Трясина
Глава 1
1.
Пузырьки всплывали на кофе, тупо напоминая о чем-то, и это чувство так раздражало, что он хотел вскочить, схватить строительный степлер с холодильника и вколотить голову жены, вместе с её жужжащим феном в разделочную доску. Он окунул бычок сигареты в кофе, пузырьки растворились и только тогда он сделал глоток.
– Люда, бога ради!
– Я опаздываю! - крикнула жена.
– Так иди в ванную, чё ты здесь трёшься?
– А ты в сортир иди, понял?
– Что-о?
Ванную Ирка заняла. Мне негде, - сказала жена, запрокинула голову, и фен угрожающе взвыл.
Потухов несколько секунд пристально смотрел на неё. Они приехали сюда две недели назад и с тех пор он чувствовал, как выжатый тюбик зубной пасты, который продолжают терзать в надежде добыть последнюю каплю. Он тихо радовался тому, что давным давно опустел и единственная капля, на которую могут рассчитывать жена и её сволочная сестрёнка давно упала мимо унитаза.
Андрюха заговорщицки улыбался, узнав о переезде. «Жить с двумя бабами! О чём ещё мечтать можно?» - шептал он Потухову в курилке. «С одной поссорился, ко второй идёшь. А коль фартанёт, и с обеими разом выйдет!» Андрюхина генитальная одержимость сводила Потухова с ума. Казалось, коллега дал обет перепихона, как монахи дают обет молчания, и теперь может говорить только о сексе. В долгие вечерние часы перед закрытием бюро Андрюху уносило в фантазии и Потухов, чтобы отгородиться от потока жидкостей и плоти, представлял, что у Андрея в штанах не елда, а оросительная система, выстреливающая спермой каждые 60 секунд. И тем печальнее это было, что самцовый драйв Потухова остался на третьем курсе университета вместе с любовью к шахматам.
– Лёня…
Потухов мотнул головой. Ирка придерживала полотенце. Пар валил из ванной, окружая её силуэт красноватой дымкой.
– Скучал? - она ослабила узел и осталась нагой. Потухов отметил, как её кожа сочетается с цветом стен. Как будто Ирка родилась от союза рыжего паркета и лимонного цвета обоев.
– Дура?! - зашипел Потухов и ткнул пальцем в сторону кухни.
– Успеем, - она приблизилась и потянула за шнурок на трениках.
– Скучал по мне? - она шептала в ухо и пресный запах зубной пасты обжигал лицо.
– Подожди, - шептал Потухов.
– Лучше ты поторопись, - ответила Ирка и опустилась на колени. Сизые, растрескавшиеся пятки неуклюже задиралась над пропотевшими тапками времен второй мировой войны. Вся страстная напряженность момента, азарт от ощущения присутствия жены за углом и легкой брезгливости к Ирке, всё это заслоняла собой квартира - старая, ушлая, гнилая. Потухов закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Но на него снова накатило головокружительное чувство потери. Он вспомнил пузырьки на кофе. Его затошнило. Перед ним стояла на Ирка, на уродливая фрактальная загогулина, выдавленная из линолеума в реальный мир.
– Что вы двое делаете? - спросили за спиной?
– Я спросила Лёню, не нужно ли ему полотенце, - ответила Ирка и упорхнула в комнату. Потухов не заметил, когда она успела прикрыть срамоту.
– А ты что скажешь?
– Я первый в ванную, - ответил Потухов и запер за собой дверь.
– Давно ли тебе по утрам нужна ванная? - крикнула Люда. Потухов не ответил. Она постояла немного и сказала: - Ты мог оставаться дома. Яд для тараканов тебя не возьмёт, а остальное я уже испробовала.
– Не слышу, тут вода! - крикнул Потухов. Он прислонился спиной к двери. Сегодня будет тяжелый день.
2. С ужасным грохотом в бюро ввалились Андрюха и краснолицый охранник, имя которого Потухов каждый раз спрашивал при встрече и так же быстро забывал.
– Принимай поставку, бездельник, - сказал Андрюха и опустил коробку.
Охранник выругался и пососал палец. Ему прищемило руку. Он бросил хищный взгляд на содержимое коробки, ничего, хотя бы приблизительно напоминающего спирт, не увидел, махнул Потухову и скрылся.
– Сам принимай. Я вчера за тебя базу заполнял, - ответил Потухов, лениво перелистывая журнал. Пользоваться смартфоном на рабочем месте им было запрещено, и, казалось, начальник следил за исполнением этого правила тщательнее, чем за своей женой. Камера лупоглазым окуляром пялилась прямо на стойку регистрации. Приходилось читать. Потухов ещё раз перевернул страницу. С листа ему подмигивала хрящеватая особа, напоминающая соседского пуделя Прошку.
– Ну Лёнь! Ну пожалуйста! - заскулил Андрюха. - Ты же знаешь, я ненавижу девятки вбивать. Накосячу опять и Кислый без премии оставит.
– Знаю, - ответил Потухов и перевернул страницу. Он наслаждался этим представлением.
– Или ты так дома напрыгался, ну, ты понимаешь, на двойном матрасе, что и пошевелиться не можешь? - Андрюха оскалился. Лицо его вытянулось, заострилось и стало напоминать шип, который вот-вот вонзится в задницу.
Входная дверь распахнулась за мгновение до того, как Потухов взорвался. Он сжал зубы и повернулся к посетительнице, делая настолько вежливое лицо, насколько вежливым может быть красный, обтянутый жилами человек, вне себя от ярости.
– Зд-р-а-вст-вуй-те! - выдавил Потухов. Шутки сексуального характера почему-то приводили его в бешенство. Как будто он десять лет сковыривал серу со спичек и складывал где-то глубоко в тайниках своей души, а чёртов Андрей решил проверить, что будет, если пустить на них искру.
– С вами все в порядке? - спросила женщина. Ей было за сорок. Короткие волосы, явно крашенные. Большое кольцо в носу и бежевый плащ в пол.
– Ударился мизинцем, знаете, - сказал Потухов. Он сделал жест коллеге, чтобы тот убирался в подсобку и занялся делом.
Когда за Андрюхой закрылась дверь, Потухов почувствовал себя лучше. Как будто всю серу затопила влага внутреннего спокойствия. О чём только не думаешь, когда тебе сорок. А в пятьдесят что? Поход в магазин, как событие года?
– Вы меня слышите? - женщина повысила голос. – Мужчина, очнитесь!
– Да.
