Трясина

Пролог

Борис Саркисов

Трясина

Информация

В центре остросюжетного мистико-философского триллера — столкновение двух непримиримых сил — Добра и Зла, Смерти и Бессмертия. Автор Б.Саркисов создает свой собственный мир, удивительный и непредсказуемый. Прорицательство и колдовство, спиритизм и телепатия, профессиональные убийцы и бессилие следствия противостоять им, сокровища, и, конечно же, любовь — такая, какой нынче, пожалуй, не бывает — все это придает роману особый, колорит. Трясина — это мир, в котором прозябает человек. Читатель попадает в диковинную среду переплетающихся реальностей, грез и фантазий.

Профессор Арсен Давидович Багратов по прозвищу Колымей волею судьбы, оказывается изолированным от общества. Вместе со своей приемной дочерью Кассандрой он, приняв обет отшельника и изгнанника, уединяется в развалинах старого храма, огороженного от внешнего мира зыбкими болотами. Здесь с помощью своих магических способностей и логических заключений он строит модель нового общества, способного проложить перед человечеством дорогу к благоденствию, общества, в котором отступают извечные наши враги — неравенство, нищета, голод, болезни, войны…

Однако основные события романа «Трясина» развертываются за пределами болотного царства. Это — расследование таинственных убийств и перевоплощений. Жан Осипов, юрист по образованию и следователь по призванию, в одиночку бросает вызов силам Зла и Тьмы, но оказывается в западне мафиозной группировки, щупальца которой охватили все властные структуры большого города. Понятный и светлый мир оборачивается к 2001 нему своей жестокой, зловеще-мрачной стороной. Тем не менее обе сюжетные линии романа тесно переплетаются между собой, обнажая трясинную суть бытия. Оба героя размышляют над смыслом своего существования, ценой неимоверных усилий открывают истину: только переустройство социального строя может спасти человечество от апокалипсиса.

Удивительный полет воображения автора уводит читателя в два параллельных повествования, сюжетные линии которых, как и люди, сходятся и расходятся. Его страсть к парадоксам заставляет нас пересмотреть свое отношение к истории, науке, иначе взглянуть на изначальное развитие нашей несуразной цивилизации.

В то же время эта книга — радостный праздник вымысла, озарения, каскад увлекательных перипетий. Читатель найдет здесь для себя свое, близкое, и одновременно — невероятное. Кого-то Привлечет авантюрный, захватывающий сюжет, кого-то — скрытые в нем тайны. Но, несомненно, каждого заставит задуматься о своем месте в жизни, о загадках мироздания, о своей позиции в вопросах общественного развития и государственного устройства.

Олег Виноградов

Я лежу в гробу со сплетенными пальцами рук на груди. Слух выхватывает из небытия приглушенные голоса, вздохи, легкое шуршание ног. Озноб пробегает по спине, холодит кровь. Неужели я умер и сознаю это? Неужели чья-то энергия трепещет в моем бренном теле? Тут что-то нечисто, что-то, находящееся за пределами моего познания… какая-то великая тайна.

Пытаюсь определить время дня. По всей видимости полдень или чуть позже. Именно в это время усопший становится объектом всеобщего внимания и прощания.

Созревает план: когда все разойдутся, оставив меня одного в комнате, я поднимусь и исчезну. Растворюсь в пространстве… Только бы преодолеть гнетущее желание двигаться, не дать каталепсии сковать организм.

Внезапно замираю: зачесался нос — сильно, неистово. Явный признак, подтверждающий мою жизнедеятельность. Я чувствую — значит существую. Хочется помять нос ладонью, чтобы справиться с зудом, но с ужасом сознаю, что мне не дано даже шевельнуть пальцем — иначе все с грохотом шарахнутся на пол.

Выходит со мной произошла трагедия? Но какая? Не помню. И вообще. не соображу, где нахожусь — в каком доме, в каком краю, на какой планете. И. к чему вся эта бестолковая суета жалких отпрысков рода человеческого, неведомо зачем сотворенного?

Мыслеволны мозга медленно блуждают в абсолютном пространстве, выхватывают из памяти чудесную красную планету Гефест — апогей вечности, пророчества, истинной свободы. Моя душа давно покинула ее: она плутала лучиком во Вселенной, пока не пронзила чье-то бренное тело и не растворилась в нем. Это ли не есть подтверждение возможности духовно, но перемещения из одного временного потока в другой!

Чувствую неприятную тесноту в новой плотской оболочке, точно такую же, какую испытывает каждый в только что приобретенном костюме. Проклятье! Теперь я не только Я! Я перестал быть одним целым. Но кто же? Существо в двух лицах или заблудший фантом? Или некий пришелец из преисподней, балансирующий на грани призрачного и реального?

Сердце бешено заколотилось в груди, когда стал соображать, как быть дальше. Итак, я поднимусь и исчезну под покровом ночи. Куда держать путь? Для начала мне нужен дикий и безлюдный край: в противном случае никто не поверит моему перевоплощению.

Внутреннее зрение причаливает меня к развалинам старого храма: он стоит на небольшом холме, террасами сбегающем к трясинным болотам. В густой дымке вижу, как радужными всполохами мельтешат призраки и кресты. Кресты и призраки… Над безмолвным островком в лунном сиянии шатром нависают мерцающие сапфиры далеких миров. Душа рвется туда — призывно и дерзко, как рвется паломник в обетованный край. Видимо, мне заказана дорога в эту одичалую обитель — подальше от посторонних глаз. Там, приняв обет отшельника, я смогу провести годы, щедро дарованные мне после смерти. Там, под покровом вечности, легче умом постигнуть извечную тайну: что задумал Всевышний, сотворив человека, и почему в его замыслы грубо вмешался Дьявол?..

Теперь гроб кажется не только тесным, но и зловещим. Ощущаю запах гвоздик. Кто-то устроил их у меня на груди, перед самым носом. Они пахнут могилой. Но я не могу быть заживо погребенным! Мурашки пробегают по всему телу, ввергая меня в панический шок. «Наберись терпения, — шепчет внутренний голос, — доиграй роль покойника. Только после этого сможешь попасть на свой обетованный островок в болотном царстве, стоящем в стороне от маскарадной суеты. Путь к нему закрыт для всех, только не для тебя».

Потаенная мечта твердеет с каждой минутой. Главное — дотянуть до ночи, пока не избавлюсь от людского присутствия. Неожиданно в гробу что-то зашевелилось. Не выдерживаю напряжения, вскакиваю и… просыпаюсь.

Сон знаковый, таинственно-загадочный, как сама Вселенная с ее мириадами миров и цивилизаций. Сюжет складывается так же, во снах, в течение месяца. Но был ли он таким же призрачным, далеким от реальности?

Часть первая

Злополучный гроб

1

Жан возвратился в управление усталым, голодным, злым. Два дня расследования происшествия со смертельным исходом не дали желаемого результата: убийца как в воду канул.

Вадим Базалов был на месте, и это несколько успокоило его. Жан всегда нуждался в общении со

— Что новенького насчет Ирины? — спросил Вадим.

Жан развел руками.

— К сожалению, спасти не удалось. Многочисленные ушибы, кровоизлияние мозга… Ее просто размазало по стене.

Ирина Слепцова, красивая, не лишенная обаяния блондинка, погибла при следующих обстоятельствах. Вечером, возвращаясь с работы домой, она была сбита микроавтобусом на малолюдной улице прямо на тротуаре. Версии назывались две: или водитель не справился с управлением, или находился под сильным хмельком. Предположение о заказном убийстве не принималось во внимание: наивно полагать, что кто-то желал ей смерти. Тем не менее именно эта мысль не покидала Жана. Опросы двух свидетелей, съемка места происшествия говорили о том, что после наезда водитель не выскочил из кабины; чтобы оказать помощь пострадавшей, а дал задний ход и, выведя машину с тротуара на проезжую дорогу, вполне трезво, как на треке, погнал её с запредельной скоростью. Машину нашли на окраине города: шины имели такой же рисунок, что и отпечатки на месте гибели. Но выяснилось, что она числится среди краденых. На базе «Верхневолжсктара», за которой закреплен микроавтобус, подтвердили: машина украдена позавчера, о чем заведомо предупредили дорожно-патрульную службу…

— Маркин тебя спрашивал, — сообщил Вадим. — Сказал, чтобы ты подготовил ему отчет и бросил это дело.

— Так прямо и сказал?

— Именно, — с грустью произнес Вадим, зная, что Жан любит доводить дело до логического конца. — Мол, этим происшествием должны заниматься гаишники.

Жан озадаченно заморгал. Высокий, мускулистый со смуглым лицом и карими с прищуром глазами, он выглядел довольно растерянным. Казалось странным, что шеф так легко расстается с делом о гибели своей секретарши. Тут видимо неспроста дан задний ход: кто-то или что-то стоит за этим. Иначе вряд ли Маркин перекинул в другие руки расследование. Честь мундира ему всегда была дороже чьих-либо амбиций.

С тяжелым вздохом Жан сел за свой письменный стол, отпил несколько глотков горячего кофе, заваренного Вадимом. Потом откинулся на спинку стула и нервно закурил, глядя в окно. Казалось сама природа перекликалась с его настроением: тяжелые лиловые тучи нависали над управлением, раскаты грома все явственней давали знать о приближении грозы. Высокие металлические ворота отделяли двор следственного учреждения от остального мира, в котором буйно процветал криминал. Его невидимые щупальца простирались по всему мегаполису, выискивая очередные жертвы. Но кому так необходима смерть Слепцовой? Девушке едва исполнилось двадцать, она жила своими светлыми мечтами о личном счастье… И вместо того, чтобы доискаться до истинной причины ее гибели, Маркин неожиданно протрубил отбой.

Словно угадав его мысли, Вадим заметил:

— Ирина имела доступ к секретной документации, все отчеты, докладные, протоколы, приказы ей приходилось печатать на машинке.

— Ты хочешь сказать, что для кого-то она оказалась несговорчивой, и ее решили убрать? Вадим кивнул.

— Она всегда добросовестно выполняла свои служебные обязанности, никогда не подозревалась в утечке секретной информации, — согласился В Жан. — Даже могу допустить, что кому-то потребовалось иметь вместо Ирины

более сговорчивую секретаршу-помощницу. Но тут что-то не стыкуется. Если принять во внимание эту версию, то не мог же Маркин поставить крест на расследовании. Ведь это прежде всего в его интересах защищать преданных служебному долгу людей.

Вадим задумчиво посмотрел на Жана и натянуто улыбнулся. Он не раз порывался бросить работу в управлении, так как за полтора года службы в нем успел невзлюбить шефа за его беспардонность, спесивость и тщеславие. В то же время он был благодарен судьбе, связавшей его с Жаном.

Они уважали друг друга, несмотря на резкое отличие между собой. Впрочем, в самой их несхожести было нечто, далавшее их неразлучными. На-сколько Вадим был медлительным, внешне инфантильным, даже меланхоличным, настолько Жан был натурой взрывной, стремительной, подвижной. Оба они как бы дополняли друг друга. Сухой, жилистый, среднего роста, Вадим подкупал своей бесхитростностью, открытостью и эксцентричностью, проявлявшейся во' многом. Если Жан больше увлекался Детективной литературой, то Базалов, историк по образованию, был помешав на мистике: он готов часами говорить о духовных возможностях человека и отстаивать свои взгляды, погружаясь в бездну вселенских тайн. Другое его хобби — коллекционирование старинных монет, в которых, по его глубокому убеждению, следы и запахи эпох.

— Ты веришь в порядочность Маркина? — озадаченно спросил Вадим Лично я — нет. И если бы не наша с тобой дружба, я бы ни на минуту здесь не задерживался.

Жан с благодарностью посмотрел на своего помощника, глаза его потеплели.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел тощий человек ниже среднего роста с худым костлявым лицом и глубоко посаженными серыми глазами. Это и был начальник следственного управления областной прокуратуры Сергей Георгиевич Маркин.

— Вадим тебе передал мое решение? — спросил шеф.

Жан раздавил сигарету в пепельнице и закурил следующую.

— Да, но почему? Готов с кем угодно биться об заклад, что это была насильственная смерть.

— Но кому нужна ее погибель? — хмыкнул шеф.

— Это и следовало выяснить, а не отфутболивать дело в другие руки. Свидетелем номер один мог стать антиквар. Правда, он не столь откровенен, но его можно расколоть. И тогда безусловно прояснится многое.

Маркин нахмурился и покачал головой.

— Почему безусловно? Откуда такая уверенность?

— Ирина в тот роковой для себя час шла по середине тротуара, и оба свидетеля подтверждают, что машина с потушенными фарами, шедшая сзади, неожиданно подпрыгнула от соприкосновения с бордюрным камнем и, наехав на девушку, резко прибавила скорость и скрылась из виду. Потом при свете витрины антикварного магазина они увидели жертву: она лежала в луже крови лицом вниз, раскинув руки. Этот и другие факты невольно подтверждают мысль о преднамеренном убийстве Ирины.

— Но эксперты определили, что это обычное дорожное происшествие, а оно в компетенции гаишников, — безмятежно заметил Маркин. — Они настаивали передать им дело, что я и сделал. И я, между прочим, считаю, что это несчастный случай.

Жан выдохнул клуб дыма, глядя на начальника.

— Повторяю, все говорит за то, что это не несчастный случай. Ее умышленно задавили, а орудием убийства выбрали микроавтобус. При чем тут автоинспекция? Два дня моей работы брошены коту под хвост.

Маркин озабоченно заморгал серыми глазами.

— Это камень в мой огород?

— Нет, в огород руководителя следственного управления. Он не должен идти на поводу у других чиновников, а самостоятельно и оперативно принимать решение, отстаивать его и доводить до логического результата.

Задетый за живое, Сергей Георгиевич нахмурил брови и решительно рявкнул:

— Два дня работы и никаких результатов! — Он даже побагровел от набежавшей ярости. — Решено закрыть дело и баста! И пожалуйста больше не будем возвращаться к этому разговору. Мы без того слишком загружены работой и не имеем

Лицо шефа исказилось злой ухмылкой. Его зрачки сузились: такой тон подчиненного его явно не устраивал. Трудно представить, что когда-то они с Жаном работали в одной связке, даже дружба между ними намечалась. Но потом пошли новые назначения. Начальником управления предлагали стать Жану Осипову. Но он, привыкший к активной работе следователя отказался в пользу капитана Сергея Маркина, мотивируя это тем, что у того и опыта побольше, и возрастом тот постарше — на одиннадцать лет. Вместе с должностью возвысился Сергей над Жаном и в звании — ему присвоили майора, а чуть позже подполковника. И вот спустя три года взгляды сослуживцев стали расходиться, что сказалось на их отношениях. Только одно осталось неизменным: в отсутствии посторонних они обращались друг к другу на «ты».

— Я больше не желаю слушать твою галиматью, — все еще возбужденный, огрызнулся шеф. — Решение принято и точка.

Маркин махнул рукой и направился к двери. Он остановился на пороге и посмотрел на Жана с холодным равнодушием:

— Когда остынешь, загляни ко мне вместе с Базаловым. Есть новая работенка.

2

Она проснулась в жемчужном свете зари. Одеяло сползло с нее, и она лежала на боку, свернувшись калачиком. Желто-белые облики покоились в ногах, подчеркивая их упругую стройность, падали на нежные округлые щеки, розовую кожу, маленькие груди с большими выпуклыми сосками. Она задалась вопросом, почему лежит совершенно голая, когда услышала за дверью голос:

— Кассандра!

Ей не хотелось вылезать из постели. Она нежилась, ее душа была окутана сладострастием волшебного сна. Но голос отца заставил подняться, увидеть свое отражение в зеркале трюмо. Распущенные каштановые волосы с золотистым отливом каскадом падали на плечи, рассыпались по спине.

— Сейчас, только оденусь, — отозвалась Кассандра, не отрываясь от зеркала. Она надела на себя ярко-оранжевое платье, придававшее телу грациозность, собрала растрепанные волосы в пышный хвост на затылке. Кассандра подошла к окну: сквозь утреннюю дымку проступал унылый пейзаж, окружавший ее более десяти лет. Все те же топкие болота с торчащими из них чахлыми кустарниками, уродливыми деревьями, высокой травой. Казалось, что она родилась на свет божий из самого чрева этих зыбких вод, огороженных от остального мира призрачным светом. И ее снова охватила странная, но вполне отчетливая тревога, что она обречена жить в этих местах. «И все-таки, — вновь озадаченно нахмурилась она, — почему я спала совершенно голой? Неужели и впрямь существуют ночные ангелы?»

Ей очень хотелось возвратиться в чудесный сон, но голос отца снова вернул ее к действительности:

— Кассандра! Что ты там делаешь?

Она наконец поспешила к двери, щелкнула задвижкой, пропустила отца в комнату. Это был невысокий, худощавый мужчина пятидесяти шести лет с седеющей бородкой, высоким открытым лбом с залысинами, редкие, но длинные пряди волос падали с затылка на шею. Черные выразительные глаза создавали впечатление силы и мужества.

Он изучающе посмотрел на. юное создание, которое боготворил, оберегал от всех житейских напастей. Лицо дочери выглядело бледным, одухотворенным. Маленькие груди бесстыдно стояли торчком под ярко-оранжевой тканью. Она шла в сравнение разве только с духом огня.

— Дитя мое, ты что-то неважно выглядишь в этот утренний час, — лицо его исказилось вымученной улыбкой, глаза смотрели лукаво и иронично. — Я читаю в сердце твоем, дочь моя. Там бурлят неведомые мне страсти. Опять сон тому причина?

Она вся съежилась под проницательным взглядом.

— Ты, как всегда, угадал, отец.

Регулярным гипнозом Колымей достиг желаемого: насколько прежде Кассандра была вспыльчива, упряма и капризна, настолько теперь она послушна и молчалива. Поэтому он всегда угадывал ее мысли, прекрасно зная, что дочь не способна скрывать свои чувства. Выждав молчание, он положил руку на ее плечо и ласково произнёс:

— Не сомневаюсь, что все тот же принц, которого я тебе пророчил, явился во сне и растревожил твои чувства и мысли.

Румянец зажегся на ее лице. Она не желала ни с кем делиться своими чувствами, даже с отцом. Она жила в своем выдуманном мире, доступ в который закрыт для всех.

— Не осуждай меня за то, — голос ее трепетал от возбуждения, — что я всецело подвластна силе, которая терзает меня изнутри. Это чувство поселилось во мне, и я стала его добровольной пленницей.

Ей уже двадцать два, но каждый раз, глядя на ее округлые щеки, чуть вздернутый носик, припухлые губы и огромные голубые глаза, полные удивления, зная о ее пылком воображении, он предавался сомнению: было ли у нее детство, или она никогда не выходила из него?

— Пока это только сон, красивый сон, — он одарил ее располагающей улыбкой. — И ничего больше.

Кассандра нахмурилась, уловив в голосе отца безнадежные нотки. И внезапно почувствовала, что покоряется его проницательному взгляду, от которого ничего не утаить. На какое-то мгновение в ней вспыхнула решимость открыть свою душу, впустить в свой мирок чувств отца, которого любила больше всех на свете: он был единственным человеком, с которым она могла делиться даже в состоянии душевного подъема или упадка.

— Принц, которого ты мне пророчил, действительно живет во мне, — призналась она, потупив взор. — Он приходит во сне, и я не знаю — чары ли это, наваждение или явь.

— Дочь, милая, спустись с небес на землю, — Колымей поцеловал ее в лоб. — В среду у нас всех тяжелый день, он, возможно, перевернет всю нашу жизнь. Ты должна быть готова к этому. Поздним вечером собираемся на спиритический сеанс. Ты прекрасно знаешь, как это делается.

— Скажи, отец, что это может изменить в нашей жизни?

— Все. И не только для меня, но и для тебя.

— Вот как? — она настороженно, с лукавой улыбкой посмотрела, на отца.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Думаю, что твой принц уже в дороге, он спешит сюда, — хитровато прищурив глаза, Колымей выжидательно глянул на дочь. — Ты веришь мне?

Она застыла в замешательстве, и с ее губ слетело глухое восклицание:

— Как я могу не верить тебе!

— Я всецело рад тому, что тебя окружает волшебный мир холстов и красок, ты достигла немалых успехов в живописи. Почему бы тебе не попытаться изобразить на полотне принца?

— Какого?

— Того, кто крепко врезался в твою память, приходит ночами. И ты даже не подозреваешь, что встреча с ним очень скоро состоится.

В ее огромных глазах мелькнуло недоверчивое любопытство.

— И тогда…

— Тогда многое изменится. Совсем другим станет и распорядок нашей жизни. Кстати, отныне, отправляясь в город за провизией, будешь покупать все свежие газеты, особенно «Городские новости». Это очень важно для меня.

— Хорошо, отец, — пообещала она.

Каждый раз, возвращаясь из города, откуда везла домой

— А теперь… Теперь можешь вернуться в постель и досматривать свой чудесный сон, — Колымей по-отечески нежно улыбнулся и покинул комнату-

Он поднялся к себе, запер за собой дверь, устало опустился в кресло, скрестив руки на груди. День, к которому он готовил себя двенадцать лет, запершись в развалинах старого храма, наступал. День вещий, пророческий. В уме прокручивал все свои расчеты. Никаких ошибок быть не должно!

Он зажмурился, сосредоточившись на чем-то своем, тайном, потер ладонями по груди. Потом сидел долго, не шелохнувшись, пока не явилось к нему отражение. Он медленно разжал уставшие веки и прошептал:

— Кто ты?

— Колымей, — ответило отражение.

Он сосредоточенно разглядывал своего двойника. Сон? Мираж? Наваждение? Нет, он в полном здравии и видение явилось к нему наяву. Там, за окнами, все те же гиблые болота с Тёмными, тяжелыми водами. Только почему-то дрожат руки и озноб ломит поясницу; Пока он не достиг цели своих поисков, не раз пересекая посредством самогипноза границы времени и пространства, вкушая радость и горечь мгновений.

— Скажи, на верном ли я пути? — снова обратился к своему отражению.

Он терпеливо ждал ответа, продолжая разглядывать двойника. Дрожь унялась, но по-прежнему знобило. Мозг горел, мысли путались… Внезапно неведомая грозная магнетическая сила притянула его к себе, и он очутился в вечной мгле, где лишь ледяной холодностью сверкали звезды. И тут Колымей услышал властный голос, звучал он громко и отчетливо, по сравнению с ним человеческая речь могла показаться легким бормотанием.

— Ты достиг совершенства, прикоснувшись к Абсолюту, но ничего не мог дать человечеству взамен. Твои усилия оказались пустыми, потому что Дьявол погоняет мир с кнутом в руке и преуспевает в этом с необыкновенным искусством.

Да, я принял обет отшельника, но я не верю тебе, надменному двойнику. Земля еще узнает обо мне! Да, я не в силах управлять человеческим разумом, но я могу найти в тайниках своего мозга Абсолютную Идею и подарить ее планетянам. И если их разум не затмили безнадежно дьявольские силы, они подхватят ее и сами разберутся…

Колымей простер руки вперед и встретил пустоту. Отражение пропало.

Он поднялся с кресла, подошел к открытому окну. То здесь, то там вставали над тяжелыми стоялыми водами призрачные облака пара, словно сотканные из света и мрака. Они колыхались, плясали и рассыпались искрами в сыром воздухе.

Сделав несколько шагов, Колымей очутился у ничем не заставленной стены. Рука легла на выступ, нащупала вырезанные на нем знаки. Это был ключ — стена распахнулась, он вошел в смежную комнату, где предавался тайным занятиям. Остановился около подзорной трубы, окулярами направленной в небо. Всегда разглядывая звезды, его волновала одна и та же мысль: какая там жизнь? Он не сомневался, что земляне — безумцы, сами того не ведая, приближают планету к катастрофе. А как у них? Вот вопрос, волновавший его всю сознательную жизнь. И тайная мысль — постичь непостижимое — стала основой его пребывания в добровольном заточении на развалинах.

Колымей пошарил в ящиках стола, заваленного папками, книгами, чертежами, нашел нужную бумагу. Она была испещрена многочисленными цифрами, стереометрическими фигурами, астрономическими знаками, символами, а сверху — имя и дата рождения человека, который когда-то был дорог ему, но потом проклят навсегда. Он еще раз изучил просчитанный гороскоп. Все сходится. Теперь надо подготовить к сеансу Игната и Полину. Особенно Полину.

Он возвратился к креслу, опустился в него, закрыл глаза. «В среду или никогда… В среду или никогда… — не переставая, шептали его губы. — День, к которому я шел всю свою жизнь…»

3

Через час Жан с Вадимом были в кабинете подполковника Маркина. Восседая во главе широкого полированного стола, тот, не отрываясь от бумаг, указал на кресла, стоящие полукругом, и пробормотал:

— Садитесь;

Жан был поражен обстановкой. После капитального ремонта кабинет выглядел так, точно это была резиденция преуспевающего бизнесмена. Декоративные деревянные панели в духе модерна, расписные золотом гардины и портьеры, мягкая мебель, навесные люстры с подсветкой, на белых гладких столах компьютеры, японский телевизор с видеомагнитофоном… Убранство ласкало взгляд. И это в то время, когда Маркин постоянно жаловался на отсутствие средств на канцелярские принадлежности-Однако вслух Жан не стал выражать своего удивления.

Оторвавшись от бумаг, шеф произнес примирительным тоном:

— Все мои люди в бегах, а тут дело неотложное. Сам понимаешь, Жан работа у нас такая, сволочная.

Жан молча смотрел на Маркина.

— На первый взгляд событие не стоит и выеденного яйца, однако, если присмотреться повнимательнее, оно может заставить серьезно задуматься. Некого Рэма Багратова отравили прямо в ресторане. Подсыпали цианид прямо в бокал с мадерой и отправили на тот свет. Но тут начинается область самых смутных догадок, которые в данной ситуации могут практически изменить многое: этот Багратов числится в розыске за участие в каких-то злодеяниях. Каких? Это придется выяснить в ходе расследования.

Закончив краткое изложение, шеф, помолчав, заключил:

— Ты сейчас не скован другими делами, поэтому, впрягайся с Вадимом в одну упряжку и дуй галопом до самого финиша. Дело может принять серьезный оборот.

Тяжело вздохнув, Жан спросил:

— Где сейчас твой покойник?

— В гробу, конечно, как ему и полагается. В собственной квартире выставлен на всеобщее обозрение. — Маркин неопределенно хмыкнул и протянул Жану листочек бумаги. — Вот тебе фамилия, имя, отчество и адрес покойного. Все остальное придется узнать самим. Обязательно подключай к работе Базалова, — и, слегка прищурив серые глазки, перевел взгляд на Вадима. — Хватит ему даром хлеб молоть, пусть обкатывается в настоящем деле.

Вадим почувствовал, как от внутреннего негодования кровь бросилась ему в лицо, но бесстрастный жест Жана подсказал, что слова шефа не стоит принимать всерьез.

— Нечего шмыгать носом, — Маркин бросил новый вызов,

Вадим взорвался:

— Не устраиваю вас, устрою других, — огрызнулся он. — А тыкать меня носом в грязь не позволю.

Потонув в кресле, Маркин выжидательно молчал. Глядя на Жана и почесывая за ухом, он словно спрашивал: «Вопросы будут?»

Жан решил возвратиться к прежнему спору.

— Не могу понять, почему ты замял расследование гибели Ирины?

— Ты опять за свое, — рявкнул подполковник. — Ну ладно. Я тут подумал: над твоими доводами, в них, несомненно, есть логика. Но на меня надави-? ли сверху, и я решил не лезть в бутылку. Кстати, вынужден был взять замену Ирине. Вы не заметили ее в приемной, когда шли ко

Маркин нажал на кнопку на столе. Тотчас в дверях появилась очкастая девица.

— Это и есть наша Наташа, — почти нараспев срифмовал шеф и, несмотря на свою природную сухость, изобразил подобие улыбки. — Полностью ее величать Наталья Константиновна Зотова. Прошу любить и жаловать. Она была до того худа, что, казалось, между кожей и костями напрочь отсутствовала жировая прослойка. Тут никакой косметический ремонт, которым, судя по всему, она забавляется, не скрасит плоского лица с выпирающими скулами. Ничего не скажешь: сурово отнеслась к ней природа в момент зачатия. К ее достоинствам можно отнести разве что молодой задор, горделивую осанку и большие серые глаза, однако зашоренные, лишенные всякой выразительности. Замена явно неравноценная. У Ирины! было все на месте — и фигура, и глаза, и улыбка, и прекрасные манеры с характерным славянским шармом.

— Прошу любить и жаловать, — повторил Маркин. — С сегодняшнего дня я назначил ее своей помощницей, и тем самым принял в нашу управленческую семью.

В этом весь Маркин. Кто-то не любит власть, кто-то побаивается ее, а кто-то прёт в нее, как нож в масло. Маркин относился к третьей категории. Он до того вошел в свою роль, что, казалось, прирос своей сухой задницей к блестящему мягкому темно-зеленому креслу, словно боясь, что им кто-то неожиданно завладеет. Не дождавшись даже похорон своей сотрудницы, он, ни с кем не посоветовавшись, притащил в управление другую и усадил ее в приемной. Таких обычно берут по чьей-то протекции.

Шеф предложил Наташе присаживаться поближе, и та с гордо поднятой головой села напротив Жана с той завидной легкостью и жеманностью, будто это была не намалёванная мартышка в очках, а сама фея, сошедшая с небес.

— Должен заметить, — продолжал Маркин, — что в последнее время вы стали забывать информировать меня о своем местонахождении. Но это правило никто не отменял. Поэтому в мое отсутствие отмечайтесь у Натальи Констатиновны.

Жан внутренне усмехнулся: выходит, в какой-то степени они с Вадимом попадают в зависимость от нее? Однако, зная, наизусть маркинский нрав, возражать не стал.

— Меня сегодня кто-нибудь спрашивал, Наталья Константиновна? — официальным тоном спросил шеф.

— Только Иван Гаврилович, — пробубнила она.

— Как? — Маркин бросил на нее тяжелый взгляд. — И ты говоришь это спокойно, точно не сам областной прокурор меня спрашивал, а какой-то подзаборный бомж. Почему сразу не доложила?

— Вас в это время не было в управлении.

— Но я уже больше часа нахожусь в своем кабинете.

Она понурила голову. Маркин, выйдя из оцепенения, погрозил ей пальцем и, видя, что она совсем скисла под его напором, смягчился: — На первый раз прощаю. Запомни: Иван Гаврилович наш непосредственный начальник, а начальство надо уважать. Поняла?

Она кивнула

— И что он просил передать?

— Спрашивал про какую-то отчетность.

Маркин глубоко вздохнул.

Жан сочувственно, не без доброй порции иронии, посмотрел на него. Он знал, что шеф до того поднаторел в отчетах, что больше напоминал ловкого жонглера, манипулирующего цифрами, — за три года, как он заправляет всеми делами в управлении, ему удавалось изворачиваться и из дерьма делать конфетку: показатели в отчетах по раскрытию преступлений, представляемые им на верха, всегда значительно перекрывали среднестатистические по стране, за что на самых высоких уровнях получал благодарности, звания, премиальные. Правда сперва побаивался ревизии, но проверок не было, а привычка к липовой отчетности осталась.

После некоторого молчания Маркин поднялся со своего кресла и заключил:

— Повторяю, Жан, новая работенка может принять серьезный оборот. Постоянно держи меня в курсе расследования. Возьми в свое распоряжение патрульную машину.

4

«… В среду или никогда… В среду или никогда… Звезды будут покровительствовать мне…»

За окном медленно сгущались сумерки. Колымей продолжал сидеть в своей небольшой комнатке, в былые времена видно служившей кельей старинного монастыря. Он тешил себя надеждой на успех, прекрасно сознавая, что предстоит пережить немало тягостных часов, прежде чем осуществить свой замысел.

Стук в дверь отвлек его от раздумий.

— Кассандра, это ты? — просопел он, не поворачивая головы и протирая ладонями усталые глаза.

Открыв дверь и отбросив темно-коричневую портьеру, в комнату вошла дочь, держа перед собой поднос с ужином. Она поставила ношу на письменный стол и с укором уставилась на отца.

— За окном уже луна взошла, а ты все сидишь впроголодь. На пустой желудок, между прочим, плохо думается.

— Спасибо, милая моя, — отозвался Колымей. — Что бы я без тебя делал? Я действительно позабыл обо всем на свете, думая о предстоящей среде. Ты не забыла, о чем я тебя просил?

— Отец, разве я могу забыть о том, о чем ты меня просишь?

— Чем ты была занята сегодня?

— Была на этюдах. Устроила мольберт во внешнем дворе и рисовала.

— И как?

— Перед глазами был жуткий болотный пейзаж, но он у меня получился каким-то особенным, загадочным. Отчего это?

— Как бы тебе пояснее объяснить… Люди ошибочно полагают, что на свете существуют только три группы наук — технические, естественные и общественные. Мол, все остальное за пределами человеческого разума.

— Но ведь это так? — она бросила на отца пытливый взор.

— Это трагическое заблуждение. В технических и естественных науках, скажем, все ясно: люди делают одно открытие за другим, следуя законам диалектики. А в общественных науках запутались. До сих пор не найдены закономерности, по которым должно развиваться общество. Много спорят, а толку никакого.

— Почему?

— Потому что отвергнута четвертая группа наук, изучающая невидимый, мир, которому, между прочим, мы подвластны. Именно в этот мир подсознательно вторгается твое пылкое воображение, когда рисуешь. Творчество, дочь моя, — это энергия и расчет, помноженные на озарение, снизошедшее из глубин мироздания. — Помолчав, Колымей добавил: — На досуге вместе посмотрим этюды, а сейчас, будь добра, пригласи ко мне Игната Харитоновича.

Игнат не заставил себя долго ждать. Он появился в своей традиционной полосатой пижаме, с которой не расставался, будучи дома. Несмотря на свои пятьдесят семь лет и среднюю полноту, он все еще сохранял твердую осанку, ясный взгляд, у него была крепкая шея и великолепная рыжевато-золотистая борода. Его лицо с широко расставленными скулами отражало в этот час задумчивость, мозг находился под гнетом догадок и предположений.

— У тебя что-то срочное? — сухо спросил он.

— Я все знаю, друг мой, — начал Колымей. — Знаю, что твоя Полина взбеленилась и тянет назад — в город. Опостылело ей в нашей дикой глуши. Знаю и то, что тебя интересует тайна, в которую ты тщетно пытаешься проникнуть. Скоро и ей придет конец. Обстоятельства для этого, к моему великому сожалению, созрели. Но это будет через два-три дня, после сеанса. А пока… Устраивайся, поговорить

Игнат, кряхтя уселся напротив.

— Запомни, друг мой, ты единственный в моей жизни человек, с которым я могу делиться своими тайнами и секретами. Тем более, что наша дружба тянется с юности, мы с тобой жертвы одной общественной болезни. Мои мысли и чувства так и просятся быть открытыми для тебя. Потерпи чуть-чуть. — Колымей глубоко вздохнул и поинтересовался: — Как продвигается твоя работа над книгой?

— Плохо, — нахмурив брови, озабоченно признался Игнат. — Теперь даже не знаю, что получится из этой затеи.

— Получится, — успокоил его Колымей. — Для этого у тебя есть главное — вера, желание, ясность ума и воображения. А если нам удастся эксперимент, то мы получим богатейший материал — исключительно новую форму общественного развития и государственного устройства. — Сделав паузу, Колымей продолжил. — Но я тебя пригласил вот почему. Завтра утром тебе придется управиться с важным заданием. — Он взял со стола пакет и подал Игнату. — Тут все расписано. Знаю, что ты опасаешься как бы не столкнуться в городе со знакомыми — для них ты, якобы, переехал к невесте в Ставрополье. Нацепишь на нос темные очки, надвинешь на лоб соломенную шляпу. Все это найдешь в холле на столе. А если учесть, что ты здесь отрастил прекрасную пышную бороду, тебя вряд ли кто признает.

Игнат кивнул в знак согласия. Он стал, привыкать к причудам друга, даже научился; чем ему можно угодить, но никак не мог взять в толк: откуда у этого бессребренника завелось столько денег для безбедной жизни в затворничестве все двенадцать лет? Должно же быть этому хоть какое-то объяснение?

— А что в городе? — спросил он.

— Пойдешь по адресу: улица Знойная, 7, квартира 17. Там по моим расчетам гроб с покойником…

На лице Игната застыло выражение беспомощной растерянности. Он поднялся, тяжело прошелся по комнате, словно демонстрируя свое крепкое телосложение, и положил большую ладонь на высохшее плечо чародея.

— Думаю, ты приболел, Колымей.

— Говори прямо — чокнулся. Но ты ошибаешься. Я в полном здравии. Я прошел тяжкий путь испытаний и познаний, сохранив здоровый дух… Впрочем, скоро выяснится, так это или нет.

— Откуда же ты, безвылазно находясь здесь, на диких болотах, можешь знать, что там покойник?

— Успокойся, друг, я не мог ошибиться: трижды составлял гороскоп и трижды все сходилось — в этой квартире смерть постигла человека тридцати шести лет. Звезды знают все: что было, что есть, что будет.

— Я надеюсь, что он действительно лежит в гробу? — с оттенком иронии спросил Игнат.

— Уверен.

Игнат молча достал содержимое пакета: там были деньги и латуневый жетон с какими-то выпуклыми знаками.

— Слушай дальше, — успокоившись, продолжил Колымей. — Сто рублей бросишь в ноги покойного, а потом… — Колымей выдержал паузу. — Потом выберешь момент и незаметно просунешь остальные деньги с жетоном в карман его пиджака.

— Но зачем покойнику деньги? — снова удивился Игнат.

— На всякий случай, — подмигнув смущенному другу, Колымей расплылся в улыбке. — Могут пригодиться на том свете. Не могу не признать твое естественное любопытство, но… Игнат, это очень и очень важно — после сам убедишься.

— Хорошо, а что потом?

Колымей облегченно вздохнул.

— Возвращаешься сюда. Здесь нас всех ждет спиритический сеанс. Ты знаешь основные требования к медиуму: смелость, ум, сосредоточенность, твердая и настойчивая воля, соединенная с неустрашимостью. Ты этими качествами обладаешь сполна. Думаю, и Кассандра готова — у нее сверхчувствительные физиологические Способности. С Полиной посложнее, но я постараюсь подготовить ее, приободрить перед сеансом. Приступим поздним вечером.

Еще никогда в жизни Игнату не хотелось ничего так сильно, как выяснить, что скрывается за этой затеей. И тем не менее он, придав себе глубоко безразличный вид, небрежно спросил:

— Ты уверен, что все получится так, как ты задумал? — и встретив молчание, смущенно произнес: — Конечно, если ты так хочешь, то я непременно выполню твою просьбу. Но, откровенно говоря, у меня складывается впечатление, что ты чего-то утаиваешь от меня.

— Утаиваю то, что прояснить пока не могу.

Игнат ответил ему долгим взглядом, словно пытаясь постичь смысл колымеевских замыслов.

— Я даже толком не знаю, что ты ждешь от сеанса. А хотел бы. Ведь мы единомышленники.

— Не хочется обнадеживать тебя, раскрываться до того, что еще не свершилось, — холодно проговорил Колымей. — Но признаюсь, что это имеет самое прямое отношение к нашим попыткам проникнуть в мир неизведанный.

Все это снова прозвучало до того туманно и загадочно, что Игнат беспомощно развел руками: ни одного вразумительного ответа. Словно пробудившись от глубокой задумчивости, он неожиданно выпалил:.

— Ты, Колымей, неисправный мистик, если веришь в существование душ.

— Их существование так же закономерно, как закономерна Солнечная система. Ты помнишь физический закон сохранения и превращения энергии: она не исчезает, а переходит из одного качества в другое? Так вот… Что является носителем человеческой энергии?

— Душа, — непроизвольно вырвалось у Игната.

— Вот именно: она приводит в движение плоть, а значит и она переходит из одного качества в другое.

Чем больше Игнат разглядывал и слушал друга, тем большее замешательство выражали его глаза.

— И ты надеешься вдохнуть душу в покойника? — вкрадчиво спросил он..

— А почему бы и нет? Почему бы не вызвать высший дух из какого-то параллельного мира, не познакомить тебя с ним и получить научное подтверждение нашим выкладкам?

— Но это же безумие! Неужели можно перемещать что-то из одного параллельного мира в другой?

— Я почти уверен, что перемещение инородного духа в другую пространственно-временную среду при помощи биоэнергетики вполне возможно. Но пока я не имею не только научного, но и экспериментального подтверждения. Если я тебе скажу, что ночью в среду я получу ответ на этот вопрос, то ты подумаешь, что у бедного Колымея… просто крыша поехала. Поэтому приходится быть скрытным и заранее не кричать «гоп».

Игнат снова погрузился в угрюмое молчание. Неожиданно ему показалось, что перед ним совершенно другой человек: мелкая дрожь сотрясала тело чародея. Что-то странное, мефистофельское выражал его облик, что-то отталкивающее, зловещее, и глаза полные дьявольской мудрости. Что это — перевоплощение или умение влиять на собеседника? Игнат никак не мог привыкнуть, к мысли, что Колымей единственный во всем мире человек, дерзнувший повелевать магией. Это ведь вопиющее противоречие всем законам физики, химии, биологии. Будто жил его друг в ином космическом пространстве, иной общественной среде, чем его сопланетяне, в среде, где действуют иные приоритеты и ценности.

— Игнат… Игнат, неужели ты не осознаешь важности этого эксперимента? — голос Колымея теперь был слабым, глухим. — Наука — ревнивая женщина, она не любит, когда ей изменяют. Поэтому ничто теперь не может изменить мое решение. В среду самый благоприятный день.

Он умолк, а Игнат успокоил себя мыслью, что сам он все равно не сможет воспрепятствовать ходу событий.

Когда за Игнатом закрылась дверь, Колымей тяжело поднялся с кресла, подошел к столу, отпил из чашки остывший кофе, съел бутерброд с ветчиной. Потом засеменил к открытому окну.

Далеко-далеко сквозь тучи пробилась Луна. Ее отражение заливало серебристым светом его безмятежные болотные владения. Удивительное светило, бесстрастно, из века в век, несет оно неизгладимые отпечатки прошлого. Пуна все видит, все знает, она мудрее, чем люди думают о ней. Тленные глаза человека устремляются на этот серебристый диск, мучительно пытаясь проникнуть в его суть.

Что шлет мне Луна в эту среду? Знает ли она, что я, Колымей-изгнанник, жду двойника своей плоти?

5

Теща Рэма вовсе не походила на человека, оплакивающего зятя. Она сидела у гроба, беседуя со смуглой женщиной своих лет, похожей на цыганку. Сожаления в ней не было, глаза смотрели безучастно к происходящему. Зато ее дочь Светлана была молчалива, задумчива, кивком головы встречала и провожала редких приходящих. У Жана, приехавшего сюда вместе с Вадимом, сложилось впечатление, что похороны устраивают ради приличия, отдавая дань традициям: мебель была вынесена, шторы опущены, зеркала завешаны черной тафтой, горели свечи. Поэтому они, следователи, тоже прилюдно постояли несколько минут у гроба в скорбном молчании.

Странная тень беспокойства скользнула по лицу Вадима. Трупов он повидал достаточно, чтобы сложилось мнение об их тлетворности — лица обескровленные, восковые, а тут… Ну, что-то необъяснимо магическое — совсем другой покойник: с румянцем на щеках, глаза не впалые, как обычно, а закрыты так, будто тот заснул на какое-то время. Ему даже почудилось, что веки у усопшего напряжены — так бывает во время долгого и тяжелого сновидения.

— Как живой, — озадаченно шепнул он Жану. — Такое впечатление, словно он сейчас поднимется из гроба.

Жан усмехнулся:

— Стой и жди его пробуждения, пока я буду заниматься делом.

Он подошел к теще, показал удостоверение, представился:

— Жан Игоревич Осипов, капитан следственного управления. Не уделите мне несколько минут? Сами понимаете, дело неотложное.

Ее брови изумленно поднялись. Она заглянула в удостоверение, изучила его.

— Чем могу вам служить?

— Меня интересует буквально все, что связано с гибелью вашего зятя — Неужели нельзя выбрать более подходящий момент?

— Нельзя… Так сказать, по горячим следам, — ответил Жан и почему-то вспомнил слова Маркина: — Мы, как положено, хлеб свой отрабатываем.

Она задумалась.

— Но только на пару минут, — наконец согласилась она. — Как вы говорите вас зовут?

— Жан Осипов, Жан Игоревич.

Женщина поднялась, поманила следователя в соседнюю комнату. Там она усадила его в кресло, сама села на диван.

— Аделаида Андреевна, — тихим голосом произнесла она. — Я вас внимательно слушаю, Жан Игоревич.

— Как это произошло?

— Случилось это позавчера. Позвонили из «неотложки», сообщили, что выезжали по вызову в ресторан «Заря» — это недалеко от нашего дома. Там застали его мертвым. Медэкспертиза показала, что смерть наступила от отравления цианистым калием. Словом, он отмучился, отмучились и мы.

— И вы?

— Скажу откровенно, — она глубоко вздохнула, — туда ему и дорога. Он извел нас со Светой… Правда, поначалу производил впечатление добропорядочного молодого человека. Такой вальяжный, учтивый… И я не противилась их женитьбе, даже подумала, что моей дочери повезло в жизни. К свадьбе он обзавелся квартирой, подарил Свете новенький «жигуленок», обучил ее вождению. О таком зяте только мечтать можно. А когда у них родился сын Сережа, он в нем души не чаял.

— Где работал ваш зять?

— В каком-то проектном институте, хотя ни Света, ни я понятия не имели в каком именно. Зарабатывает хорошо — и ладно. Ну, а год назад все началось…

— Что началось?

— Сперва повестки в милицию, потом сама милиция стала нас дергать. А он в это время где-то скрывался. Позванивал иногда, даже неожиданно появлялся. Выкручивался, мол, командировки его замучили. Ну, я же не дура, понимала, раз милиция им заинтересовалась, значит влип в какую-то историю, значит рыльце у него в пуху.

— А ваше предположение?

— Убеждена, — она перешла на шепот, — он занимался наркотиками. Светлана дважды находила в его в карманах пакетики — то ли с кокаином, то ли с героином. Сама я однажды видела их в ящике его письменного стола. Поэтому, думаю, и разыскивала его милиция. Света, конечно, места себе не находила, думала развестись. Тогда он прибегнул к угрозам, обещал выкрасть сына… Мы вынуждены были надежно спрятать Сережу — отправили его на дачу к моей приятельнице Эмме Парсеговне.

— Где эта дача?

— Это, сами понимаете, под строжайшим секретом.

— Мне это на всякий непредвиденный случай, — пояснил Жан. — Да и от кого теперь скрывать, если ваш зять уже никому угрожать не может.

— Логично, — согласилась Аделаида Андреевна. — Это в деревне Неча-иха, в десяти километрах отсюда. Дожидаться похорон я, между прочим, не намереваюсь, думаю завтра с утра отправиться к внуку.

Жан ограничился кивком. С минуту он Сидел молча, потом осведомился:

— Не утомил я вас расспросами?

— Знаете, напротив, — ее лицо озарила легкая улыбка. — Беседуя с вами, я даже расслабилась.

— Скажите, как мне повидаться с родителями Рэма?

— Матери он лишился давно. Когда ему шел семнадцатый год, она уехала от мужа навсегда. Рэм остался с отцом — Арсеном Давидовичем Багратовым. Это был аристократического плана человек — покладистый, внимательный, с хорошими манерами, — приятный собеседник. Но со странностями. Он преподавал философию в университете, заведовал там кафедрой. Его отношения с сыном были очень натянутыми, а позже Арсен Давидович проклял сына, отрекся от него, и их связи окончательно оборвались. Это я сейчас понимаю мотивы разрыва.

— Вот с ним мне и хотелось бы встретиться.

— Это невозможно, — нахмурив лоб, участливо отозвалась она. — После увольнения из университета Колымей, такую кличку придумали ему студенты, как отшельник ушел в себя, стал редко появляться на людях, но продолжал заниматься какими-то загадочными вещами.

— Любопытно.

— Я же говорила, что он был со странностями. Вбил себе в голову, что познал тайны мироздания с помощью астрологии, спиритизма и прочего колдовства. Словом, оккультист. Вот за эти вольности и уволили его из университета. Что только не плели вокруг него: мол, психопат, сумасброд, колдун. А ведь это был Милейший человек… Ну, а потом пришла весть, что он утонул в реке.

— Утонул?

Она встала, нашла на висячей полке газетную бумагу и подала Жану.

— Вот поглядите… Я как раз Арсена Давидовича сегодня вспоминала-Думала, как у такого

— Только Рэм…

Склонность собеседника к откровению — сущий дар для следователя. Жан, черпая информацию из уст Аделаиды Андреевны, записывал в своей памяти все подробности так тщательно, как записывают на магнитофон хорошую музыку. Сердечно поблагодарив за содействие следствию, он неожиданно спросил:

— Вы не испытываете беспокойства от случившегося?

— Для меня нет ничего более грустного и удручающего, чем процедура похорон.

Жан явно хотел допытываться дальше, но тут в дверях возникла Светлана — высокая, стройная брюнетка лет тридцати. Она была бледна, возле рта пролегла горькая складка, в глазах скрывалось глухое раздражение.

— Как ты себя чувствуешь? — ледяным голосом обратилась она к матери.

— Жан Игоревич смог меня разговорить, я даже расслабилась, — Аделаида Андреевна перекинула взгляд от Жана на Светлану. — Это и есть моя дочь. Как на духу раскрылась перед следователем и, кажется, дикие ощущения покинули меня.

