкой красоты девчонка.

Ефрем, глядя на одутловатое лицо водяного и цвет его кожи, весьма напоминающий несвежего утопленника, хихикнул про себя: ну и страшилище поди эта стерляжья царевна! Но вслух ведьмак, понятное дело, ничего не сказал. А водяной продолжал:

— Летом договорились мы с царём, по рукам ударили. В начале осени я сына отправил с посольством, с богатыми дарами, чтобы руки царевны просил при всех, честь по чести. Думал, решим дело, а весной, после спячки, каааак закатим свадебку! А вчера вернулось посольство — отказал стерляжий царь! ОТКАЗАЛ! При всех опозорил! И жениха, и послов прочь выставил!

Разгневанный водяной шлёпнул по реке своим округлым, похожим на сазаний, хвостом:

— Войной на него пойду!

Река отозвалась на гнев хозяина. Вздыбились высокие волны. С шумом и рёвом понеслись они уже без всякого порядка, сталкиваясь друг с другом; они обрушивались на берег, круша всё в слепой ярости.

С пригорка, где стояли клешнинцы, донеслись испуганные крики и плач.

Ведьмак отпрянул от воды и возмущённо крикнул:

— А люди-то при чём?! Стерляжий царь оскорбил, с ним и воюй! А наши бани и сараи чем провинились? А колесо на мельнице ты зачем свернул?

На это водяной только рассмеялся и пренебрежительно махнул рукой, дескать, это такая ерунда, что и говорить незачем.

— А я ведь каждую весну тебе чёрного гуся дарю. А осенью — хлеба, табаку, сала. Уж про первый улов со всякой рыбалки молчу! — укорял собеседника Ефрем. — Словом, почёт и уважение. А ты всё ломаешь! Нехорошо это, несправедливо.

— Ты мне указывать вздумал?! — взревел водяной, широко раззявив рот. — Захочу - погоню реку и все ваши избы на брёвнышки раскатаю! Захочу — берег подгрызу, водой источу, он рухнет, и половины села не будет. Есть под обрывом слабые места… Ты, колдун, и сам знаешь.

— Спору нет, ты в реке хозяин, — развёл руками Ефрем. Нелюбимое слово “колдун” из уст разгневанного водяного он будто бы не заметил. — Но и мы не лаптем щи хлебаем. Найдём и на тебя управу!

— Пф-ф-фк-кх! — то ли рассмеялся, то ли поперхнулся водяной и нырнул, напоследок шлёпнув хвостом и окатив ведьмака водопадом брызг.

Ефрем шёпотом ругнулся. А река сразу стала утихать. Волны становились всё ниже, вода перестала набрасываться на берег, и течение стало принимать обычный вид.

“Неужто устыдился водяной?” — подумал Ефрем.

Прошло пять минут, десять…

Река стала тихой, спокойной, и только пена и плавающий мусор напоминали о недавнем буйстве стихии.

На лице Ефрема заиграла довольная улыбка. Неужто так просто?..

Для верности он подождал ещё немного.

Водяной больше не показывался.

Ведьмак отвернулся и уже собрался идти на берег, но тут за спиной раздался громкий голос водяного:

— Стой! Дело есть, колдун.

От неожиданности Ефрем испуганно дёрнулся, поскользнулся на мокрых досках, но устоял. Водяной хихикнул, довольный своей мелкой каверзой.

— Ведьмак я, — раздражённо буркнул Ефрем.

— Ладно, пусть так, — примирительно сказал водяной. — Ты на меня зла не держи. Вспылил. Не каждый день ТАКОЕ случается. Стерляжий царь за всё заплатит! Но мне лазутчик нужен, разузнать, что там царь замышляет, сколько войска у него, какие припасы. Я бы кого-то из своих слуг отправил, да сразу раскусят… А ты, Ефрем, в чародействе силён. Не отнекивайся, я знаю. Поедешь на реку Суру, обернёшься рыбой и потихоньку разузнаешь, что и как во владениях стерляжьего царя. Вернёшься и мне расскажешь. Ловко я придумал?

Услышав это, ведьмак на миг утратил дар речи. Он застыл столбом и только таращил глаза от изумления. Вихрем в голове пронеслись разные мысли, и многие были сплошь ругательные.

Ефрем глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться и не наговорить лишнего.

Конечно, из “ловкой придумки” водяного ничего путного не выйдет. Но как ему это объяснить, чтобы он не разозлился и не затопил село?

— Чего молчишь-то? — с подозрением прищурился водяной.

— Мысль-то хороша, это да, — осторожно подбирая слова, заговорил Ефрем. — Только сделать так не выйдет.

— Почему?!

— До Суры далеко, пока доберёшься… На пароходе плыть дорого, да и они скоро на зиму встанут. Значит, лошадь или пешком. Тогда тем более — пока доберусь, все в спячку улягутся, ничего не узнаю.

— Осень тёплая, лёд ещё долго не встанет, — усмехнулся водяной. — Смело пароходом плыви.

— Тут ещё что… Знаешь, оборотничество — штука ненадёжная. Я могу в рыбу превратиться, но от этого не будет проку. Совсем!

— Это почему? — недоверчиво спросил водяной.

— Тебе легко, — вздохнул ведьмак, — ты от рождения умеешь облик менять. А мы, люди, не можем. Если человек колдовством в кого-то превратится, то ему будет очень трудно. У него как бы два тела и два разума сразу. И оба не дружат, и в обоих неуютно. К чужому облику привыкать надо. Ну обернусь я рыбой, так мне придётся учиться плавать. Не один день пройдёт, пока я к рыбьему телу привыкну. А уже зима на носу. Нет, плохая затея — мне в кого-то превращаться!

Водяной хмурился, с сомнением поглаживал подбородок, но всё-таки слушал, не перебивая.

“И что все к этому оборотничеству пристали? Три дня назад я Евдокии Кривцовой то же самое рассказывал. Теперь вот водяному разъясняю”, — мелькнула у Ефрема мысль.

— И главное. Ты в реке полноправный хозяин, так?

— Ещё бы! — с гордостью сказал водяной. — Да без моего слова ни одна рыбёшка икру не мечет, ни одна лягушка не квакнет.

— Вооот! И стерляжий царь, чай, не глупее тебя и в своих владениях каждую мелочь знает. А теперь представь: я в облике рыбы там появлюсь. Меня тут же раскусят! Да и рыба из меня получится ненастоящая, подозрительная. Ну какой это лазутчик!

Разочарованно вздохнув, водяной почесал чешую на груди.

— Да, ведьмак, пожалуй, ты прав…

— Ага, — отозвался Ефрем, делая грустное лицо и скрывая радость, что сумел отвертеться. — Ну, я пошёл?..

Водяной, успевший погрузиться по самую макушку, что-то согласно пробулькал и разочарованно махнул рукой.

Но не успел ведьмак сделать и шагу, как водяной вынырнул и закричал:

— Подожди!

— Ну, чего ещё?! — заворчал Ефрем.

— Стерляжий царь не вернул подарки, что я с посольством отправлял. Ну и пусть подавится, жадоба. Но была там одна вещь... Редкая жемчужина, от северной родни досталась. Круглая, сияет как Луна, и огромная — на всю ладонь. Царь-жемчужина! Верни мне её, ведьмак. Купи, укради у стерляжьего царя, что угодно делай, но верни.

— Да как я это сделаю?! — возмущённо вскричал Ефрем. — Я тебе что, Иванушка-дурачок из сказки?! Может, ещё перо жар-птицы принести? Или яблочек молодильных?

— Перо не надо, а жемчужину мою добудь! — водяной зло оскалился.

— Ну допустим. А чем заплатишь?

— Экий ты корыстный, ведьмак! Вашему селу ничего не будет и твоей мельнице тоже. И даже весной их не трону. Этого мало?

— Мало! — упрямо сказал Ефрем. — Ты знаешь, сколько билет на пароход стоит? А угол снять? А еда? А зелья и прочее? Одно разорение! Это, водяной, совсем наглость! Я тебе на службу не напрашивался.

— Ладно, ладно. Вот, гляди!

Водяной подплыл к приступку мельницы и показал ведьмаку сложенные чашкой ладони. В них горкой лежал речной жемчуг. Разные были жемчужины: серые, синеватые, серо-чёрные, но большинство белых или серебристых. Форма у жемчужин тоже отличалась: какие-то в виде капельки, какие-то похожи на грушу, но большинство были ровные и круглые — положи на блюдечко, и они покатятся сами.

— Бери! Половину сейчас — в задаток, а остальное — как вернёшься. Согласен? Ну, вижу, глаза заблестели, как те жемчужины!

Ефрем в самом деле смотрел на речные богатства с жадным азартом. Хоть ведьмак был человеком зажиточным (и сильно лукавил, рассказывая водяному про разорение), но кто же откажется от сокровища?..

Ведь его совсем не обязательно продавать. Плохонький жемчуг пойдёт на зелья или колдовской инструмент. Чем-то можно украсить жилище. А самые ценные жемчужины можно приберечь на чёрный день.

“Или зазнобе какой подарить”, — мелькнула шальная мысль, и Ефрем сам ей удивился.

“Теперь от водяного не отвяжешься. Так он всё село разорит, паскудник, и мельницу заодно. Эх, видно, придётся добывать царь-жемчужину”.

— По рукам, — хмуро сказал Ефрем. — Но сперва обещай, что до моего возвращения реку на наши дома и хозяйства не будешь гонять! И людей и скот топить не будешь!

Водяной клятвенно обещал.

--------------------------------------

Справка

*Колесо нижнего боя - такая конструкция водяной мельницы, когда струя воды направляется в нижнюю часть колеса. У такого колеса, как правило, лопасти, а не корытца-кюветы, как на колёсах верхнего боя.

**Сура - река, правый приток Волги. Общая длина Суры - 841 км, протекает по современным Ульяновской, Пензенской, Нижегородской областям, по Мордовии, Марий Эл и Чувашии.

Глава 2

Утром, через двое суток после разговора с водяным, Ефрем отправился в дорогу. Сначала надо было добраться по осенней распутице до уездного города Рыбинска — там находилась ближайшая пристань для пароходов. Благо, не пришлось идти пешком — знакомый купец ехал с товаром и подвёз ведьмака за парочку всегда нужных снадобий. Например, закрепляющих желудок или облегчающих похмелье.

В Рыбинске Ефрем купил ближайший билет 3 класса до Васильсурска. Рейс отправлялся в тот же вечер. Пароход стоил дешевле поезда, и ведьмак мог себе позволить билет 2 класса, но счёл это лишней тратой.

Новенький пароход “Самсон”, принадлежащий “Товариществу Ф. Н. Шипова и Ко”, запыхтел, издал пронзительный гудок и медленно, будто нехотя, тронулся с места. Люди на пристани захлопали в ладоши, зашумели: кто-то желал счастливого пути, кто-то шутил, а кто-то давал советы капитану и пассажирам. Провожать и встречать пароходы было частым занятием рыбинцев (да и не только их!) — в провинциальных городах с развлечениями негусто.

“Самсон” ускорялся. Городские дома уже казались игрушечными, а пристань стала неразличимой точкой. Пароход выплыл на широкую воду.

Ефрем, убедившись, что всё в порядке, облегчённо вздохнул и ушёл в каюту.

Через две недели ожидалось закрытие волжской навигации, и пассажиров на “Самсоне” было меньше, чем обычно. За всю дорогу каюта Ефрема ни разу не заполнилась целиком, и в прочих тоже было свободно. С соседями повезло — попадались сплошь трезвые, мирные и неназойливые люди.

Но ведьмаку всё равно было не по себе. Его, человека деревенского, привыкшего к уединению, всё раздражало и тревожило: мерное покачивание судна, плеск воды за бортом, звуки работающих механизмов, технические запахи… Всё это ведьмак ощущал острее, чем обычные люди.