Она наклонилась вперёд и как-то неловко, полушёпотом спросила:
– Вы какой-то особенный, да? Может позовёте менеджера? Большого дядю, который тут главный? Ни в кое случае не хочу вас обидеть, - она коснулась виска, - но я очень спешу, и не могу ждать пока вы, ну, разберетесь.
– Женщина. Я нормальный.
– Конечно-конечно, я ничего такого не имела ввиду.
– Нет, я серьезно. Я обычный. Просто задумался, недавно пережил переезд, а это, сами знаете, из кого угодно сделает психа.
Женщина пару секунд изучала его, затем кивнула, как будто услышала кодовое слово.
– Вот и славно. Я нашла Ленина.
– Хорошо…
– Ну?
– Дальше?
Потухов не спешил реагировать на это странное заявление. Не хватало только, чтобы она снова сочла его полоумным, когда он спросит - «эээ, какого Ленина?»
– Что дальше? Это к вам?
– К нам? - задумчиво протянул Потухов. – А! Господи, Ленина! Кто-то потерял Ленина, а вы нашли! Всё ясно. И о чём я только думаю.
– Я точно в бюро находок пришла? - она заслонила ногой массивную сумку, которую Потухов сначала не приметил.
– Так точно! Я растерялся, сами понимаете. А где нашли, так сказать, вождя?
– Где-где, в Мавзолее!
Они молча смотрели друг на друга. Из соседней комнаты доносилось сопение Андрюхи, потом неясный возглас и он закричал:
– Лёнь, а как статуэтку динозавра подписывать? Девяткой?
– Она ценная? - спросил Потухов, не сводя с женщины взгляда.
– Не знаю!
– Выглядит ценной?!
– Не очень!
– Тогда девятка!
– Женщина ещё раз наклонилась вперёд, и Потухов уже внутренне сжался, готовясь к очередной порции унижений. Но она спросила:
– Извините, а что такое «девятка»?
– Очень просто. У нас все находки разбиты по восьми категориям. В девятую мы относим то, что не попало в первые восемь. Ленин, например, явный кандидат в девятую.
Женщина с сочувствием посмотрела на сумку.
– Может не надо?
– Ничего страшного! Большинство вещей находок попадают в девятую!
– Не хотелось бы. Вождь всё-таки. Его бы в первую.
– Первая - это документы и деньги, - поднял палец Потухов. - Вождям место в девятой. У вас ведь Бюст? Или значок?
– Не знаю, - шепотом произнесла женщина и ещё дальше толкнула сумку ногой.
Она готовилась сбежать вместе с Ильичом. Потухова это напрягло. Ему было плевать и на Ленина, и на эту женщину, и на эту работу, и на свою жизнь, в целом. Вряд ли он получит премию за такую находку. А если и получит, что с того? Людке цветы, Ирке исподнее и нет денег. Он вздохнул. Женщина незаметно пятилась к двери. И все же что-то не давало Потухову отпустить её так просто. Что-то пробивающиеся из темени наружу. Воспоминание? Страх? Дежавю? Целую неделю он мучился этими приступами необъяснимого расслоения. Внезапно останавливаясь перед полусодранной цирковой афишей - размокшей, с выпавшими цветами, он вдруг так глубоко проваливался в себя, уходил, как в трясину, и силился вспомнить первый поход на красную цирковую арену, сладкий запах крендельков и лошадиного дерьма. И зеленый браслетик, который нужно было надломить, чтобы он засветился.
– Можем и в первую, если вы настаиваете, - сказал Потухов безразлично.
– Правда?! - женщина оживилась. - Это хорошо, вождя нужно в первую.
– Вы правы, сам я об этом не подумал.
– А вам ничего, ну, понимаете, не будет за это?
Потухов наклонился вперёд, точь в точь, как делала она, и прошептал:
– Если этот хмырь узнает, то… – он провёл ногтем поперек горла.
Хмырь за стеной снова застонал.
– Тогда берите,- женщина сунула ему гипсовую голову, сложила сумку и быстро вышла из бюро.
– Всего хорошего, - сказал Потухов вдогонку.
Ленин – гипсовый бюст сорока сантиметров в высоту, серый, с отколотой макушкой, смотрел на Потухова скучно и безучастно. Как только находка оказалась у Потухова в руках, он сразу потерял к ней интерес. До конца смены оставалось три часа. Стрелки на часах упорствовали, никак не желая сдвигаться с мертвой точки. Все старые журналы он дочитал, сканворды ему не давались - всегда всплывало сложное слово, без которого нельзя было двинуться дальше. Ильич презрительно смотрел на него пустыми глазами без зрачков. Потухов отвернул бюст лицом к туалету.
– Лёня, ну пощади! - взмолился Андрюха.
Потухов рассудил, что за работой время идёт быстрее, взял вождя под мышку и пошёл на подмогу. Несколько часов они разбирались с базой данных. Андрюха снова наворотил делов, Поля экселя выглядели, как сарай после встречи с КАМАЗом, Потухов даже испугался, что Андрей умудрился загубить не только последнюю неделю, но и систему формул в родительской таблице. Бэкап они делали в конце марта, а это означало, что данные за два месяца придётся вбивать ручками.
Отправив Андрея с глаз долой, он уселся за кряхтящий ноутбук и стал разбираться. Через два часа система была налажена, новая поставка мирно сидела в таблице, а напарник дремал в кресле, посапывая в лысину Ильича. Странно, но вздремнуть на работе им не воспрещалось. Видимо, спать Кислый сам был не дурак, и понимал соблазны такого рода.
– Я уйду пораньше, - сказал Потухов и кинул мужской парик, который вносил в базу последним, Андрюхе.
Пока они прощались, Ленин стоял на прилавке. Андрей прикрыл трещину в голове париком и теперь вождь напоминал престарелую звезду К-попа. Неловко повернувшись, Андрюха открыл дверь в подсобку, стол качнуло и парик сместился. Немного. Сантиметра на три, не больше. Потухов стоял возле шкафа с карточками, которые раньше использовали для учёта. Массивная тень перекрывала комнату. Потухов прилип взглядом к бюсту. Теперь это был не Ленин. Внутри у него надорвался пузырь и густая жижа воспоминаний хлынула в горло.
Русые волосы среди травы. Луч солнца пробивает голову насквозь. И пузыри. Комната начинает вибрировать, горизонт съезжает, блокнот падает со стола, стопка журналов раскладывается, как игрушечная. Потухов делает шаг, второй, он бежит, бежит по полу, по стенам, по потолку. Мир проворачивается на 360 градусов. Опираясь на стол, спустя мгновение, он уже свисает с него. Удар двери, внезапный, как беременность, и гравитация возвращается к норме. Потухов пытается ухватить бюст, но лишь сталкивает его на кафель.