— Дикие ощущения? — переспросил Жан. — Что вы имеете в виду?

— Наверное дочь права — то ли галлюцинация меня посетила, то ли бред какой-то.

— В чем это проявилось?

— Сегодня рано утром мне почудилось, что гроб чуть сдвинулся. Так, сам по себе. Он стоял не прямо, как его поставили, а чуть наискосок краям стола. Я выбежала вот в эту комнату. Света за мной и спрашивает: «Что с тобой?» А я: «Света, гроб сдвинулся!» Она посмеялась надо мной. Когда мы вернулись, гроб стоял совершенно прямо…

. -Хватит! — Светлана бросила на Жана испепеляющий взгляд. — Вы выбрали неподходящий момент для допроса. — Потом глянула на мать. — А тебе не мешало бы полежать и отдохнуть после кошмаров, а то Бог знает, что еще причудится.

Жан встал, достал из нагрудного кармана сорочки визитную карточку, подал ее Аделаиде Андреевне.

— Если вдруг припомните какие-нибудь новые подробности, прошу сообщить мне по телефону.

Поклонившись, он направился к двери, прекрасно сознавая, что особых зацепок для дальнейшего расследования у него мало прибавилось. Поэтому он неожиданно остановился и глянул на Светлану:

— Извините… Может быть какие-то вещи сохранились, всякие там бумаги… Словом, личные вещи Рэма. ;

Светлана, выдержав на себе вопросительный взгляд, смягчилась, пре

жняя враждебность отступила.

— Ничего нет. Он за последний год почти не бывал дома. Впрочем, вот его письменный стол, копайтесь в нем сколько угодно, только не утомляй те маму.

Она выдвинула два верхних ящика, доверху забитых бумагами, взяла в руки толстую тетрадь. Это оказался личный дневник Рэма. Полистав его, она оставила на страницах следы своих вспотевших пальцев.

— Удивительно, вырваны все записи, — она пожала плечами.

— Разрешите мне забрать тетрадь с собой?

Она посмотрела на него пытливо и произнесла бесцветным голосом: — Ради Бога, только оставьте нас в покое.

Жан попытался открыть нижний ящик, но тот был заперт. Он попросил ключ. Светлана порылась во встроенном в стену шкафчике, нашла связку ключей и, сняв один из них, протянула Жану.

— Вот вам запасной, а мы покидаем вас, — и мать и дочь вышли из комнаты.

Минут десять Жан рылся в верхних ящиках, но там ничего существенного не было: проекты зданий, схемы; прочая чепуха. Он открыл ключом нижний ящик, надеясь, что закрывали его не для хранения хлама. Выдвинул его, стал обследовать нишу. Нижняя доска скользнула. С помощью ножниц, лежащих на. столе, он поднял доску и обнаружил что-то вроде тайника. Там лежали конверт и фотографии Рэма, Светланы, их сына, какие-то справки и листочек бумаги с. графическим изображением дерева и земного шарика, обтянутого черным поясом.

Жан вложил конверт с его содержимым в общую тетрадь и выглянул в комнату. Вадим продолжал стоять с поникшей головой, будто в гробу лежал не беглый преступник, а родной брат. Светлана, увидев Жана, поднялась и, подойдя поближе, пропустила его в комнату и прикрыла дверь.

— Вы удовлетворены?

— Вполне, — держа-в руке общую тетрадь, ответил Жан. — Вы не скажите, худа могли подеваться отсюда записи?

— Понятия не имею.

— Никто из посторонних не заходил в эту комнату вчера или сегодня?

— Комната всегда открыта, — она растерянно развела руками. — Но кому теперь нужен его личный дневник?

Жан пропустил вопрос мимо ушей.

— Светлана Михайловна, когда вы в последний раз видели мужа?

— Ну, это уже слишком! — раздраженно бросила она. — Я не могу вам больше уделять внимание.

Жан одарил ее долгим взглядом: в состоянии раздражения она была чертовски хороша. Потом вдруг спохватился, поняв, что слишком долго смотрит на нее, и решил переменить тактику.

— Что ж, вы вправе не отвечать. Тогда придется вызвать вас в управление для официальной дачи показаний.

Ее суровость сразу уступила место хмурой растерянности. Жан холодно и бесстрастно наблюдал за этими изменениями, пока не почувствовал, что она снова смягчилась.

— Ладно уж… В день отравления он появлялся дома. Через некоторое время убежал куда-то, сказав, что у него важная встреча. Он был чем-то сильно взволнован. Расспросил о сыне и исчез.

— И вы больше его не видели?

— Нет! — воскликнула она повышенным тоном, давая понять, что разговор исчерпан.

Когда следователи вышли к патрульной машине, Жан спросил:

— Ну как, воскрес твой покойник?

— Пошел ты знаешь куда, — огрызнулся Вадим, все еще находясь под гнетом смятенных чувств и предположений. — Смейся столько, сколько тебе влезет, а мне все-таки кажется, что тут что-то нечисто, какая-то мистификация.

Мог ли Вадим предполагать, что в среду поздним вечером неизвестные ему люди на неизвестных ему болотах так круто изменят весь ход, казалось бы, банального расследования?

6

Стоя на террасе у мольберта, Кассандра отдавалась на волю воображения. О чем думала она, глядя на зыбкие болота с коварными плывунами? Сможет ли она на этот раз раскрыть всю глубину своего душевного настроя в грубом и удушливом окружении? Кисть медлит касаться холста. Она еще не готова — сюжет в стадии созревания в ее быстро ранимом, болезненно-уязвимом сознании.

Она замирает. Видения одно за другим накатываются на нее из небытия. Исчезают болота, на их месте вырастают дворцы, принимая ее под пурпурные своды. Она проходит анфилады залов с мозаичными потолками и зеркальными стенами. Под величественную мелодию начинается бал… Рушатся стены дворцов, возводятся новые… Сменяются века…

Всегда, как только она вступает в замкнутое пространство акварельных или масляных красок, окружающий мир перестает существовать. И она вся погружается в свою придуманную волшебную Вселенную со всем разнообразием цветов и больше

Кассандра прикасается кистью к холсту. И вот на него ложится елей уловимое изображение клочка тумана, призрачно поднимающегося над болотами и медленно плывущего в пустоте… Берет новый холст, чтобы продолжить свое видение. На нем туман, разрастаясь, как призрак в саване, оборачивается прекрасным юношей.

— Вернись, мой принц! — шепчет она.

И, будто испугавшись собственного голоса, испытывает возбуждение от наплыва вожделенных чувств и яркого видения.

Сколько раз они встречались во сне! И каждый раз он являлся в серебристом сиянии в новом, белее притягательном облике. Она позволяла ему раздевать себя, целовать все тело, трогать груди, потом чувствовала влажную трепещущую плоть внутри себя… Она снова зардела от стыда. Но разве ее вина, что он стал желанным ночным гостем?

Вдруг вздрагивает, заслышав шаги, оборачивается.

— Что с тобой, дочь моя? — встречает на себе удивленный взгляд отца.

— Ты испугалась?

— Да, отец, — отвечает она, прикрывая руками наброски на холсте.

— Ты вправе обижаться на меня за то, что я в последнее время мало уделяю тебе внимания, — говорит он. — Покажи-ка, что ты тут сотворила?

— Но отец…

— Пожалуйста, — его голос звучит тихо, почти нежно.

Кассандра, пожав плечами, отступает от холста. Колымей смотрит на рисунок и вдруг замирает, как изваяние, пораженный удивительным сходством принца с человеком, чей образ он внушил дочери при гипнозе. На переднем плане картины гарцующий на вороном коне наездник — стройный, атлетичный брюнет с задумчивыми карими глазами и шрамом на верхней губе. Неужели вместе с гипнозом я передал ей свое видение этого образа? Или это яркая телепатическая вспышка помогла ей увидеть то, что никогда не видела? А может быть это еще одна необычная особенность ее внутреннего зрения?

— Поразительно! — воскликнул он, все еще не выходя из состояния растерянности.

— Что тебя так поразило, отец? — ее удивленные глаза настойчиво ожидают ответа.

Но Колымей не говорит ни слова. Он поднимает с земли этюдник в коричневом переплете и лихорадочно перебирает листы со свежими набросками и рисунками. Мраморные дворцы на берегу тихого озера с яхтами на причале… Прелестные аллеи, окаймленные вековыми дубами и буками… Остроконечные портики у главного входа в сказочный дворец изящные в готическом стиле башни… Нарядные лажи в блестящих ярко-красных костюмах с золотом, встречающие конный эскорт… Слуги в красных ливреях, белых шелковых чулках и в напудренных париках… Это — ее мир, втиснутый в тесные рамки этюдника. Картины меняются одна за другой. Неизменным остается только образ ее героя, ее возлюбленного с изумительными глазами, заключающими в себе и нежность, и мужество, и огонь.

— До чего прекрасен волшебный мир, в котором ты живешь вместе с нареченным принцем! — Колымей не отрывает своего взора от картин. — Я знаю, что именно этот образ, сотворенный твоим воображением, является к тебе во снах и наяву и тревожит твое сердце.

Кассанра продолжает изумленно наблюдать за отцом, не понимая, чем вызвано его загадочное поведение. Что-то скрывается за его проницательным взглядом, что-то таинственное, магическое. Она теряется в догадках, задавая себе вопросы: «Что же так поразило отца в картинах? Что скрывается за его повышенным интересом к образу принца?» Она бросает на него робкий взор.

— Мне кажется, что ты что-то утаиваешь от меня…

— Что утаиваю?

— Не знаю, — бубнит она, — но утаиваешь. Ведь это просто наброски.

Ее голубые глаза смотрят на него вопросительно и смущенно, и, чтобы ее успокоить, он с восхищением говорит:

— Прекрасные наброски, дочь моя. Я верил в твои необычные способности, но чтобы Такое… Надо их повесить в холле и коридоре над лестницей, они придадут нашему замку особый колорит.

— Но они пока не закончены.

— Ну и что ж, в незавершенности таится особая прелесть. — Он принуждает себя улыбнуться и спрашивает: — И все это ты рисовала, глядя на наши гнилые болота с корявыми деревьями и кустарниками?

— Конечно, отец… Хотя трудно писать то, что ты никогда не видела.

Отец знает, что Кассандра, как многие цельные натуры, страдает от одиночества и, несмотря ни на что, остается чужой для общества, как верующий для атеистов. И как истинный телепат, он всегда легко угадывал глубину ее молчаливого взгляда, когда она рисовала. И если к наброскам не примешивались мрачные тона, он выражал восхищение плодам ее легко возбудимого воображения.

— Можно исписать тысячи страниц, изображая что-то, но это не даст такого зрительного эффекта, как беглый взгляд на это что-то. В этом существенная разница между писателем и живописцем. Но есть внутреннее зрение: оно движет художником, и он, глядя на самые заурядные вещи, способен отразить то, что рисует его воображение. А оно отличается от реальности тем, что в нем возможно все. Есть и у тебя такой дар. А раз есть, надо им пользоваться… Обязательно надо! — подчеркнул Колымей зная, что Кассандра живет и двигается в безграничном мире образов, что рисование стало для нее навязчивой идеей. — Но без труда ничего не приходит, дочь моя. У мастеров кисти свое преимущество. Как бы писатель не старался изобразить своего героя, все равно у читателя складывается расплывчатый образ, трудно улавливаемый внутренним зрением. Зато раз увидев портрет, созданный художником, ты можешь запомнить его на всю жизнь.

— Отец, но я ведь ничего не видела в этой жизни.

Колымей знал, что земные боги часто бывают жестоки и потому не оставляют смертных в покое. Они дали ему могущество созерцать невидимый мир и влиять на него, но обрекли на затворничество. Даже Кассандру они подбросили ему для испытания. И он оказался бессильным дать ей реальное, а не призрачное счастье.

— Зато Бог дал тебе утонченное, яркое, почти стереографическое воображение. И ты должна раскрыть его перед миром.

Он смотрит на нее, и в его словах Кассандра читает приказ — ты должна.

— Постараюсь, отец — поизносит она твердым голосом.

Она понимает глубокий смысл его слов и всегда следует его наказам.

Ведь он — ее отец. Она впитывает в себя все, что он говорит и советует, считая его своим неоспоримым кумиром.

— Что ты думаешь о своей тайной идее? — вкрадчиво спрашивает Кассандра.

— Не думаю, а чувствую, что мы на грани чего-то важного. Не могу объяснить, пока не проведем сеанс. Просто чувствую. И ты чувствуешь, не так ли?

Кассандра молча кивает. Да, она тоже чувствует. В тоже время она понимает, что отец хочет сказать что-то другое, но по каким-то причинам умалчивает.

— Чувствую я и то, что тебя что-то тревожит, — Колымей решается коснуться больной для Кассандры темы. — Знаю, тебе хочется выбраться из нашего болотного окружения и жить

— Неужели ты думаешь, что я когда-то оставлю тебя? — с укором отвечает она. — Как ты мог допустить такую нелепую мысль? И любить тебя никто не будет так, как люблю я.

Губы Колымея трогает горькая усмешка.

— Когда-то всему приходит конец на этом свете, — признается он, а сам думает: насколько я сильно привязал ее к себе, что теперь даже оттолкнуть не смогу ради ее же блага.

— Говори откровенно, что тебя тревожит? Открой сердце, как это ты делала всегда, и у тебя на душе полегчает.

Ее брови сдвигаются, и некоторое время она кажется погруженной в размышления.

— Тревожит меня то, что ты всегда избегаешь разговора о моей маме, — тихо произносит она. — Почему, скажи, я ничего не знаю о ней? Кто она? Что с ней произошло?

Бедное дитя, думает Колымей, многое она не знает. И никогда не должна узнать. Даже если бы он сам имел хоть какие-нибудь сведения о происхождении Кассандры, вряд ли открылся. Тогда трагедии не избежать, а этого допустить он не мог. Она — целая эпоха в его жизни. Потерять ее — значит обречь себя на тяжелое бремя вечного раскаяния.

— Твоя мать Екатерина Сергеевна была прекрасной женщиной. Красивая, любящая… Она погибла, когда тебе было всего три года.

— Ты любил ее?

— Даже очень, — без заминки ответил он.

— Но почему у тебя даже не сохранилось ее фотографии? Почему?

— Ошибаешься, дочь моя. — Он предвидел этот разговор, он знал, что рано или поздно не избежать естественного интереса Кассандры к своему происхождению. — Фотография всегда при мне. Вот, погляди, — он извлекает из кармана халата снимок и протягивает ей. — Просто не хотелось расстраивать ни тебя, ни себя мрачными воспоминаниями. Этот снимок сделан в начале восьмидесятых, а спустя год она погибла в авиакатастрофе, так и не поднявшись с взлетно-посадочной полосы.

— Это моя мама? — всматриваясь в снимок, спрашивает она дрожащим

голосом.

— Да, Кассандра, твоя мама.

Не моргая, она смотрит на глянцевую бумагу, и слезы скользят по ее щекам. Она несколько раз подносит ее к губам, целует. Ах, вот какая она была, моя бедная мамочка, такая красивая…

Краешком глаз Колымей наблюдает за ней. Она подобна яркому пламени, в котором смешались два цвета — яркое золото волос и небесная голубизна глаз. Как ему было жаль ее в эту минуту, и как жутко от надуманного признания. И в то же время чувствует, что сбросил наконец с себя непосильную ношу — она отягощала его много лет. Возможно, его признание отложится в ее мозгу, даст ей пищу для успокоения и смирения с неизбежностью судьбы.

Долго он занимался воспитанием дочери, вел просторные беседы о природе вещей и естестве микромира, который засасывает человека в фантастический мир. И все-таки боялся. Боялся, что очутившись в реальной действительности, за пределами болотного царства, она обнаружит тягу к другой жизни, скованной пороками — пошлостью, снобизмом, лицемерием, ханжеством, насилием.

— Можно я повешу фотографию у себя в комнате? — прижимая к груди снимок, спрашивает она. — Или сделаю так. Сперва пойду в фотоателье и увеличу портрет. Пусть там немного подретушируют старенькую фотогра-фию.

Огромные влажные глаза Кассандры смотрят на отца долгим невидящим взглядом, поддавшись чувственному восприятию, а он читает ее мысли. Кажется, в ней вместилась целая планета с материками чувств, бурными реками энергии, ветрами странствий, мерцающими звездами надежд, шальными грозами, безмятежными берегами, загадочными тропами любви, бурей и огнем страстей. Нельзя дать погаснуть этому многообразному лику, подчиненному единому закону роста и совершенства.

— Конечно, можно, — он обнимает растроганную дочь и целует ее в лоб.

— Конечно, можно.

— Но ты, отец, так и не сказал мне, чем было вызвано твое смятение, когда рассматривал картины, — все еще находясь под гнетом странного поведения отца, Кассандра вопросительно смотрит на него и ждет ответа.

— Думаю, что твой принц уже в дороге, он спешит сюда, — Колымей хитровато щурит глаза. — Ты веришь мне?

Она замирает в растерянности, и с алых губ слетает глухое восклицание:

— Не может быть!

— Может.

В глубине души она верит словам отца, произнесенным с присущей ему убежденностью.

7

Заведующую рестораном Надежду Ивановну Клязьмину, к счастью, Жан с Вадимом застали на рабочем месте. Это, по мнению Жана, была типичная представительница своей профессии: невысокая бойкая кубышка, обладательница длинного нора, высокого лба, широких скул, маленьких невыразительных глаз и рта с толстыми округлыми губами.

— Чем могу быть полезной? — встретила она гостей мягким дружелюбным голосом.

Показав удостоверение, Жан без всяких предисловий поинтересовался происшествием в минувший понедельник.

— Да, — голова хозяйки качнулась вместе с внушительным торсом, — престижа от этого нашему ресторану не прибавилось. Хотя, сами понимаете, такое могло случиться где угодно. — Потом обратилась к зеленоглазой девушке, сидящей за пишущей машинкой: — Настя, пригласи сюда Вадима Вадимовича, — И пояснила: — Это наш метрдотель, Вадим Вадимович Васин.

— Можно, чтобы она проводила нас к нему? — спросил Жан.

— Пусть будет по-вашему.

В зале посетителей почти не было. Из-за дороговизны обслуживания в последние годы рестораны оказались на грани выживания. Раньше, отметил про себя Жан, приходилось подолгу выстаивать очередь, чтобы занять вожделенные места за столиком. Тогда и музыка встречала, и люди плясали. Теперь же — одно запустение. Но, судя по всему, причуды экономического бума не очень-то ударили по престижу «Зари». Напротив, ресторан процветал: после капитального ремонта стены оделись в декоративные щиты с витражами, эстампами, живописными картинами. Особенно впечатлял банкетный зал, куда следователей привела Настя: он был отделен от общего раздвижными дверями с толстыми рифлеными стеклами. Даже появился причудливой формы бассейн с фонтанами, облицованный темнозеленой стекломозайкой. С потолка свисала гигантская люстра. В глубине — большая глиняная ваза с яркими искусственными, цветами. Одна сторона зала располагала зашторенными кабинами — для интимных встреч. Из невидимых динамиков лилась музыка… Будто здесь готовились к лучшим временам, которые должны вот-вот наступить. Любопытно бы здесь, подумал Жан, попировать с красивой женщиной, предаться благостному спокойствию. Ей здесь наверняка понравится, а женщины могут по достоинству оценивать вкусы мужчин.

Вадим Вадимович оказался статным, высоким, с короткой стрижкой человеком, тяжелой нижней челюстью и двойным подбородком. На вид ему было около пятидесяти. Узнав о цели визита следователей, он широко улыбнулся, как бы предлагая себя к разговору.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов, — сказал Жан, усаживаясь.

Васин сел напротив.

— Пожалуйста.

. — Я должен получить от вас некоторую дополнительную информацию по поводу отравления одного из ваших посетителей.

— Что ж, с удовольствием. Это было в понедельник в седьмом часу вечера именно здесь, в банкетном зале, — он указал на пустующий в углу зала

— И что потом?

— Мы же сейчас работаем до восьми вечера. Смена моя давно вышла, а тот чуть ли не всей грудью распластался на столе. Ну, подошел, потряс за плечо, а тот не шелохнется. Смотрю, одна рука его опущена и висит, как ватная. Пощупал пульс… Ну, и вызвал «скорую».

— А как выглядел тот, второй?

Вадим Вадимович задумался. Жан признался себе, что метрдотель ему не понравился. Какой-то поддельно утонченный, чрезмерно учтивый, с притворной доброжелательностью, щедрый на реверансы. Словом, все в нем было неискренним, фальшивым.

— Это был человек лет под сорок, — снова улыбнулся Васин, хотя повода для этого не было. — Высокий, коренастый, шатен, с красивыми, чуть посеребренными волосами на пробор. Был на нем модный малиновый пиджак… Белоснежная сорочка, задернутая красивым галстуком. Словом, производил впечатление богатого преуспевающего бизнесмена.

Жан наискосок глянул на Вадима, надеясь по его выражению лица определить реакцию сослуживца, однако глаза у того были пустыми и безучастными.

— Очень богатым?

— Возможно. Когда я стал убирать со стола, под одной из тарелок нашел сторублевку. Видно, оставил деньги за обслуживание.

— Каких-нибудь отличительных примет не заметили у него?

— Нет. Разве только на указательном пальце был изящный, отлитый из тусклого золота перстень.

Несмотря на наматывающийся клубок фактов, Жан понимал, что особых зацепок по-прежнему нет. Возможно, тот, второй, отравил Рэма. Но где его искать? Есть другие версии, но они требуют проверки и осмысления.

— Вадим Вадимович, — наконец подал голос Вадим, — те двое были все время одни за столом или был третий? Ну, подходил кто-то к ним или подсаживался?

«Молодец, — порадовался Жан, — берет быка за рога».

— Да, к ним на какое-то время подсела дама очень приятной наружности. — Метрдотель снова задумался. — Да, точно. Она в основном говорил с тем, кого отравили.

— Рэмом его звали, — пояснил Вадим.

— Значит Рэмом… Она посидела, кажется тоже попила вина. Потом они с этим… с Рэмом стали о чем-то спорить. Минут через двадцать она встала, оперлась руками о стол, стараясь совладать со своими эмоциями. А этот Рэм махнул на нее рукой, мол, проваливай ко всем чертям, и она выбежала из зала.

Жан извлек из кармана фотографию.

— Случайно не эта?

Васин взял снимок, с минуту изучал его. На его лице появилось удивление:

— Она! Ей-богу она! Откуда у вас эта фотография?

— Вы с ней раньше не встречались? — спросил Жан.

— Никогда, — выпалил служитель общепита.

— А тех двоих? Знали вы их?

— Только шапочно. Два или три раза сюда заглядывали. А у меня память на лица профессиональная.

Жан поблагодарил Васина за информацию.

— Если припомнится что-то еще для нас полезное, будем премного благодарны за звонок в любое время суток.

И он оставил Вадиму Вадимовичу свою визитку.

Затушили свечи, наступила непроницаемая темнота. Комната погрузилась в забытье, все предметы исчезли из поля зрения. Когда глаза привыкли к мраку, выяснилось, что Луна, печально глядевшая в открытое и расшторенное окно, бросает тусклый свет на лица четырех затворников, расположившихся вокруг стола. Хозяин рассадил всех так, чтобы мужчины чередовались с женщинами. Не нравилось ему только состояние Полины: ее глаза не выражали готовности, веры в конечный результат.

— Полина Свиридовна, вы, как и остальные, расслабьтесь и положите руки на стол так, — Колымей кивнул на свою ладонь, раскрытую для рукопожатия. — И все, пожалуйста, расслабьтесь. Правая ладонь каждого должна держаться за левую ладонь соседа. Словом, рука в руку. Таким образом создается замкнутая биоцепь, в которой наши души и тела соединяются воедино.

Колымей дотянулся до этажерки, взял оттуда четыре жетона с выпуклыми знаками, предложил каждому из своих ассистентов положить их на ладонь.

— Это прошедшие специальную зарядку талисманы, покрытые слоем растопленного в огне воска. Они ускорят наше слияние, если, конечно, вы не разорвете биосвязь. Желающие могут закрыть глаза во время сеанса, чтобы наши мысли ни на что другое не отвлекались. Запомните, что мы собираемся выйти на контакт с духом. — Он выдержал долгую паузу, разглядывая ассистентов, и, убедившись, что все правильно выполнили его указания, низким и твердым голосом обратился к ним: — Вы погружаетесь в совершенно ясный магнетический сон. Вы почувствуете при этом, как холодеют ваши руки, ноги, все тело. Не волнуйтесь, это значит сеанс про-текает нормально.

Колымей удовлетворенно кивнул: его воля завладела волей трех лиц, направляя энергию их тел на материальные предметы. Игнат сразу почувствовал, как тело его расслабилось, мозг высвободился из прежних дум и переживаний. Куда-то исчезли кошмары: будто не был он в доме покойника, будто руки его не касались пиджака умершего человека, будто не терзали его мерзкие чувства за фальшиво-показной маскарадностью бытия. Все провалилось куда-то. Теперь для него существовало только настоящее, и он все более покорялся звучащему в темноте голосу — твердому и низкому, голосу человека, привыкшего контролировать свою силу:

— Я, прозванный й известный под именем Колымей, выхожу на связь с духом. Приди, коснись нас, воплотись в плоть землянина, стань нашим другом..

Все с закрытыми глазами покорились его размеренному голосу. И вдруг вздрогнули: они почувствовали под своими руками, как стол, издав треск, и покачнулся.

Благодарю, — Колымей поднял голову к потолку, — что отзываешься на мой зов…

Стол снова качнулся. Потом он плавно оторвался от пола. Полина, испугавшись, открыла глаза. Ее пальцы судорожно вцепились в пальцы Колымея.

— Боже! — только и смогла выдохнуть она.

И тут у нее перехватило дыхание: она увидела силуэт, окаймленный тонкой полоской света. Он напоминал плоскую, будто вырезанную из картона, голову, прижатую к стене. Силуэт переместился справа налево, потом возвратился на место. Теперь он больше походил на объемный разбитый лед, сверкающий голубым светом и освещающий соседние предметы. Движение тела ускорилось. Потом оно стало уменьшаться, вскоре вовсе пропало, и комната снова погрузилась во мрак.

Полина впала в транс, но продолжала, затаившись, сидеть, пораженная страшным колдовством Колымея, которого всегда считали чудаком

неудачником. Под ее ладонями шевельнулась студеная волна, холод пронизывал тело. Колымей, с трудом различая выражение ее лица, опасал. И что она не выдержит напряжения и рухнет на пол. Только бы не это! Нельзя нарушать контакт

— Все идет как и следовало. Биологическая энергосеть сработала, дух на связи, он питает к нам добрые чувства. — Лотом обратился в пустоту: — Я с нетерпением жду твоего ответа. Ты можешь назвать себя? Если да — качни стол один раз, если нет — два раза.

Наступило глухое молчание. Неожиданно занавес на окне поднялся, сорвался с карниза и накрыл этажерку. С нее посыпались на пол книги. Этажерка приблизилась к Кассандре, которая в этот момент испытывала сильное охлаждение рук. Колымей наклонил голову вперед, дунул на этажерку, и та медленно переместилась на место.

Наконец, стол качнулся один раз.

Тут вздрогнула Кассандра: ощутив сильную боль на уровне сердца, она боялась потерять сознание. Но почувствовав крепкое пожатие руки отца, она вернулась в прежнее состояние. Игнат, как прежде, был спокоен, он даже ощутил, как левая нога Колымея плавно двигалась в ту сторону, куда перемещался стол.

— Назови свое имя? — повторил Колымей и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Я буду называть буквы по алфавиту. Когда дойду до начальной буквы твоего имени, дай знать.

Он медленно называл буквы и, как только дошел до «М», стол качнулся. Потом Колымей стал называть все мыслимые и немыслимые имена.

Стол молчал.

— Может быть, ты не желаешь, чтобы твое имя предавалось огласке?

Стол скрипнул и умолк.

Интуиция подсказывала, что надо искать ответ среди имен древнегреческих богов и царей. Он сильно напрягался, перечисляя их, при этом боролся с желанием оторвать руку от стола. Никому из присутствующих не было ведомо, сколько жизненных сил потерял он с начала сеанса, какое титаническое напряжение воли требовалось ему, чтобы жизнь вышла из его существа и действовала на расстоянии. Но тот, кто в эти минуты открывал глаза, не мог не видеть светящееся отражение его рук.

Когда в его сознании шевельнулось слово «Мидас», стол двинулся и ответил «да».

В глазах Колымея мелькнуло молчаливое торжество и легкое презрение к одержанной победе. Оставалось узнать главное — происхождение духа.

— В прошлом ты был землянином? — спросил он.

Стол качнулся дважды.

Далее ассистенты услышали такой диалог:

— Ты можешь определить местонахождение дома номер семь по улице Знойной в нашем городе?

— «Да».

— Способен ли ты вдохнуть жизнь в только что умершего человека по этому адресу?

Стол затаился.

Калымей несколько раз повторил вопрос.

— «Да» — наконец стол качнулся и снова замер.

Полина, вздохнув полной грудью, застонала, изошлась нервным кашлем, ее лицо покрылось обильной испариной. Почти те же ощущения испытала Кассандра, но она сознавала, что вся эта процедура уже позади.

Колымей поспешил успокоить своих ассистентов:

— Благодарю вас за мужество. Вы прекрасно ассистировали. Сейчас сеанс окончен, его последствия могут стать сенсационными. Большая вера и взаимное доверие дает нам возможность засвидетельствовать: мы собственными глазами видели астральное тело, участвовали в общении с высшим духом.

Выслушав эту тираду,' Игнат тяжело вздохнул, смахивая пот со лба.

— Все это… — его лицо зажглось восхищением. — Все это за пределами человеческого разума. Вынужден признаться, что я не очень-то верил… Это ведь сущая фантастика!

— Ничего подобного, — возразил Колымей. — Это фантасты хотят оторвать людей от действительности, я же хочу возвратить их к ней.

Ощущение успеха прочно завладело Игнатом, заполнило все его существо, сметая прочь изнеможение от напряженного сеанса. В считанные минуты вся его жизненная философия рассыпалась в труху. Его вера в официальную науку, рационализм, в логику и незыблемую реальность материального мира поколеблены. Он оказался безоружным и беспомощным перед хаотичной и сумасшедшей вселенской тайной. Уже пожилой историк по образованию и профессии, повидавший на своем веку самые невероятные вещи, вдруг раскис перед новой философией, преподнесенной ему другом Колымеем.

Хозяин замка встал из-за стола, зажег свечу. Тусклый свет упал на лица людей. Они выглядели инертными, изнуренными от разорительной траты сил. Довольно быстро к ним возвращалась теплота, но смятенное чувство никого не покидало.

Пожелав всем доброй ночи, Колымей проводил их. Вернувшись к себе, остановился у окна.

Болота, еще недавно залитые лунным светом, исчезли — кругом черная пустота без звезд. Внезапно страшный удар грома заставил его вздрогнуть. Затем вспышка молнии осветила окно и непролазные топи: они ожили — косой дождь, усиливаясь, забарабанил по илистой воде, потроша ее на пенистые брызги. Разразился страшный ливень. Ветер и дождь вместе застучали по железной кровле, готовые сорвать ее. Природа бесновалась. Было слышно, как внизу громко грохочет, перекатываясь, пустая металлическая бочка.

Колымей, чье лицо озарял громовержец Зевс, воздел руки кверху, воздавая хвалу восхождению божественной силы из царства мрака.

9

На следующий день ровно в девять утра Маркин вызвал в свой кабинет Жана с Вадимом. По глазам шефа было видно, что его устраивает ход расследования.

— Читал твой отчет, — он удовлетворительно кивнул Жану. — Хороший отчет. А ты уверен, что жена Рэма могла отравить своего мужа?

— Пока это только предположение, не более.

— Можно подробнее?

— Из беседы с ее матерью было совершенно очевидно, что Светлана хотела избавиться от Рэма: тот в течении последних месяцев почти не появлялся дома, скрывался от милиции и, что особенно важно, угрожал выкрасть сына. Это — во-первых. В ящике письменного стола Рэма я обнаружил личный дневник покойного, из которого выкрадены все исписанные листы. Спрашивается: кто и с какой целью мог это Сделать? Это — во-вторых.

Маркин вопросительно изогнул брови:

— Что, есть и в-третьих?

— Да. Метрдотель ресторана «Заря» Васин, обслуживавший тот злополучный столик, сообщил, что к тем двоим на какое-то время подсела женщина. Она говорила с Рэмом на высоких тонах, потом их разговор перерос в ругань, женщина схватила свою сумочку и выбежала из ресторана.

— Ну, — Сергей Георгиевич откинулся на спинку кресла, — и что из этого следует?

— А то, что это была не кто иная, как его жена Светлана Михайловна Багратова.

— Да, это уже мотив. Думаешь, что эти факты дают нам основание для ее задержания как подозреваемую номер один?

— Это все, чем я располагаю.

Подполковник вызвал Наташу и распорядился принести заключение из криминальной лаборатории.

— Скажи Королеву, что мне срочно нужны данные экспертизы по поводу отравления в ресторане, — процедил он себе под нос, даже не шевельнув губами. Потом обратился к Жану: — Как Базалов?

— Нормально.

— А твои соображения, Вадим? — спросил Маркин назидательным тоном, будто принимал экзамен у студента.

— Выводы Жана вполне логичны, — сказал Базалов. — Но, думаю, как-то все гладко получается. Интуиция мне подсказывает, что за всем этим таится что-то необычное, даже мистическое. Сперва эта галлюцинация с ожившим гробом… Между прочим, Аделаида Андреевна не производит впечатление ненормальной женщины…

Маркин поджал губы и удивленно приподнял

— Ну ты даешь! Что только не померещится женщине около гроба с покойным бандитом?

— Я тоже так думал, но… Выходит, что и мне померещилось?

— И тебе? — усмехнулся подполковник.

— Когда я стоял у гроба, а Жан в это время беседовал в соседней комнате с матерью и дочерью, какие-то тени скользнули по стене. Я оглянулся — никого. Просто мистика. Потом появился высокий мужик лет под шестьдесят с пышной бородой. Он был в темных очках и с соломенной шляпой в руке. Старик швырнул в ноги покойного сто рублей. Но этим не ограничился: деньги он сунул и в карман пиджака мертвеца, словно тому пригодятся на том свете на мелкие расходы. Не находите ли это странным?

— Ты чушь несешь, Вадим! — резко бросил Маркин. — Тебе надо навести порядок в собственной голове. Область фантастики не наше занятие.

Принесли заключение экспертизы. Версия Жана подтвердилась: отпечатки пальцев как на бокале из-под мадеры, так и на общей тетради принадлежали одному и тому же лицу — Светлане.

— Это, между прочим, в-четвертых, — Маркин не скрывал удовлетворения. — Все соответствует здравому смыслу. Когда, говоришь, похороны?

— Сегодня.

— Сделаем так. Дадим ей время спокойненько похоронить мужа и справить по нему поминки… Ну, не варвары же мы! А завтра отправляйтесь к ней с ордером на арест. И еще, — шеф постучал пальцем по столу, сосредотачиваясь. — Прошу тебя, Жан, не забывай сообщать Наташе, где тебя следует искать. Я всегда должен знать, где в данный момент находятся мои сотрудники. Договорились?

— Договорились.

Их беседу прервала Наташа, появившаяся в дверях.

— Сергей Георгиевич, там…

— Ну, что там — землетрясение! — гаркнул подполковник.

— Звонит Светлана Михайловна, — сконфуженно произнесла она. — Настаивает на разговоре с Жаном Игоревичем.

Маркин вопросительно посмотрел на Жана. Тот встал, но шеф жестом предложил ему оставаться на месте.

— Вот что, Наталья Константиновна, переключи разговор на мой телефон.

Наташа вышла в приемную. Наступила короткая тишина. Жан поднес трубку к уху и услышал взволнованный женский голос:

— Алло, это Светлана Михайловна. Вы меня слышите?

— Да, слышу.

— Творится что-то невероятное. Если так будет продолжаться, то я наверняка попаду в психушку. Вчера мать уехала…

— Светлана Михайловна, говорите по существу, — перебил ее Жан и сделал знак Маркину, чтобы тот взял трубку с параллельного телефона. — Говорите, что случилось?

— Скажите, вы могли бы срочно выехать ко мне? Это очень и очень важно.

— Да говорите же, что стряслось!

— Этой ночью труп исчез.

— Что?

— Взял да исчез… Хоронить некого…

— Выезжаю, — растерянно промычал Жан.

Оба, подполковник и Жан, словно ошпаренные, кинули трубки на рычажки телефонов. Маркин бросил на Вадима беспомощный взгляд, почесал затылок и внезапно разразился диким раскатистым смехом.

— Покойник сбежал… Радуйся, Вадим, накаркал, — и он вновь стал захлебываться от смеха.

Таким его никогда не видели.

10

До болот Мидас добирался добрых двенадцать часов — от восхода до заката. Бежал, шел, потом снова пускался бегом, останавливался, чтобы перевести дух. Ноги ныли от отеков. Каталепсия не проходила. Каждый раз его передергивало, когда он представлял, что тело Мертвеца стало его плотью.

Вконец измотанный добрался до леса. Здесь стало легче, и он мог расслабиться.

Небо после ночной грозы по-прежнему было затянуто тучами. Он продвигался к запеленгованному его разумом объекту. Вдруг остановился. Показалось, что информант больше не направляет его. Но медлить не хотелось. В любую минуту его могли обнаружить непонятные по своей психологии существа. И тогда…

Так было, когда шел по улицам города: он видел на лицах землян отражение печали, скорби, страха. Его остановила женщина средних лет с вьющимися волосами. Ее зеленоватые глаза выражали не столько удивление, сколько испуг. Она приставала, таращилась На него и все бубнила под нос: «Рэм, ты воскрес?.. Рэм, ты воскрес?..» Но встретив холодное и глухое раздражение в его глазах, схватилась за сердце…

Впрочем, теперь никакого повода для тревоги — кругом безлюдно, одни

диковинные деревья, сверху, сквозь кроны, смотрят на него набухшие от влаги темно-лиловые тучи. Природа готова снова взбунтоваться и начать светопредставление. Громыхнуло над головой — остервенело, надтресну, то. Яростно зазвучала симфония сил Тьмы и Света. Казалось, они сошлись в бешеной схватке, истязая друг друга. Схватка эта с каждым раскатом грома становилась чудовищно жестокой. Хлынул ливень.

Неожиданно в нем зашевелилось странное ощущение: кто-то неустанно дышит ему в спину. Чьи-то шаги позади него ошеломляюще точно совпадают с его собственными. Стоило ему остановиться, шаги затихали. Он обернулся — никого. Надо торопиться. Не куда?

Мидас полез в карман пиджака, извлек оттуда латуневый жетон-талисман с выгравированными знаками, зажал его в руке и услышал чей-то приглушенный голос. Это было похоже на загадочный сигнал, возникающий в сознании без предупреждения. Значит он снова под чьим-то контролем. Кто-то зовет, управляет им. Он стиснул виски ладонями, и в голове беспорядочно зашевелились обрывки фраз: «Углубляйся в лес… Сворачивай направо… Будь осторожен — трясинные болота… Найди тропинку, иди по ней, не сворачивая… Ворота… Пройди через них…»

И вот она — тропинка. Единственная, связывающая реальный мир с призрачным.

Дождь припустил еще сильнее. Ветер буйно раскачивал и теребил деревья. Они сходились друг другу в объятия, иные со свистящим треском валились, находя свою погибель в тяжелой болотной жиже.

Он ускорил шаг. Сердце клокотало от торопливой ходьбы, от предвкушения встречи. То и дело заступал за край тропинки, проваливаясь по колено в вязкую землю, отчего штанины брюк, покрывшись толстым слоем грязи, стали тяжелыми. Ноги чавкали в лакированных туфлях.

Ощущение, что кто-то движется по пятам, не покидало его.

Строго подчиняясь приказу, он остановился. Как бы выплывая из небытия, появились двустворчатые ворота, предусмотрительно распахнутые настежь. Через пятьдесят метров такие же ворота — массивные, кованые. Только тогда, когда нога нащупала под собой твердую почву, беспокойство покинуло его.

«Он упрямо ждет меня, — звенело в ушах, — и, похоже, дождался. Он зовет меня. Но я знаю, кто он, и знаю, что он хочет от меня».

11

Гроб действительно был пуст, будто только что его завезли из бюро ритуальных услуг.

Гроб, к удивлению Жана, был сдвинут кем-то или чем-то: он стоял почти по диагонали к периметру стола.

Труп вместе с черным парадным костюмом и лакированными туфлями стал призраком, растворился в неведомом пространстве. Непостижимое разуму дьявольское безумие! '

Другой была и Светлана. Куда-то испарились ее чопорность, высокомерие, ледяной голос. Теперь она с затаенным дыханием смотрела на следователя. Губы ее дрожали, слезы подступали к глазам и, казалось, она сейчас разрыдается как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

— Когда это случилось? — тихо спросил Жан.

— Ночью… После двух часов.

— И

В ответ она пожала плечами.

Все выглядело фантастически необычно, за пределами человеческого разумения. И не только для Жана, И все-таки все эти выдумки с полтергейстом, в чем убежден Вадим, чушь собачья. Ясно, что покойник не мог сбежать. Его выкрали. Но кому понадобился труп? Неужели в этом неодушевленном теле скрыта какая-то тайна? Логика трещала по швам — ее не было вовсе. Хотя каждому явлению должно быть объяснение. Значит надо взять себя в руки, не поддаваться смятению. Возможно, исчезновение мертвеца, подумал он, — логическое продолжение истории с отравлением. И раскрытие одного преступления должно неминуемо привести, к раскрытию другого.

— Вы готовы дать откровенные показания? — спросил Жан.

— Вы разве усомнились в моем откровении? — она исподлобья смотрела на следователя выжидательным взглядом, стараясь понять, к чему он клонит.

— Да! — Жан энергично мотнул головой. — Вы вчера солгали, что после ухода Рэма из дома вы его не видели.

Глаза ее наполнились слезами. Закрыв руками лицо, она закачала головой.

— Будь проклят Васин! — воскликнула она, чувствуя, как ее пронизывает холодная дрожь. — П-п-подлый ублюдок!

— Успокойтесь, Светлана Михайловна, — он с облегчением вздохнул: вопрос задел ее за живое, и она раскололась. Оставалось продолжить натиск. — Да, Вадим Вадимович сказал…

— Хватит! — она резко прервала его. Само упоминание имени этого человека приводило ее в ярость. — Этот мерзкий, угодник решил свалить все с больной головы на здоровую. И вы клюнули на его наговоры?

— Сделаем так, — глаза Жана потеплели. — Сейчас мы вместе едем в управление, и вы даете официальные показания. Как на духу.

— Согласна, — осипшим голосом произнесла она. — Сейчас, только соберусь.

Светлана сбегала в соседнюю комнату, возвратилась с какой-то белой коробочкой, впихнула ее в кожаную черную сумку, забросила туда еще какие-то вещицы.

— Я готова.

12

Невообразимо тяжелый дождь, казалось, привел в движение весь дом. Железная кровля угрожающе дребезжала. Небо над развалинами громыхало, ливень нещадно стучал в окна.

Когда Колымей, прикрывая голову зонтом, добежал до беседки, вспышка молнии ярко прорезала черноту туч, и над ним снова разразились громовые перекаты. Он поднял голову и успокоился: красноватый мигающий фонарь, установленный на башне, продолжал подавать сигналы.

Вдруг до слуха донесся треск, потом хруст ломающегося сухостоя. Похоже небо услышало его мольбу, потому что в это мгновение очередная вспышка высветила на тропке тяжёло идущую фигуру. Человек в черном измокшем до ниточки костюме двигался к нему: прямо с того света являлся его отпрыск.

— Мидас! — голос Колымея, словно новый порыв ветра, пронесся над болотами.

Тот, вздрогнув, остановился.

С зонтом над головой Колымей бросился с террасы навстречу пришельцу и, оказавшись с ним лицом к лицу, обнял его, но Мидас отстранил бородача.

— Вы меня ждали? — на него смотрели холодные глаза, но это был завораживающий взгляд, которому нельзя не подчиниться.

— Так я никогда в жизни никого не ждал, — с чувством произнес Колымей.

С минуту он стоял молча, с изумлением глядя на свое создание. Хотелось, как это было в детстве, прижать к себе сына, сказать много теплых слов, но… «Он больше тебе не сын, — услышал внутренний голос, — и ты должен это признать. Ты должен привыкнуть к мысли, что это Мидас-человек далекий от родства, неземной, таинственный». Но как привыкнуть к этому, если сын и этот незнакомец словно горошины с одного стручка?

Странное, необъяснимое ощущение нереальности…

Убедившись, что за Мидасом нет «хвоста», Колымей повел знакомого незнакомца по вымощенной булыжниками дорожке к стенам монастырских развалин, которые его обитатели называют более достойным словом — замок.

В сводчатом холле при тусклом свете керосиновой лампы, прислонившись к мраморной обшивке камина, сидел Игнат. Он подбрасывал в догорающий огонь поленья, но, увидев гостя, тут же вскочил и, глядя изумленно-неверующими глазами на явление призрака, казалось, остолбенел. У него даже перехватило дыхание от сознания, что еще накануне видел его в гробу, и вот… Он попытался найти хоть какое-то объяснение этому феномену. Ведь мертвецы не ходят! Не могут ходить!

— Добро пожаловать в нашу семью, — не сводя с пришельца глаз, Игнат машинально протянул руку.

Легкая улыбка коснулась лица Мидаса, и он ответил на приветствие кивком головы и рукопожатием.

Озябшего и изнуренного от длительной дороги гостя усадили возле заранее затопленного камина, чтобы тот ощутил домашний уют. Здесь же на столике уже были чашка с горячим чаем и бутерброды в тарелке.

— Ты продрог? — спросил Колымей, оглядывая его набрякший наряд.

Вместо ответа Мидас поднялся и занялся своей одеждой: снял с себя все мокрые тряпки, оставшись совершенно голым. Именно в этот момент над их головами раздался женский голос: «О боже!» И тут же послышались удаляющиеся шаги и хлопок двери.

— Каким-то шестым чувством твоя Полина учуяла что-то неладное, — проворчал Колымей и, сбросив с себя халат, накинул на плечи гостя. — А ты садись, тебе надо отогреться и подкрепиться.

Мидас сел поближе к камину, протянул ладони к огню, потом принялся за трапезу.

Пока тот ел, Колымей разглядывал его: приятная наружность, стройный, атлетичный, большие карие, как у матери глаза. За пятнадцать лет, что они не виделись, сын возмужал: редкая седина пробивалась в темных кудрях, на верхней губе пролег небольшой шрам, но это не портило общего впечатления.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Колымей, когда тот доел последний бутерброд.

— Нуждаюсь в адаптации, — вяло выговорил Мидас.

— Добирался без проблем?

Мидас стал вспоминать о своей земной одиссее, о своих первых впечатлениях и ощущениях. Бородачи слушали его внимательно. Когда Мидас умолк, Колымей поскреб бороду и спросил:

— Говоришь, кто-то дышал тебе в спину?

— Да.

— К сожалению, этого я не учел, — заметил чародей.

Игнату явно хотелось завязать разговор с Мидасом, но Колымей поспешил вмешаться:

— Он буквально валится с ног. Не будем ему досаждать расспросами. Еще успеем, но не сейчас. Вот тебе, Игнат, ключи от верхней комнаты, что в моем, правом, крыле. Это в самом конце коридора. Проведи его туда, найдешь там свежее белье, которое я заранее приготовил. Пусть переодевается и отдыхает столько, сколько потребуется. Потом спустись сюда. — Подумав, добавил: — Не забудь запереть ворота на болотах.

Через час, когда Игнат снова появился в холле, Колымей, не скрывая озабоченной радости, спросил:

— Ну как?

— Но, слушай, Колымей…

— Слушаю.

— Может быть ты не сошел с ума, но это ведь твой сын?

— Ну и что же?

Игнат развел руками.

— И в то же время… не твой сын.

— Ты прав, друг, сын умер. И навсегда.

— Но такого не бывает!

— Все, что постижимо нашему сознанию, то постижимо и нашему разуму, — философски изрек Колымей. — Скажи, какие самые ходовые слова у церковников

— Христос воскрес.

— Верно.

— Но то — Христос, а тут — простой смертный.

— Тело, зачатое высшим духом, не может быть таковым. Рэм воскрес и стал новым человеком — Мидасом. И Христос был земным, а потом… Потом начинен божественным духом.

— Божественным духом? — с удивлением переспросил Игнат. — Выходит, что Мидас нечто вроде Бога Земли? Думаешь, что он вознесется в свою небесную обитель на сороковой день?

Колымей молча принял эти наивные фразы, которые вполне естественны для человека, доискивающегося до сути божественного присутствия- Он знал, что Игнат верит в торжество Творца, но всегда теряется в догадках: каков он, что это за такая сила, способная влиять на каждого живущего и на макромир в целом? Однако Игнат никак не мог осмыслить утверждения, что Бога надо любить. Господа можно уважать за его деяния, можно верить, но любить… Любить… Это особое чувство. Можно ли полюбить женщину, ни разу не увидев ее, не коснувшись ее своим зрением?

— У тебя будет возможность задать эти вопросы Мидасу.

— Обязательно задам, обязательно, — пробубнил Игнат, и мысли стали путаться в его голове, разум тщетно пытался постичь непостижимое. Он ущипнул себя за живот. — Не во сне ли я нахожусь?