Всё казалось неудобным и чужим. И даже люди вокруг суетились и разговаривали как-то иначе, непривычно. Добавляло беспокойства и то, что Ефрем не понимал, как подступиться к заданию водяного. Собираясь в путь, ведьмак основательно порылся в книгах, но нашёл одну-единственную строчку про стерляжьего царя, мол, это дальний родственник водяного. Но это было понятно и так. А вот на что способен стерляжий царь, как к нему подступиться…

“Помощника бы, из местных. Только как его найти? Я никого в Васильсурске не знаю”, — удручённо думал ведьмак.

Придётся действовать наугад и надеяться на удачу и свою смекалку.

***

Рейс “Самсона” проходил спокойно, и на вторые сутки, утром, пароход прибыл в Васильсурск. За это время ведьмак так устал и измучился, что, ступив на твёрдую землю, чуть ли не заплясал от счастья.

Но радость быстро сменилась заботами: надо найти жильё, поесть, присмотреться к реке Суре и поговорить с местными. Авось что получится. Вздохнув, ведьмак поправил на плече сумку и решительно двинулся вперёд.

На пристани было людно и шумно. Сновали туда-сюда суетливые пассажиры, поругивались сквозь зубы деловитые грузчики с мешками на плечах. Выстроившиеся в цепочку, они напоминали муравьёв, что тащат добычу в родной муравейник. Покрикивали на грузчиков купцы и приказчики; противно орали чайки, выпрашивая подачки и устраивая жестокие драки за каждый кусочек.

На выходе с пристани новоприбывших караулили извозчики, лоточники, мальчишки-газетчики и разномастные зазывалы. Увидев идущего с пристани, все бросались к нему, толкаясь и перекрикивая друг друга:

— Бублики, почтенный, бублики с маком! Свежайшие! Кулебяки, пирожки, всё горячее!

— Сбитень, квас, чай! Отведайте!

— Новый номер “Нижегородских Губернских ведомостей”, господин хороший! Не желаете?

— Извозчик, извозчик! Доставлю со всем тщанием, куда пожелаете!

Но перед хмурым Ефремом эта приставучая публика молча и боязливо расступилась. Видно, сразу почуяли, что его лучше не трогать.

Выйдя в город, ведьмак стал спрашивать прохожих, как найти трактир “Чайка” на Ильинской улице. Это заведение советовали соседи по каюте, мол, недорогое и чистое.

Васильсурцы охотно объясняли дорогу, но почему-то каждый отправлял ведьмака в разные стороны. И про трактир говорили разное: то он на холме, то в низине, то рядом такое здание, то другое… Ефрем заподозрил, что трактиров “Чайка” в городе несколько, но местные говорили, что один.

В конце концов, устав бегать туда-сюда и месить сапогами осеннюю грязь, Ефрем плюнул на всё, доверился чутью и просто пошёл, куда ноги несут.

Так ведьмак пересёк базарную площадь, свернул на улочку, потом ещё раз, прошёл через переулок, и… Оказался в тупике между домами и был весьма неласково облаян собаками.

Так, попетляв по закоулкам, Ефрем вышел на окраину города. Здесь протекал широкий ручей, по берегам которого стояли старые неказистые дома. Через ручей был перекинут деревянный мостик. Опираясь локтями на перила, там стоял человек и отрешённо смотрел в воду.

Ведьмак остановился, разглядывая его. Мужчина лет тридцати, рослый (выше Ефрема!), крепкий, широкоплечий. Борода и волосы невнятного соломенного цвета — выгорели на солнце. Одет по-простому: полукафтан*, потёртая суконная шапка сдвинута на ухо, домотканые штаны заправлены в сапоги. То ли крестьянин, то ли небогатый горожанин.

Обычный человек не усмотрел бы ничего особенного. А вот Ефрем колдовским зрением видел, что вокруг мужчины на мосту клубится полупрозрачная коричневая дымка. Плотным коконом она окутывала всю фигуру, но напротив сердца дымка сгущалась в крутящийся комок. И на запястьях тоже крутились полосы сгустившейся дымки. Они были похожи на старинные створчатые браслеты**.

“Э, да на тебе, дружок, проклятье! — подумал ведьмак. — И сильное. Оно не вредит напрямую, но на сердце и ум давит, тоску нагоняет. Хм. А не взять ли мне этого мужичка в помощники? И повод есть, чтобы договориться.”.

Нарочито громко кашлянув, Ефрем двинулся вперёд:

— Добрый день! А что ты, мил человек, делаешь? Уж не топиться ли собрался?

Мужчина медленно повернулся, с головы до ног осмотрел Ефрема оценивающим взглядом и ехидно ответил:

— Может, и собрался. Тебе-то что за печаль? Ты кто таков?

— Приезжий. Мельник я. А звать меня Ефрем Захарович Телегин.

И, шагнув на мостик, ведьмак протянул руку для знакомства. Мужчина помедлил, вздохнул, но всё-таки пожал ладонь Ефрема и назвался:

— Николай Стародубов. По батюшке — Иваныч. Рыбак я. Был…

Оба помолчали, а потом Николай с недоверием в голосе спросил:

— А как же ты, Ефрем Захарыч, сюда забрёл? От пристани далече… Чужие тут редко ходят.

— Да так, — пожал плечами ведьмак. — Искал трактир, заблудился, сюда случайно вышел. Ищу, где остановиться. Комнату бы мне или койку, денька на три или поболее. Может, ты какое местечко знаешь?

Стародубов почесал затылок, зачем-то проверил карманы, а потом с деланным равнодушием сказал:

— А чаво трактир? Живи у меня. Тут рядом, вон за холмом. В избе место есть, еду найдём. А ты копеечку взамен. Деньги ой как нужны!

Обговорив сумму, мужчины ударили по рукам и дальше пошли вместе. Николай рассказывал про город и всё нахваливал местную сурскую стерлядь. По его словам, она была крупнее, жирнее и намного вкуснее, чем волжская и камская.

На склоне холма мужчины остановились перевести дух. Стародубов оглянулся на ручей и вдруг задумчиво сказал:

— А я там, на мосту, взаправду думал: а ежели сигануть вниз, с камнем на шее? Что будет, тяжело ли…

— От хорошей жизни такое не думают, — многозначительно приподнял бровь ведьмак. — Что у тебя за беда? Скажи, глядишь, помогу.

— Никто мне не поможет, — вяло отмахнулся Николай. — Без толку это.

— Не скажи, проклятие — штука мудрёная, но снять его можно.

Издав гортанный звук, то ли кашель, то ли всхрип, Николай застыл на месте и вытаращился на ведьмака круглыми от изумления глазами.

— Т-т-ты!.. Чт-о-о-о з-за!.. Отк-к-к-куда ты! — заикаясь, начал было он, но, увидев повелительный жест ведьмака, замолчал.

— Сейчас я всё объясню. Только поклянись, что никому не скажешь то, что сейчас услышишь.

Мелко крестясь трясущимися руками, Николай поклялся. Ефрем, оглядевшись по сторонам, вплотную подошёл к рыбаку и веско сказал:

— Знаешь, что про мельников в народе говорят? Ну, мол, слова колдовские знают, с нечистью водятся?

— Слыхал…

— Ну так и есть. Я знаю и умею кой-чего особенное. Проклятие я сразу увидел, оно и не даёт тебе жить спокойно. Могу его убрать, но ты мне за это поможешь.

Ошалевший Николай хлопал глазами, пытаясь осмыслить услышанное. А потом плюхнулся на колени прямо в грязь, обнял ноги ведьмака и, захлёбываясь, торопливо запричитал:

— Батюшка родный! Помоги! Век за тебя молиться буду! Всё, что хочешь, сделаю!

— Вставай! Я не барин, чтобы передо мной валяться. А ты, негораздок***, даже не спросил, чего нужно, а уже на всё согласен.

На лице рыбака появилось сначала недоумение, а потом страх.

— Ладно, не тушуйся, — усмехнулся Ефрем. — Ничего такого я не попрошу. Слушай внимательно. Я приехал издалека по важному делу, и мне нужен помощник из местных. Вот ты и будешь помогать: купить что-то, разведать, вещи отнести... Словом, поручения мои выполнять. А я за это сниму с тебя проклятие. Согласен?

Николай вздохнул, пожевал губами, почесал в затылке, а потом протянул Ефрему ладонь:

— Согласен. Выходит, что ты — колдун?

— Вроде того, — кивнул ведьмак, не став протестовать против нелюбимого слова.

— А что у тебя за дело в Васильсурске?

Теперь замялся Ефрем, думая, стоит ли рассказывать всю историю, но в итоге решил, что лишних подробностей не надо.

— Говорят, живёт в Суре стерляжий царь. Слыхал про такого?

Реакция собеседника озадачила ведьмака. Он ожидал всякого: что Стародубов ничего не знает, что знает какие-то байки, но ничего толком, что потребует деньги за свой рассказ… Но такого Ефрем никак не ждал.

Услышав про стерляжьего царя, Николай схватился за сердце и пошатнулся. А потом разразился потоком грубой площадной брани и громко, вдохновенно ругался минут десять кряду. Ефрем аж поневоле восхитился: эвона как загибает и ни разу в ругательствах не повторился!

Но вот Николай наконец выдохся.

— Отвёл душу? А теперь объясни, что к чему, — попросил Ефрем.

— Он меня проклял! Стерляжий царь удачу отнял, всю жизнь порушил!

— Это как?!

Стародубов говорил сумбурно, постоянно сбиваясь на ругань, но Ефрем терпеливо слушал. Из рассказа Николая картина сложилась такая.

В здешних местах стерляжьего царя хорошо знают. Он повелевает не только сурской стерлядью, но и всей рыбой и водной живностью. Река его тоже слушается. Бывало так, что разгневается стерляжий царь на людей и пошлёт реку ломать и уносить барки**** или размывать берег, на котором стоит Васильсурск.

Выглядит стерляжий царь как огромная рыба, размеров небывалых. На голове он носит золотую корону, украшенную драгоценными камнями. Стерляжий царь очень богат, и в своём подводном жилище хранит несметные сокровища: каменья самоцветные, жемчуга, серебро, золото, монеты иноземные и такое, чему в человеческом языке и названия нет.

Но главное его сокровище — любимая жена. Она из русалок, и такая красавица, что ни одной земной королевишне и не мечталось. Ясными лунными ночами стерляжий царь с супругой поднимаются на поверхность. Царица выходит на какой-нибудь камень и расчёсывает роскошные зелёные волосы золотым гребнем. А царь вьётся рядом, и то страстно плеснёт хвостом по воде, то нежно прижмётся к ногам жены. А та улыбается и гладит его по чешуйчатой спине и по бокам.

Но стерляжий царь не забывает зорко глядеть по сторонам: не идёт ли кто? И горе человеку, который увидит подлунные нежности супругов — проклянёт его стерляжий царь, отберёт рыбацкую удачу! Как ни старайся, не поймаешь больше ни одной стерлядки или другой ценной рыбы. А если сильно царь разъярится, то не даст больше никакой добычи, даже раков не наловишь. И теперь человеку даже купаться или плавать в лодке опасно — река закрутит, утащит на глубину и поминай, как звали. Со стерляжьим царём шутки плохи.

Полтора месяца назад Николай Стародубов хорошо погудел в кабаке, ушёл оттуда поздним вечером, но до дома не добрался и уснул в прибрежных кустах. Уже заполночь, очнувшись от холода и сырости, Николай кое-как встал и побрёл к реке. И только он вышел из кустов, как увидел стоящую на камне царицу-русалку и стерляжьего царя у её ног. Ночь была лунная и ясная, и всё было видно, как днём. Поражённый Николай ахнул и застыл на месте.

Русалка испуганно вскрикнула и прыгнула в воду, подняв фонтан брызг. А стерляжий царь поднялся из реки почти во весь рост и уставился на застывшего от страха человека. Рыбьи губы не двигались, но прямо в голове у Николая прозвучал грозный голос: “Не видать тебе больше рыбацкой удачи! Таково моё слово!”.

С тех пор больше ни одной рыбки не поймал Николай. Сети рвались, удочки ломались, у всех клюёт, а у него — ничего. Его стали преследовать неудачи: то лодка перевернётся на ровном месте, то крючок в палец вопьётся. Из рыбацкой артели Николая выгнали, в другие не берут, друзья и соседи сторонятся — вдруг и на них невезение перекинется? Жена плачет, мол, помрём с голоду. А всё из-за стерляжьего царя!