– Ты чего делаешь? - спрашивает Андрюха. Его привлёк шум, и он стоит, поражённый тем, что увидел.
– Спасаю Веню, - отвечает Потухов и гладит белобрысую чёлку парика.
– Веню?
3. Задняя часть двора была отгорожена небольшим садом. Дикая вишня разрослась пару лет назад, и мать решила не пускать в дело ножницы. Они с братом объявили это своей территорией, построили укрепления, форпосты и сейчас трудились над возведением бункера из елового лапника. Выходило сносно, правда, буйный запах хвои портил игру. Сложно было вообразить, что порох пахнет именно так.
Я занимался системой ловушек, а Веня мастерил третий прототип ружья-рогатки, когда в бункер вломился Артур.
Майка съехала на затылок, щеки горели, а в глазах стояло Великое, как в день, когда они испекли живую лягушку в консервной банке. Он раздобыл ЭТО.
Мы не застали времён, когда единственное изображение обнаженной дамы можно было увидеть на засаленных плакатах в случайных закусочных, где родители останавливаются набрать воды по пути в Сочи. С этой точки зрения, мы жили в изобилии. На пятерых у нас имелось: две пачки эротических игральных карт (разные), четыре журнала, один купальниками, остальные олл-нэйкед, две кассеты с женскими поцелуями, обе безобидные, а ещё изобретение, о котором знали лишь Артур и Я. Оно... Помогало почувствовать себя лучше. Ну, речь не об этом. Я хотел сказать, что женским телом мы были пресыщены, хоть оно никогда нам и не надоедало. И нам хотелось новизны.
– Врёшь, - сразу сказал Веня.
– Нет.
– Это не важно, - вмешался я, зная, как может растянуться такой спор. – Важнее – кто?
– Ещё скажи Тимченко,- вставил Веня.
– Тимченко, клянусь, - завопил Артур.
– Врёшь, - сказал я.
– Я ж говорил, брешет, собака, - улыбнулся Веня. Он был младшим из нас, но соображал быстро.
Артур разозлился.
– Знаете что? Я к вам с такими новостями, а вы льёте на меня - врёт, брешет. А на секунду если представить, что я правда добыл Тимченко, голую с головы до ног? Такое в голову не приходило?
- Хорош заливать, - сказал Веня. Но слова его уже не звучали так уверенно.
– Если вы хотите, чтобы я ушёл… – начал Артур. – Потом сами же бегать за мной начнёте. А я парень гордый, обиду прощать не люблю.
– Подожди, – сказал я, – мы все на нервах перед приездом Щипача. Садись, давай поговорим. Яблоко будешь?
– Буду, – кивнул Артур и уселся на брёвнышко.
Артур ненавидел яблоки так же сильно, я как – насекомых, и единственная причина, почему он принял дар – это попытка к примирению. Либо он все-таки врёт, но хочет насладиться этим по полной.
– Ты уже смотрел? Признавайся, – спросил я, стараясь изобразить зависть. Это было нетрудно. Тимченко, всё-таки. Хотел бы я взглянуть на того мальчонку, который не представлял её розовую блузку, развевающейся над своим домом, как победный флаг.
– Не буду врать, парни. Конечно, смотрел. Хотел бы сказать, что видел лишь одним глазком, что не стал собирать все сливки в одиночестве, но это Тимченко. Не сдержался.
– Ты пытаешься продать хромому новые ноги, – сказал Веня тихо.
– Что вам мешает проверить?
– Ничего. Сколько ты просишь? - спросил я. Очевидно, что фотографии Тимченко, если они действительно настоящие, а не как в прошлый раз - вырезанная голова со школьной линейки, приклееная на бубновую даму, перевернут экономику. И Артур, как первооткрыватель, может заломить такую цену, что им придётся скидываться всей деревней. “Лишь бы не мотоцикл. Его мне дед ни за что не отдаст. А это значит - угон, раскол семьи, возможно, тюрьма”.
Артур постарался откинуться, насколько это позволяла обстановка. Специально неподрезанный сучёк упёрся ему в копчик, но Артур всё равно выглядел, как Цезарь. Веня быстро взглянул на него и спрятал глаза в обмотке ружейного ствола. Я постарался перехватить его внимание. Хорошие шуллеры работают парами. Чтобы обхитрить Артура, нужно блефовать, как в последний раз. Но Веня упорно закрывался и продолжал елозить напильником.
– Пока вы не проверили товар, мы говорим на равных. Согласны?
Мы молчали.
– Но стоит вам распаковать конверт и увидеть бесстыжую улыбку, – Артур облизнулся. – Расклад сил резко изменится. Согласны?
– Если там будет Тимченко, а не твоя сестрица, конечно, – сказал я.
– Да, жопу твоей Машки мы даже в ночи узнаем. Нас этим не проведёшь.
Артур вскочил и схватился за ремень. Я успел подумать, что мы не проверили, есть ли у него оружие с собой.
– Ты думаешь никто не знает о том, как ты пытался заработать на телевизор, давая Зелёным пощупать сестру? Они всем разболтали, - ответил Веня.
– Кто?! – зарычал Артур.
– Да все, кому не лень. Мне даже чёрный волосок с её ляжки показывали. Один умелец выдернул.
Артур сел.
– Я хочу ваш бункер, – сказал он.
– Ни за что, – в один голос взвыли мы.
– Вы согласны, я вижу это. Сделка состоится в четверг. Приходите к колодцу после обеда.
Не прощаясь, Артур исчез. Он так любовно коснулся навесного потолка, над которым мы трудились целый месяц, что Веня выругался и переломил третий прототип через колено. Судьба повторяется.
4. На следующей день после рандеву возле колодца мы готовились к походу. Артур знал, что пользуется спросом и охотился за это месяцами напролёт. Если всё это правда, и он действительно раздобыл снимки обнажённой Тимченко, то его старания не пропали даром. Ещё Артур знал, что любопытство мальчишек бесконечно, а наглость превосходит всякие границы, поэтому прятать сокровища нужно умело.
После того, как мы ударили по рукам, он отдал нам карту. Чтобы добраться до заветных фотокарточек нужно было изрядно потрудиться. Он законопатил их в одном из древесных стволов на восточной стороне леса. Нас с Веней подмывало дёрнуть в лес сразу же, но мы понимали, что на дорогу в обе стороны уйдёт не меньше четырёх часов. Как разозлится дед, если мы вдруг исчезнем, не хотелось даже думать. Поэтому мы взяли день на подготовку. Сказали старикам, что завтра проведём день у Михи. Он согласился нас прикрыть за две бутылки тархуна и ватрушку. Мы запаслись едой и яблочным соком, взяли два ножа, зубило и молоточек, чтобы вскрыть дерево. Но за час до выхода наши планы полетели в тар-тарары.