— Это, если хочешь, встреча с эмиссаром посланцем из одной цивилизации в другую. Ты обратил внимание на его глаза? Они другие, словно излучают голубой свет. По ним я прочитал: дух, вошедший в новую плоть, значительно совершенен, чем дух любого землянина. Он наделен удивительными телепатическими возможностями: иначе как объяснить то, что наш гость нашел дорогу туда, куда был вызван?

— Это меня и удивило, и озадачило.

— Дадим ему недельку-другую для акклиматизации, а потом ему следует вступить в физический контакт с окружающей средой, при этом постоянно поддерживая с нами связь. Он своими глазами должен увидеть этот мир. Как он с этим справится, пока не знаю. Но одно совершенно очевидно: он жил в других нравственных условиях, пространственных и временных измерениях и явился сюда с благой миссией.

— Он в этом признался?

— Нет, я просто убежден. Сейчас он должен хорошенько отдохнуть. От долгой лежанки в гробу… ну, сам понимаешь, каталепсия. Тревожить его нельзя. А потом он должен познакомиться с литературой, которую я подобрал. Там книги по истории Земли — с древнейших времен до сегодняшнего дня, а также по религии, философии, оккультовым наукам. Я очень надеюсь на твою помощь, как историка и исследователя. — Колымей откинул назад голову, задумался. — Я придумаю ему вымышленную биографию, иначе, сам понимаешь, не избежать любопытства наших дам. Представлю его как своего одаренного студента, которого через тебя пригласил к нам на некоторое время. Что же касается его дальнейших планов… Потом, когда созреет, пусть на практике изучает психологию людей, их нравы и прочее, чтобы иметь представление о нашем обществе. В этом и заключалась моя главная идея.

Колымей умолк и, оглянувшись по сторонам, спросил тихим голосом:

— Скажи, как себя чувствует Полина?

— Рвет и мечет, — уныло фыркнул Игнат. — Задалась вопросом, сможет ли она и дальше жить такой жизнью?

Нахмурив брови, Колымей задумался.

Он никак не мог смириться с мыслью, что в один прекрасный день Игнат может навсегда покинуть развалины. Правда, он давно научился находить утешение в своих суждениях, даже если они были абстрактны. Видимо, каждый человек обречен на одиночество, успокаивал он себя.

Судьба может подбросить тебе друзей, потом безжалостно разлучить с ними, но зато ты неизменно останешься самим собой — со своими чувствами, надеждами, деяниями. Человек лишь изредка покидает свою плотскую обитель, чтобы пообщаться с близкими людьми, соприкоснуться с мирской суетой, окунуться в утехи, а потом снова возвратиться в непролазные джунгли своего микромира, замкнуться там, прислушаться к себе, к своим новым ощущениям… И так — бесконечно, пока дыхание не покинет тебя, пока дух не растворится в вечности, не сольется с Абсолютным Разумом.

Он тяжело вздохнул.

— Жизнь меня давно убедила, что даже из самых безнадежных ситуаций есть выход. Что же тут можно посоветовать? Во-первых, займи ее чем-нибудь. Ну, скажем, вязанием, разведением цветов во дворе… Мало ли что можно придумать? И потом: почаще мог бы с ней бывать в городе. При небольшом гриме тебя вряд ли кто признает. Ты уже имел возможность убедиться в этом. Словом, чем-то надо ее увлечь.

— Попробую, — печально проговорил Игнат. — Ты ведь знаешь, что человек с годами блекнет, особенно женщина, остается то, что внутри, незримое для других. Душа у Полины мягкая, хоть и в черствой упаковке… Тут они обернулись на женский голос.

— Кто-нибудь объяснит мне, черт подери, что происходит в этом доме?

— голос Полины срывался на истерику: в нем сквозило отчаяние и безысходность.

Мир на развалинах был поколеблен, хотя со стороны могло казаться, что жизнь здесь течет ровно и безмятежно.

13

Вадим в этот день тоже не терял времени зря. С утра до полудня, пока Жана не было в управлении, он успел объехать все морги города, всматривался в восковые лица мертвецов, сверяя их с фотографией Рэма. Но, как и ожидал, исчезнувшего трупа нигде не было. По свидетельствам опрошенных жителей дома, где еще накануне готовились к похоронам, семейная чета Багратовых жила в любви и согласии более десяти лет, была великодушна не только друг к другу, но и к окружающим, никакой ссоры между ними не замечали, поэтому были удивлены происшедшим. Лишь одна старушка призналась, что видела, как ранним утром из подъезда выбегал мужчина крепкого телосложения в серой маске. И если даже ей он не померещился, то выйти на его след никаких шансов не было.

И вот теперь он сидел в управлении за своим столом в ожидании Жана, а перед глазами продолжали витать покойники — посинелые, замороженные, загримированные.

Чтобы отвлечься от мерзких видений, он достал из встроенного в стену шкафа две папки — каждая с каллиграфически выведенной надписью: «Багратовы». В них Жан скурпулезно складывал все, что могло иметь отношение к отравлению Рэма. В первой — все прямые и косвенные улики, во второй — второстепенные, то, что в случае необходимости могло пригодиться. Вполне заслуживающий порядок! Папки успели растолстеть, а значит не напрасны были их усилия.

Вадим принялся снова внимательно изучать их содержимое. Во второй папке привлекла внимание вырезка из газеты «Городские новости». Это была двенадцатилетней давности заметка «Трагедия на пляже», о которой Вадим понятия не имел.

«Печальная весть, — читал он, — постигла коллектив университета: на сорок четвертом году жизни оборвалась жизнь бывшего декана кафедры философии, доктора философских наук, профессора Арсена Давидовича Багратова, известного в

Было ясно, что речь в заметке шла об отце Рэма, о котором Вадим был наслышан, учась в университете на истфаке. Он слышал много противоречивых высказываний о профессоре. Говорили, что его лекции по философии всегда собирали широкую аудиторию, что Колымей строил свои лекции и беседы, опираясь на принципы оккультных наук, реакцию своих студентов определял по датчикам, прикрепленным к голове, даже открыл в университете нелегальную секцию по аномальным явлениям, где устраивал сеансы по спиритизму, гипнозу, телепатии, ясновидению…

Странная заметка, подумал Вадим. Предположительно… По всей вероятности… Мог бы… Разве из этого следует, что отец Рэма погиб? Предположение вовсе не является заключением и доказательством.

Из раздумий Вадима вывело появление Жана. Вместе с ним была Светлана.

— Узнал что новенького? — прямо с порога бросил Жан.

— Ни в одном морге не значится, — отозвался Вадим. — Никто из опрошейных ничего толком не знает.

— Ясно. Значит, действуем по плану.

Жан усадил Светлану, заметив, что разговор предстоит тяжелый, и от ее чистосердечного признания зависит многое. Затем пригласил Наташу. Та внесла пишущую машинку, устроила ее на свободном столе, приготовилась к работе.

— Светлана Михайловна, — голос Жана звучал теперь официально, — сейчас мы запишем все, что будет произнесено в этой комнате. Учтите, что по уголовно-процессуальному кодексу любое лжесвидетельство может быть использовано против вас. Потом мы вместе скрепим показания подписями… Словом, обычная процедура.

Наклонившись вперед, Светлана вопросительно глянула на Жана.

— Вы что-то хотите заявить? — осведомился он. — Можете говорить, никого не смущаясь. Вадим Михайлович, — он кивнул в сторону Базалова, — тоже следователь, вместе со мной занимается этим делом

— Я бы хотела спросить… Скажите честно и откровенно: вы меня подозреваете в причастности к убийству?

— Если честно и откровенно, то — да, — не задумываясь, отчеканил Жан. — Все улики против вас.

Светлана замерла, лоб прорезала глубокая морщина. Она перебирала в памяти все, что могла вспомнить, сознавая, что ей, подозреваемой, вряд ли кто поверит. Да, она долго даже не подозревала, что Рэм преступник, тратила деньги, приносимые мужем, на все, чего только душа желала. И только тогда, когда «копы» с чугунными лицами ворвались в ее квартируй учинили обыск, она осознала свое щекотливое положение и целый год жила в страхе.

— Но это не так, — ее нижняя губа затряслась.

— Все улики против вас, — повторил Жан. — Нам известно, что у вас были мотивы избавиться от мужа. В частности, он угрожал вам выкрасть сына. И вы, как только представился момент, воспользовались этим… По крайней мере, могли воспользоваться.

Жан взял со стола бумагу и протянул ей.

— Что это?

— Ордер на арест.

Он поднялся, прошелся по комнате в глубокой задумчивости и остановился возле нее. В глазах ее читались и подавленность, и боль, и мольба-Но она не рыдала, а в растерянности смотрела на следователя.

— Ладно, Светлана Михайловна; продолжим, а потом решим, что с вами делать. Скажите, в ту самую ночь, когда ваш муж покинул гроб, вы находились дома?

— Конечно.

— Сколько раз за ночь выходили в комнату покойника?

— Ни разу, — твердо заявила она. — Зато моя мать…

— Что мать?

— Она слышала какую-то возню в соседней комнате, не зная, что это могло быть. В квартире кроме нас никого не могло быть, думала она, значит все это ей чудится. Как-никак, а она перенесла галлюцинацию, и все, что ей казалось, решила она, — результат нервного перенапряжения. Так вот… Она долго не решалась, встать и заглянуть туда. И все-таки любопытство взяло верх. Когда она вошла в комнату, то вскрикнула, увидев гроб пустым, и потеряла сознание.

— Где сейчас ваша мать?

— Я ее кое-как отходила: делала холодные компрессы, давала успокоительные таблетки. Утром она стала собираться, сказала, что на нашей квартире лежит проклятие и ни на минуту больше здесь не желает задерживаться. И еще она заявила, что Рэм поднялся из гроба, чтобы осуществить свою угрозу — выкрасть сына. Поэтому мать отправилась в деревню к своей приятельнице, к которой мы на время пристроили сына.

— К Эмме Парсеговне?

— Ну и язык у нее, — раздосадованно бросила она. — Да, к Эмме Парсеговне.

По словам Светланы, ее жестам было видно, что сама она теряется в догадках. А может быть, мелькнула у Жана мысль, кому-то надо было инсценировать бегство Рэма, чтобы запутать следствие, направить его по ложному пути? Он скосил глаза на Вадима, но тот, молча притулившись в уголке, в ответ скривил губы.

— Светлана Михайловна, я реалист и — законченный, — Жан решил выдать следующий козырь. — И смотрю фактам в лицо. А факты, как известно, вещи упрямые. Экспертиза показала, что отпечатки пальцев на общей тетради, из которой вырваны листы с записями, и на фужере с мадерой, из которого отравлен Рэм, принадлежали одному и тому же человеку. А именно — вам. Как это объяснить?

— Поверьте, я невинная жертва чьей-то закулисной игры, — она поняла, что надо отбиваться, встать на свою защиту. — Ей-богу, я ни малейшего отношения не имею к убийству, тем более к исчезновению трупа. Вся моя жизнь — исполнение долга. И вот — расплата! Меня подозревают в том, в чем я не виновата. Поймите, что все ваши версии ошибочны. Кто-то быстренько спутал следы, чтобы подставить меня, принести в жертву.

Ее глаза умоляли верить ей.

— Тогда скажите, кому это могло быть выгодно? Вадиму Вадимовичу, что ли?

— Почему бы и нет? Это такая лиса, каких божий свет не видывал. Вы не смотрите, что внешне он такой солидный, даже добродушный… Это просто личина, за которой скрывается сущий дьявол.

— Меня интересует и такой вопрос: почему в тот злополучный день вы бросились вслед за мужем именно в ресторан «Заря»?

— Потому что он с дружками всегда пьянствовал там, у этого негодяя Васина.

— Выходит, что Васин знал вашего мужа?

— Как облупленного.

— Но вы, Светлана Михайловна, так и не ответили на поставленный мной вопрос: почему, с какой целью бросились за мужем в ресторан?

— Чтобы решить спор в отношении сына.

Несмотря на твердое намерение Маркина задержать ее как подозреваемую номер один, Жан заколебался.

— Попробую поверить вам, но с одним условием: с этого момента вы начинаете сотрудничать с нами, помогать следствию. Принимаете условия?

— Нет и нет! — отрывисто бросила она и отчаянно всплеснула руками. — Лучше арестуйте меня, потому что принять ваши условия я никак не могу. Думаю, что мой адвокат будет не таким слепым, как вы.

Такого поворота событий Жан не предвидел.

— Это ваше окончательное решение?

В ответ Светлана покопалась в своей кожаной сумке, вытащила оттуда белую коробочку.

— Что это? — спросил Жан.

Светлана молча протянула ему коробку.

Жан открыл ее. Там лежал сверток. Пощупал — что-то мягкое.

— Эту коробочку кто-то подбросил под входную дверь моей квартиры. Ее я обнаружила там сегодня. Разверните газету и делайте вывод.

В нос ударил отвратительный запах от обезглавленного трупика черной крысы. На дне коробки лежала отпечатанная на машинке записка: «Неужели ты этого добиваешься, тварь!» Жан был не менее шокирован, чем Светлана. Было ясно: кто-то ей жестоко угрожал — держать рот на замке, иначе…

— Вы даже не представляете, в какое положение вогнали меня события, — упавшим голосом сказала она. — Да, я боюсь за свою жизнь, за жизнь моего сына. Вы, видимо, растревожили осиное гнездо, и теперь я на крючке у негодяев, тех, кто не остановится ни перед чем, чтобы убрать меня с дороги. Поэтому я боюсь возвращаться домой, где, Бог знает, что меня ждет.

— Как же быть? — Жан всей пятерней почесал затылок. На душе у него стало нехорошо. Он чувствовал, что больно задел Светлану своими подозрениями, и был готов на все, чтобы загладить свою бестактность. — Попробуем определить вас куда-нибудь на время, пока все не прояснится. — Он обернулся к Вадиму: — Позвони в наше общежитие, узнай, есть ли там свободное место?

Звонок не дал ничего утешительного.

— Но вы не беспокойтесь, Светлана Михайловна, — Базалов внезапно почувствовал симпатию и доверие к ней. — Я вас поселю к своей маме. Они с отцом живут одни, и вы их не стесните. Знайте, в обиду мы вас не дадим. Так ли я говорю, Жан Игоревич?

— Да, — согласился Жан. — Берем вас под свою опеку.

Облегченно вздохнув, она поблагодарила следователей за сочувствие. Но прежде попросилась съездить в деревню навестить сына, забрать из дома вещи первой необходимости.

— А вечером следующего дня, — сказала она, — я всецело в вашем распоряжении.

— Не возражаете, если я вас буду сопровождать? — предложил свои услуги Вадим.

14

В полдень, пока Мидас спал в отведенной ему комнате, Колымей уединенно сидел в холле на диване и просматривал свежие газеты, принесенные Кассандрой из города. Однако никак не мог сосредоточиться: тишину замка разрывали крики и вопли, исходимые из комнаты Игната. Полина, видно, не на шутку взбеленилась. Колымей теперь знал, как повлиять на ее поведение и настроение. ОН пойдет на всевозможные ухищрения, лишь бы удержать Полину, а значит и Игната, без которого теперь не мыслил своего существования. Он прекрасно понимай, что рано или поздно такое происходит с человеком, у которого много свободного времени, а заполнить его нечем.

Внезапно все шумы отступили: в «Городских новостях» на первой полосе в глаза бросился заголовок:

«БЕГЛЫЙ ПОКОЙНИК… БЛУЖДАЕТ ПО ГОРОДУ»

И прочитал следующее:

«Из квартиры по улице Знойной, где готовились к похоронам Рэма Багратова, отравленного цианистым калием, исчез покойник. Случилось это, как утверждает жена усопшего Светлана Михайловна, 24 июня, приблизительно в два часа ночи. Как сообщила Аделаида Андреевна, теща Рэма, именно в это время она услышала в гостиной, где был установи лен гроб с покойником, какие-то шорохи, движения. Когда она решилась и выглянула в комнату, гроб оказался пуст.

По данным следственных органов выяснились некоторые подробности. Гпавной подозреваемой является жена Рэма — Светлана Михайловна Багратова. Пока все улики против нее. В течение последнего года у нее с мужем были натянутые отношения. Это объяснялось несколькими причинами. Она не могла смириться с тем, что муж подозревается в ряде преступлений, в. том числе в причастности к убийству. Отношения между супругами осложнялись еще и тем, что Рэм грозился выкрасть сына Сережу. Кроме того, в момент отравления С. М.Багратову видели в ресторане «Заря» вместе с мужем и его дружком, личность которого не установлена.

Однако С. Багратова категорически отрицает свою причастность к отравлению мужа, считая, что преступники сделали все, чтобы подставить ее, свалить с больной головы на здоровую. Несмотря на это был оформлен ордер на ее арест.

Обстоятельства, вызванные исчезновением трупа, перевернули весь ход расследования. В данный момент, похоже, нет никаких доказательств, что Рэм мертв. Выдвигается версия, что смерть могла'быть инсценирована с целью прекращения розыска преступника. Доказать виновность Светланы Михайловны теперь трудно: можно ли добиться осуждения по предполагаемому убийству в отсутствии как Рэма, так и его тела?

Следственные органы не исключают и такую версию: покойника похитили с целью запутать ход дальнейшего дознания. По свидетель-ству опрошенных соседей Багратовых, никто из них не видел похитителей, и они не могут поверить в случившееся. Делать какие-либо заявления Светлана Михайловна отказалась до окончания следствия».

Это только цветочки, подумал Колымей, осознавая свою непосредственную причастность к происшествию. Он хотел было отбросить газету, как внимание его привлек нонпарельный текст под заметкой:

«Экстренное сообщение.

Когда верстался номер, в редакцию позвонила женщина, просила не сообщать ее фамилию, и рассказала, что вчера в городе видела… Рэма Багратова, своего давнего знакомого. «Я буквально опешила, зная, что он мертв, — говорила она взволнованно, — и чуть не лишилась сознания. Он шел посередке улицы быстро, озираясь на ходу, словно ожидал увидеть кого-то. Остановившись, обратил внимание на мое состояние, поинтересовался, может ли чем-то помочь? Выходит, не узнал меня. Боже праведный, но я же видела, что это он: те же глаза, тот же шрам на верхней губе, та же родинка под глазом, даже большие пальцы на руках с утолщением, как у Рэма. И тот же голос. Между нами завязался любопытный диалог:

— Вам плохо? — спросил он.

— Рэм, неужели ты меня не узнал? Я — Зинаида.

— Нет, не узнал.

— Ты умер и пришел за мной? — спросила я.

— Нет, — ответил он холодно и отчужденно.

— Но у тебя тело Рэма…

— Я взял его тело напрокат, — ответил он и быстрой походкой направился в сторону железнодорожного вокзала».

От Комментария редакция решила воздержаться. Возможно, кто-то хотел нас разыграть».

Все перепуталось не

Он снова уткнулся в газету, но был слишком взволнован, чтобы читать.

Шурша домашниками, в холл спустился Игнат. Глаза его выдавали раздражение и досаду: битых два часа уговаривал Полину, но та упрямо стояла на своем — навсегда покинуть ненавистные ей болота.

— Нервы мои вконец расшатала, — сокрушался он, усаживаясь рядом с Колымеем. — На все мои доводы и предложения ей начихать. Так и сказала — на-чи-хать! Единственное, чего смог добиться — отсрочки до осени. Уморился, друг мой, даже горло пересохло.

— Значит надо его промочить, — высказал чародей, все еще находясь под впечатлением прочитанного в газете.

— Считай, предложение принято.

— Промочим, а потом я тебе любопытную сказку поведую.

— Какую?

— Расслабимся, узнаешь.

Они вышли во внешний двор. Липкий туман уже поднялся с болот, и рассеянный свет заставлял его светиться изнутри. За этюдником застали Кассандру. Из царства болот мысли переносили ее в иное, настоящее царство — с роскошными дворцами, висячими мостами, благоухающими садами и вековыми дубравами.

— Скажи, дочь моя, никаких особых странностей ты не заметила в городе? — спросил отец.

— Город кажется переполошился, — оторвавшись от этюдника, ответила она. — Только и говорят о каком-то исчезнувшем трупе: и в троллейбусе, и в очередях, и на почтамте. Мол, покойник разгуливает по городу…

— О чем это она? — рассмеялся Игнат.

— Все о том же, — ответил Колымей и протянул ему «Гордские новости». — Вот полюбуйся, только не впадай в истерику. — Потом снова перевел взгляд на дочь. — Есть мнение попировать. Накрой столик в беседке, выставь моего лучшего коньяка — пятизвездочного, армянского. И пригласи, пожалуйста, Полину Свиридовну — ей тоже не мешало бы расслабиться:

Бородачи проследовали в беседку. Она как бы довершала ансамбль малых архитектурных форм на заброшенном в океане жизни островке, Плющ и жасмин буйно цеплялись за металлический штакетник, образуя куполообразный зеленый шатер. Не было ни ветерка, и болотный туман, казалось, недвижно навис над развалинами.

Пока Игнат читал газету, Кассандра накрыла и засервировала стол с таким изысканным вкусом, что не пировать было нельзя.

Ленивой походкой из-за живой изгороди появилась Полина — массивная женщина с пышным бюстом, живыми светло-синими глазами, и, казалось, все вокруг пришло в движение,

— По какому случаю? — спросила она, заставив себя улыбнуться.

— Пока это сюрприз, — благодушно откликнулся Колымей. — Но этому сюрпризу, к сожалению, суждено так же быстро улетучиться, как туману над нашими болотами.

— Люблю сюрпризы, — усмехнулась она, — без них жизнь скучновата. В ее глазах неожиданно мелькнула тень игривого укора: — А вы, я вижу, Арсен Давидович, изменили своим принципам?

— Что вы имеете в виду?

— В нашем доме поселился пятый человек. Кто он?

Колымей уклонился от прямого ответа:

— Ему необходимо хорошенько выспаться, набраться сил, а уж потом я представлю его вам.

Услышав этот разговор, Кассандра насторожилась. Она понятия не имела ни о каком постояльце, однако ее любопытство было подогрето этим неожиданным известием. Мысли невольно зацепили отцовские слова: «Твой принц уже в дороге, он спешит сюда…» И в ней взыграло страстное желание узнать, кто бы это мог быть.

— Отец, ты хочешь сказать, что принял в нашу семью нового человека? — она старалась говорить с безразличием, чтобы не выдать своего замешательства. — Так ли я поняла?

Отец одобрительно кивнул.

— Да, дочь моя, на временное поселение. Я попросил Игната Харитоновича пригласить его к нам. Некогда он был моим студентом, весьма одаренным. У него превосходная, я бы даже сказал, компьютерная память, отменное здоровье, высокое чувство долга. — Когда-то он был моим деловым партнером, помогал в проведении опытов по парапсихологии. Думаю, что он придется по душе каждому из нас.

— И где же он? — допытовалась Кассандра.

— Сейчас спит. Я встретил его ночью, он сильно простыл, добираясь сюда в грозу. Его всего трясло, пришлось дать ему снотворного.

Полина не могла не заметить перемены в настроении Кассандры: в выражении ее лица удивительно сочетались оживление и сладострастие. Всякая попытка Полины сблизиться с ней наталкивалась на глухую стену молчания, а тут девушка всем на удивление стала открытой и доступной.

– Не гость ли нежданный повинен в твоих переменах? — Полина лукаво подмигнула ей.

— Нежданный? — Кассандра недоуменно посмотрела на нее. — Я так не думаю. Раз отец пригласил его, значит следует принимать гостя как друга семьи.

— Тебе уже за двадцать, милочка, а рассуждаешь как ребенок, — на лице Полины отразилось то ли умиление, то ли жалость. — В твой годы я бы, не раздумывая, оставила общество пожилых людей и окунулась бы в городскую сутолоку. Там все по-другому. Уличный шум не затихает ни днем ни ночью, танцы длятся допоздна, из распахнутых окон льются музыка, смех. В твоем возрасте интересы должны быть другими…

Колымей дал ей высказаться, сохраняя внешнее спокойствие. Он надеялся растопить холодок ее высказываний по-своему, по-колымеевски. Нет, он не будет метать молнии, но никому не позволит лезть со своим уставом в его берлогу, нарушать установившееся безмятежье на развалинах, влиять на хрупкое равновесие Кассандры. Именно иллюзорный мир, которым он окружил дочь, помогал оградить ее от тлетворного влияния городской жизни, той самой, для которой ее возвышенная натура не предназначена. Знал он и другое: чтобы расположить к себе Полину, нельзя вступать с ней в перепалку.

Ощутив на себе проницательный взгляд Колымея, от которого повеяли волны нервного напряжения, лицо Полины потеплело.

— Я завела этот разговор не для того, чтобы вбить клин между тобой и отцом. Напротив, именно за преданность отцу, наверное, я люблю тебя, мой райский ангелочек, увядающий среди чахлой природы. — И снова в ее словах прозвучала неумолимая логика, которую Колымей не мог ни понять, ни объяснить. Словно спохватившись, она неожиданно спросила: — Ты не будешь возражать, если иногда мы вместе будем совершать вылазки в город? Тебе не будет обременительно мое общество?

— Конечно нет, Полина Свиридовна, — примирительно улыбнулась Кассандра. — Вдвоем всегда интереснее и веселее.

Все это время, пока Полина тараторила, Колымей старался держать себя в руках. Молчал и Игнат: он был не столько поглощен, сколько потрясен заметкой в «Городских новостях». Пришел в себя лишь тогда, когда Колымей дернул его за рукав и жестом предложил разливать коньяк.

Поднявшись, хозяин замка окинул взором присутствующих и, добро-душно глядя на Полину, произнес тост:

— Между

В глазах Полины мелькнул блеск, и она благожелательно кивнула. «Ах, это женское тщеславие и показное самолюбие, — подумал Колымей. — За ними скрывается внутренняя податливость и радость желания…»

15

Было почти восемь вечера, когда машина, набрав скорость, понеслась в самую гущу торгового центра. Некоторое время они ехали молча: Вадим думал о том, как завязать разговор, а Светлана, возбужденная от неожиданного поворота судьбы, задумчиво глядела в боковое окно. Съехав с основной магистрали в лабиринт домов старой постройки, он наконец спро

сил:

— С сыном все нормально?

— Он надежно спрятан.

— Светлана Михайловна, я прекрасно понимаю ваше состояние, Вадим наискосок глянул на нее и участливо произнес: — Теперь я уверен, что вы жертва чьих-то грязных замыслов.

Спасибо за понимание и сочувствие, — услышал в ответ. — Зовите меня просто Светлана. Мне кажется, что я с ума сойду, если вся эта история затянется.

— А что вы сами думаете?

— Уверена, что смерть Рэма и исчезновение трупа — дело одних и тех же рук.

— Почему?

— По дороге в деревню к сыну я прокручивала в памяти все, что знала, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Вспомнила, что Рэм как-то говорил, что в его организации действует непреложный и жесткий принцип — «принцип древа», смысл которого я так и не смогла разгадать. Но смерть Рэма, думаю, была подчинена именно этому принципу… Поймите меня правильно, если я стану слишком откровенной, то это может стоить мне жизни — убийцы не остановятся ни перед чем.

— Вы в этом уверены?

— Думаю, что какая-то банда, в которой, как я полагаю, вращался мой муж, беспощадно убирает всех свидетелей. Сперва неугодным для них стал Рэм, а как только я попала под внимание следствия, немедленно последовала угроза — обезглавленный крысиный трупик. Намек явный. Значит, теперь я у них на крючке.

— Светлана, обещаю не злоупотреблять вашим откровением, — мягким голосом проговорил Вадим. — Ни единого слова, услышанного от вас, не будет предано огласке. Но ваша помощь следствию может не только вывести нас на преступников, но и облегчит вашу участь. Скажите, кого следует подозревать?

Она задумалась на мгновение, как бы решая головоломку: быть откровенной перед молодым следователем или пропустить вопрос мимо ушей? Наконец решилась:

— Думаю, надо хорошенько потрясти Васина.

— Но он утверждает, что знаком с теми двоими в ресторане так себе, шапочно.

— Вот негодяй, — ее губы даже затряслись от злости, — врет и не краснеет. Они всегда были не разлей вода.

— Вам знаком тот, второй, за столиком в ресторане?

— Старый друг Рэма, Яков Тарасов. Не думаю, что это он отравил. Хотя… Сочувствие Вадима к Светлане росло с каждой минутой.

— Кто мог стоять за всей этой историей?

— Помню, год назад, когда у нас с Рэмом были нормальные отношения, мы с ним заехали в загородное местечко Пустошь Бор — на бывшую дачу бывшего первого секретаря обкома партии. Семь лет назад, когда к власти пришли реформаторы, эту дачу на паях выкупили три предприятия, якобы для отдыха своих рабочих. Так мне объяснил Рэм. Но мне что-то с трудом верилось в это, так как все там утопало в роскоши: уютные коттеджи, финская баня, бассейн с фонтанами, теннисный корт, прислуга из отборных красавиц… Ну, сами понимаете, такое рабочему человеку только во сне может присниться…

Она умолкла и, глянув в боковое окно, жестом показала, что пора сворачивать налево. Вскоре машина, замедлив ход, остановилась напротив пятиэтажного дома.

— Всего на несколько минут, — открывая дверцу, сказала Светлана. — Ждите меня здесь.

Он вопросительно посмотрел на нее. Ее лицо было восхитительно прекрасно: темно-карие глаза — огромны, влажные губы — маняще приоткрыты, темные кудри отливали серебром. Округлая грудь, соски которой выпирали из-под легкой ткани, направлена прямо на него.

— Я провожу вас, — возразил Вадим и тоже схватился за ручку дверцы, — Не беспокойтесь, — категорично бросила она. — Я быстренько соберу кое-какие вещицы и сразу спущусь. К тому же мне надо переодеться.

Вадим провожал ее взглядом, продолжая любоваться изящной фигурой жгучей брюнетки: она шла красиво, ягодицы вразброс. Размахивая большой черной сумкой, она легкой походкой скрылась за углом своего дома.

Он понимал, что нельзя доверяться только интуиции, которая может быть обманчивой, но никак не мог поверить, что эта красивая женщина способна на убийство. Там, на допросе, она больше походила на загнанного в клетку зверька с трепещущим от страха телом. Разумеется, трудно проникнуть в мир ее чувств и Побуждений, но в том, что она не виновата, — Вадим не сомневался. Толстокожий Маркин, конечно, будет настаивать на ее аресте, "и это будет выглядеть вполне логично: улик против нее — пруд пруди. Но улики можно придумать, подкинуть… Зато ни в какие логические рамки не вписывались другие факты: исчезновение покойника, обезглавленный крысиный трупик, естественный страх женщины за свою жизнь и жизнь сына.

Неожиданно его внимание привлекли двое мужчин, стоящих на углу Светланиного дома. Один — молодой, лет тридцати, стройный брюнете пышной шевелюрой, второй — лет пятидесяти, на голову выше своего напарника. Они, оглядываясь по сторонам, что-то обсуждали, потом молодой отделился и, удовлетворительно кивнув головой, скрылся за. углом. Другой мужчина постоял, прислонившись спиной к стене, затем стал нервно расхаживать по тротуару, размахивая свернутой в трубочку газетой.

Вадим оглядел его с ног до головы. Это был высокий, брюхастый, степенный в походке человек с короткой стрижкой. Вадим стал лихорадочно припоминать, где его видел… Вдруг замер: неужели Васин? Только у него была такая тяжелая нижняя челюсть с двойным подбородком, которая запомнилась ему там, в ресторане.

Настороженность росла, появилось ощущение злого умысла. Он снова упрекнул себя за то, что не настоял проводить Светлану до квартиры. «Внешнее добродушие, — вспомнил он ее мнение о Васине, — это просто личина, за которой скрывается сущий дьявол». А, что если этот дьявол пробудился? Мозг заработал на всю катушку. Выходит, что Светлана хорошо знает этого типа, если дает ему такую характеристику?

На заднем сидении Вадим нашел старую газету и, изобразив увлеченно читающего

Он еще раз смерил Васина взглядом, выждал, пока тот повернется к нему спиной, и почти бесшумно выскочил из машины. Воспользовавшись еще одним таким моментом, прошмыгнул у того за спиной, вбежал во дворик и исчез в подъезде. Там было тихо, безлюдно. Вадим рысью поднялся на четвертый этаж. Дверь была открыта. Он проник в коридор и остановился возле, двери в гостиную.

— Светлана! — крикнул Вадим. — Не слишком ли долго вы собираетесь!

Ответом ему было молчание.

Прислушался — ни шороха. Вадим открыл дверь. В это вечернее время комната, где еще накануне он стоял в скорбном молчании возле гроба с Рэмом, утопала в душном полумраке — она была унылой, холодной, мертвой. Вадим несколько раз зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте, но ничего толком не мог разглядеть. Нашарив на стене включатель, нервно нажал на кнопку, но свет не зажегся. Когда зрение адаптировалось, увидел, что с окна исчезла одна штора — она теперь была наброшена на гроб.

— Светлана! — оглядываясь, снова крикнул Вадим, но уже не так громко.

Его голос лишь на мгновение прорезал тишину и замер в ушах. Тут что-то не так, подумал он. Чувство тревоги сменилось паническим страхом. Появилась уверенность, что кто-то находится в квартире, может быть даже в комнате, и наблюдает за ним. Действительно, рядом что-то проскрипело. Вадим достал из кармана зажигалку, чиркнул по ней пальцем и осветил, комнату.

— Светлана! — уже настойчиво крикнул он.

И тут до слуха отчетливо донесся легкий хлопок входной двери, затем — шум шагов по лестнице.

Вадим снова чиркнул зажигалку и, пока та горела, сдернул с гроба штору и ошеломленно уставился на него. Там лежала Светлана. Голова ее повернута налево, на горле проступала полоска от запекшейся крови. Вадим почувствовал, как задрожали колени и страх захолодил спину.

Следовало что-то делать, чтобы не поддаться ужасу, который копошился в глубине его сознания. Убийца не мог далеко уйти. Сперва Вадим собрался пройтись по квартире в надежде, что кто-то здесь скрывается, но какой-то смутный инстинкт подсказал, к чему это может привести. «Сволочи! — молча выругался он. Жар гнева опалил его лицо, ярость стучала в висках. — Меня, как младенца, обвели вокруг пальца…» Вадим винил себя в смерти женщины, к которой испытывал определенные чувства, женщины, которую собирался защищать.

Он возвратился к выходу. Рассудок отказывался что-либо соображать. Но что-то предпринимать надо. Он покинул квартиру, бросился вниз по лестнице, выбежал на улицу, к машине, чтобы взять из бардачка пистолет и связаться по рации с Жаном.

Прежде, чем открыть дверцу машины, осмотрелся по сторонам — Васина не было видно. Наконец потянул на себя ручку. Что-то ослепительное вспыхнуло у него перед глазами. В следующий миг раздался взрыв и волной отбросило его на несколько метров. Сперва появилось ощущение, что голова раскололась. Потом наступила глухая темнота.

16

Когда Полина вместе с Кассандрой ушли под своды замка, луна висела над островком очень низко, и по болотам тянулась длинная серебристая полоса. Бородачи, как бывалые заговорщики, переглянулись и пропустили еще по одной стопке. Разговор невольно коснулся заметки «Беглый покойник… блуждает по городу». Игнат забрасывал чародея вопросами, не переставая восхищаться его талантом, а тот охотно отвечал, не скрывая своего возбуждения. Так продолжалось с полчаса, пока Игнат окончательно не уяснил себе, что произошло на самом деле.

Подпирая ладонью раскрасневшееся лицо, он спросил:

— Тебя можно поздравить с победой?

— Это наша общая победа. Мы заполучили то, что желали, но разве мог я предвидеть, что возникнут такие последствия. Мы привлекли к персоне нашего гостя внимание не только общественности, но и криминальной шайки, в которой вращался Рэм. И теперь никто не поверит, что это не он, а Мидас.

— То есть совершенно другой человек?

— И как же быть?

— В конце концов дело сделано и придется плыть по течению. Оно, конечно, будет бурным, мятежным, подчас непредсказуемым, но нам не привыкать к превратностям судьбы.

— Он сейчас спит?

— После гипнотического сеанса и снотворного он будет в отключке не менее двух дней.

— Что ж, пусть он набирается сил, а я готов послушать обещанную сказку.

— Расскажу, но с одним условием.

— Слушаю.

— Концовку придется досказать тебе. Принимаешь?

— Не знаю… — дернул плечами Игнат.

— Тогда, внимательно слушай.

И Колымей, уже не в силах нести бремя своей тайны в одиночку, поведал другу то, что тот так долго и тщетно допытывался.

— Жил-был юноша по имени Тит — крепкого сложения, пытливого ума, доброго сердца. В семнадцать лет он остался без родителей и его воспитанием занялся дед по материнской линии. Звали его — Григорий. Это был могучий и мудрый старец, отшельник по виду, ученый по призванию, с гордым и независимым взглядом. Тит, как послушный ученик, впитывал в себя простые, но священные слова деда. Тот говорил, что на свете множество наук, но главная из них — наука постижения Истины. «Не пренебрегай законами времени, — наставлял он внука, — помни, что каждый день твоей жизни — последний, неповторимый. Можно проспать его, провести в любовных забавах, в благотворительных деяниях, в путешествиях и созерцании окружающего мира, окунаться в бытовые мелочи, в бездну науки или другие праведные дела, но лучше в меру сочетать и первое, и третье, и пятое, и десятое. Тогда и сон у тебя будет блаженным, в нем ты станешь черпать силы и продолжать свое полезное существование…» И осознав глубину его изречений, Тит уже в ранние годы взял за правило — с утра расписывать свой день по пунктам и строго придерживаться этому распорядку. Это дисциплинировало его, помогало самоанализу, и юноша все больше убеждался, что не напрасно живёт на свете, и не беда, если не успевал осуществлять все намеченное, главное — сознательно стремился к его исполнению. Со временем это стало привычкой, не покидавшей его никогда. У него появилось ощущение, будто его душа и во сне, как бы оторвавшись от плоти, продолжала полет в мир неизведанный и таинственный.

Жили они скромно, душа в душу. Старик все свои сбережения тратил на образование юноши и был доволен, как тот, живя в согласии ср своей совестью, постигал науки.

Пришло время умирать мудрецу. Перед смертью он обратился к любимому внуку с наказом, и выражение безмерной грусти мелькнуло на его строгом лице:

— Тит, ты всегда был гордостью и радостью моих очей, родным существом, перенявшим мудрость своих предков.

Там торчит крюк… Привяжи к нему петлю, встань на табуретку…»

Склонившись над ложем, Тит в сильном волнении слушал эту странную и недосказанную речь, произнесенную дрожащим голосом, пока не погас холодный и гордый взгляд мудреца.

Жизнь Тита протекала так, как пророчил ему дед. Он скитался по разным странам. Много времени провел в древнем и мудром Египте, восхищался, как некогда Геродот и Плутарх, пирамидами, сфинксами, статуями с головами богов, храмами, воздвигнутыми из гранита — символами вечности и бессмертия. Именно тогда его умом завладела идея переустройства общества. Но прежде, чем посвятить себя ей, он считал необходимым всесторонне изучить и познать природную суть индивидуума. Новое мировоззрение стало принципиальным, когда в Египте приобщился к магии.

Живя аскетом в диком ущелье в семье бедуина-отшельника, Тит усвоил много таинств. Дилан, так звали шамана, главу семейства, мог видеть то, что невозможно видеть, слышать то, что невозможно слышать, повелевать тем, чем нельзя повелевать. Говорил, что эти качества унаследовал от своих далеких предков-бедуинов, С ущелья открывался вид на цветущую долину вдоль тихой заводи, куда каждое утро отправлялся Дилан для общения с духами своих предков. Совершал такие вылазки и Тит. Строго следуя предписаниям своего наставника, он до того вошел в роль мага и провидца, что однажды, вернувшись поздно вечером домой, хозяин увидел легкое голубое свечение над его головой, низко поклонился ему, скрестив руки на груди, как это делал на ритуальных сеансах общения со Всевышним, и воскликнул: «Ученик превзошел своего учителя!»

С той поры волна тщеславия захлестнула Тита, и вера в свое великое предназначение окрылила его. По примеру Дилана он стал отращивать бороду, вести аскетический образ жизни. Именно тогда Тита посетила великая идея: только через познание самого себя можно познать мир и приблизиться к пониманию Абсолютной Истины.

Скитался он и по другим странам, и всюду имел много друзей, с которыми делился врем, чем располагал — и знаниями, и деньгами. Когда же деньги у него иссякли, друзья оставили его, и сердце разрывалось от тоски и одиночества, Единственный человек, которого он желал, был на небесах.

Вернувшись домой, он окунается в науку и создает новую теорию о закономерностях общественного развития и государственного устройства. Шли годы, росло число единомышленников, росло и число завистни-ков, которые и предали его. И тут Тит с горечью в сердце вспомнил о завещании деда Григория.

Вечерами он бродил по родному городу, и целый хаос бурных мыслей не покидал его. Решение назревало медленно. Наконец он заперся в своей комнате, решительно поднялся на табурет, привязал к крюку петлю. Чтобы проверить ее на прочность, повис на ней двумя руками… И чудо свершилось: потолок не выдержал, Тит свалился на пол, сверху на него обрушилась штукатурка.

Он осмотрелся, увидел, что лежит среди груд кирпичных обломков, кругом поблескивает золото. Это были монеты: российские допетровские червонцы, австрийские шиллинги, древнейшие венецианские дукаты, флорины и цехины, американские «двойные орлы»… Он опешил от случившегося. Ну и дед, подумал Тит, он куда мудрее, чем казался. Среди мусора торчала бумага. Он поднял ее, посмотрел: какой-то шахматный этюд, под ним условие решения — «Мат в два хода». И еще — изображение среди болот развалин старого храма, крестиков и мелким шрифтом слова: «Помни, что каждый день — последний. Подумай, что ты в нем оставил». Тит повертел в руках бумагу, скомкал её и выбросил в урну для мусора. Собрал золотые монеты, пересчитал — их было достаточно, чтобы безбедно прожить три-четыре года.

Окрыленный свалившимся на него счастьем, в прямом и переносном смысле, — Тит решил половину монет, как посоветовал бы дед, пустить на благие дела. Через знакомого антиквара он перевел все золото в рубли,

большую часть из которых отнес в детский приют. Удовлетворенный этой акцией, Тит вернулся домой.

— Я исполнил твой наказ, дед, — воздев руки кверху, произнес он. -

Спасибо, что ты и на небесах продолжаешь опекать меня. Но молю тебя, дай мне смекалки разгадать тайный смысл шахматного этюда!

Озабоченный и растерянный он ходил по комнате и вдруг ударил себя по лбу — в глазах блестнули торжество и надежда: озарение снизошла на него.

Тит бросился к урне с мусором, выхватил оттуда скомканную бумагу, разгладил ее. Не мог же дед вместе с монетами спрятать в потолке бумагу, не имеющую тайного смысла? Наверное, подумал он, мудрец и сейчас испытывает мою смекалку, полагая, что внуку ее не занимать.

С этюдом он выбежал из дома, направился к своему старому приятелю, который, Тит не сомневался в этом, сумеет решить задачу. Это был истинный поклонник древней игры, и он без особого труда в два хода заставил короля капитулировать в квадрате Е7. Теперь оставалось найти болота с развалинами старого храма. Он знал, что за городом находится низменная равнина, именуемая в народе «Грязными прудами». И он отправился туда. Прыгая с кочки на кочку с шестом в руках, он достиг старого храма. Поднявшись по террасе, вошел во внутренний дворик, выложенный из квадратных плит. Сосчитал — их ровно шестьдесят четыре, как на шахматной доске. Отыскав нужный квадрат, решил, что это и есть тот самый, который имел в виду дед.

В следующий раз Тит прихватил необходимые инструменты, с их помощью поднял и опрокинул плиту. Стал копать и вскоре лопата ударилась обо что-то твердое, металлическое. Это оказался ларец с цветной инкрустацией, обернутый в овечью шкуру. Открыл — там сокровища: золотые браслеты, червонцы, кулоны, всякая церковная утварь. После короткой расте-рянности, показавшейся ему вечностью, им овладело пророческое вдохновение: «Какая соблазнительная перспектива для человека, жаждущего! достичь вершины знаний!» И радостное спокойствие, непоколебимая вера в полную величия и могущества судьбу заполнили его сердце. «Звезды предвещают тебе жизнь святого изгнанника», — вспомнил он пророческие слова деда, и снова почувствовал себя сильным, гордым…

Колымей умолк, подмигнул Игнату, который все это время слушал сказку-исповедь с затаенным дыханием,

— Ну как? — спросил он. — Закончишь за меня сказку?

— Попробую, — озорно усмехнулся Игнат. — Слушай. Тит, сполна вкусивший пагубность человеческих пороков, решил принять обет изгнанника и уединился в этом замке. Разбогатев, он создает все условия для жизни: прокладывает в болотах тропу, ставит поперек нее Бог знает где найденные старые кованые ворота, чтобы никто не нарушал его уединения. И предусмотрительно ставит их там, где самые непролазные, как зыбкие пустынные пески, трясины. Потом с божьей помощью, не жалея сил и средств, делает капитальный ремонт в здании, роет колодец во внутреннем дворике, чтобы не было проблем с питьевой водой, закупает гору книг, чтобы с их помощью погружаться в неведомые пучины знаний и открытий, завозит мебель и всякую всячину… Когда же он обосновался с дочерью в замке, оставалось сделать последний отчаянный шаг. И его принцип — «уходя, хлопни дверью», — воплощается с изысканным эффектом.

Помолчав, Игнат хитровато улыбнулся:

— Ну, что, устраивает?

— Ты покорил меня не только красноречием, — согласился Колымей, — но и точным изложением концовки.

— Ничего не наврал?

— Все было именно так. После того, как мне предложили уйти из университета, я впал в депрессию. Правда, энергия во мне была, она бурлила, как вулканическая лава, но, оказалось, была скована бронированным сосудом, поэтому никак не могла выйти наружу. Днём за различными хлопотами как-то забывался, но оставаясь один в ночной тишине, не мог не думать о превратностях своей судьбы. Откуда-то издалека все чаще наплывали на меня слова деда Григория: «Одиночество — гигиена души», смысл которых вдруг обрели особое звучание, согрели меня. И ставка была сделана: перечеркнуть былое, выжить за счет титанической работы ума. Когда финансовую проблему удалось решить, путь к мечте открылся. Развалины старого монастыря тогда представляли ужасное зрелище. Кладка угрожала рухнуть от малейшего прикосновения, винтовая лестница обвалилась… Я нашел шабашников-украинцев, объяснил им, что, якобы, городские власти решили реставрировать культовое здание, и для начала надо в нем создать сносные условия. Они не возражали, когда узнали, что я заплачу им столько, сколько они за два года не заработают. После прокладки дорожки через болота завезли четыре машины стройматериалов, продовольствие, чтобы они безвылазно трудились. И уже через полтора месяца здесь можно было жить.

— И тогда ты придумал свою гибель?

— К ней я стал готовиться тогда, когда мог переселиться сюда. К пикнику на пляже я все заранее продумал. В частности, спрятал на противоположном берегу реки в полуразрушенном доме запасную одежду. Переплыл реку, оделся и был таков.

Игнат с восхищением посмотрел на друга.

— Небеса, действительно, преданно служат тебе. Видно ангелам-покровителям не безразлична судьба незаслуженно отвергнутого… Но стоило ли, Колымей, так долго прятать от меня эту тайну?

— Не люблю, друг мой, преждевременно раскрываться. Но теперь вынужден, так как наши средства для безбедной жизни почти исчерпаны. Завтра ночью, когда Полина с Кассандрой улягутся спать, придется прибегнуть к квадрату Е7. Сделать это мне одному теперь не по силам.

— Ты уверен, что там что-то осталось?

— Когда я поднимал ларец, земля под ним провалилась и открылся вход в подземелье, — тихо, почти шепотом произнес Колымей, откупоривая вторую бутылку. — Я спустился на несколько ступенек, но тут в лицо дохнул холодный воздух, темнота вокруг стала сгущаться, заполняя подземелье, и я не рискнул проникнуть внутрь без светильника.

В сознание Вадим приходил медленно.

Ему мерещились гробы, мертвецы, которые плавно кружились над головой, то поднимаясь к потолку, то спускаясь так низко, что почти касались пола. Гробы и мертвецы… Мертвецы и гробы… Откуда-то издалека всплыло лицо Светланы. Захватывало дух от ее красоты. Глаза ее, как два изумруда в яркой роговой оправе, излучающие жгучий темно-каштановый свет. Почему в этом мире, задуманном как благо для его обитателей, кра-сота трепетно погибает под настойчивым натиском жестокости, грубости, насилия? Какая горькая философия бытия!

Словно вспышки зарниц на небосклоне, высвечивались в сознании Другие живописные картины. Какие-то силы, неведомые и коварные, отрывали его от ложа и, уложив в гроб, обитый красной материей, плавно выносили его через распахнутое окно, охваченное вечерним заревом, в темный тоннель…

С трудом открывает глаза. Яркий свет резанул по ним, точно пыль горького перца. Слух улавливает шорохи, скрипы. Где я? Ответ последовал сразу:

— Вы проснулись? — спросила девушка в белом халате.

Он хотел что-то ответить, но язык был сухим и непослушным. Медсестра налила ему стакан воды из графина, стоящего у изголовья. Он положил руку себе на грудь и обнаружил толстый слой бинтов, стягивающих тело.