…Николай закончил рассказ и умоляющим взглядом уставился на Ефрема.

А ведьмак старался ничем не показать своей радости. Он мысленно благодарил судьбу, что всё так удачно сложилось. А если бы не доверился Ефрем своему чутью, то ещё неизвестно, как бы вышло. Небось до сих пор бегал бы и искал тот дурацкий трактир “Чайка”.

— Сама судьба нас с тобой столкнула, — положив Николаю руку на плечо, задушевно-вкрадчиво сказал ведьмак. — Дело-то у меня какое: стерляжий царь нагло забрал редкую жемчужину у моего заказчика. И вот я должен её добыть. Для этого мне помощь и нужна.

— Рыбу эту треклятую прищучить?! Да с радостью!

— Ну и славно!

Снова пожав друг другу руки, ведьмак и рыбак продолжили путь.

-------------------------

Справка

* Полукафтан — крестьянская верхняя одежда, кафтан или пальто без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна. Иногда украшались яркими шнурами или швами из ярких ниток.

** Створчатые браслеты — вид славянских домонгольских украшений, браслет из двух полукруглых половинок, которые соединялись кожаной или металлической застежкой.

*** Негораздок (устар.) — недалёкий, глупый.

**** Барка — большое несамоходное грузовое плоскодонное судно, применявшееся с начала 18 века до конца 19 века на крупных водоёмах Российской империи.

Глава 3

Николай показал на последний справа дом на улице:

— Вон моя избёнка. Почти пришли!

Дом Стародубовых издалека казался добротным, но, подойдя ближе, Ефрем заметил некоторое запустение и неряшливость. Забор кое-где покосился, кое-какие доски разболтались. В окнах было вставлено настоящее стекло (по крайней мере, в тех, что видно с дороги), но одно окно было разбито, и дыра некрасиво заткнута тряпками.

У калитки стояла женщина. Она была рослая, крепкая и чем-то неуловимо похожа на Николая. Уперев руки в бока, она близоруко щурилась и разглядывала приближающихся мужчин. Лицо её было недовольным.

— Вот, Акуля, я постояльца привёл, — сказал Николай. — Он поживёт на Васькиной половине. Не бойся, он не шантрапа какая, а человек приличный. Приехал из Ярославской губернии по делам.

Акулина изогнула бровь и усмехнулась, не очень-то веря словам мужа, а затем её внимание обратилось на Ефрема. Во взгляде серых глаз женщины ведьмак увидел усталость и какой-то истеричный огонёк. Ей очень хотелось то ли пожаловаться, то ли выругаться, но при незнакомце она сдерживалась. Ефрем улыбнулся, и взгляд Акулины чуть потеплел.

— Ежели приличный и заплатит, то пущай живёт, — буркнула она, заправила прядь волос под платок и посторонилась, освобождая проход. — Нам любая копейка нужна.

И во дворе глаз цеплялся за мелочи, выдающие неустроенность и разлад: то висит дырявое ведро, то растёт сорная трава там, где её не должно быть.

Около самого дома, на застеленной тряпьём лавке, двое годовалых близняшек возились с деревянной игрушкой-лошадкой. Рядом с малышами сидела девчонка лет шести и увлечённо болтала ногами. Из-за дома слышались детские голоса, ругающие соседскую козу.

“Э, да тут полно детворы! — озадаченно подумал ведьмак. — Залезут в мою сумку, беды не оберёшься!”.

Вот зашли внутрь. Это была обычная изба, с одной комнатой и русской печью. Пространство внутри почти поровну разделяла свисающая с потолка плотная занавеска.

— В избе две семьи: мы с Акулей да брат мой Васька с егойной Глашкой, — пояснил Николай. — Только Глашка в том году померла. А Васька в шахты уехал, на заработки, кровать пока свободна. Гляди.

За занавеской обнаружилась заправленная кровать и две табуретки, стоящие по бокам. В дальней стене было вбито несколько штырьков-вешалок, а в углу стоял запертый на замок сундук.

— А детишки что, ваши все? — поинтересовался ведьмак.

— Наши трое да Васькиных двое. Куда их девать, ростим со своими.

— Ясно, — вздохнул Ефрем, ощутив жалость и к осиротевшим детям, и к выбивающимся из сил взрослым. — Коля, куда б мои вещи положить так, чтобы дети не достали? Иначе беда будет, сам понимаешь.

— Вон, под самым потолком — полка. Там дети не лазят, малы ещё. Туда клади свои колдовские штучки. Ладно, располагайся, я во дворе. Зови, ежели чего.

Николай вышел, а Ефрем встал на стул и оглядел полку. Она была почти пустая, только вдалеке лежали какие-то битые кружки. По ровному и толстому слою пыли было понятно, что сюда давным-давно никто не заглядывал.

Ну и хорошо. Ну и славненько.

Ведьмак застегнул сумку, прошептал над ней защитный заговор и убрал подальше. Снизу даже не было видно, что на полке что-то лежит.

Пристроив вещи, довольный Ефрем пошёл к хозяйке, спросить насчёт еды.

***

Лунной ночи, чтобы увидеть стерляжьего царя, пришлось ждать несколько дней — Ефрем прибыл в Васильсурск чуть после новолуния, и ночному светилу ещё предстояло набрать силу.

Но ведьмак не сидел сложа руки. Он ходил по городу, беседовал с разными людьми и выяснил кое-какие важные детали. Потом Николай привёл Ефрема на берег Суры и показал место, где видел стерляжьего царя. Ведьмак долго смотрел, прикидывал и даже что-то записал на бумаге.

Оставалось только решить, как именно добыть жемчужину. Об этом и думал ведьмак пятничным утром, нервно шагая туда-сюда по своей половине избы и то сминая бороду в кулаке, то разглаживая её.

Купить жемчужину? Сразу нет — за неё нечего предложить. Всякие колдовские штучки стерляжьему царю не нужны, а обычные деньги и мелкий жемчуг — тем более.

Умолять и просить вернуть царь-жемчужину? Глупость! По всему складывается впечатление, что стерляжий царь суров, вспыльчив и к людям не расположен. С чего он станет слушать какого-то колдуна?

Зачаровать, заморочить царю голову так, что сам всё отдаст? Соблазнительно, но поди разбери, что на него подействует. Он явно и сам чарами владеет. Нет, цена ошибки слишком велика!

Украсть? Тут ведьмак стал прикидывать так и эдак, но потом с сожалением решил, что кража не подходит. Слишком рискованно и слишко долго. Надо найти, где хранится жемчужина, проникнуть туда (а наверняка там есть и ловушки, и охрана!), принести добычу на сушу… Не получится. Даже если не лезть в реку самому, а зачаровать какую-нибудь водную животину и приказать ей принести жемчужину.

И вообще, надо держаться подальше от реки. Там стерляжий царь в своей стихии, там его не победить. Но как тогда добыть жемчужину?

Ну никак не складывается!

Вздохнув, Ефрем подошёл к окну и какое-то время, ни о чём не думая, просто смотрел, как Акулина во дворе развешивает бельё, а рядом с ней ходят куры. Тощий задрипанный петух вспорхнул на лавку, увидел там гусеницу и радостно заорал, подзывая куриц.

И тут у Ефрема щёлкнуло в голове, будто ключ в замке повернулся.

Чуть не задохнувшись от озарившей мысли, ведьмак бросился к кровати, вытряхнул на неё содержимое сумки и стал лихорадочно рыться в вещах:

— Да где же, где же… Вот!!

Ефрем развернул свиток и прочёл его, даже шевеля губами от усердия. Потом взял потрёпанную книжку, пролистал до нужного места и прочёл несколько страниц.

Ура! Нашёлся верный способ!!

Ведьмак аж подпрыгнул от радости и захлопал в ладоши, даже не думая, что со стороны это выглядит странно и несолидно.

Чуть успокоившись, Ефрем выглянул за занавеску и позвал:

— Коля! Николай Иваныч! Поди сюда, будь добр!

А в дом как раз зашёл хозяин с охапкой дров. Он положил их у печи и, отряхивая руки, подошёл к ведьмаку:

— Чего стряслося? Сияешь, как медный самовар.

— Завтра на стерляжьего царя пойдём! Заставим его отдать мне жемчужину, а с тебя снять проклятие.

Николай недоверчиво посмотрел на ведьмака, но, видя его бурную радость, тоже улыбнулся. Но всё же спросил:

— А не врёшь?

— Дурень, зачем мне врать? — удивился Ефрем. — Ты боишься? Или удача рыбацкая больше не нужна?

— Ты чего, нужна, нужна! — заволновался Николай. — Дед рыбалкой жил, отец в рыбацкой артели был, так и я рыбак. Как иначе-то… Я ж так, просто! Говори, чаво делать.

— Слушай тогда. Иди на рынок или в лавку и купи четыре детских игрушки-птички. Знаешь, у них крылья веером, из тонких щепочек?

— Знаю.

— Возьми, какие покрепче, не скупись. Ясно?

— Ага.

— Ещё. Мне нужна свежая, сегодняшняя птичья кровь и четыре пера. Кровь и перья можно от разных птиц, но лучше от одинаковых.

Громко сглотнув вдруг вставший в горле ком, Николай отодвинулся от ведьмака подальше:

— А это зачем?

— Чтобы чары правильно сработали. Зайди к мяснику, у него такого добра должно быть навалом.

— Ладно, — отозвался рыбак, всё ещё глядя на Ефрема с суеверной опаской. — Всё али нет?

— Не всё. Купи ещё вилы. Обычные, можешь взять самые дешёвые.

— А на кой ляд деньги тратить? — удивился Николай. — Вон, мои возьми.

— Не пойдёт, — с досадой отозвался Ефрем. — С ними дольше возиться, они уже хозяина знают. Новые нужны. Вот, а после рынка иди на пристань и купи для меня обратный билет, на пароход до Рыбинска. Сегодня пятница, завтра суббота, ночью пойдём… Значит, бери на вечер воскресенья, а если нет, то какой будет после. Мне бы успеть вернуться, пока навигация не закрылась.

— Думаешь, вот так сходу стерляжьего царя одолеем? — с сомнением спросил Николай.

— А нам деваться некуда. Или мы его сразу, или… Ну, время зря не трать, иди. Мне тут кой-чего подготовить надо.

Ефрем стал отсчитывать деньги на покупки. Рыбак молча смотрел, как движутся пальцы ведьмака, ловко извлекая монеты из увесистого кошеля, и по лицу Николая пробежала мрачная тень.

— Держи. На сдачу можешь детишкам леденцов купить или пряников.

Николай ушёл, а Ефрем стал разбирать вещи — какие в сумку, а какие нужны сейчас. От этого занятия его оторвало вкрадчивое покашливание из-за занавески, а потом смущённый голос Акулины:

— Ефрем Захарович, ты тут? Можно?.. Спросить бы.

— Заходи.

Занавеска шевельнулась, и вошла Акулина. Выглядела она неважно: лицо бледное, под глазами залегли чёрные тени, а двигалась она заторможено и дёргано, будто механическая кукла, у которой кончается завод.

— Ефрем Захарович! Ты — человек грамотный, помоги, а?

— А что нужно-то?

— У близнецов зубы лезут! Орут дети, никак успокоить не могу, всё перепробовала. Они и сами измучились, и всех замучали. Может, у тебя какое средство есть? Мазь аль микстура?

— Хм… Пожалуй, есть. Неси чистую посуду: мисочку, ложку и кружку.

Акулина бросилась искать нужное и через пару минут вернулась.

Порывшись в сумке, ведьмак достал бутылочку, откупорил её и перелил часть жидкости в кружку. По воздуху поплыл странный запах: мята вперемешку с чем-то кислым и горелыми перьями. Акулина сморщила нос и почти чихнула, но сдержалась.

Потом ведьмак открыл плоскую жестяную баночку. Там была серая, тягучая как мёд масса, слегка пахнущая сладким. Аккуратно, стараясь не уронить ни капли, Ефрем стал перекладывать мазь в миску.