– Мелкая! Ты какого чёрта здесь?!
– Сам ты мелкий, – девочка высунула язык. – Лёнь, скажи ему, что я не мелкая!
– Ты не мелкая. Но, правда, что ты здесь делаешь?
Мы вышли из деревни, перевалили через холм и на последнем изгибе тропки встретили её. Мелкая приехала недавно, она была племянницей кого-то из Зелёных, но общаться пыталась со всеми, напрочь отвергая любые границы и ограничения. Из-за этого её сторонились. Сейчас она стояла перед нами в розовом сарафане с рюкзачком-мешочком и требовательно смотрела на Веню.
– Я иду с вами! – заявила она.
– Да какого чёрта происходит?! - взвился Веня.
– Братишка, можно тебя на секунду, – я оттащил Веню в сторону и прошептал. – Сейчас не так важно, откуда она узнала, что мы собираемся вглубь леса. Важнее, как от неё избавиться. Есть план. Она страшная трусиха и одна ни за что не пойдёт дальше Шашлычной поляны. Если мы сейчас разделимся и бегом, буреломом рванём к речке, она нас не догонит и вернётся домой.
– А если заблудится?
– Тогда нам пиздец, – ответил я.
– Не хотелось бы.
– Но не брать же её с собой.
– Хорошо. Если мы сделаем вид, что идём до речки, посидим там полчаса, а потом вернёмся? Сдадим её домой, а сами бегом к цели? Если поспешить, опоздаем домой максимум на сорок минут.
– Знаю я, что вы задумали, – сказала Мелкая. – Не получится. Если я вернусь домой раньше восьми, Миша расскажет вашему деду, чем вы занимаетесь в лесу.
– Брешешь, – сказал Веня.
– Нет! Моя сестра согласилась пойти с ним в шалаш, если он придумает, чем меня занять, чтобы я не скучала. Продали вас, ха-ха.
– Не верю, Миша не мог, – уверенно сказал Веня.
– Братик, на секунду, – я снова отвел его в сторону. – Послушай, на его месте я бы поступил точно так же. Подрастёшь, поймёшь. Но даже если она брешет, чтобы выяснить правду, уйдёт полтора часа – до Михи и обратно. И если он нас кинул, в чём я, почему-то, не сомневаюсь, то с ней мы точно не успеем добраться вовремя. Она ходит, как гусь на одной лапе.
– Тогда пойдём завтра, – ответил Веня. – Я с ней не хочу.
– Пока мы дождёмся такого совпадения обстоятельств, чтобы дед отпустил нас на весь день, Тимченко уже дважды состарится и облысеет. Тем более, я уверен, что Артур не такой дурак, чтобы ограничиться одним бункером.
– Ты хочешь сказать?
– Да, я думаю, за снимками идём не только мы.
– Ладно, Мелкая. Вода есть? - спросил Веня.
– Вы меня берёте? Ура!
– Вода есть?
– Есть!
– Сладкое?
– Два сникерса и рогалик.
– Давай сюда.
– Но…
– Сюда давай!
– Ладно, – она расстегнула рюкзачок и достала лакомства. Веня спрятал их к себе в сумку. А теперь пойдём, у нас мало времени.
Лес - состояние беспокойное и большей частью паршивое. Чем он так восхищает приезжих, я, видит Бог, не знаю. Зелень сплошняком, смолой пахнет, деревья насажены, как волосы на собаке. Под ногами не пойми что - не то трясина, не то бурелом. Но есть в этом какая-то загадка, раз все ползают сюда, едва найдётся минутка времени. Вот и мы с Венькой.
Впервые мать взяла нас в лес, когда мне было четыре, это я запомнил. Веньке тогда, соответственно, только годик исполнился и за его воспоминания мне поручиться сложно. Он-то, конечно, говорит, что помнит себя с трёх месяцев, увидел, как я в носу ковыряюсь и решил, что со мной нужно быть поосторожнее. Я ему не верю, ведь историю про лес, как и другие ранние, он рассказывает моими словами, кое-где привирая для рассинхрона.
Мать несла Веню, я шёл рядом, ухватившись за её широкие штаны со стрелками, а отец замыкал строй. Он мешал нам насладиться умиротворением природы, постоянно выражая беспокойство, что я потеряюсь. Я отказывался идти к нему на руки, хотя, когда он предложил взамен недельный запас мороженого, я задумался, но мать опередила меня и запретила папаше вовлекать сына в преступные схемы.
В тот вечер я не потерялся. За этим следили все четыре отцовских глаза. Зато съел ядовитый гриб из корзинки, которую мне по неосторожности доверили нести и на следующей день слёг с температурой. Язык у меня распух, покрылся белыми точками и стал весь фиолетовый. Комната тоже стала фиолетовая, но отец со мной не согласился и быстро вышел из комнаты. Грибы с тех пор я больше никогда не ел. И страх мой перед ними медленно расползался, завоёвывая новые территории. Меня пугали шишки, червяки, ежи и запах смолы, а в конце концов вид спелой клубники вызывал у меня панику. Хорошо, что денег тогда было мало и пирожными нас не баловали.
Сейчас, широко шагая по корням, я старался не показывать Вене обеспокоенности и, как любой нормальный взрослый, успокаивал Малявку, чтобы успокоиться самому. Девочка оказалась на удивление бесстрашной. Когда я спросил её, не тревожно ли ей посреди леса. Она сказала, что тревожно, когда другие девочки заперлись в спальне и играют с куклами, а её оставили с дедом. Очень скоро я решил, что лучшим решением будет относиться к ней, как к неизбежному.
Когда мы остановились на привал, большая часть пусти миновала. Веня достал банку говяжьих консервов фирмы “Красный маяк”, железную ложку с удлинённой ручкой, банку компота, две шоколадки и завернутый в марлю кусочек яблочного пирога. Пока консервы медленно закипали на костре, я помешивал мясную подливу, сдувая в огонь жирную пену.
Впереди нас ждала Омшора, два хлюпких мостка и заветные снимки. Я мысленно проложил путь. Ещё предстояло решить, идти ли через Полянку, где в том году состоялось рубилово Зелёных и Деревенских. Артур говорит, что до сих пор находит в траве зубы и пуговицы. Мелкая может заистерить, да и Венька может. Про Рубилово ходит столько историй, что, кажется, будто один единственный день растянулся на десятилетие, дабы вместить их все.