Он снова закрыл глаза и лежал недвижимо до тех пор, пока его кто-то не потряс за плечо.

— Жан! — слабый голос вырвался из его обезжизненных губ. — Ты ли? — Собственной персоной, — услышал ответ.

Когда Жан сел на стул рядом с кроватью, дверь скрипнула и в палату вошел пожилой доктор.

— Как себя чувствует наш больной? — спросил он у сестры.

— По вашему указанию — начала отчитываться она, — уже проведена интенсивная терапия. Перебинтовали грудь с двумя переломами в ребрах, наложили швы на левую ногу — она тоже с переломом. Больной получил сильное сотрясение головы от взрыва, который, к счастью, был средней мощности. Правда, пока его не успел осмотреть невропатолог, поэтому нет общей картины состояния пациента…

На стойке возле Жана висел сосуд с прозрачной жидкостью, которая через иглу подавалась в руку больного. В окружающей белизне комнаты стояли еще две кровати, аккуратно заправленные.

Доктор, надвинув очки со лба на переносицу, подошел к Вадиму, бросил верх одеяла и приложил руку к перевязанной груди.

— Больно?

— Да, но не очень.

— Вы еще легко отделались, — сухо констатировал доктор, откидывая одеяло обратно. — К счастью, у вас крепкий череп. Конечно, есть трещины, но, думаю, скоро будете на ногах. Считайте, что в рубашке родились. — Поверх очков он глянул на Жана: — А вы, господин следователь, не очень его досаждайте.

Когда доктор с медсестрой вышли из палаты, Вадим оживился.

— Я в отключку попал после этого кошмара, поэтому совсем ничего не помню.

— Благодари дверцу машины, — пояснил Жан. — Она весь удар приняла на себя. Ручка на ней сработала как детонатор, и тебя вместе с дверцей отбросило метров на семь. Травматологи поражены, что ты остался цел, тоже говорят, что ты в рубашке родился. Я бы добавил — и твердолобым. Почему сразу не сообщил мне?

— Не успел.

— Это тебе наглядный урок, — Жан хлопнул себя в бок. — В следующий раз не будешь соваться в пекло без пушки.

— Но Светлану жаль… Сволочи!

Вадим в деталях поведал о происшествии в доме на Знойной. Не забыл сказать

— Это моя вина, — с трудом выговорил Вадим, еще раз представив, как удавка перерезает горло Светланы.

— Твоя вина?

— Если бы она не уговорила меня подождать ее в машине, пока не соберется и переоденется, этого могло не случиться.

— Но откуда ты мог знать, что на нее готовится покушение?

— Как это ужасно, — Вадим даже содрогнулся, — чувствовать, как проволока, перекрыв доступ кислороду, режет тебе горло и смерть забирает тебя… Вот сволочи! И — никаких следов. Выходит, что Светлана была права, когда говорила, что она жертва обстоятельств? Но Маркин… Да Бог с ним. Думаю, намечается что-то грандиозное. Кто-то дышит нам в затылок.

— К сожалению, это так. Случай с тобой тому подтверждение.

— Что ты имеешь в виду?

— Убийство Светланы, покушение на тебя… Разве это не наводит на размышления? Скажи, откуда эти нелюди могли знать, что именно в этот вечер вы со Светланой должны выехать к ней домой? Ведь об этом знали только ты, я и она.

— Уточняю, — вяло выдавил из себя Вадим, — знали об этом не три, а четыре человека. Почему ты исключаешь Наташу? Я видел, что перед твоей беседой со Светланой она закладывала две копирки, значит печатала три экземпляра. А сколько дала тебе?

— Два.

— А где третий?

Жан задумался. Трудно было поверить, что эта тощая девица, у которой еще недавно обсохло молоко на губах, способна работать на кого-то. У нее в голове, наверное, ветер, всякие там наряды, косметика, танцульки… Но кто тогда?

— Думаю, Вадим, мы сейчас располагаем достаточной информацией, чтобы действовать решительно и наверняка. Наташу я сам проверю. Придется пойти на непопулярные меры — попросить Королева установить электронный «жучок» в ее телефоне, и такой, чтобы улавливал разговор независимо от того, включен телефон или нет. Это для начала. — Жан снова посмотрел на выступающий из-под одеяла слой бинтов, усмехнулся: — Не вовремя ты угодил в переплет, а одному мне трудно. Придется просить у Маркина подмогу.

— Мы всегда не вовремя куда-то попадаем, — отозвался Вадим. — Но уверен, что боли скоро пройдут. Больше меня беспокоит нога, — и он высунул ее из-под одеяла. — Надеюсь, что через несколько дней гипс снимут.

/ Жан встал.

— Не уходи, не надо, — взмолился Вадим. — Поговорили и вроде полегчало.

— Да на тебя больно смотреть.

— Посиди со мной еще, — вяло выдавил из себя Вадим и тут же продолжил разговор: — Светлана советовала потрясти Васина. Мерзопакостный тип.

— Васин у меня тоже не выходит из головы. Но можем ли мы предъявить ему обвинение? Ты видел его в тот момент, когда было совершено убийство. Это не аргумент. Это даже его алиби — он был на улице именно в это время. Надо признать, что убийца действовал профессионально — никаких следов: ни отпечатков, ни удавки.

Обдумав эти слова, Вадим заметил:

— Думаю, что Светлана не успела сообщить нам чего-то очень важное. Жан закусил нижнюю губу. Было ясно, что Светлана знала о смерти мужа гораздо больше, чем ему казалось.

— Ты прав, — Жан снова опустился на стул и ввел своего помощника в курс последних событий. — Вчера я просматривал в криминальной лаборатории результаты экспертизы и обнаружил прелюбопытный факт. Оказывается, на двух других фужерах не было отпечатков пальцев вообще. Что они — из тростинки хлестали мадеру и водку? Видимо, кто-то стер следы. Но кто это мог сделать? Тот, второй? А может быть Васин? Так что Светлана была права — потрясти его надо.

— И еще, — оживился Вадим, — я тебе рассказывал о разговоре со Светланой в машине. Она тогда заикнулась о каком-то принципе — «принципе древа». Но никак в толк не возьму, что это может быть. Тут можно порассуждать. Рэм, известно, был оторви и выбрось, но не дурак. Таких не держат в наркобизнесе. Вероятно, он накололся и его убрали. Потом стали убирать всех, кто мог встать у них на пути: убийство Светланы, покушение на меня… Кто следующий?

— Ты хочешь сказать, что речь идет о том, о чем мы с тобой не догадываемся?

— Вот именно.

— Тогда зачем было выкрадывать труп?

— Им хотелось подбросить нам головоломку.

Они умолкли. Неожиданно Вадим спросил:

— Где сейчас труп Светланы?

— Думаю, там же, в гробу. А что?

— Не находишь ли ты, что этот гроб какой-то заколдованный? Любопытно, не исчезнет ли Светлана так же, как Рэм?

В дверь постучали. На пороге появилась Наташа, одетая в красную блузку и джинсовые брюки, обтягивающие ее костлявую талию. Она подошла к Вадиму, и лицо ее ощерилось улыбкой:

— Рада видеть вас, Вадим Михайлович, в полном здравии. Примите гостинцы от меня и Сергея Георгиевича, — она положила на тумбочку увесистый пакет.

Вслед за Наташей в палату вошла медсестра и с укором посмотрела на Жана:

— Не слишком ли шумно у вас? Нельзя так пациента утомлять. — Она перекинула взгляд на Вадима. — А вам следует поспать, чтобы силы восстановить.

Жан встал, взял Наташу под руку.

— Я довезу тебя до управления, — сказал он и помахал рукой Вадиму: — До скорой встречи, голубчик, держи хвост трубой.

В управлении Жан попросил Наташу сообщить ему, когда Маркин будет свободен: не терпелось схлестнуться с шефом, ткнуть его носом в газетную публикацию.

— Его, думаю, нет на месте, — сообщила Наташа. — Он куда-то уехал, сказал, что по очень важному делу и будет во второй половине дня.

— И все-таки я буду ждать твоего звонка в своем кабинете.

18

Тем временем Маркин шел на свидание с Иваном Гавриловичем Пряхиным со смутным чувством собственной вины не обращая внимания на моросящий дождик. В мозгу неустанно звучал тревожный звоночек, но о чем он предупреждал, ему было невдомек. Никогда раньше областной прокурор не приглашал его на тайную встречу, а тут вдруг… В голову лезли разные, даже крамольные, мысли, но Лишь одна из них, по его мнению, заслуживала внимания Пряхина — расследование отравления Рэма и таинственное исчезновение трупа.

Он остановился возле летнего кафе, оглянулся по сторонам, потом вошел в павильон. Бармен по кличке Рантик встретил его радушной улыбкой! и, показав жестом на столик в углу, затемненный аляпистым витражом, спросил:

— Вы один, Сергей Георгиевич?

— Пока — да.

Маркин сел за стол. Сердце билось учащенно от мрачных предчувствий. То ли взбучку ждать от начальства, то ли жесткое предложение. Вся в этой загадочной истории покрыто мраком и, видимо, быстрого прояснения не

Наконец появился Иван Гаврилович. Как всегда, одет он был по первому классу, светлый костюм умело скрывал его худобу.

— Как дела, Сергей? — протянул руку Пряхин.

— Все в полном порядке, — улыбнулся Маркин, пожимая Прокуророву руку

А я так не думаю, — усаживаясь напротив, проговорил Пряхин.

Начальник следственного управления неопределенно пожал плечами и

с застывшей улыбкой на устах спросил:

— Ты что имеешь в виду?

— Сергеи, мы с тобой под колпаком у Ивана Васильевича, и нам следует придти к общему знаменателю.

Подошел официант.

— Я вас внимательно слушаю.

— Рантик, давай как обычно, — пробурчал областной прокурор. — Бутылочку коньяка, мясной салат и что-то помяснее.

— Шашлык вас устроит?

— Превосходно.

Когда Рантик удалился, Пряхин продолжал бесцеремонно раскрывать карты.

— Я вчера попытался надавить на него, и знаешь что ответил этот обрубок мяса? Сказал, что застрахован от ареста или случайной гибели. Прямо так и заявил, не моргнув глазом. У него рыло в пуху, а такое впечатление, будто я перед ним провинился. Мы с тобой, Сергей, крупно просчитались, принимая от этого типа вознаграждения. А он все это фиксировал, ведомость подсовывал, мол, надо ему отчитываться перед своей бухгалтерией.

— Видимо, так и есть, — согласился Маркин, и улыбка на его лице сменилась хмурой озабоченностью. — Но почему он застрахован? Каким образом?

— Аргументы он привел веские. Если, говорит, со мной что-то произойдет и ваши «копы» меня замочат или возьмут под стражу, то письма, уже заготовленные, тут же будут направлены в центральную печать и генеральную прокуратуру с вещественными доказательствами о коррупции в системе областного правопорядка. И добавил: «Ну, так как, хотели бы вы моей казни?»

Маркин достал сигарету, щелкнул зажигалкой и жадно закурил.

— Врет, скотина, на испуг берет! — чуть не завопил он.

— Не думаю.

— Выходит, что вместо того, чтобы давить эту жирную скотину, мы должны оберегать ее?

— Выходит, — Пряхин мотнул головой. — Такие вот дела, Сергей. Почему я решил с глазу на глаз поговорить с тобой и придти к общему решению? Вряд ли ты обрадуешься, если наша закулисная деятельность будет предана всеобщей огласке. Мы влипли, и только нам самим выпутываться из этой грустной истории.

Появился Рантик.

Пока тот выставлял на стол выпивку и закуску, разливал коньяк в рюмки, Маркин от охватившего его озноба заскрежетал зубами, потом, подперев стол локтями, закрыл лицо ладонями. «Ну, ублюдок, — с глубокой горечью подумал он. — Эта толстая свинья все преднамеренно просчитала, обвела нас вокруг пальца, набросила петлю на шею. Теперь Карпухин вне закона, точнее — над законом. А я, старый дурень, даже не подозревал, во что обернутся барские подношения. И теперь безнаказанно орудует этот негодяй со своей бандой головорезов. Прав был Жан, когда настаивал на продолжении расследования, и интуиция его не подводила, когда утверждал, что убийство Рэма, его жены инспирированы кем-то…»

— Эх, Иван, — . покачал головой Маркин, когда удалился Рантик, — неужели придется закрывать глаза на то, что они вытворяют? За Рэмом последовало убийство его жены, покушение на нашего сотрудника.

— Ублюдки! — выругался областной прокурор. — Обещали, даже божились, что наших людей трогать не будут.

Последние слова Пряхина резанули слух Маркина. Выходит, что он в сговоре с этой пузатой скотиной и его, шефа следственного управления, втянули в эту грязную трясину, из которой почти нет выхода. Мысленно он просил прощения у Жана, как на исповеди, просил Всевышнего списать его грехи, хотя понимал: прежних дружеских отношений с Жаном быть не может. Придется держать своего коллегу на солидном расстоянии от себя.

Внезапно его осенило:

— А что, Иван, если инкриминировать ему все грехи и упечь в кутузку? И там заставить заговорить как миленького, признаться, где эти проклятые письма. Ведь может случиться, что это очередной шантаж с целью припугнуть нас. А заставит его признаться не столько страх, сколько боль… Другого выхода не вижу.

— Нет, Сергей, не пойдет. Мы у него на крючке и, как это не печально, приходится это признать. Да, он преступник с большой буквы. Но это знаем только мы с тобой. И что мы можем ему предъявить? Лично он не убивал и не покушался. Кроме того, он активный член общества, директор базы, ему доверяют люди — он депутат областного законодательного собрания. Иди-ка придерись!

— Но нам от этого не легче, — с горечью промычал Маркин и выругался.

— Давай посмотрим на это с другой стороны. Да, мы влипли, но разве только мы?

— Кто еще? — Маркин глубоко затянулся сигаретой и глянул на собеседника тусклыми, помертвевшими глазами.

— Эта цепочка тянется высоко… — прокурор опрокинул в себя новую порцию коньяка. — От этого признания, как от коньяка, теплее на душе становится. Не находишь?

Маркин пожал плечами.

— Если полетят наши головы, — Пряхин взмахнул указательным пальцем, — то вслед за нами вся иерархическая пирамида перевернется с основания на острие.

— И что ты предлагаешь?

— Решение здесь только одно: надо все грехи списать на кого угодно, кончать расследование и передавать дело в суд. Когда этот кто-то будет арестован и сядет в кутузку, слово останется за мной, то есть за правосудием. Так что все наши с тобой эмоции излишни. Да, Карпухин подонок, каких свет не видывал, да, втянул нас в грязное дело, но ведь и мы не лыком шиты, чтобы дать себя облапошить. Кстати, кто у тебя занимается этим расследованием?

— Осипов, Жан Осипов.

— Как он?

— Продолжает настаивать на дальнейшем расследовании.

— Но у него нет никаких конкретных данных — всего лишь внешние детали. Одни загадки без отгадок.

— Но он упрям, к тому же честен и принципиален.

— Эти качества и надо использовать. Труп исчез?

— Бесследно.

— Вот и надо направить всю его честность, смекалку и другие положительные качества на поиски трупа. То есть одно дело закрыть, другое открыть. Этого, кстати, и добивается Карпухин. И тогда, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы. Что же касается покушения на нашего человека, то это слишком… Божились, что власть руками не будут трогать. Я с ним поговорю настоятельно и жестко и, надеюсь, что этого больше не повторится.

Придя к единому решению, они допили коньяк, закусили горячим шашлыком и вышли на улицу. Моросящий дождь продолжал серебрить асфальт. Они пожали друг другу руки. Иван Гаврилович остановил такси и укатил, оставив Маркина наедине со своими паршивыми чувствами и мыслями.

19

Лом подцепил плиту, поднял и опрокинул ее. Под ногами зазияло отверстие, и туда просочился лунный свет. Колымей посветил керосиновой лампой. Показались ступеньки, спускающиеся в подземелье.

Вопреки ожиданиям, лесенка не была завалена землей: ведь в тот раз, когда он поднимал плиту, почва под ней

— Подержи, Игнат, — он протянул другу лампу, потом бросил вниз лом и пузатый чемодан. — И подстрахуй меня.

Держась за руку напарника, Колымей свесил ноги в отверстие и, нащупав ступеньку, опустился на нее. Забрав керосиновую лампу, он стал медленно двигаться вниз.

— У тебя все нормально? — крикнул Игнат.

— Да, уже стою на земляном полу, — отозвался глухой голос.

— Иду за тобой.

— Только не забудь прихватить свою лампу. — Колымей поднялся на несколько ступенек и протянул руку. — Держись, чтобы не сорваться.

Оба очутились на вязком от влаги земляном полу. Темнота обдавала сырым спертым воздухом. Держа лампы перед собой, они шаг за шагом пробирались по узкому коридору с пористыми стенами, пока не очутились в просторном зале. Под ногами хлюпала жижа. В середине зала до потолка вздымались толстые колонны из пиленых камней, покрытых зеленоватой слизью.

Игнат остановился возле одной из них. Еле заметно проступало тут какое-то изображение. Он тщательно продраил его рукавом старенького пиджака. И тут же ахнул с благоговейным восхищением: барельефы с религиозной тематикой украшали колонну, выложенную из туфа. В трепещущем свете лампы увидел крест с сусальной позолотой.

— Колымей! — окрикнул он друга.

— Что там?

— Ты говорил, что на бумаге с шахматным этюдом были изображены кресты?

— Да.

— Тогда погляди сюда.

Победные колокола зазвенели у них внутри. Они навалились на розовый камень, чтобы сдвинуть его. И тот под напором дрогнул: скрипя протерся между такими же камнями, открыв потайное место. Колымей поставил лампу на пол, просунул руку в образовавшееся отверстие и вытянул оттуда длинный футляр, обтянутый овечьей шкуркой. Игнат замер в ожидании, пока тот разворачивал находку.

— Ну, что я тебе говорил? — торжествующе усмехнулся Колымей.

Он притащил чемодан, высыпал туда содержимое футляра — золотые монеты различного достоинства.

— Теперь ищем другие кресты, — посоветовал Колымей.

Еще три камня, из которых были сложены колонны, имели такие же изображения. Без особых усилий они отодвинули их, и в тайниках обнаружили различные предметы: кресты, иконные оклады, другую церковную утварь. Находки были из мягкого металла и того же желтого оттенка, каким бывает только золото. А из темного кожуха в чемодан снова посыпались монеты. Целая куча сокровищ, видимо, кем-то припрятанных до лучших времен, сверкали в раскрытом чемодане при свете ламп.

— Откуда у церковников было столько золота? — изумился Игнат.

— Поборы от прихожан, — предположил Колымей. — Думаю, пора собираться.

— Минуточку, — Игнат бросил взгляд на пористую стену с изображением двухглавого орла. — А это что? Может быть и за этой перегородкой находится потайная комната с миллионами в золоте?

Колымей двинулся к стене, поводил своим светильником вдоль нее, общупал всю, даже наваливался, но та не поддавалась.

В это самое время Игната что-то отвлекло: в свете лампы мелькнула какая-то тень. Бред что ли меня попутал, удивился он, разве может быть здесь посторонний? Но чувствовалось что-то еще, отчего хотелось повернуть назад и вырваться из подземелья: слух уловил чье-то тяжелое дыхание. Он бессознательно сделал несколько шагов, остановился около бугорка грязи и пнул по нему ногой.

Бугорок неожиданно зашевелился, медленно выпрямился, превратившись в грозное всклокоченное существо.

У Игната перехватило дыхание. Он яростно задрожал, из его губ вырвались невнятные слова, а кожа лица приобрела бледновато-восковый оттенок. Существо протянуло к нему руки. Игнат отпрянул назад, замахнулся лампой, но какая-то непостижимая сила, превосходящая его, вцепилась в горло и, рыча и оскалив зубы, подняла его в воздух и припечатала к слизистой стене.

— Колы… — он попытался позвать на помощь друга, но почувствовал, как задыхается от смертельной хватки, с трудом глотая сырой воздух.

Колымей подоспел вовремя. Сильным ударом лома он раздробил череп незнакомцу: руки у того разжались, и он рухнул прямо к ногам Игната, все еще скованного ужасом.

Колымей направил свет лампы на привидение: это, судя по всему, был вполне реальный человек, весь обволоченный болотной жижей. Покопавшись у того в карманах, он забрал все содержимое в них и крикнул:

— Пора сматываться!

Помогая друг другу, они с трудом выкарабкались по ступенькам наверх стяжелым чемоданом. Плотно прикрыв отверстие плитой, они притащили на это место металлическую бочку, доверху заполнили ее водой, чтобы под этим грузом ни один призрак не мог выбраться наружу.

— Пойдем дух переведем, — предложил Колымей и поманил друга в беседку.

Здесь он достал из старенькой тумбочки припрятанную на всякий случай непочатую бутылку бренди. Бокалы быстро наполнились и чокнулись. Бренди согрел и расслабил их.

— У этого напитка успокоительное свойство, — заметил Колымей, глядя на бледного от страха друга.

— Действительно, полегчало, — согласился Игнат, почувствовав, как к нему возвращается утраченное самообладание. — У меня такое впечатление, что мы с тобой вырвались из сущего ада.

— Могу поверить в самое невероятное, — сняв очки, Колымей устало потер глаза, — но не в такое… Ради бога, только ничего не говори Полине, иначе… Сам понимаешь — это будет последним всплеском ее эмоций.

— Но есть ли этому какое-то разумное объяснение? — возбужденным голосом спросил Игнат.

— Всему есть объяснение. Подумать надо. В подземных призраков я никогда не верил. Провести двенадцать, а то и больше лет под землей без пищи и воды — это тоже отметаю. — Колымей нахмурил лоб и приказал себе: «Думай! — Думай! Что это может быть?» Плеснув в бокалы бренди, он глянул из-под очков на Игната: — Скажи, в тот день, когда мы встречали Мидаса, ты запер ворота на болотах, как я тебя просил?

— Да. А что?

Минут пять Колымей задумчиво ходил по беседке из угла в угол. Вскоре его лицо отразило озарение.

— Есть версия! Мы ее сейчас проверим.

Он дал знак Игнату следовать за ним. Они протопали к краю внешнего двора, туда, где холмистая площадка сходилась с тропинкой. Колымей поднял лежащий здесь шест, потыкал им в трясину. Оттуда всплыли ветки деревьев, покрытые жижей. Потом склонился над болотом и раздраженно выругался:

— Вот сволочь!.. Теперь все ясно.

— Что ясно? — на лице Игната застыло удивление.

— Тут, оказывается, есть подземный ход, о котором я раньше понятия не имел. Видимо, кто-то выследил Мидаса, приняв его за Рэма, шел по его следам. И вот здесь провалился в болото. Когда трясина его засасывала, он стал судорожно хвататься за эти ветки, которые, полагаю, закрывали отверстие в холме. Цепляясь за них, он пролез каким-то образом в дыру, от которой подземный ход ведет прямо туда, где мы встретили этот кошмарный призрак, обляпанный такой же жижей, как эти ветки.

— И что из этого следует?

— То, что за Рэмом, а значит

20

Жан сидел за письменным столом, размышляя о своем положении. Он несколько раз выстраивал собранные факты в логическую цепь, но она всегда обрывалась. Конкретной картины не было. И вдруг остановился на мысли: кто-то всегда обходит его. Стоит ему нащупать след, как он тут же заметается, будто кто-то читает его задумки. Партию в догонялки он явно проигрывает сопернику. Стоило пригласить Светлану к сотрудничеству, как через день ее безжалостно убивают. Неужели та же участь постигла Аделаиду Андреевну и ее внука? Накануне он выезжал в Нечаиху, чтобы сообщить матери о гибели Светланы, но ни ее, ни внука не обнаружил. Ее приятельница сказала, что они отправились в лес по грибы и не вернулись. Заблудились? Вряд ли. Версия напрашивалась сама собой: мать Светланы знала много того, что ей не следовало знать.

Жан придвинул к себе телефон и позвонил Королеву.

— Здравствуй, Леша! Ты можешь зайти ко мне по очень важному делу?

Да, я у себя. Жду.

Подперев голову руками, он посмотрел в окно: на улице, продолжал моросить затяжной и нудный дождь.

Жан вынужден признать, что в этом безумном мире страх и скорбь стали реальными явлениями, глубоко проникли в людское сознание. Он никогда не мог быть терпеливым наблюдателем и ненавидел преступление в любом его проявлении, не мог выжидать, когда у него под носом орудуют подонки всех мастей. Даже шестнадцатилетняя служба не прибавила ему выдержки и смирения. И сейчас он готов ринуться в бой, но не знал, где и с кем воевать. Преступник стал умен, изворотлив, недосягаем.

Испытать чувство ненависти к убийцам судьба уготовила ему в раннем возрасте: его отца, подполковника милиции, какие-то подонки застрелили в подъезде собственного дома тогда, когда ему шел тринадцатый год. И тайная мечта подростка б возмездии вкралась в его сознание.

Теперь надо надеяться только на себя. Маркин готов навешать на него всех собак, чтобы доказать тщетность его усилий и прикрыть дело. Почему? Ведь как дважды два ясно, что Рэм жил в криминальной среде, а там за непослушание по головке не гладят — ликвидируют как неугодного. Жан попытался сконцентрировать внимание на встрече с Васиным в ресторане, но перед глазами всплыл покойный Рэм, лежащий в гробу. Почему, спрашивал он себя, когда дело стало вырисовываться, труп взял да исчез? И бесследно; Кому это надо? А что, если Вадим прав, утверждая, что это непостижимая разуму мистификация?

Мысли метались в голове вразнобой. С чего начать? Мог, скажем, тот второй, что сидел с Рэмом, подсыпать яд в бокал с мадерой? Потом, завладев ключами, появиться у него на квартире и выкрасть из дневника листы с записями? Конечно, логичнее было унести тетрадь целиком. Но почему Светлана скрыла от него, что тоже была в этот день в ресторане? Человек, не замешанный в преступлении, так не поступает. Впрочем, кто бы не отравил Рэма, несомненно одно: убийство заказное. А раз так, то за этим кто-то стоит. Видимо разгадка таится в том самом чертеже, который он выкрал из письменного, стола Рэма: на нем изображено ветвистое дерево. Вероятно, рисунок имеет прямое отношение к «принципу древа», о котором говорила Светлана. Но разгадать таинственный смысл изображения никак не удавалось.

Наконец появился Королев.

— Леша, выручишь? — встретил его вопросом Жан.

— Сперва выкладывай, а потом спрашивай.

Жан рассказал о своих подозрениях в отношении Наташи.

— Этому, конечно, трудно поверить, — открылся Жан, — но кто-то в управлении информирует о каждом моем шаге.

— И что ты предлагаешь?

— Установить «жучок» в ее телефоне. Причем такой, чтобы он фиксировал разговор независимо от того, говорит она по телефону или нет.

— Без разрешения Маркина не могу. Уволит в два счета.

— Леша, под мою личную ответственность, иначе мне никак не выйти из замкнутого круга. Если шеф что-нибудь разнюхает, беру огонь на себя

— Ну…

— Не возражай, Леша, всего на лару дней. А вдруг… За это время я постараюсь спровоцировать ее на звонок.

Затрещал телефон. Жан поднял трубку.

— Слушаю.

— Маркин вернулся, — послышался сухой голос Наташи.

Жан бросил трубку, схватил куртку со стола, потом остановился.

— Ну, что, Леша, договорились? Считай, что с меня причитается.

Королев пожал плечами, тяжело вздохнул и вышел.

Жан потянулся через стол, на котором царил полный беспорядок, взял нужную газету и, заставив себя успокоиться, отправился на встречу с шефом.

21

Зинаида вернулась домой раньше обычного. Часы показывали половину шестого. Хотя в фотоателье, которым она заведовала, клиентов было хоть отбавляй, в этот день у нее все валилось из рук. Она никак не могла придти в себя, избавиться от навязчивого и тягостного ощущения встречи… Но с кем? Тут она никак не могла подобрать нужных слов — то ли с реальным Рэмом, то ли с его призраком, то ли с загадочным пришельцем.

Она разделась в прихожей, прошла в ванную и приняла обжигающий тело душ, чтобы освежиться, стряхнуть с себя чувство недоумения и смятения, набросила на плечи халат и отправилась на кухню готовить крепкий кофе.

Коварные мысли продолжали сверлить ее сознание. «Может быть не Рэма я видела в гробу, а двойника, брата-близнеца, о котором понятия не имела? Впрочем, разве могут быть двойники с одинаковыми шрамами на верхней губе? Да и на тыльной стороне ладони, где так же, как у Рэма, был тонкий след шрама. А что, если это — иллюзорная реальность? Я никого не встречала, а желаемое приняла за действительность…»

Сварив кофе, она налила его в стакан и отправилась в гостиную-вдруг, вытаращив глаза, замерла.

В кресле, развалившись, сидел стройный брюнет с пышной шапкой взлохмаченных волос, атлетически сложенный, под его тяжелыми векам — большие темные глаза с хитроватой ухмылкой. Откинувшись на спинку, он, покуривая, небрежно вертел на указательном пальце связку ключей.

— Кто вы? — придя в себя, спросила Зинаида. — Что вы делаете в моей квартире?

— Только без истерики, — равнодушным голосом процедил тот. — Нас Рэм пригласил, вот и пришли. — Он оторвал руку от подлокотника и активнее закрутил на пальце ключами. — Эту связку, как видишь, он доверил нам.

— Вам?

— Да, нам, — услышала она пронзительный фальцет и обернулась.

Последние слова принадлежали появившемуся из-за шторы уроду. Это был коротышка с огромной головой, сидящей прямо на плечах, хорькова-тыми глазками, бесформенным телом, к которому приделаны короткие голенастые ноги и короткие ручки. Видно, состряпан он был под пьяную руку. Для довершения этого образа не хватало только рогов, копыт и хвоста. На лице играла улыбка — то ли плутовская, то ли идиотская.

— Знакомься, — усмехнулся брюнет,

— О чем вы? — голос ее срывался на крик. — Ваши подонки убили его. Или вы этого не знаете? Друзья называются… Таких друзей надо бросать в унитаз и смывать их за ненадобностью.

— Поосторожней, сикуха мокрожопая, — погрозился брюнет, с презрением отшвырнув сигарету. Он извлек из внутреннего кармана куртки нож и демонстративно стал чистить им ногти.

Зинаида смотрела оценивающе и холодно. Она быстро скосила глаза, прикидывая расстояние от кресла до двери, резко повернулась спиной и выскочила бы из комнаты, но перед ней мгновенно вырос, как валун, карлик. Он схватил ее за халат, сорвал его, обнажив ее тело.

— Шалый, как, вместе будем развлекаться с цыпочкой или по очереди? — урод похлопал ее по бедру и захихикал, крайне довольный своей идеей. — А тут есть чем поживиться.

— Отцепи руки, грязное животное! — она с омерзением ударила Плюща коленом в пах и тот, опрокинув проигрыватель, отскочил к стенке и плюхнулся на пол, продемонстрировав свои короткие ноги. — Что вы от меня хотите?

— Чтобы ты была спокойной и рассудительной, — поднявшись из кресла, сердито буркнул Шалый, продолжая держать в руке нож с обоюдоострым клинком. Он приблизился к ней пружинистой походкой, приставил тесак к горлу и спокойно отчеканил: — Мы хотим, чтобы ты делала то, что мы тебе прикажем. Ты должна охмурить следователя по фамилии Осипов, по имени Жан. И с помощью своих изумительных чар и объемов, направить следствие в другое русло. Он занимается причинами отравления Рэма, а надо, чтобы он взялся за поиски его трупа. Запомни, Рэм нам нужен живой или мертвый. Ну, как, Зинаида? Дело для тебя пустяковое.

Она зло глянула на Шалого, подобрала с пола халат, снова набросила его на себя и села на диван.

— А вы, ребята, не того? — она покрутила пальцем у виска.

— Ну, что ты, цыпочка, — язвительно фыркнул Шалый, взмахнув в воздухе ножом. — Мы академики в своем деле.

Говорить она уже была не в силах — ее сковывал страх. Глаза перебегали с Шалого на Плюща, который, почесывая затылок, успел подняться с пола. Под рукой не было подходящего предмета, которым могла бы вооружиться. Значит, придется хитрить и, воспользовавшись первой возможностью, спастись бегством. Кровь стучала в висках. На столике рядом с диваном увидела стакан с недопитым кофе — с толстыми стенками и тяжелым дном. Она мигом схватила его и запустила в чернявого. Тот успел увернуться, и стакан, пролетев мимо, ударился в стену и разлетелся на мелкие кусочки.

— Эй, сучка! — грозно выкрикнул Шалый. Он подскочил к ней и снова уперся острием ножа в горло. Глаза Зинаиды расширились от страха. — Тогда пеняй на себя. Впрочем…

Шалый подошел к телефону, взял трубку, набрал номер.

— Это ты, Зюзя? — спросил он. — Дай-ка трубку гаденышу.

Он повернулся к Зинаиде.

— Мадонна, тебя просят к телефону.

— Я не желаю ни с кем говорить! — язвительно выкрикнула она.

— Даже с сыночком?

— Что? — вырвалось у нее из груди. Она взволнованно подошла к телефону, взяла трубку. — Алло? Сашенька? Ты в полном порядке?

— Да, мамочка, — услышала она. — Делай так, как они велят, а то будут бить меня… Мамочка!

Сердце у нее сжалось, дыхание сперло.

— Успокойся, Сашенька, все будет хорошо, скоро мы будем вместе…

Разговор прервался.

Она снова села на диван и, рыдая, склонила голову к коленям. Слезы заволокли глаза. Она замотала головой, издав душераздирающий вопль:

— Не-е-ет!

Теперь Зинаида проклинала тот миг, когда решилась позвонить в редакцию «Городских новостей» и рассказать о своей встрече с Рэмом. Какой черт дернул ее за язык? Но дело было сделано, надо как-то выкручиваться.

— Ладно, ваша взяла, — она подняла голову, смахивая слезы. — А какая гарантия, что с сыном ничего не случится?

— Люблю сговорчивых, — добродушно откликнулся Шалый. — Мы возвратим сына обратно в оздоровительный лагерь, как только выполнишь нашу установку. Но знай, шуток мы не любим.

— Но Рэма нет в живых, — сбивчиво произнесла она. — Он умер от смертельной дозы…

— Это мы без тебя знаем, — прервал ее Плющ, сверля Зинаиду ненавистным взглядом. — Но ты же виделась с ним в городе… после смерти, — и он вдруг разразился глупым смехом. — Вполне живой, даже ходячий труп. Он-то нам и нужен. Тот самый, о котором ты прокаркала в газету.

— Ну, а зачем вам тот следователь, с которым я должна познакомиться? Вы и его хотите убрать?

— Ну, что ты, цыпочка, — по лицу Плюща скользнула все та же идиотская улыбка. — Мы ментов не убираем. Их надо беречь, а неразумных направлять на путь истинный. Поняла?

— И что я должна делать.

Лицо Шалого оживилось.

— Пока ничего, но к встрече с ним будь готова в любую минуту. Мы тебе обязательно дадим знать. Для этого у нас есть номера твоих телефонов — домашнего и рабочего.

— А как я с вами свяжусь? — пробормотала она, не спуская с чернявого озабоченного взгляда. Зинаида тут же смекнула, что это, по всей видимости, они убрали Рэма и, завладев ключами, проникли в ее квартиру.

— Хороший вопрос, — холодно, но с облегчением глянул на хозяйку Шалый и достал из кармана бумажку. — Вот тебе номер телефона. Без надобности не звони. И запомни, о нашем уговоре никто не должен знать, иначе ты никогда не увидишь своего сыночка.

Он кивнул Плющу, и оба они также неожиданно исчезли, как и появились!

Оставшись одна, Зинаида перевела дух. Она понимала, что отказ может закончиться трагической развязкой, а защищать ее от этих подонков некому.

22

Тело, усыпленное новым духом, пробуждалось.

Мидас открыл глаза, уставился в высокий потолок с облезлой штукатуркой. Мысли витали в тумане. Что-то — то ли галлюцинация, то ли сон, то ли мираж — то и дело врывалось в его «я» и заставляло терзаться тем, что оставил на полпути нечто важное, родное. Он слышал, как бьется сердце, разгоняя кровь по всему телу. Глубинное внутреннее зрение подсказывало, что этот магический акт не был сном, а чьей-то настойчивой прихотью.

Наконец, осознав, что с ним приключилось, он приподнялся на локти и застыл: отворилась дверь и в комнату бесшумно вошел знакомый стареющий человек с накрытым салфеткой подносом — худенький, с блуждающей улыбкой в зарослях седеющей бородки. Из-под густых бровей смотрел на него горячий и твердый взгляд.

— Здравствуй, Мидас, — услышал он хриплый голос. — Знаю, что ты голоден.

Неопределенно мотнув головой, Мидас сел на кровати, спустил ноги на пол. Стройный, мускулистый, пышущий силой. Ну, точь-в-точь

— Пей и ешь, — чародей кивнул на поднос. — Тебе необходимо набраться энергии, она тебе очень пригодится. Потом я познакомлю тебя с нашим общим планом.

Мидас отпил глоток горячей черной жидкости, ощутив приятный аромат, и допил ее до конца.

— Божественный напиток, — вздохнул он полной грудью, потом ощупал себя, желая еще раз убедиться в реальности происшедшего. — Чувствую — значит живу.

— Живешь ты в новом качестве уже два дня, — пояснил Колымей. — Почти столько времени мы дали тебе поспать. Лишь двенадцать часов ты бодрствовал, когда добирался сюда.

— Припоминаю, — задумчиво произнес Мидас. — Это сон притупил мою память. Теперь вижу… Во всех подробностях. Вижу свое бегство… И людей, и город, и лес, и болота…

Он поежился, слегка содрогнувшись. Его новая плотская оболочка была непривычной, тесноватой для духа. Но он знал, что только в процессе биологической регенерации дух может стать составной частью тела, что этот процесс восстановления всегда сопряжен с неприятными ощущениями.

— Надеюсь, ты в полном здравии? — спросил Колымей.

— Благодарю. Физически нормально, но потребуется время, чтобы почувствовать себя полноценным землянином.

— Землянином, в жилах которого, между прочим, течет моя кровь, — глаза Колымея засветились. — Поэтому мы с тобой ближе, чем с кем-либо другим.

— Знаю, что я — Мидас, а мое тело принадлежало Рэму. Он умер, а я жив. Знаю, что у него, как у каждого человека, был отец. Это — ты. Но я не твой сын, как бы ты этого не желал. И родина у меня другая — красная планета Гефест, где я был счастлив, свободен и любим.

— К сожалению, это так, — с горечью признался Колымей. — Но мы с тобой объединены не только общим генетическим кодом, но и общей целью.

Он умолк, выжидательно глядя на Мидаса, доедавшего гречневую кашу с мясом.

— Не для того я совершил этот головокружительный полет, чтобы разбираться в родстве, — последовал ответ. — Во мне живет страсть к познанию Абсолютной Истины, стремление проникнуть острием своего разума в сердце вашего мира. И тут я полностью в твоем распоряжении.

Колымей знал, что гостя больше волнует миссия посланца извне, по-этому приступил к изложению своего плана. Он объяснил, что в замке проживают две дамы: его дочь и подруга Игната Полина Свиридовна. Для избежания излишних кривотолков необходима конспирация. И протянул Мидасу исписанный тетрадный лист.

— Тут твоя короткая вымышленная биография, она пригодится на все случаи жизни. Выучи ее, тогда у тебя будут ответы на многие вопросы.

Мидас согласно кивнул и забрал лист.

На какое-то время Колымея осенило: он мог бы с помощью гипноза попытаться восстановить память в прежней материи. Но возможно ли соединить две памяти в одну — он не знал. А если удастся? Что даст это, если эксперимент пройдет успешно? Тогда при определенных обстоятельствах одна память будет возобладать над другой, а этого допускать нельзя: иначе мозг Мидаса заразится земной болезнью. И он отказался от этой идеи.

— Скажи, Мидас, как ты представляешь свою миссию?

— Повторяю, я снизошел сюда, чтобы открыть врата, ведущие к Абсолютной Истине. Иначе вы всегда будете маячить меж двух миров — низшим и высшим. Пока Творец, к вашему счастью, не обрушил свой гнев на грешную Землю.

— Как? Тебе известно состояние нашего планетарного общества?

— В общих чертах. Существует Центральная галактическая база данных. Она содержит даты рождения, жизни и смерти планет. Не все из них располагают правом на бессмертие.

— Проблема в общественном развитии?

— Можно и так сказать. В Млечном Пути множество миров. Гефестцы посещали такие планеты, как Эрида, Аргусу, Фетида, Дафна. Они необитаемы, хотя следы присутствия там разумных существ налицо. Их постигла великая кара.

— Но почему?

— Есть древнейшая в мироздании игра — шахматы, инспирированная свыше. Она представляет собой материальное воплощение определенных формул, связывающих воедино пространство, время, энергию. Надо только уметь читать эти формулы. Возьмем, к примеру, гамбит. Это такое начало партии, где жертвуется фигура или пешка ради получения активной позиции. Вот что произошло на Фетиде. Дьявол пожертвовал людям плотские потехи, полную вакханалию, вплоть до братоубийства, а взамен завладел их душами, стремясь во что бы то ни стало создать общество с больной психологией. И он преуспел в этом. В результате люди сами себя погубили. Их разум был нацелен не на созидание, а на разрушение.

Колымей слушал и думал, как это все напоминает то, что происходит на Земле.

— Астрологам, — заметил он, — давно известно существование в пространстве разных миров и цивилизаций. Есть упоминания о них в древнейших манускриптах. Но землянам не скоро удастся проникнуть туда. Может быть у тебя есть какое-то предложение?

— Я не собираюсь делать скоропалительные выводы, пока сам не посмотрю ваш мир.

— Это как раз то, что требуется, — вздохнул Колымей. — Проблема эта давно волнует меня. Ради этого я прошел адские муки, проникая в смысл древнейших оккультовых наук, постигая тайны магии. — Он умолк, чтобы погасить в себе набегавшую экспрессию. — Ты еще молод, полон здоровья и силы. Смотри спокойно в будущее и покорно иди путем, предначертанным бессмертным. Теперь это твой мир, хочешь ты этого или нет. Перед тобой — дорога в неизведанное. Ступай по ней. И как бы ты не был далек от меня, от нашего болотного царства, знай, что здесь тебя любят, ждут, за тебя волнуются.

Колымей был убеждён, что взгляд с галактической высоты на его маленькую планету, поможет увидеть, нащупать пути выхода человечества из трясины. Он верил Мидасу, чей мозг наделен исключительными знаниями, психотропными способностями.

В проеме двери возник улыбающийся Игнат.

— Ты прав, Колымей, — он воззрился на чародея, — теперь Мидас прописан на наших болотах. И если он позавтракал и бодр, то почему бы нам не приступить к занятиям.

Пока Игнат не мог понять, кто такой Мидас и как с ним надо держаться. Он особенный: часть его — чистый дух, часть — неуемная энергия, часть — что-то непостижимое. Игнат надеялся, что общение с космическим визитером поможет ему иными глазами взглянуть на «Тайны истории» — свою будущую книгу, в которой еще так много белых пятен.

— Бери, терзай его, — кивнул Колымей. — Но не переутомляй. Располагайтесь в моей библиотеке; там найдете не только уют, но и ответы на любые вопросы.

Действительно, главным храмом знаний здесь была библиотека: в ней все располагало к работе. Колымей постарался, чтобы стены оделись в кожаные панели, полки были забиты множеством книг, — расположенных по тематике. Были здесь и древнейшие фолианты,

— Мы с тобой еще успеем наговориться, — сказал Мидасу Игнат, когда они вошли в библиотеку. Он указал на кипу книг: — Вот здесь вся та литература, которая необходима для первого знакомства с историей нашей планеты. Я сегодня оставлю тебя наедине с ними. Вопросы, которые будут возникать в. процессе знакомства, записывай, потом мы вместе рассмотрим и разберем их.

Когда за Игнатом закрылась дверь, Мидас задержался у окна. Небо немного очистилось. Ветер разогнал тучи и теперь метался над болотами. За маленьким колымеевским островоком, обнесенным трясинными водами, был новый мир со своими тайнами и загадками. И ему, Мидасу, придется проникнуть в них.

23

— Не горячись, Жан, — сохраняя олимпийское спокойствие, прервал разгоряченного подчиненного подполковник Маркин. — Ну да, я дал сведения репортеру. Счел нужным и дал. Между прочим, все с твоих слов. Ничего от себя не добавил.

— Это были предположения, не больше, — глаза Жана продолжали ярко гореть, обжигая босса. — Как ты смел их разглашать? В результате — трагические последствия.

— Почему?

— Заметка спровоцировала убийство Светланы Багратовой. А она, между прочим, дала согласие помогать следствию. Вслед за этим — покушение на нашего сотрудника. А теперь…

— Что теперь? — переспросил Маркин.

— Вчера ранним утром я ездил в деревню Нечаиха, куда временно переселилась Аделаида Андреевна с внуком. Хотел сообщить ей о гибели дочери. И что же? Ее приятельница сказала мне, что они вышли прогуляться в лес и исчезли. Пока, разумеется, делать выводы не берусь, но предположить могу.

— Плохие дела, — Маркин почесал затылок, взял со стола ручку и сделал пометки в рабочем календаре. — Пошлем оперативников, прочешут местность. А ты, Жан, подготовь информацию для пропавших без вести.

Может быть с ними все в порядке. Что же касается отравления Рэма, то тут мы с тобой пришли к общему знаменателю: виновата Светлана Багратова и — делу конец. Я же просил тебя передать дело в прокуратуру.

— Все гораздо запутаннее, — Жан тяжело вздохнул, понимая, что разговор получается бесполезным, непрофессиональным. — Эти покушения — звенья одной цепи. Сейчас появляются все новые и новые версии и факты.

Маркин не терял самообладания. Его лицо, на котором не дрогнул ни один мускул во время разговора, оставалось каменно-холодным, будто речь шла о детских шалостях.

— Сколько мы будем возиться с этим делом? — пренебрежительно бросил он.

— Столько, сколько потребуется.

Это не ответ, — покачал головой босс и глаза его мрачно прищурились. — Меня постоянно тычут носом в отчетность, мол, раскрываемость преступлений низкая.

— Во-первых, с начала расследования прошло не больше недели, а сколько за это время произошло событий. Во-вторых… Что прикажешь — хватать кого угодно и делу конец?

— Не передергивай мои слова, — в голосе Маркина проскользнула нотка раздражения. — Ты все это сам прекрасно понимаешь. Похоже, забыл, что я тоже действующим детективом был. И неплохим.

— Это ты забыл о нашем долге, — продолжал натиск Жан. — Скоро нас всех перебьют, если будем закрывать глаза на подонков, которые безнаказанно свирепствуют. Чуть не погиб Вадим. Убивают при странных обстоятельствах Ирину, и ты снова спешишь прикрыть дело и тут же берешь новую секретаршу. Кстати, Наташа… Как она попала к нам?

— Мне рекомендовали, вот и взял.

— Позволь поинтересоваться: кто рекомендовал?

— Ну, знаешь, Жан, ты лихо разошелся, — язвительно фыркнул Маркин от неожиданной дерзости своего подчиненного, и его глаза отразили опенок гнева. Напустив на себя вид законопослушного праведника, он выпалил: — Я твой босс, у меня есть свой босс, у него — свой, у того… И если бы мы игнорировали друг друга, то получился бы бардак. Между прочим, брать секретаршу в моей компетенции. — Чтобы уйти от этой темы, он поспешно спросил: — Как там Вадим?

— Собираюсь его навестить.

— Передавай ему всего наилучшего, — лицо Маркина смягчилось и подобие улыбки мелькнуло в его глазах. — Я был потрясен этим покушением.

Могу ли я надеяться на подмогу? — спросил Жан. — Не знаю, как одному справляться.

Маркин уныло покачал головой.

— Я тоже не знаю, — на его лице застыла ухмылка.

Затрещал внутренний динамик и тут же раздался голос секретарши:

— Сергей Георгиевич, вас дожидается Иван Васильевич Карпухин.

— Сию секунду, — отчеканил Маркин и, глянув на Жана, мгновенно выпрямился во весь рост. — Все, ставим точку, я очень занят.

Когда Жан вышел в приемную, до слуха донесся притворно-сладкий голос, обращенный к Наташе: «Ничего не бойся, мы тебя в обиду не дадим».

Эти слова принадлежали тучному человеку лет за пятьдесят в ловко пригнанном к бесформенной фигуре костюме, отливающем бархатистым блеском. Жан на мгновение застыл, вспоминая, где мог видеть эту важную персону с круглым жирным лицом. Карпухин искоса посмотрел на Осипова и, тяжело переваливаясь, направился к двери и растворился в кабинете Маркина.

24

Посреди ночи Игнат внезапно проснулся, не сознавая, что могло разбудить его. Он сел на кровати, прислушался. До слуха донеслись шорохи, скрип двери из правого крыла замка. Полина спала, тихо посапывая. Игнат осторожно выбрался из кровати, надел пижаму и вышел в пустой черный коридор, прихватив с собой ручной фонарик.

Проковыляв до комнаты Колымея, он отворил дверь, но хозяина замка там не было. Игнат постоял в недоумении, гадая, куда тот мог исчезнуть ночью. Вероятно, решил он, чародей уединился в своем потаенном кабинете, занимается там своими опытами.