Пока ведьмак это делал, Акулина с любопытством разглядывала лежащие на кровати вещи. По свиткам и книгам её взгляд проскользил, не задержавшись, на свёртках и бутылочках ненадолго остановился. А вот к высыпавшимся из мешочка жемчужинам взгляд женщины прикипел намертво. Она залюбовалась бликами света, играющими на круглых перламутровых боках жемчужин. Акулина так засмотрелась, что не услышала слов Ефрема. Вздрогнув, она переспросила:

— Что?

— Вот этим, говорю, намажь дёсны детям, после завтрака и после ужина. Быстрее зубы прорежутся, и не так больно будет. Поняла?

— Ага, — кивнула Акулина.

— Да держи миску-то! А это — сонное средство. Нальёшь в кружку чистой воды и капнешь туда 10 капель. И дашь детям выпить на ночь: одному полкружки и второму. И всё, до утра продрыхнут. Но смотри, средство крепкое! Не вздумай больше налить! А то уснут так, что не добудишься. Поняла? Повтори, сколько и чего дать.

— Десять капель на кружку, каждому выпить по половинке. Один раз на ночь, — послушно повторила женщина. — А средство не горькое? Запах у него дюже странный, дети-то выпьют ли?

— Оно почти без вкуса. А запах выветрится, если открыть и дать постоять.

— Поняла. Благодарю, Ефрем Захарович! Сколько я за снадобья должна? — оробевшим голосом спросила Акулина.

— Да детям же… — смутился ведьмак. — Давай самую мелкую монетку, какая есть, и хватит. Больше не возьму.

Просиявшая женщина убежала за занавеску, убрала драгоценные снадобья и вернулась с потёртой медной полушкой*, которую с поклоном протянула ведьмаку. Тот взял и рассеянно кивнул, уже погрузившись в свои мысли.

Акулина бросила прощальный взгляд на россыпь жемчужин, и на мгновение в её глазах вспыхнул алчный огонёк. Но тут же она отвернулась и вышла прочь.

------------------

Справка

*Полушка - мелкая медная монета в четверть копейки.

Глава 4

Солнце село. Догорающий закат раскрасил небо, будто кто-то огромной кистью нарисовал цветные полосы и размыл границы между ними так, что один цвет легко переходил в другой. Жёлтый, золотой, оранжево-красный, багряный, тёмный пурпур… На фоне яркого неба силуэты домов и деревьев на том берегу казались плоскими, будто вырезанными из бумаги.

Какая же красота!..

Хоть все мысли Ефрема занимало предстоящее дело, он всё-таки остановился и полюбовался закатом. Но почти сразу двинулся дальше, свернул в рощу, а там спустился в овражек. Здесь не увидит случайный прохожий и не помешает.

Ещё ранним вечером ведьмак отправил Николая на берег Суры — занять место для засады и ждать там. А Ефрем занимался делами колдовскими.

На секунду он прислушался — не идёт ли кто? — и даже принюхался. Но всё было спокойно. Можно начинать.

Оглядевшись по сторонам, ведьмак заметил плоский камень, наполовину вросший в землю. На него Ефрем в рядочек поставил четыре игрушки-птички. Их головы и тела были вырезаны из цельного куска дерева, а распахнутые крылья и хвост веером собраны из тонких щепочек.

Ефрем взял гусиные перья и вставил каждой игрушке в хвост по одному перу. Потом извлёк из сумки стеклянную бутылочку и сильно взболтал. Тёмно-синяя жидкость внутри запузырилась, и ведьмак вытащил крышку. Неприятно запахло кровью и полынной горечью.

Обмакивая кисточку в зелье, ведьмак старательно нарисовал каждой игрушке глаза и клюв, а на животе — две лапки с длинными пальцами. Получилось не чтобы красиво, но вполне понятно.

Пока рисунок сох, Ефрем занялся новыми вилами. Их следовало напитать чарами и настроить под себя. Сначала, обдумывая план, ведьмак хотел было призвать призрачного филина, на котором в сентябре летал в Тверскую губернию. Волшебная птица тогда очень помогла в драке с чудищем, наславшим мор на деревню; пригодилась бы и здесь.

Прошло-то чуть больше месяца, а кажется, что это было вечность назад…

Но потом Ефрем передумал: чары непростые, не всё для волшбы есть с собой, а пока добудешь нужное... А это время и лишний риск; в итоге ведьмак решил не усложнять.

Взяв инструмент, Ефрем недовольно скривился — вилы были плохонькие. Новые, а уже один из зубьев погнут, рукоять плохо обработана — того и гляди, заноз нахватаешь!

Ну, на один раз пойдёт.

Ведьмак воткнул вилы в землю, обеими руками взялся за верх рукояти и закрыл глаза. Он сделал несколько ритмичных выдохов-вдохов, перестраивая восприятие и усилием воли направляя часть своей магической силы в инструмент. Волшебным зрением ведьмак видел, как разноцветные струйки силы тянулись к вилам и исчезали в них.

Дождавшись нужного момента, ведьмак прошептал завершающие ритуал слова. Теперь вилы в некотором смысле стали частью самого Ефрема и должны подчиняться его словам или мысленному приказу.

Теперь надо их испытать.

Ефрем устроился поудобнее, сосредоточился и велел лететь вверх. Медленно, качаясь туда-сюда, вилы оторвались от земли и стали подниматься в воздух.

Сделав пару кругов над оврагом и попробовав разные команды, ведьмак убедился, что вилы слушаются легко и сразу. Отлично!

Потом Ефрем осмотрел нарисованные клювы и глаза у птичек. Особенно тщательно он проверил лапки и даже поскоблил краску ногтём. Но всё высохло и держалось крепко. Довольный собой, ведьмак выбрался из оврага и, тихонько насвистывая какую-то мелодию, пошёл к месту встречи.

***

Николай Стародубов развёл костёр за пригорком, так, чтобы огонь не было видно с реки. Ведьмак не сказал, когда придёт, просто велел ждать, и время тянулось бесконечно долго.

Стемнело. Ночь была ясная. Доросшая до половины Луна светила щедро, и в её зыбком колдовском свете привычные очертания предметов будто бы расплывались, внушая человеку тревогу.

От реки тянуло стужей. Почти голые, растерявшие листву ветви деревьев раскачивались, будто пытались спрятаться от холодного ветра. Николай запахнул полукафтан и придвинулся к костру. Но сидеть спокойно не мог, вертел головой и прислушивался, вглядываясь во тьму — не идёт ли кто?.. Но осенняя ночь была пуста и безлюдна.

Тогда Николай лёг на принесённую с собой дерюжку, закрыл глаза и даже задремал, но очень скоро встал. Ворча что-то себе под нос, он принялся нервно бродить вокруг костра.

В душе рыбака творился полный раздрай. Суеверный страх, любопытство, надежда, злость, тревога и стыд — всё смешалось в жуткую кашу, жгло изнутри и не давало покоя.

За эти дни, что Ефрем жил у него, рыбак так и не понял, как относиться к этому человеку. Колдуна Николай боялся и чувствовал себя виноватым, что связался с ним. После разговора с гостем рыбак всякий раз крестился на образа. Но он видел, что Ефрем ведёт себя вежливо, тихо, платит исправно; если попросишь о чём-то — поможет. Никаких проблем не было.

Казалось бы, радуйся и не гневи судьбу!.. Но всякий раз при виде колдуна Николай испытывал странное, тяжелое ощущение, которое камнем ворочалось под сердцем: то ли зависть, то ли страх от общения с непонятным, то ли что-то ещё. Без колдуна и его денег жилось более голодно, да. Но зато всё было как-то проще и понятней…

…Вздохнув, Николай подкинул в костёр полешко и заругался вполголоса:

— Да где черти носят этого треклятого порчельника*?! Чтоб ему пусто было! Эдак всю ночь просижу зазря, околею!

— Здесь я, здесь, не ругайся! - вдруг раздался из темноты спокойный и чуть насмешливый голос Ефрема.

От неожиданности Николай громко икнул, шарахнулся в сторону и больно ударился плечом о дерево.

— Что, устал ждать? — усмехнулся ведьмак, подходя к костру.

— Я т-т-т-тут эт-т-та с-с-самое, — у Николая застучали зубы, не столько от холода, сколько от душевного смятения, — я ж не со з-з-зла… П-п-п-рости, Ефрем!

— Бывает, — махнул рукой ведьмак. — Сейчас на пригорке заляжем и будем ждать стерляжьего царя. Ночь хорошая, ясная, чую, появится!

— И чаво тогда?

— Я сам всё сделаю. А ты молчи, под ногами не путайся и ничему не удивляйся. Но когда я скажу стерляжьему царю, мол, сними проклятие с этого человека, ты встань, поклонись ему и вежливо попроси прощения, мол, не хотел, не со зла. Понял?

— Да. Ефрем, а как ты его?.. В сеть споймаешь? Или русалку эту злобесову, жену его?

— Нет, — таинственно улыбнулся ведьмак. — Заберу кое-что, ради чего он на всё согласится.

Николай только удивлённо заморгал, а Ефрем погладил набитую сумку, где ждали своего часа игрушечные птички.

— Гаси костёр и пойдём наверх. Пора.

Вдвоём они поднялись на пригорок и улеглись за чахлыми, облысевшими кустами. Отсюда отлично было видно реку и валуны, около которых, по словам васильсурцев, часто видели стерляжьего царя с женой.

— Зябко! — пожаловался Николай. — Земля что лёд, эт…

— Цыц! — перебил его ведьмак. — Сейчас.

Ефрем что-то зашептал, по-хитрому сплёл пальцы, и Николай с удивлением почувствовал, как земля под ним потеплела. Стало хорошо и уютно, почти как дома на печке. Он хотел что-то сказать, но ведьмак приложил палец к губами, а потом показал на реку. Николай согласно кивнул и стал глазеть на воду.

Убедившись, что рыбак угомонился, Ефрем всё внимание устремил на реку. Колдовским зрением он видел лучше обычного человека, но пока смотреть было особо не на что: небо, луна и дрожащая серебристая дорожка света в реке. Покой и тишина. Мирная, тянущая в сон картина.

Но ведьмаку спать совсем не хотелось. Наоборот, в нём разгорался охотничий азарт. В ладонях слегка закололо, в груди зашекотало, хотелось вскочить, бежать к воде, что-то делать! Просто ждать было невыносимо. Но усилием воли Ефрем заставил себя лежать смирно.

Тёмная гладь реки была спокойной, ветер почти стих. Но вдруг справа от валунов забурлила вода. Ведьмак не столько увидел, сколько почуял, как там зашевелилось что-то огромное, нарушившее однообразный бег ряби на поверхности.

Закололо в висках, перед глазами заплясали цветные пятна, а по телу побежали мурашки — верный признак приближения чужой магии.

Ведьмак толкнул задремавшего Николая. Пока рыбак протирал глаза и зевал, Ефрем достал игрушечных птичек и осторожно поставил их на землю. Затем положил вилы рядом — так, чтобы сразу дотянуться рукой.

Справа от валунов вода бурлила, как кипящий в кастрюле суп. То тут, то там появлялись и исчезали воронки водоворотов. Но остальная река оставалась спокойной.

Среди бурлящей воды и пены вдруг показалось что-то большое. Приглядевшись, Ефрем едва сдержал радостный вопль.

Из воды выглядывала огромная рыбина! В ней легко было узнать стерлядь: узкая длинная морда с расположенным снизу ртом, два “уса” рядом с ним. Сразу за жабрами начиналась белая полоса, что идёт посередине тёмного бока. Большие круглые глаза были подвижными и выразительными. А на голове рыбины сияла корона.

Настоящая золотая корона, вся затейливо усыпанная драгоценными камнями, которые искрились и сверкали в лунном свете.

Стерляжий царь пожаловал!

Здоровенная рыбина, поворачиваясь всем телом, осматривалась по сторонам. Вода у валунов мгновенно успокоилась.

Убедившись, что всё тихо, стерляжий царь вынырнул целиком и лёг плашмя на воду. Во все глаза смотрел ведьмак на это чудо и прикидывал, каков стерляжий царь от носа до хвоста. Пожалуй, что полторы сажени или поболее**. Громадина!