Другая дорогая была чуть длиннее и лежала в обход Поляны под линией электропередач. В школе им рассказывали, что провода иногда срываются и земля в радиусе километра, вокруг места, куда провод упал, пропитывается током. Пройтись по ней равносильно попытке лизнуть оголенный провод, торчащий из розетки.
Но главный вопрос состоял в том, как избавиться от Малявки. Пока она собирала землянику, мы с Веней обсудили детали и выделили три главных условия. Первое - она не должна увидеть, как мы вскрываем дупло. Второе - она не должна испугаться или пострадать. Третье - она не должна заподозрить, что её бросили или обманули. Пораскинув мозгами, мы решили имитировать отравление. На подходах к цели я должен был скорчиться, схватиться за живот и убежать в кусты. Оттуда мне предстояло скулить, завывать и кряхтеть, а потом закончить спектакль словами - вы идите, встретимся у выхода из леса. На том и порешили.
Мы давно заметили некоторую брезгливость мелкой к туалетной специфике, чем регулярно пользовались Зелёные, закидывая её мятыми лопухами. Я заикнулся о чем-то, вроде заботы о психическом здоровье Малявки, но Веня припечатал меня таким взглядом, что я понял - брат вырос.
Всё прошло гладко. Едва я схватился за живот, Мелкая побелела и села в мох. Веня поспешно увёл её в направлении болота. Я тут же выскочил из кустов и, перемахивая через кусты, рванул к холму. В деревне Артура знали, как дельца и афериста, но в нём зрело семя великого шоумена. И своё золотую сделку - обмен снимков Тимченко на лучший деревенский бункер - он не мог обстряпать скромно. Дерево с тайником было знаменитым Дубом признаний - местом, куда три поколения мальчишек приводили Тимченко объясняться в чувствах, и все получали отказ. Именно в этом месте мне предстояло увидеть её голое девичье тело.
Кора просохла насквозь и лопалась под пальцами. Мне показалось, что я не залезу, но кроссовок нащупал углубление в стволе и я смог дотянуться до первого сучка. А дальше - дело техники. Артур сказал, что наше дупло смотрит на город. Я сориентировался по скамейке, которую вкопали в прошлом году, она была повернута как раз к городу, и достал нож.
Пока я прятался в кустах, изображал приступы диареи и бежал, высоко поднимая колени, я обещал себе не распаковывать конверт, пока не спущусь на землю. Но тёплая белая бумага, слегка присыпанная древесной пылью сама скользнула в руку. Я достал конверт, как доставал бы белую, наполненную соком, грудь Тимченко из бюстгальтера.
Если я навернусь с дерева, Веня мне никогда не простит.
Я разжал руку и отпустил конверт. Я дал ему выпасть, выскользнуть из пальцев. Это единственное, на что у меня хватило силы воли. Он медленно спланировал в траву. Быстро заработав ногами, я стал спускаться.
Как в эти секунды работал мой мозг должны изучать в Оксфорде. Должно быть, это был один из чистых экспериментов, когда молодой самец приближается к образу желаемого так близко, как это возможно. Каждое мгновение, нет, даже каждую четверть мгновения перед моими глазами возникал кадр из прошлого, как бы моментальный снимок Тимченко, в моменты, когда я восхищался ей больше всего, она смотрела на меня возбужденно и тело её было обнажённым, влажным и зовущим.
Я разорвал конверт.
4.Ничто на этой улице не напоминало о весне. Улицу уносило смердящим течением в переполненную канализацию. Ушедших на зимовку крокодилов вымывало наружу вместе с семьями. Остатки снега сбивались у щиколоток домов спревшими кульками, не зная, где скрыться от собачьей мочи и детских ладошек.
Потухов прошёл мимо пивнухи в здании, где раньше заседала редакция газеты “Двойная жизнь”. Они взялись писать правду про мэрию. Четыре месяца они наращивали тиражи, в городе даже пробежал всплеск политической активности, люди успели поверить, что в мир вернулись честный журналисты. Но на ближайших выборах Двойники (как их потом нарекли) поддержали местного губера, а потом продали торговую марку и всем скопом перебрались в Москву, писать пресс релизы ликёро-водочной компании.
Потухов находил ироничным то стечение мочевых обстоятельств, что теперь место продажной газеты, целиком ушедшей под колпак алкогольной мафии, занимает пивнушка. Он зашёл и выпил пива. Кислое, как всегда. А ведь когда-то он мечтал работать репортёром в “Двойной жизни”. Правда, странное дело. Жил всю жизнь мечты, ничего его не беспокоило. Ходил в институт, потом у кого душу на ночь пригреть можно, а в ночь уходил на склад таскать компост мешками. И тут - на тебе, пришло, появилось. Загорелись глазки.
Когда Потухов вывалился на улице, на фонарях гнездился вечер. Одна кружка превратилась в четыре. Натужный голос угасающей поп звезды приятно давил на давно стоптанную мозоль и сознание Потухова погрузилось в дрёму, он вспоминал детство, как отец его разбил мотоцикл Урал о ментовскую тачку, а утром пришёл домой с синими пальцами, размером со скалку. Вспоминал собаку, вечно тянувшую поводок, и нелепую двухъярусную кровать, доставшуюся в наследство от маминого брата. Ему было, что вспомнить.
В хмельной головой вспыхивали и гасли безумные идеи, подбивали его на пьяные свершения, но послушные ноги несли уставшее потуховское тело домой.
Над детской площадкой, как паутина, раскинулась сетка проводов. Вот смеху будет, если один сорвётся и упадёт в песочницу. “Мне десять зажаренных детишек с чесноком и сливочный соус, пожалуйста!” Он взмахнул рукой, запнулся и упал. Над ним стояла Ирка.
– Мы думали, тебя машина сбила, – сказала она.
– С машиной я справился, а вот с четвертой кружкой нет.
– Почему ты пьёшь? - спросила она, поднимая Потухова.
– А почему я с тобой ебусь?
– Не умеешь отказывать, – ответила она.
– Пошли домой.
– Присядь, ты не дойдёшь.
Он выдернул руку, сделал два шага к подъезду и замер. Поднял голову. Не тот дом.
– Ты к себе пришёл, дубина. С тараканами решил переночевать? Брось, ключей у тебя всё равно нет. Присядь. Сейчас отдохнём и вернемся домой, ко мне. Я тебе массаж сделаю. Хочешь? Ножки распарим и я их тебе пожамкаю. Хочешь? Людка, поди, никогда такого не делала?