Но откуда взялся этот протяжный скрип, откуда эти шорохи, больше напоминающие полушепот? Сперва подумал, что причиной всему сеанс спиритизма, встреча с небесным посланцем — они могли отразиться на его психике. Возможно, это и от переизбытка творческого напряжения. Последние дни он почти безвылазно проводил в колымеевской библиотеке, где погружался в старые книги и рукописи об истоках зарождения земной цивилизации, о Древнем Египте, о спиритизме, магии. Работа над «Тайнами истории» медленно, но продвигалась. Потом отбросил все версии. Он в полном здравии, дух его окреп и не верить своим ушам он не может. Тем более, что и до спиритического сеанса не раз слышал эти странные ночные звуки.

Когда он достиг комнаты Кассандры, звуки стали более явственными. Из-под двери просачивался тусклый свет. Игнат постоял в нерешительности и, набравшись смелости, тихо постучался. Тут же свет погас, шорохи утонули в наступившей могильной тишине.

Он дошел до лестницы и, оглядевшись по сторонам, спустился в холл, чтобы убедиться, заперта ли парадная дверь. Она была на засове. Значит, никто из посторонних не мог проникнуть в здание. Тут его мыслями завладел подземный «призрак». А что, если он выжил, и теперь ночами блуждает по дому? Он вспомнил дикое, всклокоченное существо,

Игнат отпер парадную дверь и очутился на дворовой площадке. Бочка, наполненная водой, стояла на месте. Успокоившись, он возвратился к себе. Кругом царила мертвецкая тишина. Он открыл окно. Свежим ночным воздухом потянуло с болот. Площадка перед домом была залита лунным светом, темные, почти скульптурные тени бросали торчащие из трясин корявые деревья и кустарники. Картина призрачная, почти жутковатая. Наверное, такие же ощущения, подумал Игнат, посещал и Полину, отчего последнее время она зачастила разговоры о том, чтобы навсегда покинуть эти проклятые болота.

Утром он встретил в холле Колымея за чашкой чая. Тот выглядел осунувшимся, лицо его было белым, как мел, взгляд — опустошенным, без прежних искорок в глазах.

Игнат сел напротив. Погруженный в самого себя и в свои собственные беспокойства, он принялся рассказывать о своих ночных видениях.

— Тебе не кажется, что под сводами нашего замка происходит что-то нечистое? — спросил он. — Здесь или призраки обитают, хотя я в них не верю, или еще кто-нибудь.

— Что ты несешь? — Колымей пронзительно посмотрел на друга. — Это или галлюцинация, или бред какой-то.

— Но я действительно пережил этой ночью неприятные ощущения, — в голосе Игната по-прежнему звучало неподдельное беспокойство. — Ну, ладно, на спиритическом сеансе все кажется нереальным, а тут…

— Не надо на это обращать внимания, — дрожащие пальцы Колымея мяли друг друга, причем сам он этого не замечал. — Все это — результат влияния сеанса на твою психику. Так бывает.

— Но эти ночные звуки я слышал и до сеанса. И не во сне, а наяву. Неужели не верить собственным ушам?

Игнат был убежден, что Колымею прекрасно известны причины его ночных бдений, но у него не хватало смелости признаться. Чародей лишь уныло проговорил:

— Может быть ты переберешься в нижнюю комнату? Там поспокойнее… Впрочем, в такой глухой ночи, как здесь, вполне допустимы галлюцинации.

По интонации голоса, в котором улавливались нотки раздражения, Игнат понимал, что Колымей снова чего-то не договаривает.

Последующие события во многом оправдали эти подозрения.

25

Вернувшись в свой кабинет, Жан плотно закрыл за собой дверь и позвонил Королеву.

— Леша, привет. Ты выполнил мою просьбу? Спасибо.

Повесив трубку, он решил, что пора ставить первые сети — проверить версию об утечке информации из управления. Решительным шагом он направился в приемную.

— Наташенька, — елейным голосом обратился он к секретарше, — если Маркин будет спрашивать меня, скажи, что я отправился в Пустошь-Бор. Там предположительно труп Рэма.

— Неужели? — ее глаза выразили неподдельное изумление.

— Говорю, предположительно. Не забудь передать.

— Обязательно.

Жан направился в гараж к вновь пригнанным машинам. У него "появилась надежда, что «жучок» поможет развеять сомнения. На вид машины были приличными, почти новыми. Ключи висели в дверцах, паспорта и удостоверения валялись на сидениях. Он, мысленно поблагодарив гаишников за расторопность по изъятию брошенных машин, сел за одну из них и отправился в больницу.

Ехал медленно. Хотелось разобраться в перемене настроения Маркина. Почему тот вдруг утратил интерес к делу об отравлении? Жан, у которого появились интересные факты и новая версия, так жаждал поделиться ими с боссом, но воочию убедился, что того они вовсе не интересуют. Что-то Маркин не досказывает, чего-то побаивается. Но чего?

К сожалению, признался себе Жан, у него пока нет прямых улик, чтобы кому-то предъявить обвинение. Но чувствовал, что вот-вот будут. Надо глубже копать и послать к черту всякую сентиментальность, доверительность, когда речь идет о планомерном уничтожении всех свидетелей. Кто-то умело заметает следы. Надо расставить сети там, где считает нужным. Нельзя исключать из числа подозреваемых ни Наташу, ни Васина. Может быть они пешки в чьей-то коварной игре, но именно пешки могут указать дорогу к королю.

Ясно, что он имеет дело с наркобизнесом, где свои законы. Ему как-то приходилось расследовать убийство на этой почве. Тогда следы привели в «гадюшник», как называют бар-кафе в гостинице «Турист», притягивающий к себе всех проституток, наркоманов и прочую шваль. Именно там с поличным был схвачен бармен, и дело на него передано в прокуратуру. Но это было ответвление… Стой, приказал себе Жан. Светлана говорила Вадиму о «принципе древа». Как же он сам не догадался?

Сосредоточиться мешали шум мотора, напряженность движения на дороге. Он свернул машину вправо, к безлюдному скверу, и остановился. Откинувшись на спинку, закрыл глаза.

Тут несомненно существует тесная связь между деревом и наркобизнесом. Но какая? — Он чувствовал, что близок к разгадке. Широкомасштабный незаконный бизнес… Он, несомненно, должен иметь свой центр. Это, так сказать, — мозг подпольной организации, ее повелевающая и карающая сила. Это, видимо, и есть ствол дерева. У каждого дерева есть свои ответвления — что-то вроде отделений, филиалов. А что на ветвях-отделениях? Конечно, плоды. Это — прислуга, прихлебалы, наводчики, другие исполнители центра. А там, как говорила Светлана, законы жестокие, вандалистские. Известно, что даже на здоровом дереве растут гнилые плоды. Их убирают, уничтожают. Так было с Рэмом, так было со Светланой. А что делают, если весь филиал засветился? То есть завяла ветка? Ее срубают. При этом дереву ничего не грозит. Оно, напротив, разрастается как гидра: одну ветку срубают, другие тут же вырастают…

Довольный снизошедшим на него озарением, Жан сложил локти на руле, прильнул к ним головой. Только теперь дошел до него смысл графического изображения дерева на бумаге, обнаруженной в письменном столе Рэма.

Выходит, что и тогда, когда он задержал бармена, это был всего лишь плод, винтик в огромном механизме нелегального бизнеса? Но что помешало ему выйти на центр? Маркин… Да-да, это он попросил свернуть дело, подсунув новое, якобы срочное…

Вдруг он вздрогнул, услышав над собой мужской бас, и поднял голову.

— Вы что, заснули? — сержант-гаишник отдал честь. — Прямо перед вами висит знак, запрещающий припарковываться в запрещенном месте.

— Извините, — усталым голосом проворчал Жан.

— Ваши документы?

Жан порылся в бардачке, достал удостоверение и протянул его детине в милицейской форме. Сверив фотографию с подлинником, тот расплылся в широкой улыбке.

— Все сходится. Только глаза у вас, товарищ капитан, слишком уставшие. Вам требуется помощь?

Жан в ответ улыбнулся, хотя этот краткий диалог его огорчил: он увел от гипотетических раздумий, оставив нераскрытым другое изображение на бумаге — земного шарика, обтянутого черным поясом.

Автоинспектор не стал штрафовать, но предложил распарковаться и уезжать.

Пока Полина с Кассандрой хлопотали на кухне, Колымей в одиночестве сидел за столом, уже накрытом холодными закусками, и ждал появления

Чародея беспокоили вести, поступающие из города. Ясно, как божий день, что за Мидасом началась охота. Это разрушало все планы. Отпускать Мидаса в водоворот событий, где он непременно станет жертвой, нельзя. Первый «охотник» попал в капкан и покоится в подземелье. Судя по вещам, обнаруженными в его карманах, таких охотников немало. Листок с графическим изображением дерева — тому подтверждение. Колымей без труда вычислил рисунок и сделал вывод: в городе действует мобильная преступная организация, в сетях которой барахтался Рэм.

Наконец в сопровождении Игната появился Мидас. Сын по плоти, инопланетянин по духу, он шел походкой праведника, вдыхая полной грудью свежий воздух, настоенный на запахах трав и влажной земли. К мысли, что это Мидас, и только Мидас, Колымей стал привыкать. По мнению Игната, тот наделен феноменальной памятью: за три часа занятий узнавал о земной жизни столько, сколько обычному смертному не под силу за целый год. Память у него без «дыр»: если записалось там — навсегда. Не мозг, а компьютер.

Когда оба нырнули под навес беседки, Колымей усадил гостя за стол и прежде, чем посвятить его в свои замыслы, поинтересовался:

— Как себя чувствуешь?

— Акклиматизация проходит нормально, — ответил тот, бодро прощупывая суставы ног. — Стою на земле твердо.

— Меня, естественно, интересуют многие вопросы.

— Что ж, задавай. На то я и преодолел время и пространство и прибыл по твоему зову в эту обитель.

— Скажи, память у тебя одна? Не примешивается ли к ней память Рэма?

— Память у меня одна, своя собственная.

— Ты помнишь свою прежнюю жизнь?

— Конечно.

— О ней мы обязательно поговорим. Сейчас же меня занимают новые, земные записи в твоей памяти.

— Сперва мне почудилось, что я нырнул в темный тоннель, — охотно стал рассказывать Мидас, по-прежнему держась холодно и отчужденно. — Не знаю, сколько я летел, но помню, как проник в закодированную моей памятью плоть. И тут почувствовал, как наливаются жизненной силой мои конечности, как оживает все тело. Я понимал свое комическое положение, но, собрав всю волю, продолжал недвижимо покоиться в тесном ящике. Я лежал и слышал голоса, шепоты, вздохи, подавляя в себе желание открыть глаза или пошевелиться…

Когда Мидас умолк, Игнат решил, что пора выяснить то, что он тщетно допытывался у Колымея.

— Нам известно, — сказал он, — что дух землянина, оставляя свою плоть, теряет память и не может восстановить в сознании свой прошлый образ жизни при перевоплощении. Почему?

— У нас память сохраняется, — пояснил Мидас.

— Но почему? — охваченный любопытством, переспросил Игнат.

— Что почему? — Мидас потупился в замешательстве.

— Почему землянин ничего не помнит из своей прежней жизни?

Мидас пожал плечами.

— Попробую ответить я, — поспешил вмешаться Колымей. — Известно, что после физической смерти память подавляется из-за ее болезненности. Это своего рода амнезия, только в гораздо большей степени. А у представителей высшей цивилизации, как подтверждает Мидас, подобная амнезия отсутствует. Почему? Думаю, что благодаря более развитому и свободному интеллекту. Поэтому он помнит свою прежнюю жизнь, на что я, кстати, и рассчитывал. Он живет в нашем будущем, его разум, его дух, значительно опережают наше время. — Колымей, выдержав секундную паузу, спросил: — Ты, Игнат, полагаешь, что мы при жизни не испытываем такую амнезию?

— Но такое с нами не происходит.

— Происходит, — утвердительно покачал головой Колымей. — И не раз. Как часто бывает, когда ты, проснувшись, пытаешься вспомнить только что увиденный сон, но чувствуешь, как он ускользает из памяти, и вдруг ты с горечью осознаешь, что тебе уже не вспомнить его. Он улетучивается, и навсегда. Нечто подобное происходит с нами при отделении духа от тела. Правда, потом, при перевоплощении, словно отдаленные вспышки зарниц, всплывают в памяти эти видения, и ты недоумеваешь: мол, где-то я это видел, где-то слышал, но где — не припомнишь. И ты остаешься почти на нулевой памяти перед Новым походом к вселенским Тайнам.

— Почти убедил, — согласился Игнат. — Такое действительно происходит.

— Однако не стоит переоценивать наши особенности, — заметил Мидас. — Дух наш не столь совершенен, как вы думаете. Впрочем, все познается в сравнении.

— Но чтобы сравнивать, надо знать возможности высшего духа, — не сводя любопытных глаз с Мидаса, продолжал допытываться Игнат.

– В отличии от вас, у нас говорят: у здорового духа здоровое тело, то есть наоборот. Именно благодаря духу мы можем выживать в самых экстремальных ситуациях: заживлять свои раны вплоть до исчезновения рубцов, против нас бессильны микробы и вирусы. Мы всегда можем постоять за себя: достаточно сфокусировать взгляд на определенном предмете и дать приказ: «Уничтожить!», как голубой луч, подобный лазеру, может прожечь насквозь…

Мидас раскрыл ладонь, и на ней засияло что-то вроде светлячка.

— Что это? — спросил Игнат.

— Прозрачная пластинка, вырабатываемая изнутри. Это мой астрал, мое второе «я». Пластинка питается энергией от электромагнитного поля моей планеты. Все это должно быть и у вас в случае ускоренной регенерации духа.

Трудно было Игнату переварить все то, что непостижимо земному разуму, но не верить Мидасу он уже не мог. Может быть он — некий скомбинированный индивидуум, брошенный в пределы нашей досягаемости, некая загадочная выдумка Творца, некий мираж, временно посетивший нас в урочный час? И он поспешил затронуть тему, которая давно волновала его.

— Скажи, какого ты представления о Творце?

— Как тебе сказать…

— Так, как ты думаешь, — Игнату не терпелось услышать великую тайну.

— Он в нас, а мы в нем, — загадочно ответил Мидас.

— Нет, конкретнее объясни: каков из себя Творец?

— К сожалению, его никому не дано видеть. Думаю, он до того могуч и велик, что его не объять и миллиардами глаз. Это — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной. В каждом из нас — искорка его разума.

Колымей выразил признательность Игнату за то, что тот в кратчайшее время успел напичкать гостя земными знаниями: Мидас в совершенстве не только овладел языком, но и переходил к сравнениям и метафорам. После небольшой заминки чародей решил остановиться на своих замыслах и тревогах.

— Мидас, сперва мы думали дать тебе полный простор, чтобы ты на практике познал нашу действительность, но… обстоятельства изменились.

— Я прибыл сюда с миссией и обязан исполнить свой священный долг, — твердо и уверенно заявил Мидас. — Не в моих правилах пресмыкаться. Я должен сыграть отведенную мне роль. И я ее сыграю…

Как-то бесшумно появилась в беседке Полина, держа в руках поднос с долмой в виноградных листьях. Она выставила на стол большое блюдо, и все принялись за еду. Застолье сперва проходило натянуто, потом слегка разогрелось и достигло приятной теплоты взаимного понимания. Колымей прилагал все старания занимать Полину,

— Что-то не видно нашей Кассандры, — лукаво заметил он, поглядывая то на Мидаса, то на Полину.

— С минуты на минуту будет, — сообщила Полина. — Наводит марафет.

И тут же в просветах ползучих растений, обволакивающих металлическую конструкцию беседки, все увидели Кассандру. Казалось, она не шла, а плавно летела по террасе. Ее волосы цвета спелого каштана волной плескались по воздуху. Два маленьких взволнованных грудных бугорка выпирали из-под легкой розовой ткани. Когда она, запыхавшись, вбежала в беседку, Колымей тут же представил гостя.

— Дочь моя, это наш Мидас.

— С благополучным возвращением, — раздался ее мягкий голос и тайные мысли закружились в ней: «Я знала, что это он, что мы знакомы целую вечность!» Растерянная и изумленная она села рядом с отцом, не отводя от гостя глаз и чувствуя учащенные удары сердца — они, как волны, перекатывались внутри. — Рада видеть тебя!

Мидас поднял большие карие глаза, улыбнулся, однако взгляд его оставался холодным и отчужденным.

— Спасибо, — откликнулся он.

— Разве мы с тобой раньше не встречались? — удивилась она, видя, что ее принц не выразил особой радости.

— Возможно, — в глазах Мидаса зажегся огонек и тут же погас.

— Такое часто случается, — оценив ситуацию, вмешалась Полина. — Бывает, встретишь человека, вроде бы знакомого, даже очень, но никак не припомнишь, откуда его знаешь. Такое бывает… Двойников на свете много. — Она опустила локти на стол и посмотрела на гостя весело, с притворным восхищением. — Скажи, Мидас, ты к нам прямо из города?

— Нет.

— А откуда же?

Колымей понял, что в самый раз прервать этот допрос. Он поднял бокал и произнес:

— Этот тост я провозглашаю за нашего дорогого гостя, моего бывшего студента, одаренного и одержимого идеями. Он всегда был для меня надежным помощником в проведении экспериментов. Наш союз с ним дал прекрасные плоды: сейчас Мидас — автор нескольких оригинальных монографий по философии и оккультике. Я попросил Игната разыскать его, и вот он здесь, с нами. Прошу выпить за него, за его дальнейшие успехи в научной деятельности.

Когда бокалы со звоном чокнулись, Колымей не мог не заметить неладное в настроении Кассандры: он прекрасно знал, чем это вызвано. Дочь отпила глоток и выжидательно замерла. Потом встала из-за стола и побрела в дом.

Только за парадной дверью перевела дыхание. Стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь ее вздохами. Почему он не узнал меня?.. Эта фраза мучала, угнетала, вызывала жуткую душевную боль. Нет, это не галлюцинация — и во сне являлся тот же образ, точь-в-точь. Я бы не спутала его ни с кем… И голос тот же — эмоциональный, бодрый, уверенный. Но почему?.. Должно же этому быть какое-то внятное объяснение?

Она направилась к лестнице. Пройдя несколько ступенек, остановилась. Ее неожиданно осенила мысль и, подвластная ей, она взбежала на второй этаж, с трепетом ворвалась в свою комнату, затаилась у занавешенных темной тафтой картин. Наконец, резким движением сдернула с одной из них покрывало и замерла, как изваяние. С картины на нее смотрел Мидас. Да-да, Мидас! Поразительное сходство!

Это он являлся к ней, это он обнимал ее, это с ним она предавалась безумной страсти. Она запомнила каждую черточку его образа, каждую деталь, даже этот шрам на верхней губе. Господи! Но разве может на яву присниться тот же сон?

Вдруг ее тревожные раздумья прервал настойчивый стук в дверь. Она бросилась к выходу, откинула щеколду.

В дверях стоял Мидас.

Он вошел в комнату уверенным шагом, той самой знакомой походкой, которую она видела не раз.

— Я долго ждала тебя, Мидас, — в ее глазах вспыхнули крохотные голубые искорки, тело трепетало, по коже пробежала надежда радостного ожидания, — я долго ждала тебя, Мидас… Можно мне называть тебя Мидасом?

— Конечно. Но… я не совсем понял…

— Могу объяснить. — Она выхватила из груды картин одну из своих работ и показала ему. — Этот образ для тебя что-то значит?

Он нахмурил лоб, задумавшись.

— Нет.

Она взяла его за руку и подвела к зеркалу трюмо.

— Посмотри на себя и на эту картину… Она нарисована месяц назад. Посмотри внимательно.

Мидас впервые увидел свое зеркальное отражение. Его взор долго блуждал по зеркалу.

— Ах, вот в чем дело, — наконец произнес он. — Ты рисовала меня?

— Да.

— Говоришь, месяц назад?

— Да. Скажи, можно ли нарисовать точную копию человека, не зная его?

Сбитый с толку, он уставился на Кассандру. Вся ее внешность взывала к сочувствию и пониманию. Милое личико с голубыми глазами и чуть пухлыми губами,. Простенькое ярко-розовое платьице… Мягкие и округлее руки, плечи… Она выглядела очень взволнованной, а он без малейшего смущения бесцеремонно разглядывал ее. Сперва решил, что она приняла его за Рэма, сына Колымея. Но можно ли влюбиться в родного брата? В конце концов, подумал он, зачем утруждать себя попытками проникнуть в эту странную, но, несомненно, возвышенную душу. Смог он блестяще доиграть роль покойника, так почему бы не сменить амплуа? Поймав на себе ее чувственный взгляд, он улыбнулся и потрепал ее по щеке.

— Теперь все вспомнил… Ну, как же?

— Ты вспомнил? — с наивным любопытством спросила она,

— Да. Я бесконечно рад и благодарен, что ты не забыла меня… Видимо, гипноз приглушил мою память.

Какая-то неведомая сила вдруг повлекла его к ней. Кассандра не могла этого не заметить. Она поняла, что вовсе не одинока, что мир снова пришел в буйное движение, пробудив в ней радость желания.

— В твоих глазах я вижу все, что происходит в твоей душе, — улыбнулся он. — Спасибо за верность.

— Рада слышать, — в замешательстве произнесла она. — Там, в беседке, наверное, заждались нас. Пойдем?

— Пойдем.

Когда они вернулись, то встретили обитателей болот за оживленной беседой.

27

Жан застал Вадима веселым и жизнерадостным.

— Вижу, дело идет на поправку, — порадовался Жан.

— Я почти в форме, — весело откликнулся Вадим. — Правда, врачи говорят, что первое время буду похрамывать.

— Теперь ты нужен мне как никогда, — признался Жан. — Правда, последние дни не назовешь добрыми, но они были для меня полезными.

И он рассказал о своем разговоре с Маркиным, о реакции шефа на ход расследования, сообщил, что два «жигуленка», хоть и не первой свежести, уже получены.

— Они из числа арестованных гаишниками, — пояснил он. — Радуйся, теперь и у тебя будет своя персональная тачка. — Потом возвратился к делу: — Думаю, Светлана рассказала тебе значительно больше, чем ты думаешь.

— Ты о чем?

Жан поделился своими соображениями о «принципе древа», тайна которого посетила его по дороге в больницу.

— А ведь точно! — у Вадима даже округлились глаза. — Если это действительно так, то тут

— Что ты имеешь в виду?

— Ресторан «Заря». Если следовать, твоим рассуждениям, то это заведение засветилось, поэтому Васин изворачивается, делает все, чтобы срочно убрать от себя всякие подозрения и… сохранить свою ветвь. Весьма жестокий принцип, но безукоризненно мудрый. Значит, нам придется иметь дело не с дураками. — Натянуто улыбнувшись, Вадим заключил: — А ты башковитый, Жан, у тебя железная логика.

— Интуиция подсказывает, что это хорошо организованная группировка, на которую нельзя выходить с голыми руками. Такой наркобизнес процветает во многих странах и, не сомневаюсь, принцип тот же. Чтобы поддерживать жизнедеятельность подобного дерева, его корни надо щедро подпитывать. А корнями таких центров всегда были властные структуры…

— Ты имеешь в виду…

— Да, имею в виду людей, облеченных властью. Без их поддержки не может процветать организованная преступность. Чтобы сохранить видимость работы правоохранительных органов, им разрешается убирать кого-то из мафии для отчетности о борьбе с нею. Но не дай Бог потревожить сам центр, где действуют свои законы! Его агенты, завербованные за солидный куш, уже успели проникнуть во все структуры власти, имеют доступ к нужной информации.

— Но их можно вычислить и наказать?

— Это мафию не смущает, — продолжал Жан. — Практически повсюду найдутся люди, которых можно купить. Поэтому и величают глав таких центров кокаиновыми королями. Имена их нигде не упоминаются, их всенародно не чествуют, но они правят городом, областью, страной…

— Думаешь, и в нашем управлении есть такие люди? — озабоченно спросил Вадим.

Жан промолчал.

— Ты можешь поделиться со мной своими соображениями на этот счет?

— Пока нет, они в стадии созревания, — уклончиво ответил Жан и улыбнулся: — Хватит философствовать. Сейчас наша задача выловить хотя бы одного такого подонка, чтобы заткнуть Маркину глотку. Наш шеф из тех, кто нос держит по ветру.

— Флюгер!

— Именно, — усмехнулся Жан. — Недооценивать его нельзя, как и всю мафиозную шайку, Светлана много знала, но лишь частичку успела нам сообщить. Поэтому ее хладнокровно убрали, как убирают мусор из дома. Ты «Городские новости» читал?

— Ага. Кто, интересно, выболтал это прессе?

— Твой любимчик Маркин.

— Умоляю, не упоминай о нем хотя бы в больнице, — горько усмехнулся Вадим, — Мне кажется, что он дальше своих личных интересов ничего не желает видеть. Будь моя воля, я бы только за то, что он протрепался газетчикам, оторвал бы ему член.

— А я бы заставил Маркина съесть его, — поддержал реплику Жан. — А ты веришь тому, что написано под заметкой в «экстренном сообщении»?

— Верю, что Рэма видели в городе… То есть Рэм умер, но только наполовину.

— Ты что, долбанулся? — Жан язвительно скривил губы. — Видно тебя действительно сильно шмякнуло головой об асфальт. А что говорит твой невропатолог?

— Не паясничай, — крякнул Вадим. — Придет время — докажу.

Жан не мог знать, что у его помощника есть сногсшибательная версия, долго созревавшая в недрах его сознания. Вадим намерен проверить ее. Но сказать Жану о том, что труп мог сбежать, значило бы стать объектом новых насмешек, прославиться сумасбродом.

— Ну, я пойду, — Жан встал и пожал больному руку.

— Только остынь, — посоветовал Вадим. — Можно и о себе подумать.

— Теперь я вряд ли могу думать о чем-либо другом.

Выйдя из палаты, Жан отыскал медсестру.

— Вас, кажется, зовут Кларой? — спросил, он.

— Ну? — смутилась она.

— Очень прошу, Клара, никого из посторонних, особенно мужского пола, не впускать в палату к Вадиму Михайловичу. И ни под каким предлогов.

— Почему?

— Потому что он жертва покушения…

Маховик расследования раскручивался. Оставалось раздавить хоть один гнилой плод закодированного дерева, а там, глядишь, и до ветки рукой подать.

Утром в дверях кабинета появилась Наташа и вручила Жану нераспечатанный конверт.

— Вадим переслал, — кратко пояснила она.

Это был отчет о том злополучном дне, приковавшем Вадима к больничной койке. Жан достал из настенного шкафа папку для второстепенных фактов расследуемого дела, вложил туда конверт. Будет чем размять мозги на досуге, подумал он. Впрочем… Он распечатал конверт — в нем восемь страниц, исписанных мелким почерком. Пробежал глазами по тексту, сосредоточил внимание на диалоге между Вадимом и Светланой.

«Год назад, — читал он. — Светлана с мужем была в загородном местечке Пустошь Бор — на бывшей даче бывшего первого секретаря обкома партии (Жан, обрати внимание на этот прелюбопытный факт). Когда к власти пришли реформаторы, а это было девять лет назад, дачу на паях официально выкупили три текстильных предприятия для отдыха своих рабочих. Но в дальнейшем почему-то единственным хозяином стала база «Верхневолжсктара». Возможно, она каким-то образом приватизировала эту территорию со всеми постройками. Дача усиленно охраняется, но тем не менее Рэм со Светланой прошли туда беспрепятственно. Выходит, что Рэм там был своим человеком. По словам Светланы, там все утопает в роскоши: великолепные коттеджи, теннисный корт, бассейн с фонтанами, финская сауна, прислуга из отборных красавиц…»

Он отложил письмо, задумался, пытаясь извлечь из этого текста хоть какую-нибудь наводящую информацию. Внезапно осенило: «Нет ли тут прямой связи между базой и «принципом древа»? Не в Пустошь Бор ли стекаются загадочно зловещие ветви таинственной мафии?

Жан связался по телефону с администрацией района. Оказалось, что база зарегистрировала свой новый юридический адрес в январе прошлого года, и ничего общего она не имела с лагерем отдыха рабочих. Ее начальник Иван Васильевич Карпухин имеет хорошую репутацию: депутат областного законодательного собрания, известен своей благотворительной деятельностью.

Жан достал из ящика стола телефонную книгу, отыскал нужный номер, набрал его.

— База «Верхневолжсктара», — услышал он приятный женский голос. — Можно пригласить к телефону Ивана Васильевича? — спросил Жан. — Он по делам выехал в город. А кто его спрашивает?

— Следователь Осипов, — после короткой паузы отчеканил Жан.

— Следователь? — раздалось в ответ и на другом конце провода воцарилось длительное молчание,

— Вы меня слышите? — крикнул Жан.

— Да-да, слышу, — отозвался тот же приятный голос. — Скажите, что ему передать, когда вернется?

— Разговор личный, конфиденциальный, — Жан сделал ударение на последнем слове и добавил: — Я позвоню позже.

Он молча поглядел на телефонную трубку и со злостью швырнул ее на аппарат.

Ехать туда одному не безопасно. К тому же он понимал, что к разговору с Карпухиным пока не готов. Ну, выяснит — работал там Рэм или нет. А дальше? Не надо быть пророком, чтобы предвидеть ответ: такого там знать не знают. И на этом все заглохнет. Благоразумнее было бы попытаться внедрить туда своего человека. Но кого? Маркин подмогу не обещает. Лучше оставить эту идею открытой до выхода на работу

Жан связался с Наташей и передал ей информацию:

— Если Сергей Георгиевич будет меня спрашивать, то сообщи ему, что я выехал в редакцию «Городских новостей».

28

В этот тихий июльский вечер обитатели болот и виновник их торжества засиделись в беседке допоздна.

Мидас был молчалив и задумчив, но постепенно он становился все более общительным и откровенным, втягиваясь в разговор. Колымея это радовало: тот просто искрился от избытка хорошего настроения, а значит его адаптация протекает нормально.

После третьего бокала инициативой прочно завладела Полина и уже не выпускала ее. Оказывается, она успела прочитать заметку про беглого покойника. Говорила без умолку, словно это был репродуктор, который забыли выключить.

— Ну скажите, Арсен Давидович, разве это не болезненное воображение газетчиков, падких до сенсаций? Покойник встал из гроба… — она стала заливаться смехом. — Встал как ни в чем не бывало, пошел на своих двоих. Ха-ха… Ходит, ходит, вдруг заговаривает. А эта дура, что встретила его? Хочет, чтобы покойник признался ей в любви. А он… Он плевать хотел на нее. А она и охает, и ахает, мол покойник никак не признает ее… А она, мол, его хорошо знает, мол, точь-в-точь мой милый, даже шрам на верхней губе… — она ухмыльнулась, на какое-то мгновение бросила покосев-ший взгляд на Мидаса и продолжила: — Народ такими писульками нетрудно оболванить. Надо же такое написать! Какая-то вшивая газетенка, а раскричалась как сплетница в коммуналке, готовая на все, лишь бы привлечь внимание к своей персоне. Ха-ха… Ну, разве это дело, Арсен Давидович?

Колымей снисходительно улыбнулся.

— Больше скажу, — продолжала тараторить она, — это болезненное воображение не от избытка ума, а от его нехватки. Покойник походил, походил да исчез. Ну надо же такое… Думаю, он походил, походил, и снова возвратился туда, откуда сбежал, мол, нагулялся, теперь можно снова залезть в ящик.

Горячая волна смеха прокатилась по беседке.

— У тебя не менее болезненное воображение, чем у газетчиков, — в голосе Игната скрывалась с трудом улавливаемая насмешка.

И все хором снова стали захлебываться от смеха.

— Вот что я решила, Арсен Давидович, — Полина посмотрела на Колымея стеклянными глазами, — ни в какое — путешествие я не поеду. Вы не обидетесь, если откажусь?

— Не в моих правилах неволить, что-то навязывать.

— Вот и хорошо…

Только под полночь Полина, прикрывая ладонью зевающий рот, поднялась из-за стола, слегка покачиваясь, и масляными глазами подмигнула Кассандре, чье лицо при мигающем свете керосиновой лампы больше выражало недоумение, чем оживление. Девушка встретилась с глазами Мидаса. Любовь, которая должна сквозить в его взгляде, отсутствовала. Казалось, на нее смотрит совсем незнакомый человек. Все это напоминало ей маленький спектакль, оборвавшийся в самой кульминации сюжета. Ей ничего не оставалось, как последовать примеру Полины: Кассандра послушно поднялась, они вместе направились к террасе и вскоре растворились во тьме.

Около замка Полина резко остановилась.

— Ну, как тебе понравился наш гость?

— Нормально.

— Что нормально? Эх, мне бы твои годы, малышка, так я бы с головой нырнула в водоворот страстей с этим милым человеком. Ты не находишь его довольно милым?

— Нахожу.

— Ну и?

Девушка натянуто улыбнулась:

— Не сбивайте порядочную девицу с истинного пути.

— Запомни, малышка, годы уходят быстро. Не успеешь оглянуться, как начнешь локти кусать только потому, что упустила в своей жизни что-то важное. А ты… Ты красива, соблазнительна, но ничего не хочешь видеть дальше этих вонючих болот.

Кассандра покосилась на Полину и оставила ее наставления без внимания: она была страшно утомлена и озадачена. День для нее выдался слишком пестрым на события: они вызывали в ней двоякое чувство, какую-то неопределенность, недосказанность.

Мужская половина замка, оставшись втроем, словно заговорщики, вернулась к прежней беседе. Им так много еще предстояло сказать друг другу, прежде чем приступить к осуществлению плана. Мидаса, вполне естественно, интересовала персона своего двойника, под личиной которого придется окунуться в водоворот жизни.

И Колымей поведал ему о своем сыне.

Мидас узнал, что его двойник был наркоагентом в мафиозной организации. Сейчас за ним идет неусыпная охота: его хотят во что бы то ни было вычислить и убрать. Газеты растрезвонили, что Рэм, отравленный летальной дозой цианида, покинул гроб и скрылся в неизвестном направлении. Предположение, что покойник ожил и сбежал, никак не укладывается в рамки земного разумения. Члены преступной банды переполошились: они не могут позволить себя облапошить. Они считают, что Рэм не умер: чтобы избежать преследования и возмездия, он инсценировал свою смерть. Вот и бросились его сотоварищи по мафии на поиски беглеца.

— Мне мало будет чести, если эти выродки отпразднуют победу над тобой, — подытожил Колымей.

Мидас внимательно слушал, и в его душе кипело желание открыть для себя этот непостижимый мир, где человек способен убить человека. К этому чувству примешивалось еще одно — верность долгу. Он, посланец Гефеста — апогея человеческого гения, не остановится ни перед чем, ни перед какими преградами на новом, доселе неизведанном пути.

— Ты приоткрыл для меня завесу земной жизни, — мрачно проговорил он. — Выходит, ваша планета находится в цепких лапах Дьявола? Она опаснее, чем о ней думают в Центре.

— Это наша горькая реальность, — развел руками Колымей. — Если мы сейчас отправим тебя в самую гущу городской жизни, эта мразь обнаружит тебя и тогда берегись: эти подонки агрессивны и найдут способ уничтожить тебя. Потому что они ревностно охраняют свои устои и секреты, свою сферу влияния, обнесенную невидимыми границами. Вот почему надо тщательно продумать план твоего выхода отсюда. Кстати, за эти дни тебе удалось обогатиться знаниями о Земле и его обитателях?

— Я узнал значительно больше, чем ты думаешь, — ответил Мидас и кивнул в сторону Игната. — У меня прекрасный учитель. Через него я узнал немало. Например, о том, что на планете бесчисленное количество языков. Несомненно, это дьявольские силы постарались лишить людей главного — общения, растащив их по отдельным территориям.

Когда Колымей стал перебирать всевозможные варианты дальнейшего пребывания Мидаса, Игнат мягко остановил его.

— Дорогой друг, поверь, для меня нет ничего приятнее, чем участвовать в твоих проектах. Могу подсказать идею, которая лежит прямо на поверхности, Коль ты намерен отправить Мидаса подальше от того места, где пребывал Рэм, предлагаю воспользоваться путевками, которые ты раздобыл для нас. Раз уж Полина наотрез отказалась от путешествия, то нам и карты в руки. Пусть едет Мидас и знакомится с нашей действительностью там — в странах с древнейшей историей. Ведь пороки людские везде одинаковы.

Идея понравилась Колымею: Мидасу надо как можно скорее пересечь границу, раствориться в разнородной людской массе. Иначе расследование убийства Рэма и исчезновения его

Колымей посмотрел на Мидаса.

— Как тебе нравится предложение Игната? Думаю, что это самый оптимальный вариант выбраться отсюда и приступить к выполнению своей миссии.

— Я подчиняюсь разумной воле, — согласился Мидас.

— Вот и отлично. Запомни, что каждое решение я привык рассматривать с трех точек зрения: с позиции самого себя, с позиции соперника и с позиции стороннего наблюдателя, которая, кстати, более объективна. Этот сторонний наблюдатель подсказывает: план, предложенный Игнатом, самый разумный. Валютой мы тебя обеспечим, нуждаться не будешь. Так ли я говорю, Игнат?

— Да… Но надо кое-что перевести в деньги.

— Это не проблема. Кассандра знает как это делать. У нас есть надежный человек — опытный антиквар и, главное, не мошенник, — пояснил Колымей и обратился к Мидасу. — Но к тебе просьба: всюду, где будешь, держи нас в курсе о себе, о своих впечатлениях сообщай подробными письмами. Желательно, чтобы они носили описательный и аналитический характер. Посылай до востребования на главпочтамт. Потом, когда вернешься из круиза, будет о чем нам поделиться. Помни, что планетяне своенравны, не расположены к доверию и откровению. Если перефразировать правило деления чисел, получится: делают одно, думают другое.

Мидас согласно кивнул.

— Знаешь почему люди стали такими?

— На этот вопрос мне тоже предстоит найти ответ, — заявил Мидас. — Моя задача — определить формулу бытия, модель общественной формации, приемлемую для землян, чтобы они, следуя ей, стали бессмертными, то есть не погибли от самих себя.

— Что ж, — вздохнул Колымей, — Игнат подготовит и соберет тебя в путь. Он проводит до аэропорта. Надеюсь, что нам будет сопутствовать удача.

Автора безымянной заметки в «Городских новостях» найти было нетрудно. Тот сидел в небольшой накуренной комнатенке за столом, заваленном бумагами, а напротив, спиной к вошедшему Жану, расположилась женщина. Она что-то говорила, а репортер пожелтевшими кончиками пальцев водил ручкой по бумаге — со скрипом и на высокой скорости, исподлобья бросая на нее доверительный взгляд.

— Вы ко мне? — оторвавшись от писанины, спросил он.

— Возможно, — ответил Жан. — Я по поводу заметки об исчезнувшем трупе.

— Очень кстати, присаживайтесь, — репортер привстал, протягивая руку для приветствия. — Николай Зюзин.

— Жан Осипов, — пожимая руку, представился следователь.

— Кажется именно вы непосредственно занимаетесь этим делом? — спросил Зюзин, обладатель тощего, но мускул истого тела, продолговатой головы с бегающими глазами, которую венчали взлохмаченные рыжие волосы.

— Поэтому и пришел, — холодно отозвался Жан. Он сел на стул и ткнул пальцем в газету, лежащую на столе. — Вы Что, популярная газета или мистический альманах? Поверить какому-то телефонному звонку и переполошить весь город…

— Не горячитесь, — поднял руку Зюзин. — Заметка о встрече с покойником, между прочим, в самом живом виде находится рядом с вами. — Он указал на сидящую рядом женщину. — Знакомьтесь, Зинаида Николаевна Хотькова.

Жан посмотрел на нее и улыбнулся. За столом сидела женщина лет за тридцать в хлопчатобумажной мужской сорочке с рассыпанными по плечам светлорусыми волосами. Она совершенно спокойно, без тени смущения встретила его взгляд.

— Извините за кавалерийский наскок, — несколько рассеянно проговорил Жан. — Меня действительно шокировала эта публикация.

— У вас к нам претензии? — поинтересовался Зюзин.

— Претензии у меня к своему начальству, которое дало вам непроверенные сведения. Но с этим мы сами разберемся. К сожалению, сенсации, за которыми вы охотитесь, не всегда безобидны, порой ломают чужие судьбы. Да, сперва все улики были против Светланы Михайловны Багратовой. Но ведь это нормальный процесс расследования со своими находками и ошибками, не подлежащими разглашению до выявления истины. И вот газета — бах! — выстрелила и перевернула все вверх дном.

— Так прямо — вверх дном? — не без иронии парировал Зюзин.

— Знаете ли вы, что в том самом гробу, где еще недавно лежал Рэм Багратов, сейчас лежит его жена Светлана?

Пока Николай и Зинаида переваривали смысл услышанного, в комнате царила гробовая тишина.

— Не может быть! — мрачно воскликнул Зюзин, и его глаза полезли на лоб.

— Не могло бы, если бы не эта злополучная заметка, — ответил Жан и пояснил: — Именно после выступления газеты ее задушили и бросили мертвой в гроб, из которого исчез ее муж. Как это вам нравится? Теперь даже сомневаюсь, будет ли когда-нибудь вколочен последний гвоздь в этот заколдованный гроб.

Жан вкратце изложил о событиях, последовавших вслед за заметкой: убийство Светланы, покушение на следователя, исчезновение матери и сына Багратовой.

— Действительно, заколдованный гроб, — продолговатая голова газетчика вместе с бегающими глазами закачалась, как маятник, и на его лице обозначилось недоумение. — У вас есть предложение?

— Не буду против, если дадите в газету все, что услышали от меня, но с одним условием: как-то поделикатнее оградите Светлану Михайловну от обвинения. И не только потому, что она мертва — я имею доказательства ее невиновности.

— Это можно сделать в том случае, если будет доказано, что Рэма отравил кто-то другой, — возразил Зюзин.

— Поймите, расследование любого дела — живой процесс, — тихо, с напускным равнодушием сказал Жан. — И если бы так легко было сразу вычислить преступника, то нашу профессию давно бы упразднили за ненадобностью.

— Хорошо, — после недолгого обдумывания предложения согласился Зюзин. — Условия принимаю.

— Вот и отлично. Впредь прошу пользоваться только моими сведениями. — Жан сделал ударение на слове «впредь». — У этой истории, думаю, долгая жизнь и, видимо, газета еще не раз будет сотрясать город.

— А мистику вы отрицаете? — вдруг спросил репортер.

Жан перевел взгляд на Зинаиду, и его глаза снова потеплели. Она обладала потрясающей женственностью, чем-то таким, чем можно полностью разжечь в мужчине такой огонь, который гаснет только окончательным обладанием.

— О мистике, если вы не возражаете, мы поговорим с Зинаидой Николаевной: ведь именно она повстречала призрака.

— Думаете, я буду полезной следствию? — вкрадчиво спросила она.

— Кто знает, — пожал плечами Жан, потом снова повернулся к Зюзину. –

Думаю, мы договорились, — и протянул тому свою визитку. — Можете в любое время тревожить меня. Возможно, наше сотрудничество окажется полезным. — И обратился к Зинаиде: — Если не возражаете, я вас провожу.

— Они вышли на улицу. Полуденное июльское солнце припекало. Когда они остановились возле «жигуленка», он спросил:

— Как вы смотрите на то, чтобы уединиться и побеседовать?

— Даже не представляю, чем могу вам помочь? — рассеянно пробормотала она, сознавая, что первый раунд на пути к сближению со следователем она уже выиграла. Зинаида рассчитывала уже после третьего раунда заполучить обратно сына,

— Очень многим, — отозвался Жан, не отрывая от нее пристального взгляда. Мужская сорочка с настежь распахнутым воротником как бы подчеркивала ее женственность, приоткрывала нежную гладкую кожу, грациозную шею, ложбинку между округлыми грудями с проступающими под тканью дразнящими сосками, давая простор его воображению.

Она улыбнулась.

— Тогда…

— Если ваш рабочий день окончен, то как насчет ужина?

— Но вы же на службе.

— Она закончится, как только вы скажете «согласна».

— Это мне нравится. Люблю, когда выбор за мной.

— Вот и превосходно, — обрадованно произнес он, обходя машину и открывая для нее переднюю дверцу.

— Куда? — спросила она.

— Я как-то по делам был в ресторане «Заря» и, знаете, там довольно симпатичный банкетный зал.

— Пойдет, — кивнула она в знак согласия.

Когда тронулись в дорогу, он спросил:

— Вы были очень напуганы тем, что случилось в тот день?

— Разумеется. Я была потрясена, увидев живого Рэма. Когда он холодно посмотрел на меня, как на незнакомку, и удалился, мне захотелось рыдать от отчаяния.

— Может быть, вас посетила галлюцинация?

— Его видела и моя подруга. Не может быть одной и той же галлюцинации у двух людей, если даже они полоумные,

— Логично, — согласился Жан. — Но можно предположить, что это был гипотетический близнец или двойник Рэма?

— Возможно, — улыбнулась она. — По крайней мере в привидения я не верю.

За ее беззаботной улыбкой прятались тревога и усталость.

В тот день, когда Мидас пребывал в раздумьях о предстоящем путешествии в тайный мир новых встреч и познаний, в глубине его продолговатой комнаты, напоминающей коридор, появилась Кассандра с подносом со свежезаваренным кофе и плиткой шоколада.

— Я подумала, кофе тебе будет не лишним, — ее нежный голос срывался от волнения и странного предчувствия. — Я тебе не помешала?

Кивнув в ответ на ее мягкий и почтительный поклон, он взял своей широкой ладонью ее за локоть и пригласил в комнату.

— Спасибо за заботу, моя повелительница, — легкая улыбка заиграла на его лице. — Я всегда рад видеть тебя.

— Почему? — вырвалось у нее.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, видя знакомые черты в его пленительной наружности, и когда он выпустил ее руку, почувствовала, что знала его всю жизнь.

Он принял от нее поднос и усадил на стул.

— На этот вопрос трудно ответить сразу.

— И все-таки?

— Ну, скажем, потому, что ты мне очень симпатична. Я рад… — Не отводя своих умных глаз от Кассандры, покрасневшей от смущения, он отпил кофе из чашки. — Рад, что сегодня в твоих глазах я читаю искренний восторг. И замечу: ты прекрасна при любых проявлениях чувств.

Она смахнула со лба прядь каштановых волос, и ее снова охватило странное ощущение: столь возвышенные слова она слышала именно от принца — с таким же мужественным и холодным взглядом, такой же таинственностью в облике, таким же голосом с легкой картавостью. Разница лишь в том, что теперь известно его имя.

— Но кто ты на самом деле? — неожиданно повторила она свои мысли вслух.

Вопрос этот волновал ее с того дня, когда встретила на болотах своего нареченного принца. Не призрачного, а реального. Хотя грань между этими понятиями теперь казалась размытой. Вопрос этот всплывал в ее голове, когда она посвящала его в свой мир: водила по замку, по внутреннему и внешнему дворам, рассказывала о тайнах монастырских развалин, восхищалась талантом и характером отца, показывала свои рисунки… И ей было лестно, что ее принц проявлял живой интерес к ней и ее творениям.

— Во мне чувства и образ мыслей, проникнуть в которые не так легко. Сейчас они всецело связаны с тобой.

Как все это напоминало ей продолжение общения с принцем, с которым она кружилась в вальсе на пышном балу, мчалась на королевских скакунах по приусадебным дубравам, самозабвенно и страстно предавалась любви. «Это он… Это он… — трепетала в голове мысль, — он вернулся на крыльях моей мечты, чтобы вместе со мной окунуться в безумную страсть». И кажущаяся давняя близость делала ее раскованной, доверчивой, и в то же время смутная тревога овладевала ею.

— Но ты уезжаешь, — ее голубые глаза мрачно прищурились при мысли что судьба снова разлучает их. Она спрашивала себя: можно ли предотвратить разлуку? Ответа не находила. Вернее он был, но несбыточный: отправиться в путешествие вместе. Говорить об этом с отцом не решалась боясь услышать от него: «Как ты смела об этом подумать?»

— Да, уезжаю.

— Но…

Он чувствовал, что она напряжена, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Верь, что мне ничего не помешает вернуться. Разве я могу не вернуться к тебе, моей очаровательной, достойной королевских почестей. Никакие, даже самые немыслимые оковы не в силах предотвратить мое возвращение.

Пока он говорил, Кассандра замирала. Что-то в его голосе пробуждало в ее сердце. Это было притягательное чувство нежности, и ее глаза как будто засветились. Это он зажег в ней яркий свет.

— Но я опасаюсь…

Он поднял руку и погладил ее по волосам.

— Опасаться надо ближних, — загадочно, с оттенком иронии ответил он. — Я один из них.

— Ты? — смутилась она. — Я не очень понимаю.

— Опасайся меня, потому что я привязчив, как вьюнок, и чувства мои беспредельны.

— Но это же прекрасно! — воскликнула она. — Это я поняла, когда судьба тесно связала нас. А опасаюсь потому, что силы зла готовы причинить тебе боль. Этого опасается и мой отец. Я боюсь потерять тебя.

— Опасения напрасны, Кассандра, — уверенность и гордость одновременно прозвучали в его голосе. — Теперь моя родина здесь, в этих Богом забытых монастырских развалинах, окруженных зыбкими болотами. А Родину не предают — к ней возвращаются. Тем более, что, я уверен, здесь меня будут ждать, здесь, где поселилась небесная красота, перед которой я покорно преклоняю колено. Прими же это как первый знак моей при- энательности и надежды.

Он протянул к ней руку, и она увидела на его ладони маленькую светящуюся пластинку.