Увидев виновника своих бед, Николай от злости заскрипел зубами и начал вставать, но Ефрем бесцеремонно прижал его к земле и прошептал в самое ухо:

— Если царя спугнёшь, я тебя сам так прокляну — пожалеешь!

Николай испуганно замер и зажмурился, чтобы не видеть злых, сверкающих во тьме глаз ведьмака.

— Сиди тихо!

Отвлёкшись на рыбака, Ефрем пропустил появление царицы. Когда он вновь посмотрел на реку, на спине стерляжьего царя уже сидела женщина.

Ловко спрыгнув на валуны, она выпрямилась во весь рост, с наслаждением потянулась и помахала луне как старой знакомой. На женщине не было ни обуви, ни одежды, но это её совсем не смущало.

Молва не врала: жена стерляжьего царя была умопомрачительно красива. Изящная лебединая шея, переходящая в округлые плечи, пышная грудь, тонкая талия и крутой изгиб бёдер, длинные ноги… И черты лица под стать: изящные, но породистые и гордые. Такую женщину легко представить разодетой в парчу и бархат, сидящей на царском троне.

Русалка вынула из причёски гребень, тряхнула головой, и длинные, до самых пяток, волосы заструились по плечам. Она села на край валуна и, болтая ногами в воде, стала прядь за прядью расчёсывать волосы.

Её супруг плавал рядом. То и дело, веселясь, он слегка хлопал хвостом по воде, окатывая жену брызгами. Она в ответ задорно хохотала, и её звонкий смех летел далеко над рекой.

Но вот стерляжий царь, вынырнув, нежно прижался к ногам жены. Она положила гребешок на камни, погладила мужа по бокам и двумя руками обняла его огромную голову. Супруги закрыли глаза и замерли, наслаждаясь моментом. Эти двое явно любили друг друга.

Ведьмаку вдруг стало стыдно: глазеть на чужую любовь — это недостойно. Но он напомнил себе, что если вернётся без царь-жемчужины, то водяной не даст покоя: из мести будет топить людей и скотину, мельницу сломает, а то и впрямь весь берег обрушит. А стерляжий царь как-нибудь и без этой жемчужины проживёт.

Пора! Птички, не подведите!

Набрав побольше воздуха в грудь, Ефрем стал на одном вдохе читать заклинание:

— С пером и кровью стань подобное — подобным, к жизни — жизнь, ко вдоху — вдох, к теплу — тепло, тело обрети своё…

Закончив фразу, ведьмак остатками воздуха дунул на каждую птичку. Деревянные игрушки оживали на глазах: увеличивались и менялись тела, появлялись перья, отрастали лапы. Миг, и они — живые птицы! Телом и размерами они очень походили на гусей. Но у двух птиц перья были всех цветов радуги и очень яркие. А две другие напоминали странную смесь гуся и сокола: тёмное с пестринами оперение, загнутый хищный клюв и цепкие лапы с когтями.

Ведьмак вытянул левую руку, и все четыре птицы чинно уселись на неё, как куры на жёрдочку. Изумлённый Николай скрёб в затылке, не веря глазам: из каких-то детских игрушек получились волшебные птицы!

А Ефрем что-то шепнул, и яркая пара полетела вперёд. Над рекой, издавая громкие мелодичные трели, птицы стали гоняться друг за другом. Они сплетались телами в воздухе, и было непонятно, что они делают — то ли играют, то ли дерутся, то ли спариваются. Летали они низко и медленно.

Увлечённые друг другом, стерляжий царь с женой не сразу заметили диковинных птичек. Но заметив, смотрели на них с удивлением и любопытством, пытаясь понять, кто это.

Сейчас!

Пальцы Ефрема задрожали от азарта и волнения. Прикусив кончик уса, он прошептал приказ хищной паре. Птицы соскользнули с руки и бесшумно помчались вперёд. Ни игр, ни песен — молча заложив в полёте большой полукруг, они оказались за спинами супругов. Тогда птицы ускорились, резко рванули вниз и…

Одна на лету сорвала корону со стерляжьего царя, а вторая схватила лежащий на камне гребешок! И птицы с добычей победно умчались вверх, на безопасную высоту.

Получилось!!!

— Ура!! — уже не прячась, завопил Ефрем и на радостях обнял ничего не понимающего Николая.

Схватив вилы, ведьмак сел на них и приказал мчаться к хищным птицам, висящим в высоте и ждущим хозяина.

…Супруги не сразу поняли, что случилось. Лишившись короны, стерляжий царь недоумённо посмотрел на жену, по сторонам и даже заглянул под воду. Русалка развела руками, мол, не понимаю, что такое. А потом бросила взгляд на камни и поняла, что гребешок тоже исчез.

На миг оба замерли, а потом дружно посмотрели наверх.

И увидели висящего в воздухе ведьмака. В одной руке он держал корону, в другой — гребешок. А за спиной хозяина, на рукояти вил, сидели четыре волшебные птицы.

Русалка гневно завизжала, так громко и противно, что Николай, охнув, зажал уши, а ведьмак страдальчески скривился. Стерляжий царь, сообразив, что его и жену нагло ограбили, от гнева раздулся и стал почти круглым. Он забился в корчах, замолотил хвостом по воде, чтобы поднять волну и ей сбить ненавистного колдуна.

Но тот засмеялся и взлетел повыше. Русалка перестала визжать и горько заплакала, закрыв лицо руками.

— Стерляжий царь! — позвал Ефрем. — Давай поговорим, есть дело! Не злись, я тебе не враг.

Огромная рыбина, изогнув хвост и встав им на воду, выпрямилась во весь рост и пристальным взглядом уставилась на ведьмака.

Ефрем тут же почувствовал, как его вкрадчиво трогают множество маленьких пушистых лапок, а в висках холодит и покалывает. Это стерляжий царь своими чарами пытался прощупать ведьмака, а лучше всего — подчинить его и заставить спуститься.

В своей защите Ефрем был уверен, но всё равно в солнечном сплетении гаденько заныло. Он сосредоточился и внутренним усилием отбросил от себя щупальца чужих чар.

Стерляжий царь разом сник, гневно раздутые бока опали. Белые усы зашевелились, рот открылся, но оттуда не донеслось ни звука. А голос, гулкий и слегка булькающий, раздался прямо в голове ведьмака:

— Кто ты такой? Что тебе надо?

— Предлагаю обмен, — вежливо сказал Ефрем, будто не услышав первого вопроса. — Ты мне — кое-какую вещь из своей сокровищницы и ма-а-а-ленькую услугу, а я взамен верну это.

И ведьмак потряс в воздухе короной и гребешком. Лунный свет бликами заплясал на гранях драгоценных камней.

Стерляжий царь начал было снова раздуваться от злости, но, посмотрев на горько плачущую жену, сдержался. Он задумался, нервно подрагивая боками, а потом в голове ведьмака снова зазвучал булькающий голос:

— Я согласен. Что из моих сокровищ ты хочешь?

— Большую старинную жемчужину. Она была в дарах, что привозило тебе посольство от гремячинского водяного. Он называл её царь-жемчужиной.

— Помню такую, да… Занятная вещица. Хорошо. А что за услуга?

— Пустяк! Сними проклятие, верни моему другу рыбацкую удачу.

Ведьмак, вставив два пальца в рот, залихватски свистнул. Это был знак Николаю, что пора сказать нужные слова.

Рыбак неловко поднялся. Стерляжий царь, увидев его, нахмурился и, кажется, задумался, вспоминая — кто таков?..

Стянув с головы шапку, Николай с кряхтением отвесил поясной поклон и, комкая пальцами подол рубахи, сказал:

— Со всем почтением… Прости дурня, стерляжий царь! Я не хотел вас тревожить, не знал. Проснулся, да и пошёл к реке… Прости! Если я не вернусь в артель рыбачить, то жену и детей как прокормить? Смилуйся, государь, верни удачу!

Передние плавники стерляжьего царя затрепетали, вокруг них в воздухе заблестели белые искорки. Миг — и они полетели к оторопевшему рыбаку, окутали его мягким облаком. Он почувствовал тепло и слабые, почти приятные покалывания. А Ефрем видел, как рассеивается и тает коричневая дымка проклятия, всё это время окутывавшая Николая.

— Всё! — прозвучало в головах людей. — Удача снова при тебе. Я не сержусь больше, можешь смело рыбачить и плавать по реке.

— Спасибо, спасибо, милостивый государь! — вскричал Николай. — Век благодарен буду!

— Ну, теперь твоя очередь, колдун.

Ефрем передал золотой гребень хищной птице, и она, подлетев к валунам, снизилась и разжала лапы. Гребешок упал прямо в подставленные ладони стерляжьей царицы. Она радостно засмеялась и тут же ушла под воду. Но почти сразу вернулась, с той самой жемчужиной.

Размером с большое яблоко, безупречно белая и круглая, она ярко блестела в лунном свете и сама казалась маленькой луной в женских ладонях.

И правда — царь-жемчужина!

Русалка вопросительно посмотрела на мужа, и он махнул передним плавником, соглашаясь. Тогда она положила жемчужину на камни и отошла на несколько шагов.

По приказу Ефрема вторая птица отдала русалке корону и, в обмен взяв жемчужину, понесла её хозяину. Бережно, с величайшей осторожностью, ведьмак завернул добычу в чистую тряпицу, перевязал верёвкой и убрал в сумку.

Стерляжий царь, всё это время стоявший на хвосте, с шумом рухнул в реку и плашмя лёг на воду. Улыбаясь, жена надела ему корону, а потом ловко перепрыгнула с валунов на спину супруга.

— Доволен? Теперь оставь нас в покое, — прозвучало в голове Ефрема.

— Да, я ухожу. Не сердись, стерляжий царь. Не для своей корысти я это делал, да и приехал сюда не по своей воле.

— Я уже понял, — на рыбьей морде впервые появилось подобие улыбки. — Передай моему родичу, что весной, после спячки, у нас будет серьёзный разговор. Пусть готовится.

— Хорошо, передам.

Ведьмак хотел сказать что-то ещё, но стерляжий царь, не прощаясь, развернулся и резко ушёл под воду, вместе с сидящей на спине женой.

“Что за манеры у этой водяной братии — молча нырнуть и не прощаться!” — внутренне посетовал Ефрем и скомандовал вилам лететь к пригорку.

И только теперь, встав ногами на твёрдую землю, ведьмак ощутил в полной мере, как устал за эти дни, каким тяжёлым грузом легло на него задание водяного. И как же теперь стало легко и свободно! Царь-жемчужина в сумке, с Николая проклятье снято, пароход до Рыбинска уходит уже вечером. А впереди ещё целый день, можно поспать и собраться без суеты. Просто счастье!

— Ефрем… Это всё взаправду? — тихо спросил Николай.

— Да, — устало улыбнулся ведьмак.

— Как ты здорово смекнул про корону! Цап-царап, и всё. Слушай, а если бы он не стал меняться?! Ну, упёрся бы стерляжий царь: жемчужину не дам, а корона и другая есть. И как тогда?..

— Это вряд ли, — пожал плечами ведьмак. — Гребешок и корона — не просто дорогие украшения. Видишь ли, у многих потусторонних существ есть вещь, с которой хозяин связан магически. И без неё он сильно ослабнет. Такая вещь сплетает разрозненные потоки силы воедино, как веретено вытягивает нить из кудели. И такую вещь на новую так просто не заменишь, одно снял, другое надел, это уже почти продолжение самого хозяина. Я не зря местных расспрашивал, думал… Я понял, что для стерляжьего царя и русалки корона и гребешок и есть такие вещи. Если я их получу, царь будет договариваться как миленький, чтобы их вернуть.

— Эк замудрёно! А с ними что будет? — рыбак показал пальцем на смирно сидящих на земле волшебных птичек.

— Превращу обратно в игрушки. Хочешь, отдам, пусть твои детишки забавляются.

Рыбак опасливо спрятал руки за спину и решительно замотал головой:

— Не-не-не, и не проси! Извиняй, не доверяю я колдовским штучкам.

— Ну как знаешь. Себе тогда оставлю. Сейчас заклинание прочту, и домой, отдыхать. Устал я, как собака.