– Не делала, – согласился Потухов.
– Тогда садись рядом.
Потухов сел. Ирка принялась болтать, тон её казался свободным и легким. То ли она умело изображала отстранённость, чтобы силой вытащить потухова из трясины его апатии, то ли ей довелось родиться в числе тех счастливчиков, умудряющихся не унывать несмотря ни на что.
– Ты знаешь Веню? - спросил вдруг Потухов. - может Людка чего рассказывала?
– Нет, а в чём дело?
– Сам не знаю. Весь день имя это на языке вертится, а вспомнить не могу. Какой такой Веня? Я и не знал таких никогда. Думаю, может Венечка Ерофеев? Помню, мать порой запустит стирку, и пока Сибирь гремит по кафелю, возьмется Москву - Петушки перечитывать, и всё плачет. Слёзы прозрачной жилой набухают под глазами и проливаются на халат. Я всё понять не мог, о чём там плакать. Даже когда вырос и взял перечитать - все равно не понял. Да, страшно, да пьют все, но ты на улицу выйди, там иначе что ли?
– Я не читала, – сказала Ирка.
– Я тоже. Не до конца, то есть. Брался несколько раз, когда в университет поступил. Но всё мне таким серым казалось, хотелось два пальца в рот и выблевать слова обратно на страницу.
– Передо мной не нужно оправдываться, милый. Напился и напился. Прибереги слова для Людки.
– Чтобы оправдываться совесть нужна. Я свою утопил в пивной бочке. Неважно, – Потухов поднялся. – Я хочу домой.
– Уверен? – спросила Ирка и расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Белая кожа за ней покорно отражала электрический свет одинокого фонаря.
Потухов сграбастал её в объятья и похоронил свою тяжелую голову на тёплом темени. Она тянется руками к ремню, он прижимает её к себе, не давая двигаться.
– Странно, да? У каждого есть свой пятачок, где он вырос. Каким бы не был огромным город - Москва это, область или провинция - все мы обитаем на квадратном метре земли возле дома. Как грибы или растения.
– Ты всегда можешь уехать.
– Сейчас могу. Но в детстве - куда я поеду?
– Я уехала в 14. Взяла билет в одну сторону, села в автобус и задёрнула занавеску.
– И чем это закончилось?
– Не знаю.
– Ты живёшь там же, откуда уезжала.
Она разорвала объятья и сказала:
– Давай покачаемся?
– Ты знаешь, это ведь моя любимая качель была.
Потухов занял своё место, Ирка своё. Он оттолкнулся ногами и тёмный женский силуэт взлетел в воздух, а потом плавно опустился на землю.
– Как у вас это называлось? - спросила Ира. – У нас - весы.
– У нас просто качалка, – сказал Потухов. – Но правильно это называть качели-балансир. Мне кажется, их ещё при Брежневе поставили.
Внутри у Потухова забурлило. Спиртное, встревоженное внезапным полётом, стало проситься наружу. Потухов упёрся ногами, оставив Иру висеть в воздухе.
– Я немного ревную. С кем ты всё детство здесь качался? С подружкой?
– Не помню, кажется, ни с кем, – сказал Потухов. Он сидел на привычном месте - лицом к подъезду, спиной к пивному ларьку. Кто был вместе с ним раньше? Потухов не мог вспомнить. Мрачный силуэт дрожал в воздухе, как шайка мошкары.
– Не может быть, это ведь для двоих качели.
– Отстань.
Он убрал ноги, Ирка мягко приземлилась. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы она могла перекинуть ногу. Его тело идеально повторило последовательность действий. Наклониться вперёд, упереться руками в стык, перевести вес, вернуться обратно и самому перекинуть ногу. Это как езда на велосипеде, никогда не забудешь.
Наклоняясь вперёд, он заметил выскобленную ножом надпись прямо по центру доски. Граффити, которые закрывали её, стёрлись от времени. Бороздки от лезвия забила грязь. Потухов достал ключ и стал выколупывать песок и щербинки.
– Что ты делаешь?
– Раскапываю прошлое, - ответил Потухов.
Когда он сдул песок и стряхнул остатки грязи, на доске выступили символы:
Л+В = СИЛА
– Что это значит?
Потухов выглядит обычно. Каштановые усы, короткие волосы и чуть загнутые внутрь уши. Скучный взгляд. Но по кишкам у него начинает подниматься нечто, что невозможно охарактеризовать без парадокса. Это пылающее оледенение, его внутренности превращаются в камень и в то же время разливаются по брюху. Он забыл всё и вспомнил всё. Одновременно.
Ира кое-как догнала Потухова возле подъезда. Она уцепилась за воротник и притянула его к себе.
– Куда ты рванул?
– Прости, мне срочно нужно уехать.
– Поцелуй меня.
– Нет вре… - его губы тонут в её губах. Жадных и брошенных. Он понимает, что проще будет не сопротивляться.
Людмила Потухова следит за мужем и сестрой очень внимательно. Пока они поднимаются по лестнице, она снимает очки, убирает волосы в хвост и прячет ножи в морозилку. На всякий случай.
Скандал начинается не сразу. Людмила не встречает сестру и мужа возле двери. Она молча сидит на кухне с рюмкой и смотрит, как они раздеваются. Потухов бежит в комнату, открывает шкафы, дёргает ручки тумбочек. Звенит молния рюкзака. Людмила уверена, что он собирает вещи, чтобы сбежать из семьи.
Потом незначительный диалог, прямой вопрос, неряшливый ответ. Она взрывается, когда он говорит, что всё это неважно и ничего не стоит. Ему нужно срочно уехать.
– Давай поговорим позже, пожалуйста, – умоляет Потухов, натягивая куртку.
– Давно ли тебе баба нужна, Лёня? – спрашивает жена.
– Не нужна мне.
– Так чего ты меня дуру держишь рядом? Я бы давно нормального нашла, у которого стоит и который меня хочет.
– Я тебе это и предлагаю сделать уже который год.
– Ага, и ты тогда на всех подряд будешь взбираться и мне этим в лицо тыкать.
– Не буду, мне секс давно неинтересен.
– Я вижу!
– …
– Что тебе интересно вообще, мразь?
– Детство, - отвечает Потухов. Он осторожно прикрывает дверь и бесшумно стекает по лестнице. В ночь.
5.
Ещё никогда я не испытывал такого желания убить человека. Продираясь сквозь сухие кусты, сплевывая колючки и перепрыгивая рытвины, я мчался к Вене. Я должен ему сказать, должен выпалить всё, мне нужна его реакция, мне нужно, чтобы он взывал и тогда мы вместе сможем упиваться потерей.