— Что это?

— Эта штучка обладает волшебным свойством. Стоит зажать ее в своей ладони и наши души воспарят навстречу друг другу, независимо от расстояния, разделяющего нас.

— Она действует по собственной воле? — удивилась она.

— Нет, она питается энергией звезд, погруженных в холодную бездну Галактики.

Сбитая, с толку, она с недоумением посмотрела на пластинку, и легкий румянец зажег ее лицо. А Мидас подумал: «Почему меня сковывает непривычная робость, когда это наивное создание смотрит на меня с искренней нежностью? Зато я теперь знаю, куда возвращаться за лаской, когда закончится путешествие, за лаской, которая необходима каждому страннику, независимо от того, в

Теперь он желал ее больше, чем она могла представить.

— Ты должна беречь себя, — тихо сказал Мидас.

Он приблизился к ней. Его рука сжала ее ладонь, и ее тело, словно подчиняясь его воле, медленно повернулось ему навстречу и оказалось в его объятиях. Он ощущал округлости ее расцветшего тела, теплоту ее грудей, трепетное прикосновение к своему лицу мягких волос. Он чувствовал биение сердца милого земного существа, к которому притянулся через сотни лет, обретя плоть. А она, утонув в его объятиях, безропотно подчинялась его желаниям. Он оказался таким сильным, надежным, его глаза были такими умными и выразительными, и ей хотелось, чтобы этот миг продолжался вечно.

— Мой принц… — лепетала она трясущимися губами, счастливая и очарованная, ее глаза горели, будто хлебнули огня. — Я боюсь за тебя… А вдруг ты не вернешься… Почему бы нам не поехать вместе? Перед нами весь мир…

— Я не могу рисковать тобой, — сердечно произнес он.

— Не хочешь?

— Не смею.

Она вскинула голову.

— Тогда я буду ждать… Ждать вечно, пока мерцают звезды и светит Луна.

Услышав эти магические слова, Мидас, еще раз ощутив величие ее души и чувственную страсть, крепче прижал ее к себе — горячую и счастливую. Спрятав лицо в её чудесных волосах, он осыпал бесчисленными поцелуями тонкую шею, хрупкие руки, запястья, ладони…

В эту минуту в Глубине комнаты скрипнула дверь. Кассандра вздрогнула, заслышав шуршание шагов за спиной, высвободилась из объятий, виновато обернулась и, встретив испытывающий отцовский взгляд, покраснела от смущения. Его тонкие сухие губы полуоткрылись и глаза обрели таинственный вид — по ним трудно было определить его реакцию.

— Ты купила газеты, дочь моя? — как ни в чем не бывало поинтересовался Колымей.

— Да, отец, они в моей сумке… — ее лицо залил жаркий румянец. — Сейчас сбегаю.

Она резко повернулась и, все еще погруженная в свои смятенные чувства и мысли, поспешила выйти.

— Не надо, я сам схожу, — удержал ее отец и, поразмыслив, добавил: — Дети мои, час расставания настает. Ты готов, Мидас?

— Готов, — решительно откликнулся тот.

— А тебе, Кассандра, придется позаботиться о приготовлении прощального ужина.

Сказав эти слова, Колымей затворил за собой дверь, оставив их наедине, а сам, держась за перила, тяжело спустился по винтовой лестнице в холл. На его лице светилась еле уловимая улыбка — полувиноватая и полу-облегченная.

31

Вместе с Зинаидой Жан прошел в банкетный зал ресторана. Там было почти пустынно: только за одним столом пировали юноши и девушки.

Откуда не возьмись, появился Васин.

— Приветствую вас, — на его лице засияла широкая улыбка. — Рад снова видеть вас.

И он проводил счастливую чету к столику в углу зала. Когда они уселись, Васин предложил меню.

— Выбирайте и заказывайте.

Жан посмотрел на Зинаиду.

— Мне бефстроганов с жареной картошкой, — она водила пальцем по меню, — салат из помидоров, лимонад.

— Мне то же самое, — сказал Жак.

— Без горячительного? — Вадим Вадимович выгнул брови от удивления.

— Надеюсь, шампанское и бутылочка отборного коньяка не помешают?

Жан махнул рукой:

— Если женщина не возражает, тогда тащите.

Когда Васин удалился, Жан закурил. Зинаида откровенно призналась:

— Здесь действительно восхитительно. Даже от стен, от всяких украшений веет интимом. И этот великолепный бассейн.

— Вы на самом деле никогда здесь не бывали и никогда не знали Васина?

— Нет, — она пыталась скрыть свое явное удивление. — Почему вы спрашиваете?

— Так себе… Видите ли, это заведение было любимым для Рэма, здесь его и отравили…

Не успел он досказать мысль, как из бассейна весело ударили фонтанчики, по залу полилась легкая музыка, с подносом появился Васин.

— Специально для вас, — он кивком указал на бассейн и выложил на стол все, что заказывалось.

И тут же удалился.

Выстрел шампанского разрядил молчание, вызванное недомолвкой. Жан разлил в фужеры искрящийся напиток.

— Выпьем, Зинаида Николаевна, за причину нашего торжества.

Ее лицо озарила лукавая улыбка:

— За это стоит выпить. Но мне не столько лет, чтобы вы обращались по имени-отчеству.

— А сколько?

— Тридцать шесть, — сказала она и с укором посмотрела на собеседника. — Вы всегда спрашиваете возраст у женщин?

— Всегда. Это помогает строить отношения.

— Согласна.

— А что, если я попрошу вас сотрудничать со мной, — неожиданно предложил Жан. — Вы хорошо, знали Рэма, а мне иногда не достает прямых или косвенных фактов, связанных с этой почти мифической историей. И тут ваши консультации будут кстати.

— Думаю, что срок ожидания ответа вас не устроит.

— Я терпелив.

— Тогда с чего начнем? — спросила она.

— С того, что выпьем за сотрудничество.

И они выпили по стопке коньяка.

— А теперь я хочу, чтобы Зинаида рассказала о себе.

— Попробую, — ее глаза бросили на него мягкий зеленоватый свет. — Но предупреждаю: история моей жизни слишком банальна. Закончила строительный институт. Кстати, там мы с Рэмом вместе учились, но на третьем курсе он бросил институт и куда-то бесследно исчез. По крайней мере для меня. В то время моя семья жила в Звенигороде. Когда мне было двадцать четыре, родители разошлись. Видимо, на этой почве мать спилась. Отец куда-то уехал, и я, можно сказать, осиротела при живых родителях. Жила в студенческом общежитии. Из родных осталась у меня сестра, сейчас она проживает в Москве.

— Вы были замужем?

— Была… Вышла после окончания института.

— И…

— Наверное, не того выбрала. Он мечтал о дальних путешествиях. Когда выбился в ранг капитана и начались его загранплавания, отношения наши резко обострились. Словом, через три года разошлись. Как видите, ничего интересного.

— А как вы сошлись с Рэмом?

— Спустя почти десять лет мы случайно встретились в городе. Не скажу, что он предстал передо мной прежним красавцем, но в обаянии ему нельзя было отказать. Он знал это и умело пользовался своим даром. Рэм предложил мне дружбу, которая как-то сразу обернулась в самые тесные отношения. Был добр, отзывчив, внимателен ко мне. Постоянно бывал у меня дома, даже ключи от квартиры ему доверила. Сам делал у меня ремонт, покупал мебель и обставлял комнаты. Словом, жили как муж и жена. Была только одна странность в наших отношениях: по его настоянию вдвоем мы никуда не выходили. Подозреваю, что он по каким-то причинам не хотел, чтобы нас вдвоем кто-либо видел.

— Вы знали, чем он занимался?

— Скрытным был, о работе не любил говорить. Но, судя по всему, зарабатывал хорошие деньги… Думаю, грязные.

— Что вы имеете в виду?

— Не слишком ли вы любопытны?

— Такова моя профессия. Да и что тут скрывать, если Рэм на небесах?

— Ладно уж… Думаю, на наркотиках наживался. Дважды обнаруживала у него тюбики и пакетики с

На какое-то время она умолкла. Ей показалось, что она допускает оплошность, сообщая в открытую подробные сведения. В то же время ей хотелось быть откровенной, потому что постоянно из темного кошмара ее памяти всплывали зловещие образы Шалого и Плюща, хотелось подавить в себе страх перед угрозой, нависшей над сыном.

Жан не мог не заметить ее легкого замешательства и поспешил возвратить ее к разговору.

— Зинаида, вы ничего не сообщили необычного, а лишь подтвердили мои подозрения. И за это — огромное спасибо…

Теперь он вынужден был прервать разговор на середине фразы, так как в зал заглянула знакомая девушка. Жан поднял руку:

— Привет, Настя, узнали меня?

— Как вас можно не узнать, — на ее смущенном лице зажглась яркая улыбка. — Рада видеть вас, Жан Игоревич.

— Пристраивайтесь к нам, — он поманил ее пальцем.

— Не могу, — приблизившись, сказала она. — Начальство у меня строгое.

— Настя, вы не могли бы оказать мне небольшую услугу?

— Если это в моих силах, то с удовольствием.

Жан достал из нагрудного кармана сорочки аккуратно сложенную бумагу, развернул ее.

— Мне срочно надо отпечатать заявление о собственном увольнении, — сказал он равнодушно, продолжая курить. — Сегодня, по всей видимости, не удастся быть в управлении, а завтра с утра хочу бросить на стол начальника эту бумагу и навсегда покончить со своей сволочной работой.

Настя взяла в руки бумагу, вчиталась в строки.

На лице Зинаиды отразилось удивление. Жан прижал к губам палец, давая понять, что надо помалкивать.

— Что ж, попробую, — Настя потрясла бумагу в воздухе и вышла из зала.

Зинаида с недоумением уставилась на него:

— Вы серьезно?

— Я не такой серьезный, как кажусь. Маленький трюк — и только.

— Оказывается, вы человек с большими отклонениями, — улыбнулась она, попивая коньяк мелкими глотками. — Я бы сказала увлекательный и забавный.

— Если наши отношения станут теснее, вы еще не такое обо мне узнаете.

— Значит, с вами не соскучишься, — прошептала она, накрыв своей ладонью его руку и глядя на него тем взглядом, от которого у мужчин вырастают крылья. — Это мне нравится.

— На что вы намекаете?

— На то… — Она сделала паузу и снова одарила его блистательной улыбкой, — что буду рада быть вам нужной и полезной.

Он с внутренним ликованием принял на себя ее нежный и покорный взгляд. Ее манящий чувственный рот, казалось, горел желанием. Даже ее белая мужская сорочка, мягкая и полупрозрачная, за которой угадывались округлости ее грудей, казалась ему ангельским одеянием. Наклонившись, он легко поцеловал ее в губы. Зинаида ответила поцелуем. Оба облегченно перевели дыхание.

— Вам хорошо? — спросил Жан.

— Да.

Ей было приятно сидеть в этом роскошном зале, она чувствовала легкое опьянение от выпитого, от сознания, что за ней ухаживают.

— Может быть завтра придумаем что-нибудь поинтереснее?

— Завтра весь день я на работе.

— Вы работаете?

— Хозяйничаю в фотоателье.

Неожиданно в голову Жана снова вкралась крамольная мысль: не знакома ли бывшая подруга Рэма с Васиным? В жизни ему приходилось обжигаться на таких легких знакомствах. Не расставлен ли и на этот раз хитросплетенный капкан на пути расследования? Но все выглядело так, что Зинаида действительно, не бывала в этом ресторане. Наверное потому, что Рэм наотрез отказывался бывать с ней вместе на людях. Она вовсе не похожа на любительницу шантажа и интриг, но если даже это так, то почему бы не принять столь романтический вызов?

— Почему вы нахмурились? — она прервала его раздумья.

— Потому, что вы мне нравитесь.

— Удивительное совпадение взглядов на предмет, — и она Звонко рассмеялась. — Какая же небесная сила бросила вас ко мне?

Появилась Настя. Она протянула следователю отпечатанный текст заявления. Жан выразил искреннюю признательность за оказанную ему услугу, пожелал ей прекрасного мужа.

Когда с ужином было покончено, Зинаида поблагодарила его за романтическое застолье и, не отводя от него жгучих глаз, сказала:

— Мне пора.

— Я вас подвезу, — вставая из-за стола, предложил Жан.

Он отсчитал деньги по счету, оставил их на столе, и они покинули рес

торан. Выехав на многолюдную улицу, Зинаида дернула его за рукав.

— Приехали.

— Завтра вечером? — спросил он.

— Ничего не обещаю, — проговорила она и, порывшись в сумочке, достала бумагу и ручку, записала адрес и номер своего телефона. — Лучше позвоните.

Оказавшись на тротуаре, она помахала Жану рукой. Он жадно провожал ее взглядом, пока она не растворилась в людском потоке.

Теперь он ни на секунду не допускал мысли, что может потерять ее. Он убеждал себя, как жаждет быть всегда с ней рядом, оберегать ее, заботиться о ней. Это немного смутило его, но и подарило надежду, что скоро он унесет ее на руках в свой вожделенный чувственный мир.

32

Спустившись в холл, Колымей засеменил к камину, где еще тлели головешки, подбросил туда поленцев. Когда они, треща и скрипя, заполыхали и по стенам поползли причудливо пляшущие тени, он заерзал на месте, поднял воротник своего длиннополого халата, сел на табуретку, опустил голову на руки. Блики огня заиграли на его лице. Он мысленно благодарил судьбу за неожиданный бесценный подарок, вспоминая бесконечную нежность в глазах Кассандры, обращенных к Мидасу, и губы его прошептали: «Предвидение сбылось: он явился к ней в том облике, который был закодирован в ее сознании».

Отогревшись, Колымей поднялся, подошел к дивану и сел рядом с сумкой, из которой торчали свежие газеты. Время от времени они сообщали о загадочной истории, писали, что Рэм-призрак исчез, его труп пока не нашли. Его фотография появлялась в «Городских новостях» в сопровождении текстовки:

«Всем, кто располагает какими-то сведениями о Рэме Багратове, просьба сообщать в редакцию». Колымея успокаивало то, что тайна исчезновения трупа не разгадана.

Странное предчувствие зашевелилось в голове. Он принимал на себя вину за сопричастность к таинственным событиям, которые, как вирусная эпидемия, охватили город. Со вздохом откинувшись на спинку дивана, наконец достал из сумки газеты, развернул «Городские новости» и понял, что и на этот раз его предвидения подтвердились.

Заголовок на внутренней полосе не говорил, а кричал:

«ЗЛОПОЛУЧНЫЙ ГРОБ

История с пропавшим трупом, взбудоражившая наших читателей, которые до сих пор выражают недоумение происходящим событиям в своих откликах, неожиданно получила новое, не менее загадочное продолжение.

Мы рассказывали, что в ночь перёд намеченными похоронами Рэма Багратова (в ходе следствия выяснилось, что на его совести несколько преступлений) исчез труп покойного. Как следственные органы, так и знакомые усопшего не могли разгадать причину этого полумистичес-кого происшествия, терялись в догадках. Остановились на версии: сообщники Рэма выкрали труп с целью запутать следствие, направить его не на поиски убийц, а на обнаружение мертвеца. Это им

После загадочного исчезновения усопшего события вокруг злополучного гроба сменялись с неимоверной быстротой. Теща Рэма — Аделаида Андреевна Вихрова — отправилась в деревню к приятельнице, у которой на время пристроила внука: Свой срочный отъезд она мотивировала двумя причинами. Первая — на их квартиру ниспослано дьвольское проклятие, вторая — Рэм поднялся из гроба, чтобы осуществить свою угрозу: выкрасть сына и уехать с ним из города.

Как мы уже писали, подозреваемой в убийстве Рэма считалась его жена Светлана Михайловна. Поэтому она попала под пристальное внимание следователей. Был даже оформлен ордер на ее арест. Однако дальнейшие события показали, что С.Багратова стала жертвой шантажа: преступники постарались сделать все, чтобы улики пали на нее. Она вынуждена была подписать документ о сотрудничестве со следствием, однако отказалась жить в собственной квартире. В сопровождении следователя В.Базалова она приехала домой, чтобы забрать кое-какие вещицы и поселиться в другом месте. Именно в тот момент, когда Светлана Михайловна появилась в квартире, ее там поджидали убийцы (или убийца): они набросили на свою жертву удавку, задушили ее и бросили труп в гроб, где накануне лежал ее муж. Первым, кто застал ее мертвой, был Базалов. Он тут же спустился вниз, к машине, чтобы сообщить по рации о случившемся. Но как только открыл дверцу, раздался оглушительный взрыв, от которого следователь потерял сознание, и в таком состоянии он был доставлен в травматологическое отделение городской больницы.

Очевидно, хорошо организованная преступная группировка, в которую некогда входил Рэм, убирает со своего пути всех свидетелей. Старший следователь Ж.Осипов срочно выехал в деревню, чтобы сообщить Аделаиде Андреевне о трагической гибели ее дочери. Но обнаружить ни Вихреву, ни ее внука не удалось: оказалось, что те вышли в соседний, лес прогуляться и бесследно пропали. До сих пор о них нет никаких сведений.

Тем, кто пытается придать всему этому мистическую окраску, сообщаем некоторые загадочные детали. Еще до исчезновения трупа Рэма его теще показалось, что гроб сдвинулся и стоял с усопшим не так, как его первоначально установили. Конечно, это явление можно списать наш галлюцинацию, другие психические расстройства. Но как объяснить тот я факт, что гроб, обшитый кумачом, поменял цвет на темно-коричневый? Кому надо было похищать один гроб, взамен подсовывать другой? Именно в нем позавчера сотрудники салона красоты, где Светлана работала модельером, похоронили свою подругу.

Наконец вбит последний гвоздь в заколдованный гроб.

Из компетентных источников стало известно, что предполагаемый исполнители убийств уже вычислены и сейчас идет их поиск. Уже соббрано достаточно материалов, которые будут препровождены в областную прокуратуру.

По мере поступления новых сообщений газета будет информировался читателей о дальнейшем развертывании событий. Всем, кому что-рибо известно об. этой истории, просьба сообщать по телефону 38-43-77».

Пока Колымей читал, его сознание постепенно высвобождалось от противоречивых предположений. Но на душе было тревожно. Он отшвырнул газету и сконцентрировал свое внимание на последствиях. Там, в городе, жестоко куражатся бандиты, убирая со своего пути всех, кто знал такое, чего им знать не положено, тех, кто не умел или не хотел хранить чужие секреты. Силы зла продолжали наслаждаться своими деяниями. В их сети попали те, кто когда-то были близки и дороги Колымею. Убита его сноха Светлана, бесследно пропали его пятилетний внук Сережа вместе со своей бабушкой Аделаидой Андреевной, с которой Колымей не раз имел приятные беседы. Теперь в опасности жизнь Мидаса, за которым, несомненно, будут неустанно охотиться. Кто-то, видимо, здорово растревожил змеиное гнездо.

33

Жан вышагивал по кабинету, пытаясь распутать хоть один узел из навалившихся на него хитросплетений. Он несколько раз заставлял себя сосредоточиться, чтобы обнаружить, где сделана ошибка. Неужели все-таки Наташа? А кто другой мог знать, что именно в это время суток Светлана появится дома, где обретет вечный покой?

Он сел за стол и, сжав кисти рук в замок, уткнулся в них лбом. Видимо, Вадим прав: кроме Наташи сделать это никто не мог. Она писала протокол допроса Светланы и знала буквально все, чтобы сообщить кому-то необходимые Данные. Трудно поверить, что эта тощая вобла в красочной упаковке поддерживает связь с профессиональными убийцами.

Порывшись в бумагах, Жан вытянул оттуда записку: «Неужели ты этого добиваешься, тварь!» Кто-то недвусмысленно подавал Светлане знак смерти. Но кто? Он достал из нагрудного кармана заявление о, якобы, своем увольнении с работы, отпечатанное Настей. Сравнил. Идентичность — на все сто! Кто за этим стоит? Васин… Одна улика есть. Стертые отпечатки пальцев с двух из трех фужеров — вторая. Сокрытие знакомства со Светланой — третья. Именно Васина видел Вадим около Светланиного дома в момент убийства. Четвертая улика. И хотя все они косвенные и подозреваемый будет парировать их, но ведь все улики сходятся, на одном человеке.

В руках у него оказался счет за ужин в ресторане. Жан поднялся и отправился в лабораторию.

— Нужны отпечатки, Леша, дело срочное, — попросил он, положив счет на стол эксперта-криминалиста. — А как с «жучком»? Сработал или нет?

— Утешу тебя: подозрения подтвердились. Вот послушай, — и, включив магнитофон, дал Жану послушать пленку.

Вот она — пятая улика. Самая обличительная. Ее приберегу на десерт А теперь… Надо брать! Немедленно!

— Леша, дорогой, надо улучить момент и снова поставить пленку в телефон. Сейчас иду брать Васина. Отмечусь у Маркина и выеду в ресторан. Прошу, это очень и очень важно.

— Ну, Жан, — Королев всплеснул руками, — ты наверняка решил подвести друга под монастырь… Уволит меня.

— Не уволит, Леша, — успокоил его Жан. — Во-первых, ты криминалист незаменимый, на все руки мастер, а во-вторых, возьму грех на себя. Обещаю, сегодня же снимем «жучок» и больше не буду приставать к тебе.

Эксперт махнул рукой, мол, что будет, того не миновать.

Жан направился в приемную, но у дверей кабинета был остановлен голосом Наташи:

— Сергей Георгиевич просил не беспокоить его ни под каким предлогом.

— Очень занят?

— Да, у него…

Не успела она договорить, как дверь распахнулась. Показался тот же тучный толстяк с розовыми щеками. Его чинно сопровождал Маркин.

— Не беспокойтесь, Иван Васильевич, все будет так, как договорились, — Маркин поклонился розовощекому и, когда тот покинул приемную,

В течение получаса, чадя сигаретой, Жан излагал свои новые соображения, подкрепляя их неоспоримыми фактами. Утаил только о «жучке» и предполагаемой причастности Наташи к мокрому делу. Маркин спокойно слушал, допивая кофе, и время от времени кивал головой.

— Нужен мертвец, — наконец вымолвил он. — Без тела…

— Что без тела?

— Без тела нет и дела. Продолжать следствие, не располагая трупом, бессмысленно. Если бы мы остановились на версии о причастности Светланы к убийству, все выглядело бы проще и логичнее. И так как ее нет в живых, дело пришлось бы прикрыть.

— Ты опять за свое, — глубоко вздохнув, ответил Жан на упрямство подполковника. — У нас же нет ничего против нее, никакого компромата. Только аморфные улики, которые при тщательном анализе рассыпаются в труху.

— Мы растрезвонили о ее виновности, а теперь — в кусты?

Жан откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Сколько можно талдычить, что Светлану шантажировали, ей угрожали, ее предупреждали, что она рисковала головой, связываясь со следствием. Почему Маркин никак не хочет понять то, что ясно даже ребенку?

— Существуют случаи, — устало выговорил Жан, — когда людей обвиняли, хотя трупы не были найдены.

— Жаль, все так складно получалось и, на тебе, гробанули нашу подозреваемую. — Он окунулся в задумчивость и, наконец, снова устремил свои серые глаза на Жана: — Значит, Васин?

— Да. Думаю что он — проходная пешка в чьей-то грязной игре. Надо его капитально потрясти.

— Что ж, тряси, только не перетряси, — покачал головой Маркин. — У меня вся эта история поперек горла стоит. Но если и на этот раз твои подозрения не подтвердятся…

— Что тогда?

— Придется передать дело Аверьянову, — заявил шеф угрюмо и авторитетно. — У тебя еще есть что ко мне?

— Меня волнует судьба Аделаиды Андреевны и ее внука.

— Ничем не порадую, — пробубнил Маркин. — Прочесали все окрестности Нечаихи, но ничего не обнаружили. Ты думаешь, что это одних рук дело?

— Да.

— Ну, поезжай, — с раздражением сказал шеф, хотя внутренне ликовал: все получилось так, как хотел Пряхин. — Васин так Васин.

Цинизм босса, принимающий все более откровенный характер, бесил Жана. Он даже не мог понять: одобряет ли тот задержание Васина? Это прояснится позже. И все-таки он уходил от Маркина с ощущением, что его выставили из кабинета, ему пытались заткнуть рот. Что же происходит? Сейчас, когда стала прощупываться тропинка к разгадке этой истории, шеф норовит уйти в кусты. Казалось бы, рассеялись сомнения в том, что тут орудует большая банда головорезов, руководимая и направляемая каким-то центром… А что, если исчезновение Аделаиды Андреевны с внуком произошло не без участия Наташи? Только она знала их тайное место расположения. Но для того, чтобы подозревать, надо знать, что произошло с ними — живы или нет. Пока надо делать вид, что Наташа вне всяких подозрений. Нужен Васин!

После оформления ордера на арест, Жан позвонил в опергруппу, попросил срочно выделить двух опытных сотрудников и, выйдя к гаражу, стал ждать их. Вскоре появились двое в штатском — Виктор Мартьянов и Николай Клягин. Парни боевые, надежные, настырные, с ними Жану уже приходилось участвовать в настоящем деле.

Жан приступил к инструктажу:

— Ребята, вот вам ордер на арест Васина Вадима Вадимовича. Это на тот случай, если он пожелает смотаться из ресторана раньше, чем я подъеду. Он там работает метром. Прошу запомнить: высокий, брюхастый, на вид представительный, хотя подлее подлого, с подкошенным подбородком. Так вот, придете под видом посетителей, сядете за столик, откуда виден выход из ресторана, закажите что душе угодно и смотрите в оба. Васин ничего не должен заподозрить, пусть чувствует себя в безопасности. Повторяю, не дайте ему улизнуть. Полагаю, он предпримет такую попытку. Только в этом случае хватайте за шкирку эту скотину, суньте ему под нос ордер и ждите меня. Я приеду— Сколько минут езды до ресторана?

— Не больше десяти, — сказал Виктор и почему-то посмотрел на часы. — Значит, вслед за вами я выеду через двадцать минут. Вопросы есть? Оба отрицательно качнули головами.

— Ну, поезжайте и ждите меня.

Когда машина выехала из гаража, Жан возвратился в управление, минут пять посидел в своем кабинете, потом направился в приемную Маркина. Секретаршу застал за машинкой.

— Наташенька, — сказал он полулукавым голосом, — похвально, что трудишься в поте липа. Я спешу по очень важному делу. Думаю, засветился Васин.

— Наконец-то, — ее лицо исказила улыбка. — А как с исчезнувшим трупом? Нашли его?

— Нет, кто-то, видимо, разыграл нас, — отшутился Жан. — Так вот, сообщи об этом шефу.

— Значит, вы в ресторан?

— Да, еду брать Васина, — повторил Жан, надеясь, что и эта информация тут же поступит в ресторан.

Минут через десять Жан доехал до ресторана. Выйдя из машины, он заставил себя быть спокойным, даже равнодушным, хотя трудно было унять переполнявшую его ярость.

Как и ожидал, за столиком в общем зале сидели Виктор и Николай, а рядом, переминаясь с ноги на ногу, возвышался Васин. Измерив суровым взглядом метрдотеля, Жан указал на стул, объяснив, что беседа может затянуться.

— Что ж, — промяукал Васин, усаживаясь.

— Мы вас подозреваем в причастности к убийству, — без предисловий выпалил Жан. — Основания для этого очень веские.

— Что? — брови Васина полезли на лоб. — Такие шутки мне не нравятся.

— А я не шучу, — хладнокровно бросил Жан. — Предлагаю добровольно признаться во всех своих грехах. Для вашего же блага.

— В чем признаться? — Васин возмущенно потряс руками. — Вы говорите загадками, а я их не люблю.

— Тогда начнем по порядку, — Жан ринулся в атаку. — Скажите, как это получилось, что на двух фужерах из трех не было никаких отпечатков пальцев? Неужели те двое глушили горячительное через тростинку?

— Откуда мне знать? — промычал Васин.

— Знаете, Васин, вы все знаете. Вы сами перетасовали фужеры и стерли следы преступления. Только на одном оставили отпечатки, чтобы бросить подозрение на Светлану. Пойдем дальше. Вот, — Жан вытащил из кармана бумажки, — перед вами два текста, отпечатанные на вашей ресторанной машинке. Смотрите: на первом — «Неужели ты этого добиваешься, тварь?», на втором — заявление, отпечатанное для меня. Да-да, оба текста, как видите, отстуканы здесь, в ресторане, на вашей машинке.

— Но я тут при чем? — качнул плечами Васин, продолжая смотреть на следователя изумленными глазами. — Тут какое-то недоразумение, я не стучал на машинке.

— Первый текст был обнаружен в белой коробочке, подброшенной к входной двери Светланиной квартиры. В нем был завернут в газету обезглавленный крысиный трупик. Как понимаете, это была угроза Светлане, которую, как бы не отрицали, вы знали прекрасно.

— Хватит придуриваться! — оборвал его Жан. — Вы прекрасно знаете, что Светлана мертва. И знала она вас, между прочим, как облупленного.

Васин заерзал на стуле, нервно дернулся, полез в карман.

— Только без глупостей, — предостерег Жан, подумав: не слишком ли много чести он уделяет подонку, говоря с ним на «вы»? — Лучше развяжи язык, а не то на тебя обрушатся все кары небесные.

Глухое молчание.

— Что ж, — кисло усмехнулся Жан и кивнул оперативникам.

Взяв Васина за руки, Виктор и Николай повели его к машине.

— Куда? — снова завопил Васин.

— На очную ставку, — съязвил следователь.

Минут через пятнадцать Васин был доставлен в следственное управление. Жан попросил Виктора подежурить за дверью, а Николая присутствовать при допросе. Встретив на себе испепеляющий взгляд метрдотеля, он спросил:

— Продолжим?

— Вы хотите насильно повесить на меня убийство? — свирепо воскликнул Васин. — Ничего у вас не получится.

— Ты не совсем меня понял: не убийство, а убийства, — осадил его Жан, — Планомерные, зверские. Ну, что, развяжем язык или…

— Что или? — вскинув голову, презрительно фыркнул Васин.

— Или устроим очную ставку, — злобно глянул Жан на арестованного

сам подумал: «Я разотру тебя в порошок и развею его по ветру».

Красная пелена ярости заволокла глаза Васина.

— Вы издеваетесь? Какая еще очная ставка?

Жан поднялся, открыл дверь.

— Пригласите ее.

В комнату вошла Наташа, уставилась на сидящего.

— Вы знакомы? — спросил ее следователь.

— Впервые вижу, — она пожала плечами.

— А вы? — он обратил взор к Васину.

— Откуда мне ее знать? — зарычал тот, тыча пальцем в Наташу. — и знать ее не желаю.

— Что ж, будем кончать комедию, — спокойно сказал Жан и, сев за стол, включил магнитофон. Через минуту послышалось:

«— Вадим Вадимович, это вы? (голос Наташи).

— Да (голос Васина).

— Осипов выехал в Пустошь Бор (голос Наташи).

— Цель? (голос Васина).

— Сказал, там обнаружен труп Рэма (голос Наташи)».

Васин пожал плечами, и на его лице отразилось легкое удивление. В этот момент Жан снова нажал на клавишу и после короткого молчания послышалось:

— Вадим Вадимович, это вы? (голос Наташи).

— Да (голос Васина).

— Осипов выехал в редакцию «Городских новостей» (голос Наташи)».

Подозреваемые переглянулись, не проронив ни слова.

— Неужели этого мало, чтобы развязать язык? — спросил Жан, повысив к голос. — Какой отработанный, лаконичный разговорный жанр? Это дает повод думать, что и о поездке Светланы Михайловны домой ты, Васин, та* ким же образом был информирован. И этот звонок стал роковым для нее.

— Никакой информации я не получал, — глаза Васина по-прежнему смотрели на следователя холодно и дерзко.

— Не получал! — вскричал Жан. — А как объяснить то, что ты в это время околачивался возле Светланиного дома? И вообще, Васин, ты по уши в дерьме, и я непременно выжму из тебя признания. Скажи, почему тебя Интересовала судьба трупа? На кого ты работаешь?

Возразить Васину было нечего.

— Неужели тебе мало доказательств? — с яростью крикнул Жан. — Можем предложить тебе еще кое-что, — и он обратился к Николаю: — Сходи к Леше за свежей пленкой. Может быть на этот раз холодный душ отрезвит эту- этого негодяя.

Минут через пять другая пленка была заправлена в магнитофон и раздался новый диалог:

«— Вадим Вадимович, Осипов собирается в ресторан (голос Наташи).

— Как? Что ему здесь надо? (голос Васина).

— Сказал, что вы засветились, вас надо брать (голос Наташи).

— Спасибо, с меня причитается (голос Васина)».

— Это, между прочим, сегодняшняя запись, — предвкушая победу, выпалил Жан. — Приняв это сообщение, ты хотел улизнуть из ресторана, но тебя заграбастали наши оперативники. Вот так обстоят дела, Васин. Ты понадеялся на эту глупенькую девчонку, а я взял да и разоблачил вас: трижды давал ей повод связаться с тобой. Конечно, ты вправе не отвечать на мои вопросы, молчать, набрав в рот воды, но потом; словно раненный зверь, завопишь, когда тебе будут наматывать срок на всю катушку.

Васин что-то невнятно пролепетал и умолк. Жан закурил, глубоко вдохнул и выдохнул дым в потолок.

— Обоих в изолятор, — бросил он Николаю, но потом остановил взгляд на Наташе: — Впрочем, ты останься.

Когда Васина увели, Жан встал из-за стола, подошел к секретарше и в упор уставился на нее:

— Ты хоть соображаешь в какую передрягу попала? Тебя будут судить за причастность к убийству.

Она опустила голову.

— Смягчить твою участь может только чистосердечное признание. Скажи, по чьей указке ты давала эти сведения?

Она продолжала молчать.

— Ну, хорошо, поставим вопрос так: ты кому-то сообщала о местонахождении Аделаиды Андреевны с внуком? Об этом, между прочим, знали только я, Вадим Михайлович и ты.

— Меня об этом попросил Васин от имени областного прокурора Пряхина. Не могла же я отказать, — призналась она и пролепетала: — А видела я Васина, действительно, впервые.

— Все ясно. Посидишь под арестом, а потом мы с тобой поговорим по душам.

Оставшись один, Жан перевел дух. Развязка это или будет продолжение? На этот вопрос Жану придется искать ответ позже, если вообще когда-нибудь придется. Зато получен ответ на вопрос: почему кто-то всегда обходит его?

Он вдруг заметил, что на настенных часах время перевалило за девятнадцать и вспомнил о Зинаиде. Придвинув к себе телефон, набрал нужный номер.

— Алло? — послышался мягкий женский голос, и он сразу же обмяк.

— Это я, Жан, здравствуйте! Как себя чувствуете?

— Нормально.

— Вот и отлично. Только не говорите, что заняты, что нам сегодня не придется встретиться.

— Не скажу. Более того, я давно жду этого звонка.

— Тогда — когда?

— А вы не хотите, чтобы я угостила вас коньяком из собственного холодильника?

— Лечу! — на радостях крикнул Жан.

34

Смог, застилавший болота со вчерашнего вечера, поддался порывам теплого ветра — он был унесен и больше не затенял, как прежде, солнца, а недавно прошедший дождь придал обжитому островку свежесть.

Кассандра накрывала стол. На ней был свободный хлопчатобумажный халат, подчеркивающий линии ее изящной грации, когда она двигалась. Колымей сидел рядом с Мидасом, напротив расположился Игнат: ему было тоскливо от расставания с человеком, общение с которым доставляло несказуемое любопытство. Молодая хозяйка принесла на блюде пышащую паром долму в виноградных листьях, уже полюбившуюся Мидасу. Она достала из тумбочки и подала отцу бутылку его любимого коньяка.

Когда бокалы были наполнены, Колымей на правах тамады поднялся.

— Теперь, слава Богу, между всеми нами нет недомолвок и тайн, — начал он тост, больше напоминавший инструктаж перед дальней дорогой, — Мы, как монолитная семья, прекрасно осознаем, какая миссия возлагается на Мидаса. Все уже успели привязаться к нему и тем горше наше К расставание. Но не

Тот согласно кивнул.

— Запомни, дорогой мой, — продолжил Колымей, — где бы ты не был, что бы с тобой не приключилось, знай, что здесь, среди диких и зыбких болот, тебя ждут, тебя любят, тобой гордятся, в тебя верят. У тебя впереди встречи, впечатления, ты побываешь во многих городах и странах, увидишь мир. Денег у тебя достаточно. Потребуется, дай знать, и мы еще вышлем. Но будь осторожен и сдержан. Вполне возможно, что ты столкнешься с лицемерием, мошенничеством, снобизмом, шарлатанством и другими пороками, которыми напичкано наше общество… Береги себя, не забывай наш маленький островок в болотах, уверен, что этого же желает и моя дочь.

Взор Мидаса коснулся Кассандры. Он знал, что в ее душевных тайниках происходят странные процессы. И хотя на ее устах играла улыбка и голосок ее звучал весело, ему понятны были причины ее притворной беззаботности.

Полина сидела молча, уплетая долму. По ее лицу было видно, что она испытывает явный дискомфорт от загадочных слов Колымея, будто Мидас явился из запредельного земному пространству общества. Отпив глоток пунша, она поднялась и посмотрела на Кассандру.

— Ну что, крошка, пока мои мысли в порядке, пойдем варить кофе, — и равнодушно бросила мужчинам: — Снова присоединимся к вам минут через десять.

И они вместе отправились на кухню.

Колымей поспешил переключить разговор.

— Ты, Мидас, теперь прекрасно осведомлен о своем происхождении. Конспирация и грим не помешают. У тебя, как у Игната, будет пышная борода, соломенная шляпа и темные очки. Ты будешь одет простенько и слегка прихрамывать. Словом, придется сыграть и такую роль. Рисковать нельзя.

— Но ведь я и мой двойник как день и ночь, — возразил Мидас. — У нас одно тело, но остальное разное.

Колымей слабо улыбнулся.

— Это знаем мы, это не знают наши недруги. Они не будут идентифицировать твое происхождение, а постараются расправиться с тобой, так как примут тебя за Рэма: ведь твои приметы — его приметы. Ты как бы взял их напрокат. В частности — шрам на верхней губе. Примета? Еще какая! Шрама, кстати, тоже не будет. И тут без косметики не обойтись. В самолете можешь избавиться от всего этого хлама, но в городе грим необходим. Через месяц твоего отсутствия все может позабыться, утрястись, бандиты уверуют в твое бесследное исчезновение и уймутся, перестанут за тобой охотиться. Но сейчас надо быть начеку. Слишком дорогой ценой ты дался нам, чтобы рисковать.

Колымей предложил свой план, как лучше добираться до аэропорта, не скрывая при этом своих тревог и опасений. Когда-то ему самому с помощью приятеля приходилось решать нехитрый шахматный этюд. Теперь же предстояло самому разыграть партию, где каждый новый ход должен быть выверенным и безукоризненным.

— Ни в коем случае не садитесь в частную машину, лучше добираться на маршрутном автобусе. Чутье подсказывает, что все обстоит серьезнее, чем кажется…

Он умолк, завидев возвращающихся женщин. Пока Полина разливала в чашки кофе, Игнат наполнял рюмки коньяком.

— За удачу, — он поднял рюмку. — Пусть тебе, Мидас, сопутствует благополучие.

Полина оглядела мужчин и, не прикрывая рта, лениво зевнула, как зевают кошки — долго и лениво. Ей наскучили постные лица мужчин.

— Если вам разрешить, то вы не обратите внимания на присутствие дам, — заметила она. — Даже не было намека на то, что именно мой отказ от путевки позволил нашему гостю почувствовать себя отпускником. — Она притворно улыбнулась. — Взамен вы должны привезти мне что-то экзотическое с африканского берега. Ну, скажем, крокодила или обезьянку, чтобы как-то обуздать тоску на болотах.

Под общий хохот раздался возбужденный голос Игната:

— Может быть, тебе слона привезти?

— Можно и слона, — невозмутимо встретила она шутку. — На слоне хоть верхом можно прошагать по болотам. Представляете, сколько на нем можно продуктов доставить из города? Хватило бы на целый год.

— Полно тебе, — снова бросил Игнат. — Что ты будешь делать с этим экзотическим зверьем?

— Узнаю у них, смогу ли я жить такой идиотской жизнью, как сейчас.

Тут вмешалась Кассандра.

— Неужели, Полина Свиридовна, вы все-таки решитесь покинуть нас?

Мы только-только стали привыкать к вам.

Полина схватила ее за руку.

— Успокойся, милочка. Если уеду, в чем я не сомневаюсь, не дождавшись африканского подарка, то на твою свадьбу непременно прилечу. — Она взглянула на Мидаса: — Так ли я говорю?

— Наверное, — скованно улыбнулся Мидас. — И я обязательно буду на этой свадьбе.

— В качестве кого? — спросила она и, увидев как румянец залил лицо Кассандры, тихо произнесла: — Ясно, я молчу.

В эту минуту снова сошлись взгляды Кассандры и Мидаса, будто какие-то невидимые флюиды проложили между ними единое биополе. Над столом нависло напряженное замешательство.

Колымей посмотрел на наручные часы и первым нарушил молчание.

— Уже двенадцать тридцать, а в аэропорту Мидас должен быть в шестнадцать. Пора собираться. Игнат, подите приоденьтесь.

Когда они снова появились в беседке, Полина, поднявшись, всплеснула руками.

— Боже праведный, вы ли это? — воскликнула она, глядя на Мидаса. Он был в белой сорочке, стертых джинсовых брюках, под носом красовались рыжие усы и борода, соломенная шляпа глубоко наседала на лоб так, что передний край касался зеркальных солнечных очков. — Вас мать родная не узнала бы!

Мужчины недоуменно переглянулись, отошли в сторону и тихо заговорили. Вернее говорил Колымей. Мидас внимательно слушал, время от времени прерывал его вопросами.

— Умоляю вас, будьте осторожны и внимательны в дороге. Игнат, проводишь до аэропорта и не уходи, пока не взлетит самолет.

— Будет еще что? — спросил Игнат.

— Ты в роли проводника, и я надеюсь на тебя. А это, — Колымей извлек из халата какой-то предмет, обернутый черной тканью, — револьвер с глушителем. Кто знает, может пригодиться.

Игнат взял сверток, сунул его в боковой карман пиджака и согласно кивнул.

— Не беспокойся.

Втроем они подошли к женщинам. Начались объятия, рукопожатия. Взгляд Калымея невольно коснулся Кассандры. Она выглядела довольно уныло. Когда Мидас приблизился к ней, в ее глазах блеснули слезы. Он дотронулся до ее пылающей щеки без неловкости и смущения.

— До свидания, Кассандра. Я вернусь, если даже вся Вселенная возникнет между мной и этими болотами.

Слова эти, будто колокольный перезвон, повторялись в ее голове, и она испытывала заметное облегчение.

— До свидания, — против воли смущенно пробормотала она. — И будь осторожен.

Ей было грустно от сознания того, что он на месяц растворится в океане времени и пространства, оставив в ее памяти зеркальное отражение своего образа.

35

С гулким стуком сердца взбирался Жан на третий этаж в ожидании встречи.

— Здравствуйте, Жан? — мягким голосом встретила его Зинаида. — Как хорошо, что вы пришли.

Бледное лицо в тусклом свете, запах духов и легкий шелест пышной со складками юбки делали ее манящей, желанной.

— Ждали? — он посмотрел на нее.

Она схватила Жана за руку, потянула его за собой в уютную гостиную, освещенную высоким торшером из темной бронзы. Комната была прекрасно обставлена: глубокие мягкие кресла, диван, покрытый бежевым гобеленом, персидские ковры, застилавшие стены и пол, репродукции картин Левитана в позолоченных рамках.

— Ждала, как видите, — Зинаида сделала жест в сторону приземистого журнального столика, накрытого на двоих и, произнеся «Я сию минутку», скрылась в дверях. Столик был заставлен холодными закусками, фруктами в хрустальных вазах, бутылкой шампанского, И над всем этим возвышались три горящие свечи.

Она появилась с двумя тарелками.

— Горячее готово, — сказала Зинаида, выкладывая на стол жареную картошку с мясной подливой. — Это чтобы больше не отвлекаться.

Видя, что Жан с любопытством разглядывает ее, она снова взяла его за руку, подвела к креслу и усадила. Сама же устроилась напротив, на диване, по-домашнему поджав под себя ноги. Гость вытащил пачку «Бонда», предложил ей.

— Нет, у меня свои, дамские, — она достала из кармана широкой юбки пачку.

Оба закурили.

— Чувствуйте себя так, как если бы вы встречали меня у себя дома, — сказала она. — Можете открывать шампанское.

— А где обещанный коньяк?

Она медленно поднялась, подошла к бару.

— Коньяк или водку?

— Какая разница, — он с безразличием пожал плечами. — Впрочем, предпочитаю водку.

Зинаида достала и то, и другое. Наливая водку в его бокал, она так низко наклонилась, что он почувствовал прикосновение округлых грудей, ощутил запах ее тела, и у нега заколотило сердце. Потом она возвратилась на место.

— За начало нашего сотрудничества? — спросил он, поднимая бокал.

— Не возражаю, — оживленно откликнулась она.

Жан осушил бокал и почувствовал, как водка медленно заволокла и расслабила его. Стало намного уютнее, ощущение неловкости отступило. Тусклый свет торшера, казалось, поглощался темной мебелью, персидскими коврами и рельефными обоями. Из головы выветрились события сегодняшнего дня, будто их вовсе не было. Он открыл шампанское… Пробка пулей вылетела и рикошетом от потолка ударилась об ковер. Фужеры наполнились и заискрились пенистым напитком.

— Сперва я допью коньяк. — Она посмаковала его, потом тоже опрокинула в себя и запила шампанским.

— Так с чего начнем? — спросил он.

Вы, Жан…

— Ты, Жан, — прервал он ее, — Так будет проще и по-домашнему.

— Что ж, можно, — согласилась она. — Ты, Жан, в прошлую встречу выудил из меня мое прошлое. Настал твой черед.

Жан снова разлил коньяк.

— А что о себе?

— Ну, чем увлекаешься, какой твой излюбленный цвет, любишь ли ты искусство, мороженое и тому подобное. И о жизни, главное, у тебя есть кто?

Он пожал плечами.

— Хорошо, попробую, ведь на этот раз ты хозяйка положения. Люблю все голубое, мороженому предпочитаю крепкий чай, обожаю детективы, — не отводя от нее глаз, сказал он.

— Жаль, — лукаво пролепетала Зинаида.

— Чего тебе жаль?

— Ты любишь все голубое, а у меня глаза зеленоватые.

— Но с голубой подсветкой, — улыбнулся он. — А это многое меняет. Что же касается моей жизни, то она слишком прозаична. В пору юности я был любим и холен родительским вниманием. Но жизнь оказалась штукой коварной. Сиротство пришло вдруг, в одногодье. Моего отца, полковника милиции в отставке, убили прямо в подъезде собственного дома какие-то ворюги.

— Это и предопределило твой выбор профессии?

— В какой-то степени. Вслед за этим ушла мать — скончалась от сердечного приступа. А мой брат Артем в этот год куда-то исчез, и только спустя полгода получил от него письмо из Швеции. Оставшись один, поступил на юридический факультет и стал работать в следственном отделе. Одновременно занимался в боксерской секции, дошел до кандидата в мастера… Знал, что это пригодится в работе. Был женат, но через год совместной жизни разошлись.

— Почему? — живо поинтересовалась она.

— Выяснилось, что она не способна рожать, а ребенок, по моему твердому убеждению, главный стержень семейного благополучия. — Улыбнувшись, изрек: — Шекспир был прав, говоря, что лучше быть хорошо повешенным, чем плохо женатым… Словом, обычная жизнь, сплошная проза. У тебя еще имеются ко мне вопросы?

— Имеются, — допив остатки спиртного, сказала она. — Ты приглашаешь меня к сотрудничеству, а я топком не знаю, чем ты занимаешься.

Жан не стал скрывать о своих делах и заботах, поведал в общих чертах о расследовании, о жертвах, которые следуют одна за другой.

— Ты дважды упоминал имя Колымея, — задумчиво проговорила она.

— Я слышала о нем. И не раз. Это ведь отец Рэма — он говорил о нем, называя того безнадежным мистиком и колдуном, возомнившим себя титаном современной мысли и тому подобное. Он не любил отца и говорил об этом открыто. Тот погиб, кажется, утонул… Впрочем, стоп! — внезапно она вспомнила. — Ко мне в фотоателье приходила довольно милая девушка со странным именем — Кассандра. Она принесла старенькую фотографию женщины и попросила увеличить для рамки тридцать на двадцать. Я обратила внимание на обратную сторону карточки. Там было написано от руки: «Колымею от Катерины на вечную память».

— Ты записала ее адрес? — поинтересовался Жан.

— Конечно. Он у меня там, в ателье. Из разговора с Кассандрой следует вывод, что ее отец жив. Но тот ли это Колымей, понятия не имею. Зато прекрасно знаю, что у Рэма никакой сестры не было.

— Я же говорил, что ты можешь быть полезной следствию! — воскликнул Жан, пожимая ей руку.

— Но это так себе, второстепенный факт. Как я понимаю, он ничего не значит для следствия.

— Зато мой напарник, Вадимом его звать, так не считает. Начитавшись всякой мистической литературы, он вбил себе в голову, что полтергейст реальность.

Она непонимающе посмотрела на Жана.

— Ну, помешан на всяких там явлениях, которые происходят в быту не без помощи духов. Мне кажется, он находится под впечатлениями событий двенадцатилетней давности.