--------------------

Справка

* Порчельник — буквально "тот, кто наводит порчу", то есть колдун.

** Сажень - старорусская мера длина, равная 2,1336 метра. То есть длина стерляжьего царя около 3,5 метров.

Глава 5

Когда Ефрем и Николай подошли к дому, чернильная темень осенней ночи уже сменилась предрассветными сумерками. Во дворе уже хлопотала по хозяйству Акулина — несла куда-то вёдра.

— Акуля! — Николай бросился к жене и стиснул её в объятиях. — Я снова могу рыбу ловить! Теперь не пропадём! А ужо когда Васька вернётся…

— Пусти, медведь ты этакий! Сдавил, аж дух вон, — беззлобно ругалась Акулина, пытаясь вывернуться из рук мужа. — Чего орёшь на всю улицу, что люди скажут. Пусти, ну!

Оказавшись на свободе, Акулина поправила платок, одёрнула юбки и только тогда поздоровалась с Ефремом.

— И тебе доброго утра, — ответил он. — А дети где?

— Ну их, — махнула женщина рукой в сторону избы. — Вы ушли, не слыхали, как близнецы орали, опять зубами мучались. Я всем детям чутка снадобья дала — пусть спят и под ногами не путаются. Идёмте, стол накрою, вы же не емши ещё.

Гремя посудой, женщина быстро выставила на стол нехитрый завтрак: гречневая каша (впервые за несколько месяцев — с маслом!), хлеб и квашеная капуста. Сама Акулина от еды отказалась, сказав, что уже завтракала и будет только чай. Мужчины, уставшие и замёрзшие за ночь, ели с большой охотой.

— Что, Ефрем, нынче вечером поедешь? — спросил рыбак. — Не передумал?

— Поеду, — широко зевнув, ответил ведьмак. — Чего мне передумывать? Навигация вот-вот закроется, за билет деньги плачены. Нет, домой надо! Вздремну чуток и буду собираться.

Николай с женой обменялись многозначительными взглядами. Ведьмак, занятый ловлей остатков капусты в большой миске, этого не заметил.

…Вот засвистел самовар. Чуть позже избу заполнил запах терпкого травяного чая. Ефрем уловил в сложном аромате нотки чабреца, мяты, листьев смородины и сушёной малины. Акулина разлила напиток по чашкам и каждому на блюдечко гордо положила баранку с маком.

Горячая чашка приятно грела руки. После долгой и промозглой осенней ночи, да после зябкого речного ветра так здорово оказаться под крышей, где греет печка, уютно пыхтит самовар и пахнет травяным чаем…

От тепла и сытости Ефрем совсем разомлел. Веки будто свинцом налились и неумолимо опускались, голова сама собой клонилась вперёд, а голоса и прочие звуки стали отдаляться и звучать глуше.

— Эй! — потряс ведьмака за плечо Николай. — Ты же носом клюёшь! Всё хорошо?

— А? Что? — встрепенулся тот. — Ух, что-то я сплю на ходу.

— Подремать не меша-а-а-ает, — зевая во весь рот, согласился Николай. — Глаз ведь не сомкнули за всю ночь!

— Ну и чего рассиживаетесь? — насупила брови Акулина. — Неча лавки протирать — пока дети спят, и вы ложитесь. А то сидят оба, как мухи сонные… Толку от вас таких. Шли бы отдыхать, пока время есть.

“Она права — надо поспать. Совсем я вымотался, еле на ногах стою,” — подумал ведьмак и, поблагодарив хозяйку, ушёл к себе за занавеску.

Ефрем не полез на полку и даже читать запирающий заговор над сумкой поленился. Её он по-простому запихнул под кровать, а свёрток с царь-жемчужиной аккуратно положил под подушку. Зевнув во весь рот и даже не раздеваясь, ведьмак скинул сапоги и залез под одеяло. И провалился в сон ещё до того, как голова коснулась подушки.

***

Ефрем шёл по дороге через разбойничий лес. На первый взгляд это был просто лес: старый ельник, дремучий, с буреломом, с трухлявыми пнями и свисающими с древесных стволов лишайниками. Но ведьмак откуда-то знал, что этот лес — разбойничий.

Шагал Ефрем по широкому ровному тракту. То и дело мимо проезжали богатые золочёные кареты, экипажи поскромнее и простые телеги. Хватало и пеших путников: богомольцы, крестьяне, солдаты, дружно марширующие под бой барабанов… Но всё это шумное многолюдье не замечало Ефрема: ни один человек не посмотрел на него, не поздоровался и даже не ругнулся. Путники огибали ведьмака машинально, будто вовсе его не видели. И что странно: никто не садился на обочине отдохнуть, никто не шёл, весело болтая с соседом. Двигались люди быстро, сосредоточенно, будто куда-то спешили или удирали от кого-то.

Оживлённая дорога посреди нетронуто-дикого леса выглядела чужеродно, но почему-то Ефрему это не казалось странным.

“В конце концов, разбойникам надо кого-то грабить. Поэтому здесь есть наезженная дорога. Смысл разбойничать там, где нет людей и добычи?” — мелькнула мысль и пропала, а Ефрем, усмехнувшись, прибавил шагу.

Небо сплошь было затянуто облаками, не поймёшь, то ли день, то ли вечер. И какое время года, неясно: снега нет, но ни летней зелени не видно, ни осенней пожухлой травы. Зыбкое безвременье, в котором движутся по странной дороге то люди, то ли призраки и непонятно как очутившийся здесь Ефрем. Но ведьмак ничему не удивлялся — просто шагал вперёд, зная, что в итоге куда-то придёт.

А дорога резко вильнула влево. Взору ведьмака открылась большая поляна. На ней стояла длинная изба, обнесённая забором из грубо обтёсанных досок. С некоторых даже свисали лохмотья коры. На жердях забора сушилась посуда, и тут же, вперемешку с котелками и горшками, висели черепа и кости животных — связка рёбер, кусок позвоночника… Ведьмак замедлил было шаг, разглядывая подозрительную бедренную кость, но споткнулся и, отвернувшись, поспешил к воротам. Над ними висела табличка: “Трактиръ”.

Во дворе мальчишка лет десяти орудовал метлой, но больше пылил, чем действительно сметал сор.

— Есть свободные места? — спросил Ефрем.

— Да, господин хороший, добро пожаловать-с, — забормотал мальчик. — Имеется и еда, и питьё, и комната. И есть кому постель согреть, ежели пожелаете, и…

— Ясно, — перебил брезгливо скривившийся ведьмак. — Спасибо.

— Проходите, ей-богу, как родному услужим, доброго денёчка вам! — договаривал уже в спину ведьмаку угодливо-радостным тоном мальчишка, но его глаза полыхали злым зелёным огнём.

Ефрем вошёл в трактирный зал. Здесь висело облако едкого табачного дыма, но даже сквозь него чувствовались вонь горелого масла, кислый запах разлитого пива, селёдка с луком и человеческий пот. Чуткий ведьмачий нос тут же запросил пощады. Прикрываясь рукавом и стараясь дышать через рот, Ефрем пошёл к стойке трактирщика.

Тот лениво протирал кружки, но бросал на нового посетителя быстрые любопытные взгляды. Трактирщик был уже немолод и оплыл боками, но по широким плечам и ухватистым движениям было ясно, что он ох как непрост… Впечатление довершали хитрый взгляд и шрамы на лице.

“Бывший разбойник! Отошёл от дел и открыл трактир, а заодно притон для лихих людей”, — подумал Ефрем, но вслух вежливо поздоровался и попросил кваса, солёных крендельков и свободную комнату на ночь.

— Да, милостивый господин, сейчас всё принесут, — с улыбкой ответил трактирщик. — И пошлю комнату готовить.

Ефрем сел за стол и стал разглядывать зал. На стенах висели головы зверей — чьи-то охотничьи трофеи: кабан, лось, олень, волк. Хотя нет… Не волк.

Волколак.

Оборотень.

Кто-то не просто убил оборотня, но и очень быстро отделил голову от тела и сумел остановить обратное превращение*. Голова волколака осталась звериной, только челюсти укоротились да глаза почти вернулись к человеческому виду. Но если не приглядываться, то и не заметишь.

Кто же добыл такой трофей? Трактирщик? И знают ли посетители, чья голова висит на стене?

Ефрем облизал враз пересохшие губы. Ему и так было неуютно, а теперь он весь напрягся, ожидая неприятностей. Особенно ведьмака беспокоила компания крепких мужчин за дальним столом. Они сидели, вальяжно развалившись на стульях, смеялись и с ленцой потягивали пиво. Гулящие девки стайкой вились у их стола, а трактирщик поглядывал на этих мужчин с уважением. А Ефрем даже на расстоянии чувствовал, что за их ленью и спокойствием прячется что-то жестокое и страшное.

Размышления ведьмака прервал юноша-подавальщик. С поклоном поставив квас и крендельки, он шепнул, скосив глаза на дальний столик:

— Атаман Кудеяр с ватагой!.. Осторожней!

Ефрем благодарно кивнул юноше и протянул ему грошик. Подавальщик ушёл, а ведьмак украдкой разглядывал знаменитого разбойника, о жестокости и удачливости которого ходили легенды аж от Смоленской до Саратовской губернии. Уж не он ли оборотню голову с плеч снёс? А запросто. Поди этот чернобородый атаман и сам колдун.

Ведьмак с азартом прикидывал, как бы незаметно проверить Кудеяра, но тут подавальщик сказал, что комната готова. Ефрем встряхнулся и, решив всё-таки не испытывать судьбу, допил квас и поднялся на второй этаж.

…Нужная комната была в конце коридора. Самая обычная комната небогатого трактира: кровать, столик, табурет, полка и крючок на стене для одежды. Разувшись, ведьмак улёгся прямо на заправленную кровать и с наслаждением потянулся всем телом.

— …Да эта дура набитая уши развесила, как только я речи про любовь завёл. Всё рассказала: где папаша товар хранит, где ключи, кто сторожит. И это ещё до того, как я посватался, а папаша добро дал на свадьбу! — вдруг отчётливо прозвучал рядом грубый мужской голос.

Ефрем ошалело заозирался по сторонам. И только потом сообразил, что его комната находится прямо над столом Кудеяровой ватаги. Поэтому и слышно.

— Ты что, Остап, остепенился теперича? — хохотнул другой голос.

— Ещё чего! — самодовольно ответил первый. — Девицу-то я после церкви увёз в наше логово, на свадебный пир. Славно погуляли! Жаль, тебя тогда не было. И прямо за столом я ей сначала косу отрубил, потом руку, а потом и голову. До спальни не дошли, значит, брак-то не случился. О как! И я свободен, и колечки-бусы невестушки моей у атамана в сундуках лежат. А на склады папаши-купца мы на днях наведаемся.

— Ну ты хват! И склады, и девку!.. — в голосе второго разбойника равно слышались и уважение, и зависть. — Ну, давай, за лихую удачу!

Звякнули кружки, жеманно захихикали трактирные девицы. Разбойники заговорили снова, но уже тише, слов не разобрать.

Облегчённо выдохнув, Ефрем хотел было встать, но… приклеился к кровати! Не сразу поняв, что случилось, ведьмак задёргался, попытался поднять руку, сесть рывком или скатиться с кровати. Бесполезно: он приклеился намертво, как муха — к паутине.

Где-то внутри зашевелился мерзкий червячок страха. По телу побежали мурашки, на лбу выступила испарина. Сглотнув подступивший к горлу ком, Ефрем сосредоточился и направил поток магической силы на правую руку, надеясь её освободить.

Не помогло.

И тут же Ефрем стал проваливаться куда-то!

Перина враз разбухла, стала липкой и вязкой, как смола. Она плотно облепила ведьмака, оплела руки и ноги, сдавила грудь так, что места едва осталось на полувдох. Ефрем вырывался, напрягая все силы, но стало только хуже. Не получалось даже самое простое заклинание!