В концерте лежали вырезки из журнала. Несколько полуобнажённых девушек, не слишком похожих одна на другую. Я это понял сразу же. Во-первых, Артур криво вырезал их, отчего возле ноги одной блондинки явно читались буквы CH. А во-вторых, это был мой журнал! Вот же чмошник. Думал, я не узнаю?!
Когда Потухов вышел из электрички, из-за леса высовывалась лысина солнца, усыпанная старческими пятнами. В зеленом бетонном киоске взял пачку сигарет и спички. Выкурил две подряд. Слишком знакомый запах стоял здесь, рвал ноздри, утаскивал его в прошлое. Ему не хотелось так быстро. Он сам должен идти, без помощи, без проводника.
- Может водки? - пробормотал Потухов.
- Куда тебе? Шесть утра! – возмутилась продавщица.
Он и забыл, что здесь кто-то есть. Глянул на неё. Сизая, распухшая, вот-вот брызнет.
– Что встал?! - она высунула лицо в крохотное окошко.
Свет нехотя прополз в её бутылочное царство, Потухов отшатнулся. Ему показалось, что это та же самая тётка, которая торговала здесь тридцать лет назад. Он развернулся и пошёл прочь. Не разбирая дороги, он давал ногам, механической памяти мышц вести его. Рано или поздно, он придёт туда, куда нужно. Вопрос в том, как понять, что он уже на месте? Что же, придется следовать за интуицией, чтобы это, мать его, не значило.
Я осмотрелся. Чёрные ели уходили далеко вверх, как прутья забора, огораживающего небо от земли. Не может быть, чтобы я проскочил развилку. Я точно уверен, что шёл правильно. Всегда держал засечки по левую руку, оставил большой пень справа. Так где же чёртова развилка?
Меня потянуло развернуться и проверить, не пропустил ли. Всё-таки самая горячая моего сознания сейчас пульсировала в кулаке, сжимающем конверт. Мог и пропустить, задумавшись над самым мучительным способом убийства, какой может позволить себе девятилетний мальчик. Но поворачивать нельзя. Тогда я могу заблудиться окончательно.
Мох был прохладный и влажный. Он закутывал корни деревьев, я кинул сверху охапку травы и прилёг. Хотелось есть. Плакать хотелось. Умереть, не увидев розовую плоть Тимченко? Почему? За что? Я ведь всё делал ради неё - и бункер строил, и на стрижку ходил перед деревней, и зубы чистил. И дрался с Зелёными. Всё, чтобы ей понравится. Может и понравился бы. Может она сама бы мне показалась, без фотографий, без посредников.
Конечно, я не собирался умирать. Лес наш небольшой, вдоль и поперёк исхоженный. В любую сторону иди, куда-нибудь да выйдешь. Но мне хотелось почувствовать себя мёртвым. На мгновение мне в голове даже пришла безумная идея. Вдруг Веня оказался хитрее и Артур отдал карту не только нам. Вдруг фотографии существуют, но их забрали до меня? И в издевательство положили в дупло другой конверт с этими дешевыми картинками. Или Артур сам положил туда два конверта? Я ведь не обшарил всё дупло. А стиснул, что попалось, и сразу вниз. Вдруг там целая сотня конвертов!
Я замер. Сердце билось под кадык, под коленками намокло. Бежать или нет? Полная чушь, бред, херня. Но если…?
Потухов поковырял ногтем кору. Ему совершенно не хотелось пачкать штаны и взбираться наверх. Он знал, что увидит.
Может лестницу у кого взять? Ой, да хрен с ним. Он скинул ботинки, куртку, закатал рукава и ухватился за ветку.
Наверху его ждала надпись:
Л+В = СИЛА
“И что бы это значило? Любовь и вера - это сила? Очередная полуправда. Во мне вот ни любви, ни веры, но морду могу раскроить, если потребуется”.
Буква “Л” вырезана прямо и уверенно. Хвостик нагло загибался, как будто угрожая превратиться в “И”. Буква “В” казалась застенчивой, трясущейся. Канавка, проделанная ножом, была разной глубины по всей букве. Потухов пригляделся. Оно и понятно, “Л” написать гораздо проще. 3 прямые черты и хвостик. А с “В” нужно повозиться. Но дело здесь не только в этом.
Толщина линий тоже не совпадала. Как будто “В” резали самым кончиком, а “Л” - основанием, да ещё повернув под углом, чтобы шире вышло. Это точно делали разные люди.
Потухов достал нож и приложил к букве “Л”. Его обычная хватка совпадала с тем, как стояло лезвие, когда выцарапывали эту букву. Подступила тошнота. Он быстро спустился вниз и лёг на траву. Что-то нехорошее приближалось. Он не знал что, и не хотел знать. Но было поздно. Мозг получил сигнал вспоминать, и теперь не успокоится, пока не вытащит из глубины сознания ответ.
“Я ОДИН. СЗАДИ. ОГРОМНОЕ. СИНЕЕ. ДРЕВНЕЕ. Я ОДИН. Я ОДИН. ОДИН”.
– Мелкая! Ты почему здесь? Где Веня? - я скомкал конверт и сунул под резинку шортов.
– Он ушё-о-о-л! - протянула она, захлёбываясь в соплях.
Я увидел её стоящей посреди полянки в съехавшей панамке и футболке, покрытой тиной.
– Куда ушёл? – спросил я мягко.
– Под землю провалился! Я стояла, ягоды искала, а он исчез! Ушёл! – её тело разобрал очередной приступ рыданий.
Я подозревал, что Веня не выдержит её компанию, но чтобы бросить в лесу – это он даёт. Повезло, что я решил вернуться.
– Покажи, где ты его видела в последний раз, – сказал я и взял её за руку.
Перевалило за полдень, когда Потухов остановился. От вида цветущей скамейки посреди леса он поёжился. Похоже, здесь. Он стал оглядываться. Что-то должно было привлечь его внимание. Где-то здесь они были с Веней. Он должен вспомнить. Лёня + Веня = Сила.
Несколько раз обойдя вокруг массивного ствола, Потухов приложил ладонь козырьком к лицу и взглянул наверх. За эти годы дерево заметно выросло. Влезть на него будет непросто. Он сделал ещё круг.
“Может и лезть не надо? Может быть, мы закапывали что-то?”
Земля была влажная, но глинистая. Нож входил с трудом, как в подмороженное масло. Даже саперской лопатой здесь не зароешься глубоко.