— Как?

— Догадываюсь, что он ищет какую-то мистическую связь между гибелью Колымея и исчезновением трупа его сына.

— Все это я назвала бы чушью и нелепицей, если бы…

— Что — если бы?

— Если бы сама не видела покойника на ногах, вполне живого и ходячего.

В ответ Жан махнул рукой:

— Да черт с ними, колдунами, пора делом заниматься, — и он снова наполнил бокалы. — Лучше пропустим еще по одной за благополучие Зинаиды.

Они выпили.

— Спасибо, — сказала она все тем же мягким голосом, — но мне кажется, что мое благополучие

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня до твоего звонка был другой: мужской хриплый голос спрашивал какую-то Милену. Я ответила, что здесь такая не проживает. А он:

«Надеюсь, вы с Осиповым хорошенько провели время в ресторане?» Жан открыл рот от удивления.

— Почему сразу не сказала об этом? — . спросил он, закуривая новую сигарету.

— Мне показалось это не настолько серьезным. Ты полагаешь, что это шантаж?

— Возможно. Ты ведь знаешь, что я расследую загадочные убийства. Быть может кто-то приставлен ко мне, наблюдает за каждым моим шагом. Ведь мы имеем дело с хорошо организованной профессиональной шайкой…

Телефонный звонок прервал разговор. Зинаида кинулась к столику, подняла трубку.

— Алло?

— Как проходит вечер на двоих? — раздался тот же хриплый голос.

— А какое вам до этого дело? — в сердцах крикнула она.

— Самое непосредственное, — развязно прогнусавил незнакомец. — Я беспокоюсь о вас больше, чем кто-либо и когда-либо. Скоро вы получите доказательство моей заботы.

— Кто это? — голос ее стал еще резче.

На другом конце провода раздалось слабое хихиканье.

— Скоро, очень скоро я стану вашей тенью.

36

Она бросила трубку, и лицо ее приняло задумчивое выражение.

Утром этого же дня Вадим, прихрамывая, вышел из больницы и, охваченный размышлениями, медленно побрел вдоль песчаной набережной. Ему удалось упросить врачей отпустить домой под родительский присмотр, и теперь неделю он мог наслаждаться вольной жизнью. Он понятия не имел, как там дела у Жана, но появляться в управлении никакого желания не было. Его даже передернуло от озноба, когда вспомнил надменную и самодовольную физиономию Маркина.

Лежанка на больничной койке не была для него пустой тратой времени. А два последних дня он провел в непрерывных раздумьях. Почему, не раз спрашивал он себя, из поля зрения следствия выпал факт таинственного исчезновения трупа? Будто это был заурядный, не заслуживающий внимания случай. Надо посвятить время поискам ответа на вопрос: почему и при каких обстоятельствах это произошло? Но с чего начинать? У него уже созрели свои версии, о которых не хотелось ни с кем делиться: засмеют, выставят полудурком…

Он побрел к университету, где в свое время преподавал отец Рэма — бывший декан кафедры философии, доктор философских наук, профессор Арсен Давидович Багратов.

Вадим остановился. Прибрежный пустырь был уже раскален от зноя, от земли струился жар. Совсем рядом, за спиной, громоздился город, тоже пронизанный ярким полуденным солнцем. Город, события в котором принимали фантастический характер. Он задумчиво посмотрел на водную гладь: река казалась безмятежной, безобидной, даже не верилось, что она могла поглотить в свои пучины человека необычной судьбы, вобрав-шего в себя все противоречия эпохи. Но утонул ли он? Вот вопрос, который не давал ему покоя. Старая публикация в газете только предполагала его гибель. Нет и нет, говорил он себе, тут скрывается какая-то тайна, и ему предстоит докопаться до нее. В голову полезла мысль о том, где может находиться в данный момент тело Колымея, так и не найденное водолазами.

А нет ли здесь какой-то связи, пусть косвенной, между двумя исчезновениями — Арсена Давидовича и, спустя двенадцать лет, его сына Рэма? Идея витала в воздухе. Идея, хоть и зыбкая, но заманчивая, если не сказать сверхъестественная. Вот почему он направился в университет, чтобы хоть немного развеять мрак, сгустившийся над этой загадочной историей. И тогда… Тогда он победит самого себя и утрет нос Маркину.

37

Телефонные звонки, вторгавшиеся в квартиру, нарушали тот наметившийся интим, к которому манило Жана, незримо вставали между ним и Зинаидой. Ему было как-то не по себе. Выходит, сам того не желая, он втянул ее в свою игру, и она может стать легкой добычей циничного домогательства. Несколько раз Жан поднимался, подходил к окну, смотрел на освещенную улицу сквозь полупрозрачную штору, но ничего подозрительного не видел.

— Когда тебя стали тревожить звонками? — наконец спросил он, обратив вниманием на необычайную бледность ее лица: сколько же времени она ходит по краю нервного срыва?

— Уже несколько дней названивают.

— Не кажется ли тебе, что это все тот же покойный Рэм, тот самый, которого ты видела в городе?

Она мрачно усмехнулась.

— Насколько мне известно, покойники не говорят по телефону. Это — во-первых. А во-вторых, его голос я узнала бы, если бы говорил он не в трубку, а в трубу.

Пока Жан в замешательстве мерил комнату шагами, выглядывая в окно,

она, откинувшись на спинку дивана, предавалась своим тайным мыслям. Обстоятельства заставляют ее юлить, прикидываться. Она догадывалась от имени кого так нагло и настырно звонят, хотя слишком туманно понимала, чего конкретного хотят от нее. «Войди в тесные отношения с Осиповым, — вспомнила она настойчивое требование Шалого, — если хочешь обратно заполучить сына. Настаивай, чтобы он занялся поисками трупа, как ему велит начальство, а не расследованием убийств. Выполнишь наш уговор, получишь своего отпрыска…» Если им необходимо мое тесное сближение со следователем, то этого они почти добились.

Жан, который не мог знать какие тайные мысли кружились в ее голове, задумчиво произнес:

— Надо что-то предпринимать.

— Но чего?

— Пока не знаю. Но я хочу, чтобы ты знала: отныне для меня твоя частная жизнь и твоя безопасность — дело чести, ты всегда можешь положиться на меня. Ты очень удобная, я бы сказал, привлекательная мишень для шантажа.

— Спасибо, Жан, — с сердечной теплотой произнесла она. — Это очень мило с твоей стороны.

И ее осенило: пора закидывать удочку. Нет, она не желает Жану зла, и если даже он примет ее предложение, то вряд ли окажется в проигрыше,

— Знаешь, я согласна с твоим шефом. Надо раз и навсегда ставить точку под этим заколдованным трупом. Если он найдется, то все остальное решится само собой.

— А если не найдется?

— Тогда обратись в газету. Пусть там снова дадут снимок Рэма и объявят о поисках его трупа.

— Я бы с натяжкой согласился, если бы…

— Что — если бы?

— Если бы дело касалось только отравления, — ответил он. — За ним потянулся целый шлейф преступлений: вслед за Рэмом убита его жена Светлана, исчезли ее мать и сын, совершено покушение на моего помощника Вадима Базалова… Словом, пошла широкомасштабная погоня за свидетелями, теми, кто может вмешаться в планы преступной группировки. Думаю, что и назойливые звонки к тебе связаны с этими событиями.

— А почему бы действительно не предположить, — Зинаида продолжала стоять на своем, — что эти изверги охотятся за Рэмом? Тут любые догадки возможны. Скажем, он находился в том состоянии, которое называют глубокой летаргией, после чего поднялся из гроба и теперь где-то блуждает с отшибленной памятью. Эту

— И что ты предлагаешь?

— Думаю, ты напрасно не стал заниматься причинами пропажи трупа поэтому, наверное, упустил нечто важное.

Жан нахмурил лоб.

— Почему это тебя так волнует?

— Ты ведь сам приглашал меня к сотрудничеству, вот и делюсь своими соображениями. К тому же не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Телефонный звонок снова вмешался в их беседу. Жан подошел к аппарату и взял трубку.

— Я вас слушаю.

Ответа не последовало. Только какой-то отдаленный шум и нечто, похожее на дыхание.

— Я вас слушаю, — повторил Жан.

В телефонной трубке раздался щелчок — отбой.

Он возвратился к столику, разлил шампанское и предложил тост:

— За то, чтобы послать ко всем чертям телефонных провокаторов и насладиться холостяцким обществом.

— Принимаю! — подхватила она.

Они выпили. Казалось, именно этой дозы не хватало, чтобы сбросить с себя груз волнений и сомнений. И они продолжили пировать, непринужденно болтая, как старые знакомые.

Со времени своего развода у Зинаиды был только Рэм, а после его неожиданной смерти не желала заводить знакомств. И так бы продолжалось, если бы не встретила на улице покойного… любовника. Именно от к этой встречи, словно от злого рока, потянулась цепочка злоключений, загнавшая ее в замысловатый лабиринт. Ее, как автора анонимного звонка в редакцию, вычислили и разыскали бывшие дружки Рэма, и теперь, она вынуждена выполнять их коварные прихоти, дабы вызволить из заточения сына. Жан стал первой приманкой на этом пути. Он не вошел, а буквально ворвался в ее жизнь и, казалось, останется там навсегда. Ей отчаянно хотелось признаться ему в своей грязной игре, в своем сговоре, чтобы как-то справиться с угрызением совести, но она не решалась.

— Послушай, Зина, — сказал он, глядя ей в глаза. — У меня такое впечатление, что сама судьба нас приглядела и сблизила. Тебе так не кажется?

— Теперь кажется, — призналась она.

Он жадно глядел на нее — обмякшую, томную, разгоряченную. Глубокий разрез шелковой блузки обнажал гладкую, шелковистую, как атлас, ложбинку между грудями, дразняще направленными на него.

Будто разгадав его похотливые мысли, она погрозилась пальчиком и лукаво улыбнулась:

— И ты туда же?

— Куда? — изумился он.

— Будто не знаешь, — она расхохоталась. — Все мужчины такие. Глядя на женщин, они становятся ярыми материалистами, в то время как мы, глядя на вас, чувствуем себя ярыми идеалистами. Вам подавай объемы, нам же — их содержание.

— Прямо в десятку! — восторженно произнес Жан, смахивая рукой дым от своей сигареты, и его карие глаза засветились особенно ярко. — Точнее не придумаешь. Но мы в этом не виноваты: так распорядилась сама природа.

Ее мягкий голос теперь звучал гораздо глуше. Она глубоко вздохнула, стараясь пошире открыть глаза, чтобы они не косили. Потом погладила возле себя диван, испытывая нежданно нахлынувшее возбуждение.

— Иди сюда, — в ее глазах поселилась нежность.

Жан, не раздумывая, повиновался ее желанию и сел рядом. Ее рука легла ему на запястье, и слова восторга замерли у него на устах. Теперь они были так близки друг к другу, что, казалось, слышали биение сердец.

— Я весь день думала о тебе, — прошептала она, и ее красивые губы мягко раскрылись над полоской ровных зубов.

— Я тоже, — произнес Жан, и она поняла, что он весь без остатка принадлежит ей.

Зинаида оказалась в объятиях Жана. Ее рот ощутил его трепетные губы. Это был жадный, требовательный поцелуй, и она покорно подчинилась его желанию.

— Я так боюсь… — выдохнула она и замешкалась, представив сцену в своей квартире, наглых в своих выходках Шалого и Плюща.

Не поняв смысла ее слов, он еще крепче прижал к себе ее податливое тело. Но пробудившиеся страсти неожиданно поостыли — тишину комнаты снова рассек встревоженный телефон. Один… Два… Четыре звонка…

— Как некстати, — вяло произнесла она, высвобождаясь из объятий.

Зинаида подошла к телефону. Снова тот же мужской голос требовал Милену.

— Эй ты, — вскричала она. — Если ты глухарь, то открой пошире свои ослиные уши и слушай, — и стала чеканить слова: — Здесь такой и в помине не было.

Некоторое время трубка молчала. Когда же она снова заговорила, Зинаида взвинтила свой голос:

— Что? Какое твое собачье дело до моей личной жизни!

Она бросила трубку.

— Кто там? — спросил Жан.

— Да ну его в помойную яму! — ее брови изогнулись дугой от раздражения.

Жану показалось, что она чего-то не договаривает, скрывает. Мог ли знать, что она была в том подавленном состоянии, когда откровенно могла обернуться для нее непоправимой бедой?

Махнув рукой на телефон, Зинаида возвратилась на место.

— Положи голову мне на плечо и успокойся, — сказал он, и она, признательная за то, что Жан понимает ее душевное состояние, подчинилась.

Она не сопротивлялась, когда он взял ее на руки, желанную и несчастную, и отнес в спальню на кровать…

Утром, когда Жан ушел, она начала плакать. Еще никогда в жизни Зинаида не была так сильно возбуждена и напугана, никогда прежде не чувствовала такого горького разочарования в себе самой, никогда не боялась правды, как сейчас.

38

В канцелярии дорогу в кабинет ректора преградила размалеванная толстушка, держа между пальцами перемазанную помадой сигарету. Видимо, секретарша. Она захлопала крашеными ресницами и, глядя сквозь пришельца, сердито проговорила:

— Гражданин, сегодня у Ладынина не приемный день.

Вадим показал служебное удостоверение. Она взяла его, изучила, потом просунула голову в кабинет:

— Василий Илларионович, с вами желает поговорить следователь Вадим Михайлович Базалов.

В ответ послышался любезный и мягкий голос:

— Проводите его ко мне.

Вадим, прихрамывая, вошел, еще раз представился и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло. Выслушав гостя и уяснив цель его визита, Василий Илларионович на мгновение задумался.

— Конечно, — голос у него стал деланно солидным, как весь он сам, — меня удивляет, что объектом следствия может стать человек, погибший много лет назад. Ну, раз это вас так интересует, то пожалуйста. Прежнего ректора Ивана Свиридовича Ковалева, при котором был уволен профессор, я сменил четыре года назад. Как говорится, меняются времена, меняются люди. Лично я Арсена Давидовича Багратова знал прекрасно. Это для справки.

— Каким, на ваш взгляд, был этот человек? — спросил Вадим.

— В последние годы своей жизни Колымей, так звали его в среде профессуры, аспирантов и студентов, был очень странным.

— Не считаете, что удивительное прозвище было у профессора, какое-то античное? — выразил свое недоумение Вадим.

Сложив руки на груди, ректор ответил:

— Ничего подобного. Бывший ректор как-то воскликнул на ученом совете: «Таких, как он, на Колыму надо ссылать». Ну, и пристало это прозвище к профессору. С тех пор

есть свихнулся.

— Свихнулся?

— Вроде этого, — ректор улыбнулся одними краями губ, одернул снизу элегантно пригнанный к нему кашемировый пиджак. — И ему предложили подать заявление. Так решил ученый совет. Но университет не очень пострадал от его отсутствия. Больше, пожалуй, я ничего добавить не могу.

— В чем заключалась его бредовость?

Вертящееся кресло скрипнуло под ректором. Он повернулся к Вадиму и, после короткого молчания, сказал:

— Не знаю, насколько вам пригодится мое личное мнение, но профессор Багратов производил впечатление человека, отрешенного от реального мира. Он, например, вбил себе в голову, что проживет шестьдесят семь лет. Ни больше, ни меньше. Тоже мне Нострадамус… Но утонул в реке не в шестидесятисемилетнем возрасте, а в сорок четыре года.

Вадим не мог определить причину своего отвращения к этому верному слуге научных концепций, но это чувство присутствовало и росло, несмотря на то, что ректор был почтителен и внимателен к нему. Впрочем, что из того, что Колымей проведал свое будущее и бросил вызов времени? И его совсем не страшило то, что он знал год своей смерти. А может… Может быть он знал и день смерти своего сына? Все это прояснится тогда, когда станет известно, что Колымей не погиб, а исчез. А чтобы исчезнуть, надо, видимо, иметь на то причины.

— Василий Илларионович, у вас, вероятно, сохранилась стенографическая запись протокола того ученого совета, где принималось решение о его увольнении? — спросил Вадим:

— Думаю, сохранилась, — ректор нащупал кнопочку на столе, нажал на нее размеренным движением указательного пальца, и тут же появилась в дверях секретарша. — Лиля, проводи следователя в архивное помещение и помоги ему найти для ознакомления нужные материалы.

В подвальном помещении, заставленном стеллажами с папками, было жарко и душно. Секретарша быстренько извлекла с полки толстую папку и подала следователю.

— Вот вам личное дело Багратова. Садитесь здесь за стол и работайте в свое удовольствие. Если я понадоблюсь, то найдете меня там же, в канцелярии.

Оставшись один, Вадим без труда обнаружил необходимые бумаги. Это был текст выступления ректора Ивана Свиридовича Ковалева, датированный июнем 1987 года:

«Мы не можем терпеть в стенах нашего университета человеку который тайком от профессорско-преподавательского состава вуза устраивает со студентами сеансы по астрологии, спиритизму, магии и прочим колдовским наукам. Больше того, вместе со своим единомышленником Аскольдом Евгеньевичем Муратовым он основал секцию по аномальным явлениям и парапсихологии, где проповедует научные брей, ни среди студентов. Оба они игнорируют марксистско-ленинское учение, философию рассматривают с позиций идеалистов, утверждая первичность духа и возводя его в абсолют. В обкоме партии нам категорически заявили: нельзя держать в университете врагов научных концепций, выработанных человечеством за десятки веков своей истории.

Арсен Давидович Багратов и Аскольд Евгеньевич Муратов категорически отказались присутствовать на этом ученом совете, тем самым выразив неуважение к нам, товарищи. Вот я вас спрашиваю: можем ли мы иметь в своей среде людей, которые, несмотря на неоднократные предупреждения, продолжают насаждать в университете ущербную для коммунистов оккультику, дурманить сознание студентов безумными идеями?

За увольнение А. Д. Багратова проголосовало 19 человек, против — 2, воздержались — 2.

За увольнение А. Е. Муратова проголосовало 14 человек, против — 3, воздержались — 6.

Большинством голосов решение об увольнении А. Багратова и А. Муратова принято.

Ученый совет

20 июня 1987 года».

Вадим аккуратно переписал текст. Среди прочих бумаг в папке обнаружил фотографию Колымея, которую без зазрения совести спрятал в карман. Это, несомненно, Жан постарался заразить его привычкой к накопительству всего, что может пригодиться в деле.

Листая бумаги, он невольно задержался на публикациях Колымея в иностранных газетах и журналах, переведенных на русский язык, как вещественных доказательствах бредовых идей профессора. На первый взгляд, тексты принадлежали человеку в здравом уме. В них автор утверждает научную ценность оккультики, делится своим опытом. Именно в его голове зародилась гипотеза о внеземном происхождении высших духов.

Об этом, в частности говорили переводы статей «Формула Абсолюта», «регенерация духа», «Теория всемирного тяготения к единению», «Закон I сохранения духа», «Биоэнергетика — сила и возможности», опубликованные в шведском журнале. Анализируя концепции великих мыслителей прошлого, вступая с ними в жаркую полемику, Колымей утверждает, что человечество может достигнуть цивилизованного развития в том случае, если разум направлять не только на диалектическое, но и планетарное мышление.

Вадим поднялся в канцелярию, поблагодарил Лилю за помощь. Потом поинтересовался.

— Вы, наверное, слышали от сотрудников универститета о Колымее. Скажите, вы тоже склоняетесь к мысли, что он был того? — Вадим покрутил указательным пальцем у виска.

— Это известно каждому, — без тени сомнения ответила она.

Вадим какое-то время стоял в задумчивости. Он собрал достаточное количество фактов, чтобы размять свои мозги и принять решение. Теперь для него было совершенно очевидным, что как Ладынин, так и другие I сотрудники вуза не питали симпатий к Багратову, что история его исчезновения почти выветрилась из памяти ученых мужей, тех, кто вышвырнул профессора на улицу. В голове продолжали пульсировать слова ректора: «Университет ничего не потерял от его отсутствия…» Какое дикое кощунство! Не было даже намека на сочувствие, на то, что «научные бредни» Колымея — естественное расхождение философских воззрений. Наука, прежде всего, дисциплина духа, а она тут отсутствует вовсе.

— Где можно разыскать Аскольда Евгеньевича Муратова? — спросил он у секретарши, — Надеюсь, что он жив, здоров и не успел утонуть… то есть бесследно исчезнуть?

— Разумеется, — пролепетала она.

Лиля порылась в своих записных книжечках, отыскала адрес и номер телефона профессора, выписала их на листочек бумаги и подала следователю.

Вадим остался доволен собой. Личное расследование тщетным не назовешь. Оно лишь подогрело его страстное любопытство.

39

Наутро Жан проснулся рано. Зинаида спала, положив голову ему на плечо. Она была прелестна в первых лучах солнца, просачивающихся сквозь шторы. Он осторожно высвободился, поднялся и поцеловал ее в щеку.

— Жан, дорогой, — прошептали ее влажные губы, — ты хочешь покинуть

— Потому что позволил себе влюбиться в тебя.

меня?

— Поспи, а я покурю.

— Какой же ты прекрасный, Жан.

— Кретин я.

— Почему?

— Это же прекрасно. Я правда тебе нравлюсь? — спросила она, окончательно пробудившись. Схватив Жана за руку, Зинаида потянула его в кровать. — Я себя хорошо знаю: если влюблюсь, то это надолго, — и подставу ла губы для поцелуя.

— Скажи, Зина, — спросил Жан, обнимая ее, — ты

— Да, — ответила она томным голосом, обвивая руками его шею. — А что?

— Теперь придется жить вдвоем.

— Жан, думаю, ты переоцениваешь меня, — она поцеловала его в губы, видя, что он хочет вырваться из ее объятий.

— Ничего подобного, — произнес он. — Ты ведь прекрасно знаешь, что на

рынке товар сперва щупают, потом покупают. Я пощупал… Беру!

— Какой ты глупенький, — она не отрывала от него зеленоватых глаз. Затем отбросила край одеяла, обнажив бедро. — Тебе действительно нравится товар?

— Поэтому и предлагаю.

— А ты не раздумаешь?

— Нет, — твердо произнес он.

— Тогда я не против, оставайся у меня.

— Ты не очень поняла. Я предлагаю перебраться ко мне, чтобы никто не мог тебя шантажировать. Надо переждать… Правда, условия у меня не то, что у тебя, зато безопаснее.

— Нет, — запротестовала она, и ее лицо неожиданно нахмурилось. В своей квартире она находила чудесное уединение, спасение от всех житейских передряг, превращаясь в шаловливого ребенка, которому все дозволено. — Я не люблю оставлять свою квартиру пустой.

— Придется… Вслед за провокационными звонками в твою квартиру может ворваться беда.

Она задумалась, почувствовав, как в сознании шевельнулось угрызение совести. Она не могла скрывать своей привязанности к нему, скрывать благодарность за то, что он вытащил ее из болота отчаяния. Эта привязанность согревала ее, лечила ее ненависть к себе, возрождала в ней страсть, способность жить и чувствовать. В то же время она знала, что обязана вести двойную игру до тех пор, пока условия сговора не будут выполнены вплоть до вызволения сына из неволи. Значит надо продолжать роль беззаботной и привязчивой любовницы, подчиняясь его прихотям.

— Ладно, — наконец выдавила она из себя и поднялась с кровати. Набросив на себя лифчик, Зинаида повернулась к Жану спиной и попросила застегнуть молнию.

— Мне больше нравится растегивать лифчик, — шутя сказал он.

— Отлично, — рассмеялась она. — Вечером тебе предоставлю такую возможность. А сейчас и мне пора собираться на работу.

— Значит, вечером я выселяю тебя из твоей квартиры и поселяю в своей?

— Договорились.

Зинаида даже не предполагала, что именно такого поворота событий ждали от нее Шалый и его мерзкая братва.

40

Вечер был теплый. Легкий ветерок лениво трепал травку в ногах Колы-мея: он прохаживался по внешнему двору, с беспокойством поглядывая на часы. Минуло расчетное время, а Игнат все не появлялся. Самолет с Мидасом должен был взлететь три часа назад… «Не дай Бог» — шептал он под нос, явственно сознавая, как рисковал, отправляя их в путь через весь город, туда, где космического визитера могли попросту выкрасть, еще хуже — уничтожить. Тогда в один миг рухнут все его надежды, вынашиваемые многие годы.

Нащупав в кармане халата пластинку, с которой не расставался все это время, сосредочился. Пальцы заскользили по освященным латунным знакам. И хотя биоэнергия Мидаса трудно поддавалась ощущению, в его мозгу возникли еле уловимые позывные, развеивая тревогу. Успокаивал себя и тем, что Мидас неуязвим, в состоянии выпутаться из любой критической ситуации. Когда же на болотах послышался лязг открываемых ворот, он с облегчением вздохнул.

В сгустившихся сумерках появился Игнат. Он шел легким, уверенным шагом,

— Ну, как? — спросил Колымей, когда друзья сошлись.

— Никакого повода для беспокойства, — ответил Игнат, — хотя твои предостережения были не напрасны.

— Пойдем, расскажешь, — Колымей потянул его за собой, и они протопали в беседку, где стол все еще был накрыт.

Ярко-оранжевый диск луны уже бросал сюда свои посеребренные блики, и почти выпуклые тени плюща и жасмина ложились на землю. Из трясинного безмолвия тянуло легкой прохладой, до слуха доносилась вечерняя трескотня цикад, В отблесках ночного светила старый замок казался таинственным нагромождением стен и каменных глыб.

Колымей наполнил рюмки коньяком.

— Пропустим по одной, и я весь отдаюсь вниманию.

Они выпили.

— Теперь Мидас вне всякой досягаемости, — начал Игнат, закусывая остывшей долмой, — и может спокойно созерцать нашу действительность такой, какая она есть.

— Я весь изволновался в ожидании тебя, — признался Колымей, — хотя был уверен, что на тебя можно положиться. Скажи, за вами не было хвоста?

— Что-то вроде. Примелькался один тип — высокий брюнет с наглой физиономией. Трижды на глаза попадался. Последний раз — когда приближались к аэропорту. Я предупредил Мидаса: «Не спеши, за нами, кажется, кто-то шпионит». Он спрашивает: «Где, покажи?» Говорю, у нас за спиной плетется высокий брюнет. Мидас останавливает меня, чтобы создать видимость беседы. Я стою спиной к тому типу, а он лицом. В какое-то мгновение замечаю, что глаза Мидаса вспыхивают голубым огнем и тут же гаснут. «Все, — говорит он, — нас уже никто не преследует». И действительно, когда я обернулся, брюнет куда-то слинял. Я поинтересовался, не уничтожил ли он шпиона, на что Мидас ответил: «За все предыдущие жизни я ни разу не убивал человека. Нельзя. Перед Творцом клятву давали. Убийство человека — самый страшный грех. И не только убийство, но и любое насилие над личностью, коей является каждый из нас». Я спросил его, зачем тогда человеку дана сила, на что он твердо ответил: «Чтобы противостоять дикой природе». И я понял, что тело и мозг Мидаса готовы к исполнению своего долга.

— Вот где действительно нет худа без добра, — многозначительно изрек Колымей.

— Ты что имеешь в виду?

— Последствия преследования, — ответил Колымей и тут же пояснил: — Раз его засекли в городе, значит нашу обитель никто из преследователей Мидаса тревожить не будет. Им нужен он и только он.

Колымей наполнил рюмки. Приложившись к коньяку и время от времени набивая рот основательными порциями долмы, Игнат заключил:

— Мидас благополучно прошел к самолету, взобрался по трапу, даже помахал мне рукой на прощание. — Поразмыслив, спросил: — Ты думаешь, он обязательно должен возвратиться?

Проницательные глаза Колымея блестнули одобрением.

— Вне всякого сомнения, друг мой. Он привязан к нам, к нашему замку, считает его своим земным домом. К тому же, ворвавшись в плоть покойника со своими возможностями и памятью, его дух вошел в биологическую связь с нами.

Игнат достал из внутреннего кармана пиджака обернутый в черную ткань револьвер и положил на стол.

— К счастью, не пригодился, — глухо произнес он.

41

Теперь Жан жил в двух мирах. Связи с Зинаидой, ставшие до того тесными и привычными, что, казалось, продолжались целую вечность, переплелись с рабочими тяготами. Он уже привык к ее простым манерам, их отношения складывались на взаимном согласии. Она дарила ему покой, уверенность, что в его нервной работе были необходимы, помогали сбрасывать накопившиеся за день усталость и напряжение. Зинаида поняла, что Жан живет в полном согласии со своей совестью, была уверена, что

В это утро она проснулась рано, чтобы приготовить ему завтрак и проводить на работу.

— Яичница тебя устроит? — спросила она.

— Вполне.

— А что ты желаешь на десерт?

— Тебя.

Она мгновенно скинула с себя халат и, представ перед ним в обнаженном виде, мило улыбнулась:

— Десерт готов.

— Зина, не искушай искушенного, — взмолился он. — Ты меня когда-нибудь окончательно доконаешь.

— Лучше я, чем твое твердолобое начальство, — и она громко рассмеялась.

— Побереги десерт до вечера, — сказал он, усаживаясь за стол. — У меня в голове сплошной сумбур от этой дьявольской работы.

Позавтракав, Жан поехал в управление.

С утра он решил еще раз покопаться в двух папках, проверить, ничего ли не упустил во время расследования. Но тут затрещал телефон.

— Зайди ко мне, — услышал он голос Маркина.

Жана продолжала бесить непредсказуемость шефа. То он неприступной стеной стоял и оборонял Васина, считая его невинной овечкой, то, изменив тактику, валил на арестованного метрдотеля все грехи. Как он поведет себя на этот раз?

— Закрывай дверь и садись, — сказал босс, когда Жан появился к каби-нете. — Получены результаты анализа из криминальной лаборатории. Ты хорошо сделал, что арестовал этого подонка Васина. Признаюсь, я был не прав, говоря, что ты выдвигаешь голословное обвинение.

Маркин посмотрел на него вопросительно, ожидая реакции. Хладнокровно встретив признание, Жан подумал: «Тебе начихать на мотивы преступления, лишь бы дело прикрыть. Ну, сгнила одна ветка на здоровом дереве — подрубят ее и другая вырастет».

— Но меня тревожит другое, — Маркин нахмурил брови,

— Что именно?

— Скажи, — шеф обрушил на Осипова тяжелый взгляд, надменный и чопорный, — по какому такому праву ты установил «жучок» в телефоне? И не где-нибудь, а прямо у меня под носом. Это, мягко говоря, нахальное самоволие.

— Обязан был проверить и поставил, — Жан старался не взрываться. — Только Наташа знала о моих планах и намерениях. Вот и проверил. Хочешь ты того или нет, а твоя подопечная — косвенная участница преступлений. Да-да, именно преступлений. И к исчезновению Аделаиды Андреевны с внуком она приложила руку.

— Что?

— Она сама призналась в этом, когда я прижал ее к стене. Да, она глупенькая, но по чьей-то указке выдавала информацию на сторону.

— Ты на что намекаешь?

— Вот поговорю с ней по душам, тогда и скажу. Сергей, если честно, то мне ужас как надоели твои придирки и подозрения, точно мы вдруг оказались по разные стороны барьера. Ты сам всегда говорил, что для достижения результата все средства хороши. Забыл что ли? Неужели ты считаешь нормальным, что именно из нашего управления идет утечка секретной информации, что головорезы буйствуют, что им известен каждый мой шаг, каждое мое решение? Если бы не эта девчонка не было бы тех преступлений, которые совершаются одно за другим. И вообще, Сергей, в последнее время я перестал тебя понимать.

Маркин постучал карандашом по столу, собираясь с мыслями. Он понимал, что с Жаном играть в кошки-мышки опасно, иначе последуют осложнения, но раскрывать карты не мог. Как же подступиться к несговорчивому подчиненному? Другие его понимают с полуслова, а этот…

— Между прочим, — наконец решился Маркин, — Наташу пришлось отпустить. Но от работы она отстранена: нельзя допускать утечку информации из управления. Ты уж слишком перегнул свои полномочия, не посоветовавшись со мной. Ну, кто-то попросил глупенькую девчонку сообщить, когда Светлана выедет домой, представился ее поклонником, пообещал подарочек. Она по наивности и клюнула. А ты ее — хал! — и в следственный изолятор…

— Не кто-то, а сам Васин, — прервал его Жан. — И делал это, между прочим, от имени Пряхина.

— Вот видишь, на испуг ее брал, мол, сам областной прокурор распорядился. К тому же она могла не знать, кто звонил.

— Знала, Сергей, и хватит из меня дурака строить. И не кто-то звонил, а она сама брала трубку и сообщала о каждом моем шаге этому подонку Васину. Почему ты никак не можешь согласиться с тем, что ясно как божий день? Ты обрываешь все нити расследования. Вместо того, чтобы ее как следует допросить, ты берешь и отпускаешь ее.

— Успокойся, Жан, — Маркин снова нахмурился и некоторое время сидел насупившись, соображая, в какое русло перевести разговор. Наконец, понизив голос, признался: — Она, между прочим, протеже областного прокурора. Да-да, самого Ивана Гавриловича Пряхина. Ну, сам понимаешь… Кстати, он похвалил твою работу, но девчонку попросил отпустить. Что бы ты делал на моем месте?

Маркин сам раскрылся. Никакие внешние эффекты и словесные уловки не могли скрыть его честолюбивых замыслов. С областным прокурором они явно в одну дудку дудят. Тут, как говорится, не ходи к гадалке.

— Послал бы его… за протекционизм.

— Ну, ты даешь! — возмутился шеф. — А у меня духу не хватает. Вот что,

Жан, давай ставить точку. Это дело мы закрываем. Васин арестован по обвинению в преступлениях и пусть его судьбу решает суд.

В голове Жана мелькнуло подозрение: нечистую игру затевают не только головорезы, но и сама прокуратура. Видимо, он был не столь решительным и оперативным, чтобы накрыть всю шайку. Прежде всего — ресторанную. Он собирался потрясти эту кубышку — начальницу «Зари» Надежду Ивановну Клязьмину. Наверняка она была в одной обойме с Васиным. А раз так, то следовало бы взять под наблюдение ресторан, придумать что-то вроде ревизии на предмет растраты и выйти на след наркодельцов. Но для этого пришлось бы именно через Маркина выколачивать ордер на обыск. Нет, не получилось бы. Впрочем, почему бы не проверить реакцию шефа, не заставить его раскрыться до конца?

— Сергей, чтобы ставить точку, надо бы для профилактики нагрянуть в васинский ресторан с ордером, на обыск, — предложил он, глядя шефу прямо в глаза. — Интуиция подсказывает, что это своего рода филиал наркобизнеса.

Как Жан и ожидал, Маркин занервничал, глаза его забегали, он снова нервозно забарабанил- карандашом по столу.

— Интуиция в нашем деле, — выдавил он из себя, — плохой советчик. У тебя нет ничего, что бы прокурор предъявил суду. И вообще, Жан, пора кончать. У нас другие дела на точке замерзания, а мы будем заниматься твоей интуицией. Брось ты эту затею. Сказано — точка.

Теперь Жану все было ясно.

— А тебя… — выдержав паузу, произнес Маркин, — тебя лично Иван Гаврилович просил заняться поисками трупа. Где-то же он должен быть?

Жан почувствовал, как его захлестывает гнев: фактически он отстраняется от дела. Но сдержался, осознавая последствия: если откажется, то навлечет на себя неприятности. С Маркиным отнюдь нельзя играть

— Но зачем областному прокурору понадобился труп? — выразил непонимание Жан.

— Вот и я ему говорю, а он заладил: нужен и все тут. Будто это может что-либо изменить? Впрочем, мы с тобой исполнители. — Маркину явно не хотелось продолжать этот разговор, и он поспешил переменить тему. — Нам пришлось временно взять новую секретаршу. Ты, наверное, заметил. Катериной ее зовут. Прошу любить и жаловать. Теперь через нее сообщай, где тебя в данный момент следует искать. — Потом, как бы невзначай, сообщил: — Пришла новая почта, там на твое имя какой-то перевод. Забирай извещение и кати за трупом. Хорошо бы Вадима подключить.

— Пока он болеет.

— Как выйдет, подключи. Он любит всякие колдовские истории, — и Маркин позволил себе улыбнуться…

— Могу использовать свой отгульный день? — спросил Жан.

— Разумеется…

Неожиданно их беседу прервал внутренний динамик, и в кабинет ворвался тонкий голосок Катерины:

— Сергей Георгиевич, к вам Иван Васильевич пожаловал.

— Проси его.

Маркин поднялся, протянул руку Осипову.

— Значит, до послезавтра.

В дверях Жан столкнулся с тем же вальяжным розовощеким толстяком по имени Иван Васильевич, который ему хорошо запомнился. Как и все влиятельные мужи города, тот, чтобы не казаться бесформенным, был одет в элегантный черный костюм. Бросив на Жана изучающий взгляд, он поправил тугой узел галстука под крахмальным воротничком сорочки и растворился в кабинете Маркина.

Снова странные звуки, доносившиеся из коридора, вывели Игната из дремоты. Это скорее всего был шепот — монотонный и таинственный. Он замер в постели. Голос принадлежал мужчине. Смутное предчувствие чего-то подозрительного, происходящего ночами в старинном храме, породило в нем жгучее желание докопаться до истины.

Убедившись, что Полина спит крепким сном, он поднялся, тихо и быстро залез в пижаму, прихватил ручной фонарик и на цыпочках выскользнул — в коридор.

Шумы доносились из правого крыла здания. Мягко ступая по каменному полу, он достиг комнаты Кассандры, откуда в коридор просачивался свет. Игнат тут же выключил фонарик. Несколько минут он стоял недвижимо, привыкая к темноте и чутко прислушиваясь. Потом прильнул к замочной скважине и… О, Боже!

Кассандра медленно, плавными движениями снимает с себя платье, потом трусики и предстает совершенно голой перед чародеем. Она, казалось, погружена в летаргический сон, глаза полуоткрыты, дыхание замедлено. Колымей, застывший в шаге от нее, выделывает гипнотические пасы.

«Дьявол во плоти! — гневно выругался про себя Игнат, — Старый хрен берет ее гипнозом». Значит сны Кассандры о чудесном принце были инспирированы этим колдуном? Значит это он внедрил в ее подсознание этот обворожительный образ? В состоянии глубокого сна она позировала отцу, возомнившему себя избавителем человечества от сил зла. Какое дикое кощунство? Неужели это из его уст возносились горячие молитвы, обращенные к добродетелю?

— Всевышний требует от тебя быть покорной своему избраннику, — причитал чародей. — Через тебя он исполнит свою волю. Возвысь же свою душу перед ним!.. Ты готова?

В ответ слышится шепот:

— Да, мой нежный повелитель,

Игната охватило бешенство, но он продолжал с затаенным дыханием следить за происходящим в комнате.

Колымей подвел Кассандру к кровати и произнес еле слышимое воззвание. Потом поднял руки над ее головой и стал пристально смотреть на нее властным взглядом. Кассандра легла на край высоко поднятой перины…

— Да, мой нежный повелитель, — повторила она. — Люби меня, милый принц, мучай меня, как тебе вздумается… Я вся перед тобой, как раскрытая книга. Бери ее, читай ее… В ней много захватывающих страниц… Ты не устанешь читать, потому что это вечная книга…

Теперь она была полностью погружена в гипнотический транс и подчинена магнетической воле чародея.

Злость и ненависть захлестывали Игната. Если раньше Колымей казался ему святым праведником, то теперь эта таинственная власть над ним стала ослабевать. Неужели можно ради минутной прихоти предать свою дочь? Этому не может быть прощения, какие бы мотивы не выдвигал чародей. «А дочь ли она ему? — вдруг задался вопросом Игнат. — Сколько помню Колымея, у него был один лишь сын, и тот оказался подонком…»

Тем временем «принц» вплотную приблизился к Кассандре. Нервная дрожь пробежала по ее телу. Учащенно дыша, она закрыла глаза. Чародей наклонился над ней, прижал ладонь к ее лбу и спросил:

— Ты спишь?

— Да.

— Ты видишь?

— Вижу…

Какое мерзкое зрелище!.. Негодование Игната досигло апогея. Неужели вся его жизнь была фарсом, игрой? Он лишь умело маскировался и теперь, когда маска спала с его лица, предстал перед другом жалким мерзавцем. А Кассандра? Она жила в выдуманном им мире и была довольна своей участью. Об этом говорил пылающий румянец, внезапно выступивший на ее лице.

Игнат возвратился в свою комнату, подошел к раскрытому окну. Яркий свет луны окрашивал розовым цветом спящую площадку, бросал блики на тяжелые топи, на небе мерцали звезды. Казалось, сама вечность смотрела на него тихо, с гордым спокойствием, будто ничего особенного не произошло. Природа глуха к человеческим порокам.

Мысли, сбиваясь, работали. Значит, подобные процедуры Колымей проделывает не первый раз, а может быть и в сотый. А Кассандра, насчастное дитя природы, внушила себе, что к ней нисходят священные сны, в которых она расходует всю страсть своей пылкой души. Огромный мир восторга и наслаждений сузился для нее до этой небольшой комнатушки, к которой она привязалась, как младенец привязывается к игрушке, и ни на что на свете не променяла бы свой выдуманный мирок на всю Вселенную с ее бесчисленными тайнами.

Служители Всевышнего отдыхали.

43

От Маркина Жан вернулся в свой кабинет, сел за стол и, обхватив ладонями лицо, стал домысливать происходящее. Несомненно, шеф знает, почему областному прокурору понадобился труп Рэма. А вдруг покойник действительно блуждает по городу, как писала газета? Тогда может, ой, как много крови кому-то попортить, и уже не как опасный преступник, а как свидетель обвинения. Тогда следы могут привести в логово наркобизнеса. Чтобы этого не случилось, ему, следователю, предлагают дохлое дело — искать пропавший труп. Как быть? Или прикидываться простачком, или добровольно лезть в петлю?

Взгляд выхватил лежащую на столе маленькую плотную прямоугольную бумагу с красной каймой — извещение на перевод пятнадцати тысяч рублей. Откуда? Что за благодетель у него нашелся? Жан жадно зачадил сигаретой, повертел бумажку и спрятал в карман.

Не было никаких сомнений, — что он вовлечен в грязную игру, условия которой не знает. И ему придется принимать решение. На кого опираться? с кем посоветоваться? Учитывая, что Вадима сейчас нет рядом, придется самому разгребать завалы на пути к истине.

на столе. — Записывай; улица Королева, дом 4. Встретишь там Зинаиду Николаевну Хотькову — заведующую фотоателье. От моего имени попроси дать тебе адрес девушки по имени Кассандра — дочери твоего Колымея.

— Что?

— Она заказала там портрет своей матери и должна сегодня-завтра придти за снимком.

— Огромное спасибо, Жан? — с радостью в голосе прокричал Вадим. -

Надрывно затрещал телефон, и Жан от неожиданности вздрогнул. К счастью, это был Вадим, о котором он стал забывать в суматохе дел.

— Откуда ты? — изумился Жан.

— Звоню с того света, — усмехнулся голос в трубке. — Сбежал из больницы и нахожусь дома.

— Ну, ты даешь! Я заезжал в больницу, и мне сказали, что тебя выписали. Почему не заехал в управление?

— Во-первых, я пока на бюллетене, во-вторых, пока не чокнулся, чтобы кое с кем встречаться. Сам знаешь с кем… Соскучился, Жан. У меня созрели кое-какие соображения.

— И у меня для тебя есть кое-что. Про Колымея, в частности. Он постоянно всплывает в ходе расследования.

— Отлично, Жан. Скажу по секрету: меня ужас как увлекла его судьба. Ты не мог бы заехать ко мне?

— Могу, но только не сегодня. Дел по горло, — Жан покопался в бумагах Пожалуйста, помоги заполучить мою машину. Буду премного благодарен — Будет сделано. Кого-нибудь попрошу доставить тебе телегу.

Жан вышел к гаражу, сел в машину и погнал ее. Теперь он знал куда ехать.

44

Вадим обошел вокруг двухэтажный дом дореволюционной постройки и попал в маленький дворик — по-летнему тихий, доверительный: светило солнце, в газонах благоухали цветы. Он задержался у парадного подъезда и, собравшись с мыслями, медленно, похрамывая, поднялся на второй этаж.

Дверь открыла женщина лет тридцати, невысокая, с темнорусыми волосами и исподлобья глянула на нежданного гостя.

— Здесь живет Аскольд Евгеньевич? — спросил он.

— Да. А что?

Вадим показал удостоверение и, чтобы не шокировать ее своим приходом, пояснил:

— Мне надо кое-что выяснить у профессора.

— Папа! — повернув голову, крикнула она. — Тут тебя кто-то желает видеть.

— Иду, Роза, — отозвался хриплый голос.

Шурша ногами по ковровой дорожке, появился Аскольд Евгеньевич.

Вадим отметил, что в нем было что-то неуловимо жесткое, хотя тот обладал довольно тонкими чертами лица. Высокие скулы придавали ему аскетический вид, а небольшой с горбинкой нос, широкий лоб, густые усы и большие выразительные глаза с синеватым отливом никак не гармонировали с его небольшой худой фигурой.

Вадим представился.

Профессор некоторое время оценивающе оглядывал Вадима и, наконец, кивком головы пригласил в квартиру. Он повел гостя в свой небольшой кабинет, усадил его в кресло и, казалось, застыл в ожидании разговора.

— Пусть вас не смущает мой визит, — сказал Вадим. — Сейчас мы расследуем ряд громких преступлений, в частности, отравлен молодой мужчина по имени Рэм — сын Колымея… Арсена Давидовича Багратова. В университете я узнал, что вас с Колымеем связывала не только личная дружба, но и участь быть уволенными из вуза. Колымей, естественно, стоит в стороне… И все-таки он меня заинтересовал. Я уже кое-что проведал о нем, но это было из уст недоброжелателей. Теперь хотелось бы услышать мнение его единомышленника.

— О, это самородок, — как-то с ходу, участливо включился Муратов в разговор, что не могло не порадовать Вадима. — И по внешности, и по К складу ума, и по всему.

— Что вы имеете в виду?

— Такого явления больше нет! — голос у профессора был весьма эмоциональный. — И, наверное, не скоро будет. Он создал удивительное царство Кдей, открыл к нему доступ, но просвещенные люди все его мысли списывали на чудачество, мол, ничего общего не имеющего с официальной наукой. Уверен, у этого царства огромное будущее. Колымей умел так посмотреть на самые сложные явления, чтобы сразу найти лежащую, в их Кенове простоту. Именно способность находить простейшие решения и есть талант. Он выдвигал самые шальные идеи и пытался доказать их. Например, он предположил, что в эпицентре Вселенной материализован высший дух. Земля же, по его мнению, устроена на задворках абсолютного пространства. Всей своей жизнью он хотел наглядно доказать это, тем самым обнажить пути возрождения человечества.

В кабинете появилась Роза. Она принесла на подносе две чашки кофе и удалилась.

— Сколько лет сейчас было бы Колымею? — спросил Вадим.

— Он был на год младше меня, значит — пятьдесят шесть.

— Но говорят, что по составленному им гороскопу Колымей определил — Чему отпущено шестьдесят семь лет жизни. Выходит, он ошибся?

— Он никогда не ошибался, — твёрдо заявил Аскольд Евгеньевич. — Сегодня ему пятьдесят шесть, значит осталось еще одиннадцать.

— Вы хотите сказать, что он, возможно, жив?

Профессор утвердительно кивнул головой:

— И без всякого «возможно».

— Не считаете ли вы, что вокруг него много тайн?

— Он без них жить не мог и всегда был непредсказуем в своих действиях. Поэтому могу предположить, что Колымей «сыграл» свое утопление.

— Аскольд Евгеньевич, думаю, что Колымей не имеет прямого отношения к событиям, которые я расследую, но речь идет об отравлении его сына. Мне показалось, что тут может быть какая-то косвенная связь. Ска-жите, на чем основано ваше предположение, что Арсен Давидович жив?

Высоко подняв поседевшие брови, Муратов, дружелюбно улыбнувшись, встал, подошел к книжным палкам, извлек оттуда толстенный журнал.

— Вот поглядите, — он раскрыл журнал там, где была закладка. — Эта статья на английском языке под заголовком «Генетика духа» опубликована в шведском журнале «Сайэнс» в этом году, то есть спустя двенадцать лет с момента его гибели. Вот вам и ответ на ваш вопрос.

Версия Муратова была вполне логичной, более того единственно достоверной. Она произвела на Вадима ошеломляющее впечатление.

— Скажите, у него была дочь?

— Нет. А почему вы спросили?

Вадим рассказал все, что узнал от Жана, о фотографии со странной

надписью.

— Да, его жену звали Катериной, но никакой дочери у Колымея не было. Только Рэм. — Профессор иронично улыбнулся. — Это еще одно подтверждение, что Колымей где-то обитает.

— Неужели вы, Аскольд Евгеньевич, после его столь таинтственного и драматичного исчезновения не предпринимали попыток выйти на след человека, как я понял, эксцентричного и гениального в своем роде?

На губах профессора шевельнулась легкая улыбка:

— Думаю, что с вашей решимостью я, пожалуй, займусь этим. Ведь он для меня был более чем другом. Если бы в нашей жизни было больше таких, как он,

— Пожалуйста, расскажите о нем все, что знаете?

Муратов снова поднялся, неторопливо прошелся по кабинету и, непринужденно сцепив руки перед собой, устремил взгляд на следователя.