Медленно, но неотвратимо, как жучок, влипший в янтарную смолу, он погружался в куда-то потустороннюю жадную тьму. Всей кожей ведьмак чувствовал, как чужое пространство пьёт из него колдовские силы и саму жизнь. Пока он ещё трепыхается, но совсем скоро тело перестанет слушаться, и сознание угаснет. И вот тогда…

Яростно рванувшись, ведьмак всё же высвободил голову из ожившей перины. Хватая ртом воздух, он поднял взгляд и обомлел.

Кровать окружили разбойники. У всех глаза горели зелёным голодным огнём, а человеческие лица уже вытягивались в волчьи морды. Стая наслаждалась трепыханиями пойманной в ловушку добычи и жадно облизывалась.

— Что с ним делать, атаман? — спросил Остап. — Сразу прикончить али погодить?

Чернобородый Кудеяр улыбнулся-оскалился, показав длинные, уже по-настоящему звериные клыки:

— Кончай его скорей, пока не очухался. И сумку, сумку ищи!

Остап — отвратительный полуволк-получеловек на середине превращения — издал короткий радостный рык. В покрытых серой шерстью руках невесть откуда вдруг появился боевой топор. На лезвии заиграли яркие блики света, чуть не ослепившие ведьмака.

Разбойник обеими руками взялся за топор, примерился к шее жертвы и с хеканьем замахнулся. Завопив от ужаса, Ефрем забился в корчах, задёргался, уворачиваясь от удара и рухнул куда-то вниз, в пропасть…

И почти проснулся.

Почти.

Он выплыл из вязкой трясины глубокого сна, но ещё не очнулся. Разум ещё не вернулся в полной мере. Медленно, издалека, будто сквозь туман проступали обычные, мирные звуки: ветер за окном, скрип половиц…

Кажется, это всё-таки сон…

Застонав, Ефрем хотел было открыть глаза. Но веки оказались тяжёлыми, будто свинцом налились, и не поднимались. Тогда ведьмак попытался подвигать руками — с трудом получилось приподнять ладони. Тело не слушалось и казалось деревянным и совсем чужим.

— Да быстрей же, чёрт криворукий! Он, кажись, просыпается! — вдруг раздался рядом злой шёпот.

— Да иду, иду! Топор искал. Кто его сунул в сарай?! — отозвался другой голос, грубее и громче. — Так до завтра не найдёшь, и вообще…

— Хватит болтать! Сначала дело. Готов?

— Д-да. Давай.

Ведьмака бросило в липкий пот, сердце забилось испуганной птицей. Спросонья ему показалось, что это снова оборотни из Кудеяровой шайки! И только через мгновение он понял, что это голоса Николая и Акулины.

В недоумении ведьмак замер. И не успел он понять, во сне это происходит или наяву, как вдруг под подушку осторожно, но настойчиво полезла чья-то рука. Ведьмак ощутил, как приподняло голову, как чужие пальцы шарят под подушкой, ощупывают драгоценный свёрток и тянут его прочь.

“Царь-жемчужина! Они хотят её украсть!” — словно молния, озарила затуманенное сознание ведьмака мысль. В солнечном сплетении мерзко заныло, в голове зашумело от ощущения близкой опасности.

Это уже не сон… Всё наяву, и это плохо.

Превозмогая туман в голове и собравшись с силами, Ефрем резко выдохнул и распахнул глаза.

И увидел Николая, который уже заносил топор над его головой!

Поневоле встретившись взглядом с жертвой, рыбак противно, по-бабьи взвизгнул, и его лицо исказилось гримасой страха и ненависти.

— Убей его!! — закричала откуда-то сбоку Акулина, и Николай с силой рубанул топором.

Удар был страшный.

Попади он в цель, разрубил бы череп ведьмака пополам. Но Ефрем, ещё не вполне отошедший от странного бессилия, всё-таки успел уклониться. Топор задел ухо, отрубил пряди волос, прошёл сквозь подушку и матрас, но застрял в дереве кровати. Матерясь, Николай судорожно пытался высвободить оружие. Акулина бросилась мужу на помощь.

Острая боль в ухе и ярость придали ведьмаку сил. Он вскочил с кровати, покачнулся на ватных, ещё непослушных ногах, но устоял. Прошептав заклинание, он направил колдовскую силу сквозь себя, мощным потоком вымывая морок из сознания и слабость из тела. И сразу стало лучше.

А Николай наконец выдернул топор и снова двинулся на Ефрема. Рыбак зло скалился, но в глазах плескался страх: он-то думал убить спящего колдуна, а теперь поди попробуй!.. Акулина, бросив быстрый взгляд на Ефрема, бочком-бочком обогнула его и побежала прочь.

Ведьмак с тоской подумал, что сейчас так нужны любимые заговорённые ножи!.. Но они в сумке, а сумка — под кроватью, и достать её не дадут.

Придётся справляться как есть.

С отчаянным воплем, пугая Ефрема, но больше подбадривая самого себя, Николай попытался достать ведьмака топором. Но тот увернулся уже легко, играючи. Ведьмак непрерывно шептал что-то и делал странные жесты руками — заклинание требовало подготовки.

“Только бы успеть, только бы успеть! — мелькнуло в голове. — Эти чары получаются только тогда, когда слова произносят вслух”.

…Они напали вдвоём: Николай с топором и незаметно вернувшаяся Акулина. Женщина метила ножом в бок и сумела задеть ведьмака. Уворачиваясь, он споткнулся и с грохотом рухнул животом на сундук.

К нему ринулся торжествующий Николай: один хороший удар, и готово!

Но, на горе убийцам, ведьмак успел-таки договорить вслух последние слова заклинания.

Извернувшись всем телом, как кот, Ефрем вскочил на ноги и в лицо Николаю крикнул:

— Замри!

И будто бы что-то сдул с ладони.

Взметнулось в воздух облако зеленоватых искорок, и рыбак вправду замер, с занесённым топором и разинутым в безмолвном крике ртом. Николай пытался что-то сказать, но только безумно пучил глаза.

— Так-то лучше.

Ведьмак хотел сказать что-то ещё, но, прислушавшись, вдруг побежал через всю избу, в сени. Там он перехватил Акулину уже у двери.

— Что, соседей звать побежала? Овечкой невинной хочешь прикинуться: люди, моего мужа убивают! Так? Отвечай!

И ведьмак, державший женщину за плечо, грубо тряхнул её.

— Чтоб тебя лихоманка скрутила! — с ненавистью крикнула она. — Чёрт поганый, жемчугов нагрёб, чтобы тебе пусто было!

— А ну пошли!

Ефрем потащил упирающуюся Акулину в избу. Она вырывалась, грязно ругалась и даже плюнула в ведьмака, но он всё-таки привёл её обратно, толкнул к мужу и произнёс:

— Замри!

Теперь и Акулина встала неподвижно, с перекошенным от гнева лицом.

— Экие статуи! — усмехнулся Ефрем, оглядывая обоих супругов. — Ну хоть сейчас в барский сад!

Сев на кровать, ведьмак облегчённо выдохнул. Заклинание действует долго, можно оглядеться и сообразить, что к чему.

Первым делом Ефрем на цыпочках вышел во двор и прислушался — не идут ли соседи? Но всё было спокойно. Потом ведьмак осторожно выглянул за ворота. Улица жила обычной утренней жизнью. Если кто-то и услышал крики из дома Стародубовых, то бежать на помощь не собирался.

Вернувшись в избу, Ефрем осмотрел себя: рана на боку пустяковая, зато от уха стёсан маленький кусочек сверху. Ерунда, но кровит и больно. И будет немного заметно, когда заживёт.

Обработав раны и остановив кровь, Ефрем проверил сумку. Её доставали, в ней шарились, но утащить ничего не успели. А вот царь-жемчужины под подушкой не было, но ведьмак быстро понял, где она. Усмехаясь одним уголком рта, отчего улыбка вышла ехидной и злой, он подошёл к Акулине и сказал:

— Куда большую жемчужину спрятала? Себе за пазуху? Моргни, если да. Ослаблю чуток заклятье, сама достанешь.

Но Акулина никак не показала, что услышала ведьмака.

— Не хочешь? Ладно, тогда сам тебя раздену и проверю.

Глаза женщины загорелись такой ненавистью, что если бы можно было убить взглядом, то валяться б Ефрему замертво. Но, к счастью для ведьмака, Акулина такого не умела. Она всё-таки несколько раз опустила-подняла веки, показывая: согласна!

Ефрем сделал замысловатый жест пальцами перед её лицом. Женщина медленно, не веря своим ощущениям, пошевелила плечами, руками… Но ниже пояса она оставалась совсем неподвижной.

— Только без глупостей! Просто отдай царь-жемчужину! — потребовал Ефрем, благоразумно держась чуть поодаль.

Он ждал, что Акулина снова начнёт ругаться, плеваться или ещё что-нибудь, но женщина молча запустила руку за ворот рубахи, достала тот самый свёрток и протянула ведьмаку. Дрожащими от волнения руками Ефрем развернул его. Тускло засиял холодным лунным блеском бок жемчужины.

Это она! Всё хорошо!

Радостный ведьмак аккуратно завернул царь-жемчужину и убрал её подальше в сумку.

Снова обездвижив Акулину, ведьмак привёл в порядок свои вещи, умылся и переоделся. Потом пошёл в основную часть избы и проверил детей — все пятеро крепко и безмятежно спали. Ни крики, ни шум борьбы их не разбудили.

“Ну и хорошо, что дети ничего не слышали и не видели. Акулина же им зелье сонное дала… Зелье… ЗЕЛЬЕ! Ну точно!!!”

Потрясённый Ефрем опустился на лавку, схватился руками за голову и зашёлся нервным смехом, больше похожим на карканье осипшего ворона, чем на человеческие звуки.

— Ну и осёл ты, Телегин! — вслух сказал сам себе ведьмак. — Ну точно: двигаться тяжело, во рту пересохло, в голове туман. Это сонное зелье! Меня опоили моим же сонным зельем! Акулина заранее дала ему постоять, чтобы душок выветрился. А остатки запаха за травяным чаем запрятала. Мда, попил чаёк с мятой! Вот же хитрая баба! А я-то, я каков болван, ничего не заподозрил. Позорище-то какое! Филька, и тот меня засмеёт, даром что птица. Ох, стыдобища!

Посокрушавшись над своей беспечностью и посмеявшись над собой, Ефрем задумался: что теперь? Как поступить с парочкой подлых неудачливых убийц?

А ведь у них почти получилось. Им просто не повезло, что ведьмачье тело к зелью не так чувствительно, как у прочих людей. Промедлили что-то Николай с Акулиной, и жертва успела очнуться. А действуй они быстрее и решительнее — всё, не проснулся бы уже никогда ведьмак Телегин…

Брррр.

Ефрема всего передёрнуло, когда он представил, как топор обрушивается ему на голову.

Подумав пару минут, Ефрем стал искать в избе верёвки. Найдя нужное, он, поставив Акулину и Николая спинами друг к другу, крепко связал их по рукам и ногам, а ещё скрутил супругов между собой.

Сев на кровать, Ефрем сказал:

— Я сейчас сниму заклинание. Не орать, на помощь не звать, вести себя тихо. Пикнете лишнего — сам зарублю. Ясно?

Акулина и Николай дружно замигали.

Ведьмак зашептал слова на незнакомом языке и провёл ладонями над головами супругов, будто смахивая пыль. К их телам вернулась свобода.

— Гад ползучий!.. — злобно и одновременно жалобно сказала Акулина.

Николай молчал, опустив голову и разглядывая пол, как будто там было что-то очень интересное и важное. Смотреть в глаза ведьмаку он не хотел.

— Ну, голубки, рассказывайте. Когда решили меня убить, чья была задумка. И зачем вы вообще это затеяли?

— Известно, зачем! — вскинула голову Акулина. — У тебя сумка жемчугами набита и под подушкой целое сокровище! А у нас и копейки не водится, детям от голода животы сводит. Разве оно так справедливо?! Вот мы и подумали…

— Ты подумала, — вполголоса поправил Николай. — Ты же мне плешь проедала, пока Ефрема рядом не было: “Он богач, у него жемчуга как грязи! Куда ему столько, а у нас дети”. Ты меня на грех подбила!