Потухов достал сигарету. Потёр между пальцев. Вдохнул запах бумаги и табака. Закурил. Дерьмо всё это. Скоро вечер, домой час три ехать, а завтра последний выходной. Валить нужно.
Рыжая дуга, пожиравшая сигарету, упёрлась в землю и захлебнулась. Потухов сел на корточки и заплакал. За спиной шумела крона гигантского дерева, всей тяжестью давила на затылок. Он чувствовал, что сейчас внутри что-то переломится и эта махина размажет его, впечатает в землю. Эта махина. Память.
– Подожди здесь, я проверю, куда он мог пойти.
Мелкая поджала губу и сильнее вцепилась в ладонь.
– Я не брошу тебя, просто вдвоём неудобно идти.
– М-м-м… – рыдания снова начали подниматься из её глотки.
– Там болото, мы вместе не пройдём, – сказал я. Но она и не думала отпускать.
Я уже знал, что Веня вернулся в деревню или к ручью и дожидался там, мы никогда не пытались искать друг друга в лесу, таковы правила. Но Мелкая отказывалась уходить. Она твердила, что мы должны уходить так же, как и пришли – втроём. Убедить её не получалось, а тащить не было сил, поэтому я решил изобразить поиски, а дождавшись, что она успокоится, пойти назад.
– Братишка, ты где?! – Ве-ня!
– Он ушёл!– сказала Мелкая. – Вон там.
– Там ничего нет, ты же видишь, – ответил я, но не стал сопротивляться.
Под ногами похлюпывало, начиналась топь. Идти дальше было опасно.
Потухов сидел возле дупла. Внизу простирались пятнадцать метров чистого лесного воздуха и, примерно, 4 секунды свободного падения. Возможно, за это время он успеет подумать о чем-нибудь приятном. Об идеальном порядке своей эксель таблицы в бюро, например. Как там говорят в таких случаях? Ахнем?
Он сунул руку и сжал в пальцах что-то мягкое. И склизкое.
Я рванулся было вперёд, но стопа тут же увязла в трясине. Не может быть.
– ВЕНЯ! - заорал я.
– Он ушёл, – повторяла Мелкая за спиной, как кукушка. – Ушёл.
– Веня, ты как? Дай руку! Руку!
Но он меня не слышал. Я видел светлую шапочку волос, покрытых семенами лилий, он лежал на траве, как убитая кошка. Он правда ушёл. Ушёл под воду. Я попытался раскинуться по-пластунски и пополз к нему. Ещё немного и я его достану.
Птенцы. Мертвые птенцы, теперь мертвые. Потухов сморщился от отвращения и стряхнул кровь с руки. Оставшиеся кукушата отчаянно верещали. Он сдавил птенцов, зачем? Чего он тут искал? Веню? Он начал спускаться.
Ноги понесли его по знакомому маршруту, метки должны оставаться слева. большой пень справа. Но, неожиданно для себя, дойдя до развилки, Потухов резко повернул направо и двинулся к болоту. Он двигался механически, сканируя глазами землю и ему казалось, что под ногами мельтешит брусчатка красной площади.
Сначала он провалился по колено, потом по грудь, потом поплыл. После сезона дождей болото размывает и топь щадит дураков. Он выполз на остров и увидел то, чего не должен был видеть больше никогда. Можжевеловую травинку, напоминающую хохолок на парике, он бросился к ней и окунул руки в воду. Между пальцами прошла вязкая глина, ногти вцепились в водоросли. И вдруг его ошарашила лёгкость. Почти невесомое прикосновение к чему-то невозможно знакомому, но забытому, как прошлая жизнь.
Волосы.
Я не смог его вытащить. Я поднял лицо, глаза были белые и пустые. Кожа успела остыть. Чем больше я тянул, тем глубже его засасывало. Когда моя нога с чавканьем съехала в воду, я испугался и побежал. Видимо, я очень везучий. Моим воспаленным мозгам удалось найти верную дорогу и я выбежал из трясины. Я подхватил Мелкую и помчался домой.
Тело Вени было сморщенным и зелёным. Кожа на шее напоминала остатки супа, забытого на плите перед отпуском. Но лицо всё ещё было узнаваемо. Потухов рыдал, животом упираясь в череп брата. Он попытался его вытащить. Взял за руки, стал тянуть. Болото протестующе захлюпало.
Потом крики, приказ держать руки выше, удар в спину. Когда наручники застегнулись за спиной Потухова, пока его волокли через пролесок, пока кидали в холодный и не отмытый от чьей-то блевоты салон, его распирало чувство, подобного которому он никогда не испытывал. Он ощущал ужасную потерю, как будто Веня умер только сейчас, а не был похоронен в болоте уже тридцать лет, но это было не самое главное.
Откуда-то сзади, целясь под третий позвонок, набегало осознание, сколько лет он прожил без огромной части себя. Вытеснив Веню, его мозг, закрылся, закупорился, как болотная жижа, и вместо Леонида Потухова по слякотным улицам провинциального российского города ходил гипсовый человек. Пустой и лысый.
На вопросы следователя Потухов отвечал неохотно. Как зовут, где проживает, почему оказался здесь. Да как им объяснишь? Пока губы механически выдавали слова, он погрузился в воспоминания.
Я прячусь в бункере и боюсь рассказывать деду. Я пытаюсь уехать в город, но меня ловят и возвращают старикам. Бригада местных, крики, остолбеневшая бабушка лежит за диваном, только тапки видны. Потом мать плачет по вечерам, я каждую неделю отношу сдавать бутылки от водки. После школы не хочу идти домой, сижу на качелях и смотрю в небо. Ищу в облаках какой-нибудь тайный знак.
- Хотите сказать, что мальчик - это ваш младший брат, который утонул 30 лет назад и его так и не нашли?
- Да.
- Почему его не нашли?
- А как в болоте найдёшь?
- Как вы сегодня.
- Это было провидение.
- Вы представляете, как выглядит тело после тридцати лет разложения?
- Не очень.
- Никак, оно разлагается гораздо раньше. Тем более в воде.
- Болото обладает консервирующим эффектом. Не слышали про мамонта, который почти миллион лет пролежал в болоте и даже не облысел?
- Это нужно проверять, - сказал следователь.
Людмила на суд не пришла. Ира тоже. На зону Потухову писем не приходило. Только Андрей через 4 года отправил ему учебник по геологии, откуда Потухов узнал, что для консервации в болоте тело должно опуститься очень глубоко, метров на 6-7. На такой глубине даже искать не станут,- подумал он.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