— А, муженёк, решил на меня вину свалить?! — сверкнула глазами Акулина. — А не ты ли ныл: “Тяжело в артели работать, коль удача рыбацкая вернётся! Вот бы деньгой разжиться. Видела, что у гостя нашего полны карманы денег да жемчуга? Тюк по голове, и всё. Он здесь чужак, его не хватятся”. Что, запамятовал?!

— Врёшь ты всё, дурная баба! Не хотел я…

— Ну-ну. Ефрем, это ОН врёт. Проверь его колдовством, вот увидишь! Я-то по дурости бабьей, для деточек старалась… Думала, усыпим тебя и обчистим. Я крови не хотела. Это он тебя из страха и корысти убить решил!

— Ах ты змея подколодная, стерва проклятая!

— На себя оборотись, трус криворукий!

Связанные супруги яростно дёргались и едва не падали, но это не мешало обоим обвинять друг друга, изрыгая ругательства и оскорбления, и выгораживать себя. Ефрем наблюдал за этой сценой с гадливым любопытством, но скоро ему надоело.

— ХВАТИТ! — рявкнул он так, что окна жалобно задребезжали.

Николай и Акулина испуганно затихли. Ведьмак встал и, глядя на своих несостоявшихся убийц, негромко, но веско сказал:

— И чего вам не жилось спокойно? Жадность глаза застила? Акулина, почему ты не попросила по-хорошему? Мол, такие дела, Ефрем, тяжко очень, помоги.

— А ты меня не совести понапрасну! — вскинулась женщина. — Нешто ты бы просто так отжалел нам дорогого жемчуга!

— Просто так — нет, — спокойно кивнул ведьмак. — Но обменял бы на что-то или на работу какую договорились бы.

Акулина промолчала и только нервно облизала губы.

— Коля… Подлец ты распоследний! А ведь я тебе доверился, что волшбой владею, с собой взял, чтобы проклятье стерляжьего царя снять… Тьфу. Лепёшка ты коровья, а не человек.

— Для своей выгоды ты меня взял, а не из-за доброты, — криво усмехнулся Николай. — Помощник нужен был, вот ты ко мне и прицепился. А так прошёл бы мимо того моста, и всё.

— Ну да. Только ты, Коля, от меня ни обмана, ни другой беды не видел. А я чуть лютую смерть от твоих рук не принял.

Пристыженный Николай ещё ниже опустил голову и тяжело вздохнул.

— И… Что теперь?.. — робко спросила Акулина.

Ничего не отвечая, ведьмак отвернулся и зашагал туда-сюда по избе, размышляя. Связанные супруги с тревогой следили за каждым его движением.

— Я решил. Убивать вас не стану, больно надо руки пачкать… Городового звать тоже не буду, некогда мне с этим возиться. Я вас отпущу, но не просто так.

Николай и Акулина на два голоса стали благодарить и расспрашивать, но ведьмак зло рявкнул на них, и супруги мигом умолкли.

Порывшись в сумке, Ефрем нашёл длинную прочную верёвку. Он стал вязать на ней узлы-наузы, отмеряя между ними одинаковое расстояние, и нараспев наговаривал что-то. До ушей Акулины и Николая долетали только отдельные слова: “Наизнанку обернись… Как внутри, так и снаружи”.

Ведьмак достал бутылочку с изжелта-белым зельем и сбрызнул им верёвку. Разрезав её, он подпоясал половинками верёвки Николая и Акулину. А потом зычно, торжественно, будто праздничную речь на площади, Ефрем сказал:

— Поступили вы как змеи подколодные, такими и станете! Носить вам змеиную кожу от рассвета до заката. Днём будете гадюками ядовитыми, а ночью — людьми. И так семь лет, пока не изотрутся пояски заговорённые. Или пока кто-нибудь не сжалится над вами и не снимет заклятие. И будет моё слово крепче камня!

Связанные Николай и Акулина дружно разрыдались. Оба хотели упасть на колени и просить пощады, но только бестолково рухнули на пол, как мешки. Тела супругов быстро уменьшались, руки и ноги втягивались внутрь, а кожа покрывалась чешуёй.

Минуту спустя на полу лежала только груда верёвок, а в ней зло шипели две гадюки. Змеи получились красивые: крупные, с тёмно-коричневым мозаичным узором на спинах, с блестящей, только после линьки, кожей. Даже ведьмак на миг ими залюбовался, но сразу опомнился:

— Не вздумайте кусаться! Иначе прибью. Да и противоядие у меня есть. Привыкайте, семь лет теперь вам эти шкуры днём носить.

Гадюки, высовывая из пасти трепещущие раздвоенные языки, поползли прочь и забились куда-то под сарай. Ефрем проследил за ними.

Вернувшись в избу, ведьмак заметил, что годовалые близнецы заворочались на скрип двери. Значит, скоро действие зелья кончится. И лучше исчезнуть до того, как дети проснутся. Проверив, не забыл ли чего, Ефрем вышел из избы.

Но на крыльце он остановился и, повинуясь внезапному порыву души, вернулся и оставил на столе двух игрушечных птичек и горсть мелких монет. А потом, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл прочь.

Остаток дня ведьмак провёл, гуляя по городу, а вечером сел на тот же самый пароход “Самсон”. Словоохотливый матрос, узнав недавнего пассажира, обрадовался ему, затеял беседу и рассказал, что до Рыбинска это предпоследний рейс. Назавтра после “Самсона” пойдёт ещё один пароход, а потом всё — навигация закрывается. Давно пора, а то суда ремонтировать надо, команду по домам ждут…

Матрос говорил много, но Ефрем его не слушал. Настроение у него было преотвратное. Ведьмак хмуро смотрел на уплывающий вдаль Васильсурск, на реку и задумчиво кусал кончик уса. Левая рука ведьмака лежала на сумке. Где-то в её глубине, заботливо укутанная в ткань, была спрятана царь-жемчужина и рядом — мешочек с задатком водяного.

“Вроде бы всё хорошо. До закрытия навигации успел на пароход, в чужом городе освоился, помощника сразу нашёл, денег истратил немного, стерляжьего царя одолел, жемчужину добыл, и без больших проблем. В конце концов, чудом жив остался! И за попытку подлого убийства семейку Стародубовых наказал. А ведь всё могло быть гораздо хуже! Могло. И сейчас надо бы радоваться — домой с победой еду.

Но почему тогда так тоскливо и пакостно на душе?..”

--------------------

Справка

* Считается, что только живое существо способно сохранять двойственность оборотничества. Мёртвый оборотень после смерти быстро теряет все чары и превращается обратно в человека.

Эпилог

Пока пароход “Самсон” плыл до Рыбинска, погода испортилась. Похолодало, опали последние листья с деревьев, и мир вокруг стал каким-то пустым и бесприютным. Ночью на лужах появлялся тонкий прозрачный ледок, утром таял, но всем было понятно, что ещё немного, и уже осень уступит место зиме.

“Природа, что поделать. Водяной поди уж в зимнюю спячку лёг, меня не дождался, — подумал только-только сошедший с парохода Ефрем. — Надо скорее домой”.

Ведьмаку повезло: у рыбинской пристани он встретил гончара из соседнего села, который как раз собирался ехать на телеге домой. Гончар с удовольствием согласился подвезти ведьмака — не до самого Клешнино, конечно, а до развилки дорог между сёлами. Ну а там пройди через поле и рощицу — и вот оно, Клешнино!

…Добрался ведьмак в своё село уже поздним вечером. В небе ещё догорал закат, но на земле осенняя непроглядная темень уже взяла своё. Впрочем, темнота нисколько ведьмака не смущала.

Даже не заходя домой, он сразу ринулся к мельнице. Очень хотелось побыстрее отдать царь-жемчужину водяному и с чистой совестью задвинуть всю эту историю куда-нибудь в самый дальний закоулок памяти.

Однако, поднимаясь на мельничный приступок, Ефрем совсем не был уверен, что водяной придёт. Поди будет кочевряжиться, из вредности не покажется, пока салом и хлебом не угостишь, а их с собой нет. Мог водяной и в спячку уйти. Да, он обещал дождаться, но мало ли… С природой даже духи-хозяева не спорят.

Но, на удивление ведьмака, водяной отозвался сразу. Как будто впрямь сидел в мельничном омуте и ждал.

— Принёс?! — выпученные рыбьи глаза жадно уставились на человека.

— Ты бы поздоровался для начала, что ли, — хмуро ответил Ефрем. — Всё-таки я для тебя по городам и весям мотался и жизнью рисковал.

От такой дерзости водяной гневно раздулся, внутри у него что-то забулькало. Но, глянув на набитую сумку на плече ведьмака, он сдержался и вполне вежливо сказал:

— Здравствуй, Ефрем! Не замучил тебя мой сродственник? Всё получилось?

— Ну, раз я здесь, значит, не зубам я стерляжьему царю. Кстати, он просил передать, что весной будет у вас будет серьёзный разговор.

— Ха! Вот весной и поглядим, — беспечно пожал плечами водяной. — Ну как, добыл моё сокровище?

Ефрем достал царь-жемчужину. Водяной восторженно ахнул и завороженно уставился на сияющую маленькую луну в ведьмачьих ладонях.

— Это она! — в булькающем гулком голосе слышалось благоговение. — Она вернулась. Погоди, я мигом!

Водяной скрылся в речной глубине, а Ефрем вздохнул и взглянул на прощание на царь-жемчужину. Сколько всего из-за неё случилось!..

Вынырнувший водяной протянул ведьмаку сложенные горкой ладони:

— Вот, держи! Самый лучший речной жемчуг, как договорились. Пересчитай, всё без обмана. А теперь давай сюда мою красавицу!

Ефрем бережно передал царь-жемчужину хозяину. Он прижал её к груди, и безгубый рот водяного расплылся в счастливой улыбке:

— Ведьмак, я тебе так благодарен! Ты вернул сокровище в семью. Обещаю, что весной, после спячки, ваше село и мельницу пальцем не трону. И топить никого не буду. Если только люди сами не обнаглеют и меня дразнить не станут. А то знаю я вас!.. — и водяной разразился булькающим звуком, то ли кашлем, то ли смехом.

— Хорошо, пусть так и будет. Слушай… А можно спрошу кое-что? Про родню твою.

— Валяй! — добродушно махнул перепончатой лапой водяной.

— Ты и стерляжий царь совсем разные, но при этом родичи. А ещё странно выходит. Тебе от родни настоящее сокровище досталось, а живёшь ты в простой речке, Гремячка-то наша ни рыбой, ни жемчугом, ни судоходством не славится. При этом суровый стерляжий царь почти отдал свою красавицу-дочь замуж за твоего сына. Не пойму я никак. Может, у вас иначе, но вот у людей царь за неродовитого парня, пусть у него и сокровища есть старинные, не выдаст дочь. Какого ты, гремячинский водяной, роду-племени? Неужто царского?

Собеседник ведьмака прикрыл глаза и грустно вздохнул. От этого вздоха по реке пошли круги, и даже закачались камыши у берега.

— Эх, Ефрем, это долгая история. Очень долгая и очень грустная история про изгнание, про любовь и предательство. И я тебе как-нибудь всё расскажу, только после спячки. Вот придёшь к реке летним вечерком, угостишь меня чем-нибудь вкусным, и сядем мы с тобой да побеседуем…

— Непременно! — улыбнулся Ефрем. — Ну, лёгкой тебе спячки, хороших снов!

— А тебе — удачной зимы! Смотри, не замёрзни. Странные вы, люди — нет бы спать все морозы, а они суется, бегают… Ладно, до весны, ведьмак!

— До весны!

Водяной нырнул, напоследок шлёпнув хвостом по реке и окатив Ефрема холодными брызгами. Но тот не рассердился, а только встряхнулся и обречённо вздохнул — ну что с водяного народа взять, все они таковы…

Убедившись, что водяной ушёл, Ефрем выбрался на берег и быстро зашагал домой. По пути он думал, справилась ли с хозяйством старуха Кузнечиха, всё ли в порядке и где сейчас филин Филька, сидит ли в избе или шастает по ночному лесу.

На душе у ведьмака наконец-то стало легко и свободно.