— Для этого потребуется много времени. Повторяю: он обладал талантом принимать самые неординарные решения и осуществлять их. Даже в критических ситуациях. Для него каждый новый день, как новый порог, за которым скрывается тайна, и стремление рассмотреть и разгадать ее дарило ему дополнительную энергию. Из лоскутков почерпнутых знаний сшивал новую ткань мироздания. Эти качества он унаследовал от деда по материнской линии, которого безумно любил и уважал. Тот по-своему, по-философски, воспринял коммунистические иди, проклял их, безропотно ушел в духовную семинарию, а после ее окончания дослужился до высокого духовного сана. Отца Колымей не помнил: знал только, что тот по национальности армянин, в молодые годы приехал с юга в Россию, осел; здесь, женился на красивой русской женщине, но та скончалась от лейкоза, когда Арсену шел шестнадцатый год.

Все это мне известно потому, что нас с Арсеном связывала тесная дружба от школьной скамьи до его утопления. Он, я и Игнат Омельченко были скованы единым порывом, к проникновению во вселенские тайны. Запевалой был Колымей. Он умел смотреть на мир и на самого себя как бы со стороны, не обманываясь иллюзиями. Если он хотел сделать то, что хотел, то отбрасывал в сторону бытовую и прочую чепуху. Уйдя с головой в свою науку, его стали посещать странные сны, во время которых он воспаривал к таким высотам, куда ни одно человеческое существо добраться не могло. Там, наверху, он бродил среди чистых созданий, отдаваясь собственным грезам и идеям. К таким, как он, судьба, к сожалению, часто, бывает немилосердна. Поначалу его жизнь складывалась гладко. В двадцать шесть лет он женился, был сильно привязан к жене Катерине, а рождение сына рэма воспринял как божественный дар. В этот период он с головой уходит в науку, блестяще защищает кандидатскую, потом докторскую диссертацию, становится самым молодым в университете заведующим кафедрой.

Беды на Колымея стали накатываться после восьми лет семейной жизни- Жена стала подолгу, допоздна исчезать из дома, иногда на всю ночь, а вскоре и вовсе покинула его. Все заботы о сыне легли на его плечи. Маленький Рэм все более замыкался в себе, учителя школы жаловались на его поведение и успеваемость. Но Колымей не терял надежды, что жена наконец вернется и все образуется. На время пришлось забросить свои изыскания, опыты. Неопределенность преследовала его много лет. Потом, как гром среди ясного неба, на него обрушилась весть: сын спутался с какой-то бандой, причастен к преступлениям. Удар судьбы он перенес болезненно: стал рассеянным, впал в меланхолию. Не успел он оправиться от этих потрясений, как получил новый удар, повергший его в глубокий транс: ему предложили оставить университет, которому он был искренне предан. К сожалению, в нашем безумном мире, человек, одаренный оригинальными мыслями и способный выражать их, считается чем-то вроде изгоя, сумасброда, чернокнижника…

Профессор умолк в ожидании новых вопросов.

— Почему коллеги не понимали его? — спросил Вадим.

— Потому что его концепции не вписывались в те узкие рамки, в которых, как кильки в собственном соку, вращались наши ученые-материалисты. Ну, скажем, Он по-своему доказывал тупиковое состояние медицины, утверждал, что лечению надо подвергать не столько материю, сколько дух: ведь именно он начинен пороками — злостью, завистью, лицемерием, ненавистью, шизофренией, позывами к насилию и прочими. Именно от духовных болезней исходят телесные. В этом существенное отличие человека от животного. То есть дух влияет на живую материю, а не наоборот, как думают современные медики и биологи. И доказывал это на многих опытах, изысканиях, сопоставлениях. Например, собака, подчиняясь только животным инстинктам, живет столько, сколько ей отпущено, потому что лишена наших пороков. По его расчетам жизненный путь человека может продолжаться двести и более лет.

— Что бы это дало людям? — спросил Вадим.

— Нетрудно догадаться. Если бы мы имели такую продолжительность жизни и пора зрелости человека наступала бы в восемьдесят лет, то преодолели бы те возрастные ограничения, какие имеются сейчас. Тогда бы тайны развития человечества, а значит и его бессмертия, так долго не оставались бы тайнами.

— Но это несбыточная мечта, — выразил удивление Вадим.

— С нее-то и начинаются многие открытия, особенно в естественных науках. Да, от наших пороков пока нет рецептов, но в природе они существуют. Значит, надо искать, а мы этого не делаем при установившемся догматическом мышлении. Но Колымей на то и Колымей, что отметает всякие условности, всякое стандартное мышление. Вот и посетила его как-то шальная идея: на спиритическом сеансе вызвать высший дух, воплотить его в земную плоть и найти подтверждение своей формуле бытия, которую вынашивал долгие годы. В подвале своего дома он устроил лабораторию, где ночами проводил опыты, расчеты. Неимоверными усилиями шел он к своей цели. Ну, скажите, мог бы такой человек так просто уйти из жизни?

— Поэтому его и называли чудаком, лжепророком, свихнутым?

— И не только, — горько усмехнулся Муратов. — Его вышвырнули из университета, как вышвыривают из дома чужого кота. Между тем, его бесценные труды в этой малоизведанной области печатались в научных журналах многих стран, но только не у нас.

— Но почему?

— Потому что Колымей жил в той среде, где каждое отклонение от материалистической науки с ее атеистической подоплекой считалось сумасшедшим бредом.

— Вы говорите, что все его изыскания подчинены одной цели — государственному устройству?

— Не все, а в частности. Вообще-то предмет Колымея — познание души. Его попытки глубоко проникнуть внутрь человека — не самоцель, а желание найти неизменные качества, обобщить их и раскрыть истинные пути социального развития. Для этого надо обладать обширными знаниями, очищенными от навязанных нам с детства стереотипов. В долгих поисках он остановился на оккультовых науках, так как они давали возможность думать нестандартно. Он мысленно спорил с оккультистами, отрицал многие их идеи и домыслы, пока не пришел к выводу: деление людей на расы, нации, отдельные государства, многочисленные религии и конфессии, оставленные нам в наследство от тиранов — предрассудки, и только преодолев их человечество нащупает дорогу к истинной цивилизации.

— Выходит, что он бросил вызов общественному мнению, за что и был обречен на одиночество, изоляцию?

— Вы правильно поняли, — согласился Муратов. — Инквизиторы давно бы сожгли его на костре, коммунисты поступили благороднее — они закрыли перед ним двери в университет. Но такой волевой человек так просто не сдается, он, как никто другой, умеет преодолевать трудности.

— Когда вы в последний раз видели Колымея?

— Колымей верил в Бога?

— Да, конечно, но не так, как предписывает Ветхий Завет, тем не менее в его вере была некая завершенность. Его Бог — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной.

— А как он относился к религии?

— Как это не парадоксально звучит, чем сильнее в нем крепла вера в Бога, тем критичнее он относился к религии. Я бы сказал так: он был зол на религию за многие ее грехи. Для него самое чудовищное — фанатизм верующих, их слепое поклонение апостолам церкви. Почти все религии проповедуют повиновение всему божественному, то есть тому, чем заполнено болезненное воображение служителей культа. У них — все от Бога. Этот принцип толкает многих к бездействию, провозглашает невежество. Религия утверждает: раз у нас такое государственное устройство, значит так угодно Богу. При этом почти умалчивается, что именно Бог наделил человека РАЗУМОМ и дал ему простор для творчества.

Практика многих веков, кажется, ничему не научила человека, и он, благодаря пустым проповедям, обречен на созерцание, а не на активное воздействие на действительность. По этому принципу живут только животные, человеку же дано право влиять на процессы, корректировать и визировать их. Если бы все религии вооружились именно этим принципом, мир людей не замедлил бы преобразиться. Бог един, но религиозные фанаты продолжают делить его между собой, отстаивая свою правоту, не желая объединиться и направить все свои усилия на процветание Общества. Одними призывами к добру добра не добьешься. Значит и религия должна быть единой, планетарной, а не национальной привилегией какой-то общности людей…

Муратов посмотрел на часы.

— Рад бы с вами и дальше пообщаться, — сказал он, — но, к сожалению, пора собираться: меня ждут студенты.

— Вы продолжаете преподавать?

— Да, только не в университете. Я возглавляю общество по аномальным явлениям и парапсихологии, основанное Колымеем — этим непризнанным научным гением. Интерес к беседам и опытам у студентов велик. Раз в неделю я собираю их в клубе текстильной фабрики, где провожу как теоретические, так и практические занятия. Если пожелаете, то приходите в следующую пятницу — у нас опытные занятия на тему «Жизнь после жизни». Там мы сможем продолжить разговор.

— Обязательно приду, — пообещал Вадим.

— И еще. — Профессор положил свою ладонь на плечо следователя. — Рад, что вы решили выйти на след Колымея. В этом деле можете полагаться на меня. Если пожелаете, могу предложить в подмогу двух-трех студентов — наиболее подходящих. Они все называют себя колымейцами.

Удовлетворенный воспоминаниями о Колымее и твердым желанием следователя продолжить поиски чародея, Муратов проводил Вадима до двери.

45

Игнат застал Колымея в его комнате. Тот выглядел довольно усталым, даже жалким.

— Может быть, друг мой, спустимся с небес на нашу грешную землю и поговорим начистоту?

— О чем ты? — спросил чародей как-то глухо, абсолютно бесцветным голосом.

— Я все знаю.

— Что — все?

— Не надо притворяться, — раздраженно бросил Игнат. — Хотя бы сейчас, когда мне все известно, не надо лавировать и лицемерить. Выкладывай все, как на духу.

И Игнат поведал о своем ночном видении.

— А подсматривать нехорошо, — угрюмо проворчал Колымей. — Но это не то, о чем ты подумал.

— Вот и наберись смелости и дай честный ответ.

Колымей, не отрываясь, смотрел на друга, словно обдумывая свое положение, но не мог найти нужных слов.

— Я жду, друг мой, — настаивал Игнат.

Колымей, казалось, снова пропустил вопрос мимо ушей, его лоб прорезала глубокая морщина. Откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, он с озабоченным видом пробормотал:

— Одинока она…

— Какую чушь ты несешь! — оборвал Игнат. — Одинока… Нет и нет! Она живет в мире, который ты для нее придумал, ее состояние и поведение навеяно гипнотизмом, поэтому не желает возвращаться в реальность.

— Не суди меня строго, — взмолился Колымей.

— Буду, — усиливал натиск Игнат, видя, что тот вот-вот раскроется. — Ты своим колдовством отключил ее мозг от реального мира, от всего, что окружает нормальных людей, влил в ее сердце любовь к затворничеству, к самосозерцанию, поселил ее в иллюзорную среду и возвел перед ней воздушные замки. Каждый дух, которым ты так умело манипулируешь, обладает своей логикой мышления, своей гармонией. У Кассандры эта гармония нарушена, какая-то часть ее мозга функционирует лишь ограниченно.

— Хватит! — возвысил голос Колымей, и его лицо запылало гневом. — Ты заставляешь меня открыться, а я этого не хочу.

— Должен! Ты так много говоришь о добродетели, а на деле… На деле — правда встала между, нами. А на нее, как на солнце, смотреть трудно, но надо.

Колымей попросил его замолчать. Потом долго собирался с мыслями, заглушая в себе взбунтовавшиеся чувства стыда и уязвленного самолюбия.

— Ну, хорошо, — он поднял уставшие глаза. — Ты прав. Иногда мы делаем то, что претит нашему разуму, совести… Возможно, во мне пробудился природный эгоизм. Я не хотел терять Кассандру, хотя был близок к этому, но ничего другого придумать не мог. Ты можешь называть меня злодеем, лицемером, дьяволом и прочими обидными словами… Думаю, ты догадывался, что Кассандра мне вовсе не родная дочь, хотя и молчал. Перед тем, как поселиться здесь, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку по имени Нина с рыжевато-каштановыми кудряшками и застенчивым взглядом, удочерил ее…

Теперь Колымей сидел, упершись локтями в стол, борясь со своим позором — это чувство трепыхалось в глубине его существа. Сердце билось глухо и неровно. Он знал, что грехопадение на Земле начинается тогда, когда дух и плоть сплетаются меж собой. И человек уже не в силах противостоять искушениям. Только сильная воля может воспротивиться этому. Только сильный дух, воплощенный в мудрость, способен подчинить телесную оболочку воле и управлять ею. Таких называют святыми. Их — единицы. Колымей не относил себя к их числу.

— Да, друг мой, с помощью гипноза я стер память девочки, обучил ее хорошим манерам, рисованию, чтобы она не прозябала на болотах в тоске, дал ей новое имя.

— А по документам?

— Какой-то старый нотариус, видимо пройдоха из пройдох, завидев в моих руках пачку банкнот, согласился оформить метрики по моему усмотрению. Так что по документам она моя дочь и звать ее Кассандрой.

— Для

— Пришлось призвать в подмогу все магические силы, чтобы ее ручонки, подчинившись пылкому воображению, рисовали мир, в котором она г

чувствовала себя счастливой и защищенной. Она росла нежным, чистым, наивным ребенком. Я чувствовал, что все более и более очарован ею, каждым ее словом, жестом, движением. Почти ежедневно она отправлялась в город, приносила оттуда провизию и другие потребные для житья вещи. Я оберегал ее от всех напастей, уделял ей много времени, пристально следил за ее успехами в рисовании, устраивал в холле выставки ее картин. Так продолжалось почти десять лет. И жизнь казалась бы раем, если бы человека всегда окружал ясный и безмятежный мир. А потом… Колымей умолк, чтобы перевести дух. — А потом беда снова заколотила кулаками в двери моего дома… Словом, ее изнасиловали в городе…

— Изнасиловали? — Игнат удивленно поднял белесо-седые брови. — Когда это случилось?

— Перед тем, как вы с Полиной поселились здесь. На нее страшно было смотреть, когда она возвратилась в тот ужасный день, глаза ее горели, словно раскаленные угли, и вся она дрожала. Гнев и злость взбунтовались во мне. Я выведал у Кассандры, кто этот негодяй, его адрес. Взяв с собой револьвер и загримировавшись, отправился в город. Наверное, тогда я походил на разъяренного хищника. Этого подонка я дожидался около трех часов. Им оказался коротышка с идиотским лицом и хорьковыми глазами. Он появился с дружком. Я ворвался вслед за ними в дом, наставил на обоих револьвер. Приказал другу привязать эту уродину к стулу. Тот заартачился, но я выстрелил ему между ногами, тогда он поймал брошенную мной веревку и стал привязывать. Потом я приказал дубасить эту скотину шваброй до полусмерти. И он, видя, что я продолжаю целиться в него, подчинился: от побоев подонок потерял сознание.

Колымей снова перевел дух и продолжил:

— Возвратившись домой, я понял, что от этого легче не стало. Дома я не застал Кассандру. Я выбежал к болотам и увидел барахтующуюся в трясине мою бедную девочку. Я с трудом вытащил, выходил ее. С этого дня Кассандру не покидала хандра… Словом, она не хотела жить.

Игнат сочувственно смотрел на него.

— А дальше она заладила, что хочет навсегда исчезнуть, бежать куда глаза глядят. Допустить этого я не мог. И тогда придумал ей принца и небесные чертоги. Это было единственное, что я мог сделать. Да-да, зная ее легко возбудимое воображение, я на гипнотическом сеансе вызвал ей принца. И он стал посещать ее в сновидениях…

— И принцем был ты?

— Ничего другого придумать не мог, — признался Колымей. — Я знаю, что самое прекрасное, подаренное ей Творцом, — страсть. Такова, видно, идея природы. Эта страсть и согревала ее в очаровательном пламени придуманной любви.

— Как патетически это звучит! — Игнат снова метнул в друга язвительные стрелы. — Но то, что лежит на твоей совести, — это дикое безумие.

— Безумие — это не недостаток ума, а скорее его разумное продолжение… — Ну, что бы ты делал на моем месте?

у каждого свое место на этой планете, — уклонился от ответа Игнат.

— В твоих упреках, друг мой, звучит убийственная для меня истина. Прошу тебя, закрой на все глаза, забудь все, что видел, не добивай меня проклятиями, — упавшим голосом произнес Колымей. — У меня самого сердце готово выскочить из груди. Может быть, будем считать разговор на эту тему исчерпанным? Ты вторгся в мою тайную жизнь, и мне стало вдвойне больней.

Воцарилось тяжелое молчание. Колымей снова выложил локти на стол, сплел дрожащие пальцы рук и виноватым голосом пробормотал:

— Да, я запутался, да, не нашел другого решения и даже не знаю существует ли оно. Да, я внушил ей принца и отрабатывал за него эту роль… Да, мерзко, но зато я удержал ее, добился того, что она менялась прямо на глазах, расцвела, и жизнь теперь рисуется ей в радужных тонах. Какой же выход ты предлагаешь?

— Возвратить ее из иллюзорного мира в реальный. И это, к сожалению, только в твоей власти. Она вправе решать свою судьбу так, как пожелает. Ей уже двадцать два…

И тут обличительная речь Игната заглохла. Он вдруг почувствовал, как недоумение сползает с его лица, уступая место пониманию и состраданию. Он, Колымей, в тяжких муках проведший все это время в поисках выхода из лабиринта сложных житейских хитросплетений, с болью в сердце вынужден выслушивать приговор друга. Может быть, действительно стоит закрыть на все это глаза и предоставить чародею самому решать свои проблемы?

— Эту потерю я бы не выдержал, — хрипло произнес Колымей. — Не знаю, как это тебе объяснить… Теперь к подобным гипнозам не придется прибегать… Теперь у нее есть реальный принц.

— Кто?

— Мидас.

— Как! — удивился Игнат. — Он ведь на целых пятнадцать лет старше.

— С чего ты взял?

— Рэму было тридцать семь?

— Рэму — да, но не Мидасу.

— Но в его жилах течет твоя кровь?

— Верно, но только не в Кассандре.

46

При виде Карпухина Маркин мгновенно вскочил из-за стола с таким проворством, точно это был сам генеральный прокурор, двинулся ему навстречу и с радушием пожал протянутую пухлую руку. И хотя Иван Васильевич был не в лучшем расположении духа, он добродушно улыбнулся:

— Надеюсь, наше дело продвигается? — спросил он и погрузил свое массивное тело в кресло, которое, казалось, застонало под ним.

— Как вам сказать, — испытывая неловкость, замялся начальник следственного управления. — Дело неординарное, уж слишком таинственное, загадочное. За всю свою карьеру мне не приходилось разыскивать труп, сбежавший из гроба. А как вы считаете, Иван Васильевич, что могло произойти с покойным Рэмом?

— Встал из гроба и пошел, — в глазах Карпухина мелькнул хитроватый огонек. — Да-да, все говорит об этом.

— Но после смерти не ходят, — Маркин тоже позволил себе улыбнуться. — Как это понимать: встал и пошел?

— Это никто не знает и, может быть, никогда об этом не узнает, но факты — вещи упрямые…

В кабинете появилась Катерина и принялась накрывать столик.

— Что вам предложить? — Маркин встал и подошел к потайному бару. — Ликер, коньяк?

— Лучше водку с минералкой, это меня лучше взбадривает.

Когда столик был накрыт и Катерина удалилась, они пропустили по рюмочке, и Иван Васильевич продолжил прерванную мысль.

— Сергей Георгиевич, не хочу вступать в спор по поводу юрисдикции данного происшествия, но факты допускают возможность, что Рэм действительно жив. Повторяю, возможность.

— А не думаете ли вы, что эти факты — хорошо приготовленный винегрет из сплетен, не более того? Какой-то анонимный звонок в редакцию…

— Анонимный для вас, Сергей Георгиевич, но не для меня. — Карпухин говорил

— И что вы предлагаете? — спросил Маркин, разливая в рюмки водку.

— Подключите к розыску все ваши лучшие силы. Мы перед вами в долгу не останемся. Как говорится, за бесплатно только часы тикают. Он нам нужен в любом виде — живым или мертвым. Меня очень огорчила заметка «Злополучный гроб». По ней выходит, что дело с отравлением еще не закрыто. Город снова переполошен. Кому это надо, Сергей Георгиевич? Главный подозреваемый схвачен и разоблачен?

— Да.

— А об этом в газете ни слова. Вместо того, чтобы говорить о финале расследования, ваш следователь Осипов придает всему полумистичес-кий характер.

Постукивая карандашом по столу, Маркин задумался.

— Придется с ним еще раз серьезно поговорить. Видимо мои рычаги воздействия не дали нужного эффекта, хотя ему было категорически заявлено — нужен труп и только… А вы, Иван Васильевич, не исключаете версию об инсценировке смерти? — спросил подполковник, пододвигая гостю фужер с минеральной водой. — Для меня все это — сплошная мистика, нечто сверхъестественное. Хотя, действительно, где-то же должен находиться труп. Не мог же он вознестись на небеса?

— Вот именно, — подхватил эту мысль Иван Васильевич. — А раз так, то и человек такой существует, может быть не один, кому известно, где в данный момент находится покойник. Из личного дневника Рэма следует, что он имел тесные связи с женщиной по имени Зинаида, той самой, что звонила в редакцию.

Маркин выразил удивление осведомленности Карпухина, а сам, постукивая карандашом по полировке стола, подумал: «Ну и мерзавец ты законченный, Иван Васильевич. Таких подонков, как ты, я пачками вылавливал и гноил в тюрягах. Вот где поистине: меняются времена, меняются люди. Грязная ты скотина, — продолжал мыслить подполковник, мило улыбаясь собеседнику, — это твои приблюдки выкрали исписанные листы из личного дневника Рэма, а мы заподозрили Светлану, это твои головорезы беснуются в городе, убирая негодных. А ты, Маркин, погрязший по горло в дерьме, любезно беседуешь с этим жвачным животным, которому давно пора гореть белым пламенем… Сидишь в своем начальственном кабинете, угощаешь…» Он даже содрогнулся и заерзал от озноба, будто наяву заглянул через замочную скважину в кошмарный сон.

— Кстати, как наш преподобный Васин? — вопрос Карпухина возвратил Маркина к делам насущным.

— Уже никак.

— Это хорошо. Он уже лишний в игре.

Звякнул телефон и подполковник поднял трубку.

— Алло? Это вы, Иван Гаврилович? Слушаю вас.

— Сергей, где твои следователи, оперативники, эксперты? — недовольно изрек из себя областной прокурор, — У меня складывается впечатление, что они увиливают от работы. По сведениям Ивана Васильевича покойник… — он круто выругался, — не покойник. Усиль контроль за своими ребятами, пусть все сделают, даже невозможное, чтобы решить эту проклятую задачу. Тут дураки отпадают. Найди умного, пытливого, изворотливого.

— Этим занимается капитан Жан Осипов.

— Тот самый?

— Да. Он просто рвался в бой, хотел продолжить расследование убийств и исчезновения людей. Думаю, убедил его, что во всем вина лежит на Васине, предложил поставить на этом точку и вплотную заняться поисками… Сам даже не знаю чего — трупа, живого или призрака. Но где-то это нечто должно быть.

— Нельзя ли перепоручить дело другому?

— Другой не справится,

— С кем в связке он работает?

— С молодым и малоопытным Вадимом Базаловым.

— Подсунь этому Базалову простенькое дело, отвлеки от расследования. Ну, ты сам знаешь не хуже меня. Мертвец должен вернуться туда, откуда сбежал.

— Попробую.

— Ну, действуй. Держи постоянно в курсе дел Ивана Васильевича. Для него это имеет наиважнейшее значение.

— Хорошо, — ответил Маркин. — Он как раз сейчас у меня.

— Передай ему трубку.

— Привет, Иван Гаврилович, — мягким голосом-откликнулся розовощекий. — Мы с Сергеем Георгиевичем вроде обо всем договорились.

— Скажите, у Рэма были отклонения психического плана? Только такие могут сыграть роль покойника.

— Ни в коем разе, — твердо сказал Карпухин. — Он всегда был в здравом уме, уравновешенным, исполнительным. В то же время он не из тех, кто играет с открытыми картами.

В трубке послышался продолжительный тяжелый вздох.

— Просто какое-то наваждение, а может быть и дурное знамение, — словно монолог вслух произнес областной прокурор. — Весьма запутанная история. Как мне доложили, патологоанатомы подтвердили, что смерть Рэма наступила сразу — слишком большая доза цианида. А тут вдруг… покойник взял и сбежал… Значит, остается ждать. Сергей Георгиевич будет вас информировать о ходе поисков. Всего хорошего.

Иван Васильевич положил трубку, допил водку, запил ее минералкой. В дверях появилась Катерина с термосом и двумя чашками. Разлила кофе.

— Катя, спасибо за догадливость, — похвалил ее Маркин и добавил: — Ни для кого меня пока нет, поняла?

— Поняла, — услужливо произнесла она, затворяя дверь и оставляя их наедине.

Карпухин чинно отпил из чашки кофе, почавкал толстыми губами и направил взгляд на подполковника.

— Ну, так как?

— Прошу понять меня правильно: я в высшей степени хотел бы оказать вам содействие в поисках бесценного для вас трупа, — Сергей Георгиевич был склонен к высокопарным изъяснениям, хотя это у него получалось топорно и карикатурно. — Работа в начальной стадии, и я с величайшим удовлетворением готов порадовать вас успехами. А пока, действительно, остается ждать. Люди задействованы… Это, пожалуй, самое таинственное стечение обстоятельств не только в моей практике, но даже в практике всех великих детективов планеты.

— Надеюсь, что этот разговор строго между нами? — Иван Васильевич решил закругляться.

— Разумеется.

— Что ж, спасибо за угощение, — Карпухин посмотрел на часы и встал. — Если что всплывет, то сообщайте мне в любое время дня и ночи. Лично мне.

— Это вам, Иван Васильевич, спасибо за содействие следствию, — елейным тоном выразил удовлетворение от беседы подполковник. — Вы подбросили нам весьма интересные сведения, и они обязательно будут учтены и запущены в дело.

— Ну, что вы, я только дал наводку.

Маркин схватил протянутую руку толстяка, потряс ее с особенным чувством. Карпухин

47

В то время, как в городе происходили недоступные человеческому разуму события, Кассандра, лежа в постели, предавалась своим тайным мыслям. Ее ладонь сжимала маленькую светящуюся пластинку. Она — поднесла кулачок к глазам и увидела на мизинце голубую тесемку — она повязала ее, чтобы завтра, будучи в городе, не забыть зайти в фотоателье за портретом мамы.

Мама… Как ей не хватает ее — она ушла от нее навсегда в то время, когда только начиналось детство, когда она так нуждалась в ласке и заботе. Ушла, оставив свой образ на старенькой выцветшей фотографии. Мама… Теперь мы часто будем вместе. Я повешу твой портрет там, напротив кровати, чтобы всегда, погружаясь в сон, советоваться с тобой, уноситься вместе в розовый мир грез. Мама…

Глаза смыкаются. Она еще крепче зажимает в руке пластинку, и с ней происходит необычное…

Мама в ярких лучах полуденного солнца. Медленно, плавно, перебирая ноги в высокой траве, она движется навстречу из прозрачного небытия. Движется, словно сказочная королева: ее фиалковые глаза сверкают, ее грациозная осанка чарует взгляд, легкий ветерок колышет на ней розовый, сотканный из яркого миража, плащ.

— Ма-ма! — кричит девушка, протягивая к ней нежные руки.

Ноги, кажется, скованы, непослушны. Кассандра только пытается бежать навстречу, но никак не сдвинется с места. Вдруг замирает: мама, поравнявшись с ней, продолжает плавный бег.

— Остановись, это я, Кассандра! — разносится над простором отчаянный голос.

— Кто ты? — с изумлением оглядывается на нее королева, чей фосфорический взгляд кажется безжалостно безжизненным.

— Твоя дочь!

— У меня никогда не было дочери, — слышит в ответ. — Бедное, затерянное дитя… Мне жаль тебя…

И проплывает мимо.

Кассандра задыхается от яростного отчаяния, грудь пронизывает острая и жестокая боль. Горячие слезы стекают по ее щекам.

Вдруг, словно по мановению волшебного жезла, солнце исчезает, буд-то чьи-то невидимые руки выключают светило, и на нее набрасывается глухая темнота. Так продолжается недолго. Вспыхивает факел: кто-то, держа его высоко над головой, бежит навстречу королеве. При колышущемся свете он кажется крепким, ловким, неуязвимым. Волна ревности к незнакомцу готова поглотить ее. Он одет в белую с бахромой тунику, стянутую золотым бисером, на шее и руках сверкают драгоценные камни…

Мидас!..

Два видимых образа сходятся перед ее изумленным взглядом.

Пронзительная боль еще сильнее щемит сердце Кассандры. Глаза пытливо и жадно вглядываются в спину женщины в огненном плаще, женщины, неожиданно сошедшей с портрета. И видит она, как Мидас, преклонив колено перед божественной посланницей, покрывает поцелуями ее руки, шепча какие-то важные слова.

Королева поворачивается к Кассандре, манит ее к себе пальцем. Она бросается навстречу родному, манящему, бесконечно дорогому и… Образы растворяются, предательски исчезают, как исчезает утренний туман, опаленный солнцем. Она содрогается от собственного пронзительного голоса: «Ма-а-а-а! Ми-да-с-с!» Голос разносится долгим раскатом, возмущая вселенский покой. Мираж? Привидение? Или глубокие отпечатки образов, созданных ее внутренним зрением?

Ни факела, ни королевы, ни принца… Все тонет в пучине ее пылкого воображения. Она по-прежнему одна в холодной темноте.

…Кассандра вздрагивает и пробуждается в холодном поту. Сознание реальности медленно возвращается к ней. Она приподнимается на локтях, оглядывается, пытаясь увидеть то, что так растревожило ее сознание, но… Все кануло в вечность. Она снова утыкается лицом в подушку. Зловещая тишина, непроглядная темень… На какое-то мгновение внутреннее зрение улавливает два родных образа: они, будто вспышки отдаленных зарниц, то вспыхивают, то гаснут.

Она сбрасывает с себя одеяло, вскакивает, ступни машинально окунаются в теплые домашники, руки ловко набрасывают на плечи сарафан, душа гонит ее плоть туда, куда зовет возбужденный разум.

Прикрывая ладонью горящую свечу, она выбирается из комнаты и, как лунатик в дрему, бесшумно проплывает по коридору. Распахивает дверь в комнату Мидаса и смутное подозрение, шевельнувшись в сознании, заставляет ее остановиться.

На трюмо с высоким зеркалом горит свеча, не проронив ни одной восковой слезинки. Горит, не сгорая, лишь колышится язычок пламени. Горит свеча, зажженная невидимой рукой, отражаясь в зеркале.

Это он… Это он подает мне знаки, знаки верности, внимания и любви, которые горят, как эта свеча, не сгорая. Кассандра разжимает кулачок левой руки и смотрит на светящуюся пластинку. «Стоит зажать ее в своей ладони, — в ушах звенит знакомый голос, — и наши души воспарят навстречу друг другу…» Но почему это сближение такое тягостное и горькое? Кто он, Мидас? Кто она, Кассандра? Почему их души, повенчанные и освященные у невидимого алтаря, не слились в призрачном пространстве?

Свеча горит ровно. Ее голубые глаза светятся трепетным ожиданием, ее губы взволнованы от ожидания, ее грудь дышит тяжело. Огромные тени на стенах кажутся застывшими. Густой запах воска стоит в недвижимом воздухе.

Она бросается к двери, чтобы уйти от галлюцинации, но неожиданно замирает, заслышав за спиной сухой треск. Резко оборачивается, продолжая сжимать маленькую пластинку. Высокое зеркало старинного трюмо, обрамленное резной деревянной рамкой, отражает горящую свечу и слабое свечение, наплывающее из глубины. Сердце бешено клокочет, дыхание становится порывистым.

То, что видит, поражает ее. Из глубины зеркала выплывает лицо. Словно молния, ее пронзает ледяная мысль. Ее огромные глаза горят на бледном лице, как два неоновых огня, вглядываясь в отражение. Оно мутное, расплывчатое, с ослепительным свечением над головой… и надвигается на нее.

Она боится спугнуть еле различимые контуры знакомого лица, шепчет его имя, хочет что-то сказать, но слова умирают, едва слетая с ее губ.

Он стоит внутри зеркала, разводя руками, будто пытается вырваться оттуда в комнату, преодолеть невидимое пространство, разделяющее их. Кассандра приближается, протягивает к нему руки, чтобы разорвать границу между двумя мирами, касается через зеркало его лица. Гордая улыбка сквозит в его блестящих, как сталь, глазах.

Он выплывает из Зазеркалья и странным нервным колебанием рук привлекает ее к себе. Она не сопротивляется магической силе сближения, манящей и властной. Как завороженная, она обхватывает его мягкими, гладкими руками, виснет у него на плечах, ее упругие груди упираются в его грудь. Его лицо так близко, что она видит каждый волосок его густых бровей и ресниц, блестящих в лучах нестерпимо яркого сияния глаз, легкое дыхание касается ее кожи.

— Но ты ведь там, в Средиземном море, — срывающимся голосом шепчет она. — Или я ошибаюсь?

— Да, я там, но ты же меня позвала…

Она непонимающим взглядом разглядывает его, не веря, что такое возможно.

— Ты позвала, вот я и пришел.

— Тогда забери меня с собой. Не хочу больше ждать. Забери меня в свой чудесный мир.

В окне наверху мелькнула луна.

Она замерла, не отрывая от него своих

— Ты слышишь?

Ее слух снова улавливает отчетливый мелодичный голос:

— Кассандра, после нашего расставания время для меня словно остановилось. Ты нужна мне… Ты нужна мне, как никто другой. Жди меня. Как бы не сложилась моя судьба, я вернусь за тобой…

Слова эти завораживают ее.

— Ты нужна мне больше всех на свете, — повторяет он.

— И ты нужен мне, — шепчут ее губы, — но почему так долго не приходишь ко мне?

— Скоро мы снова будем вместе, — теперь его голос звучит глуше. — Ты можешь ждать?

— Да, — нежно отзывается она и гладит пальцами по его лицу. Губы ее, мягкие и теплые, раскрываются для поцелуя… Она протягивает руку… И все кончено: изображение, очутившись в Зазеркалье, медленно отдаляется и гаснет перед ее взором.

Кассандра вся съеживается от внезапной разлуки.

— Подожди, не уходи, прошу, — ее взволнованный голос нарушает тишину комнаты. В глазах застывает жестокая, нестерпимая боль, на длинных ресницах дрожат слезы.

Что означает мерцающий свет, сиявший вокруг его головы, эта величавая гордость, горевшая в его глазах? Она не может разобраться в самой себе, определить, что это было — явь, сон, мираж или бред? Все видения тесно переплелись в ее ранимом сознании в единый тугой клубок.

Вдруг что-то обжигает левую ладонь. Она разжимает ее — горящая пластинка исчезла. Неужели, с замиранием сердца думает она, энергия Мидаса проникла в меня, и мы слились воедино…

Часть вторая

Черный пояс

1

Жан притормозил машину возле двухэтажного особняка. Дом возвышался среди дюжины приземистых хибарок, Выросших здесь, на окраине города, с незапамятных времен. Своей массивностью он подчеркивал величие, превосходство над другими строениями. Однако, судя но внешнему виду, можно предположить, что хозяин дома пребывал в почестях раньше, но не сейчас. Об этом говорили облупленный и отсыревший фасад, окна с потрескавшимися стеклами, потускневшие от дорожной пыли ставни, которые в этот послеполуденный час были почему-то прикрыты.

По старой привычке он дернул за шнур, свисавший с высокой калитки, от которой тянулся такой же высокий забор, скрывая сад от любопытных глаз. Жану не раз приходилось здесь, под яблоневым шатром, сидеть со своим бывшим сослуживцем за столом с обильными яствами.

Наконец послышались шуршащие шаги. Калитка со скрипом отворилась, и на пороге возник полусгорбленный, невысокий человек с полувопросительным и полуудивленным выражением во взгляде.

— Боже мой! — его серо-синие глаза засветились, выражая искреннюю радость, и он развел руки для объятий. — Ты ли это, Жан? Давненько, дорогуша, тебя не видел. — Слово «дорогуша» было в обиходе у бывшего следователя Ильи Семеновича Завадского, когда он общался с коллегами. — Рад, очень рад тебя видеть.

Илья Семенович затащил Жана во двор, затворил калитку и повел его в дом.

— Какими судьбами, дорогуша? — спросил он Жана, когда тот уселся в кресло в уютной горнице. — Помнишь, как мы у меня мило пировали когда-то? Теперь меня, старика, все позабросили, будто детектива Завадского вовсе не было.

— А я не забыл, как видишь, — улыбнулся Жан. — Заглянул, чтобы повидать, душу отвести, а может и поплакаться.

— Только не плакать, — замахал руками хозяин. — Это тебе не к лицу… Минуточку!

Он окликнул жену:

— Ирина Яковлевна!

Когда та вошла в комнату, Жан с грустью отметил, что очень сдала эта женщина. Она бросила на гостя удивленный взгляд.

— Рада тебя видеть, Жан, — и она обняла его. — Илья только тебя и вспоминает. Говорит, что на таких, как ты, Земля-матушка держится.

— Ладно, мать, соловья баснями не кормят, — Илья Семенович бросил на нее почтительный взгляд, — Накрывай стол во дворе. Как раньше бывало, помнишь? А мы тут поболтаем пока.

Когда Ирина Яковлевна вышла, хозяин дома уставился на Жана.

— Я не телепат, но душой чую, что у тебя на сердце кошки скребут. Давай, выкладывай. И как на духу.

Жан достал из кармана извещение на денежный перевод. Илья Семенович, надев очки, внимательно изучил бумагу.

— Ты ждал эти пятнадцать тысяч? — спросил он.

— Нет. Вот и думаю, что все это значит.

— А то, дорогуша, что ты под колпаком. От тебя кто-то хочет избавиться. Да-да, избавиться… Подобные трюки мне хорошо знакомы.

— Но кому это надо?

— Сперва выкладывай о своем последнем деле, а потом я тебе скажу. Жан поведал о сериях убийств, исчезновениях людей, о том, что Маркин с каждым днем становится непредсказуемым, а теперь предлагает замять дело, будто ничего экстраординарного не происходит. Не преминул Жан высказать и о своих соображениях по поводу «принципа древа».

— Сергей непреклонен, — подытожил он. — Я настаиваю на продолжении расследования, а он заладил: ставим точку. Сказал, что областной прокурор доволен моими действиями и советует так же тщательно заняться дохлым делом — поисками трупа. Дурь какая-то: иди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что…

— Все, можешь не продолжать, — прервал его Илья Семенович. — Тебя хотят сломить, а для этого легко сфабриковать самую надменную провокацию. Раз ты заупрямился, то придумали это извещение. Знаешь, что за этим последует? Ты идешь на почту, получаешь эти тысячи, кладешь их в карман и топаешь домой. А в это время по твоим следам идут продажные эксперты. Они обнаруживают твои отпечатки пальцев на извещении, врываются с этой уликой в твою квартиру, находят деньги, сверяют номера на банкнотах и обвиняют тебя в вымогательстве. Эти ищейки легко докажут, что деньги перечислены с целью подкупа и прижмут тебя к стенке. Что тебе остается делать? Или добровольно уйти с работы и открыть собственную юридическую практику, или подчиниться чьей-то прихоти и жить, между прочим, безбедно, или занять место в кутузке. Вот и выбирай: идти за переводом или нет.

— Выходит, что меня шантажируют свои же? — удивился Жан.

— Вот именно. Если же не пойдешь за деньгами, начнутся новые козни, пока не сломаешься. Эти трюки у них отработаны так, что комар носа не подточит. Ты, сам того не подозревая, разворошил осиное гнездо, где обитают весьма влиятельные люди. Их непреложный девиз: с сильным не борись, с богатым не судись. Я знал многих из них, иронично относился к ним. Для них ничего не стоит стереть тебя в порошок. Только сумасшедший может пытаться в одиночку воевать с этой элитной братвой. Если хочешь бескровный исход, откажись от дальнейшего расследования. Арестовал этого негодяя…

— Васина.

— Да. Васина. Улики на него имеются? Имеются. Получай премиальные и прочие почести, но посторонись. Таков принцип элиты. Она никого не щадит. Особенно своих. Засветился — пеняй на себя. Даже предвижу, что этот Васин не дотянет до суда, он уже не жилец. Все

— Не может быть! — с тревогой произнес Жан. — Иначе мой допрос этого мерзавца может не состояться.

— Еще как может, — Завадский горько усмехнулся. — Когда хищник ранен, его добивают. Это — наиважнейшая заповедь любой бандитской своры. И тогда… — Илья Семенович задумался. — И тогда правосудие внесет в свою отчетность сразу четыре раскрытых убийства. Обнародуют, опубликуют… И люда поверят в цифры. Мол, работают черти, рискуют своей шкурой во имя божественной Фемиды. А истинные виновники по-прежнему будут получать поздравления. Ты знаешь, на чем держится вся их отчетность?

— Догадываюсь.

— На выявлении убийств и покушений на бытовой почве, на ловле блох. Под венец правосудия идут бомжи, пьяницы, шаловливые подростки, наркоманы и прочая шелуха. А заказные убийства побаиваются расследовать до конца, потому что за ними стоят люди влиятельные — солидные, почитаемые в своих кругах, с обширными связями, хотя изнутри разъеденные ржавчиной. Ну, а если основательно засветятся, то бегут как крысы с тонущего корабля с нахапанными миллионами, потому что крепко держатся друг за дружку, как на перетягивании каната. Тузы, короли, имеющие свои комфортабельные резиденции… А ты говоришь… Знаешь, что им в тебе не нравится?

— Что?

— Твоя наивная честность, желание что-то изменить, улучшить этот мир. Сперва они думали, что поручают тебе пустяковое дело. Ошиблись. Иначе передали бы своим надежным людям, прикрепили бы к ним своих оперов. Ты правильно вычислил, что Рэм и Васин были своего рода агентами в широкой сети наркобизнеса.

— Рэм был наркокурьером по завозу в центр наркотиков, кажется кокаина, — уточнил Жан.

— Из опыта знаю, что в моду вместо кокаина входит героин. Он дороже, кайфа от него больше. И счет идет на миллиарды. Процентов десять своего дохода мафиози щедро тратят на коррумпированных чиновников, на устройство своих людей в структурах власти, даже в министерствах, в правительстве.

Жан тяжело перевел дыхание:

— Такое впечатление, что мир сорвался со своей орбиты, оставив нас в подвешенном состоянии. Тогда скажи, Илья Семенович, с кем мы ведем борьбу?

— Ответ содержится в том самом «принципе древа», который ты превосходно раскрыл. Я, кстати, об этом тоже слышал, но догадаться не смог. Спасибо, просветил. Жан, дорогуша, почему я тебя люблю? Потому что ты совестливый, с верой в святое. Я тоже шел этим путем, но споткнулся. Ты наивно полагаешь, что я был честным следователем. Если так, то ошибался. Брал я взятки? Брал. Думаешь, на свою жалкую зарплату отгрохал этот особняк? Нет, конечно. Я стал жертвой нашей прогнившей правоохранительной системы. Последние дни своей карьеры я провел в страшных муках. Меня заставляли брать, иначе… Сам понимаешь. И все было шито-крыто. Но совесть во мне жила. Она и мучала. Думал, куда бежать, чтобы не видеть, не слышать того, что творится вокруг. И вот — такое же извещение, причем на гораздо большую сумму. Видно здорово я наступил на горло какому-то гаденышу. Вот он и зашипел, взъерепенился… Пошел на почту, получил… И какой результат? Меня с почестями отправили в отставку с сохранением в полном объеме всех причитающихся льгот. Даже банкет устроили, лицемерили на нем так, что во сне не приснится: мол, самый честный, самый порядочный, самый-пресамый… Да, я сломался, надломленным уединился здесь, но совесть до Сих пор мучает. Оказывается, можно ухлопать за решетку невинных, можно состряпать дело на кого угод-

но, если за этим стоят стражи порядка. Ох, как много я знал, много всякой грязи навидался. В себе держать такое тягостно, потому перед тобой, как на исповеди, во всем раскрылся.

— Выходит, что мы для видимости работаем? — потухшим голосом спросил Жан.

— Дорогуша, ты уж извини, но такие, как ты, там надолго не приживаются. Я даже удивляюсь, как это ты со своей порядочностью там столько много лет протарабанил. Ну, сам посуди: ты сказал, что Маркину позвонил сам областной прокурор. Неужели ты думаешь, что по вопросу отравления он будет без причины беспокоиться? — Таких происшествий ежедневно десятки. Значит, эта история ударила по чьим-то интересам. Запомни, у них свой принцип — принцип пирамиды, где начальник над начальником. Ослушался, оступился — покупай удочку и иди в отставку.

— Но Маркина я другим знал — принципиальным, убежденным в своей правоте. Что с ним стряслось? Его как подменили.

— Купили, вот и стал другим. Ни с того ни с сего люди разом не меняются…

В комнату вошла Ирина Яковлевна, и Завадский неожиданно замолчал.

— Хватит, Илья, гость голоден, а ты его байками кормишь.

— Действительно, что это я заладил, — вздохнул Илья Семенович и улыбнулся: — Будем есть-пить.

Они вышли во двор. Стол был обставлен по первому разряду. Жан только теперь вспомнил, что с утра ничего не ел.

— Пейте и кушайте на здоровье, — кивнула на стол хозяйка. — Честно говоря, я давненько стол для гостей не накрывала. Это для тебя, Жан.,

— Спасибо, Ирина Яковлевна, — он снова обнял ее, как это было принято раньше. — Я действительно проголодался.

— Отложите свои заботы и отдыхайте за коньяком, который я припрятала на подобный случай, — сказала она, присаживаясь. — Мы ведь теперь как отшельники: заперлись, мало кто нас навещает, сыновья разъехались кто куда.

— Но мы не унываем, — бодро произнес Илья Семенович. — Слава Богу, без нужды живем. Я, между прочим, приобщился к рыбалке, или выхожу в лес по грибы. Заведу свой обшарпанный «Запорожец» и махну на природу. Так и коротаем свою старость.

— Эх, мне бы так хоть на недельку, — вздохнул Жан. — Все позабыть и послать к чертовой матери.

Опорожнив еще по одной стопке, Илья Семенович сказал:

— Не унывай, дорогуша, всему свое время. Надо смириться с реальностью и помнить: один в поле не воин. А ты знаешь что нужно, чтобы твоя работа приносила тебе радость?

— Что?

— Взорвать изнутри всю прогнившую систему правопорядка и создавать ее заново. И набирать людей на конкурсной основе с заглядом в их души. А пока этого не произойдет, будет тот же порядок: вылавливание мелких преступников и защита крупных. На базе того, что мы имеем, надстраивать — значит еще больше разваливать.

За разговором время летело незаметно. Наконец Жан встал, поблагодарил хозяина и его супругу за угощение.

— Погоди, — Илья Семенович, почесывая лоб, задумался. — Вот какая мысль меня посетила. Если решишь продолжить расследование, тогда разреши мне полистать дело, чтобы хорошенько помозговать. Может быть что-то дельное на ум придет.

— В любое время папки с материалами в твоем распоряжении, — одобрительно кивнул Жан. — Я скажу

Домой Жан возвратился поздно и, как только захлопнулась за ним дверь, почувствовал, как на него навалилась страшная усталость. Он лег на кровать, погрузился в дремоту.

Проснулся от надрывной телефонной трескотни. Он вскочил, зажег свет и поднял трубку.

— Алло! — услышал голос Королева. — Это ты, Жан?

— Что случилось, Леша?

— Васин повесился.

— Что?

— Васин повесился!

— Сам или… — в голове Жана зашевелились пророческие слова Завадского: если хищник ранен, его добивают.

— Повесился на собственном ремне.

2

Зрители терялись в большом зале, слабо освещенном, видимо для того, чтобы их внимание всецело было сосредоточено на залитой светом сцене. Вадим устроился в среднем ряду, осмотрелся. В основном студенты и студентки. Были и постарше, даже пожилые. Судя по тому, как все оживленно обменивались приветствиями, заключил: это завсегдатаи занятий по парапсихологии и аномальным явлениям.

Нельзя сказать, что пришел он сюда, в фабричный клуб, в приподнятом духе. Для этого просто не было причин. Утро и день не принесли ничего утешительного. В фотоателье он не застал Кассандру. Она появилась там в десять утра, получила увеличенный снимок матери и поспешно исчезла. Взяв у Зинаиды Хотьковой адрес, он быстренько отыскал квартиру, оказавшуюся в глухом районе города, но и тут встреча не состоялась. Пришлось обойти соседей, поспрашивать. Для убедительности представился родственником Кассандры, приехавшим издалека на недельку. Ему пояснили, что она тут не живет, лишь изредка наведывается и сразу уходит. Куда? Никто понятия не имеет. За квартиру платит исправно, поэтому жэ-ковцы к ней претензий не имеют. «Раньше жил здесь профессор Арсен Давидович Багратов, — сообщила одна из соседок, — но с тех пор, как он погиб, квартира переписана на имя Кассандры, его дочери. О ее жизни ничего не известно…» Сухие, отрывочные сведения, ничего более.

Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на подсевшего рядом молодого человека.

— Спорю, что вы здесь впервые, — как-то с лета и беспардонно завел он разговор и тут же представился.

Соседом оказался Андрей Козлов, аспирант. Увлекается оккультовыми науками, считая, что они помогают мыслить нестандартно, глубоко вникать в процессы общественного развития. Его кумир — Колымей.

— Уверяю, зря времени не потеряете, — говорил он негромко, но эмоционально, убежденно. — Занятия всегда проходят увлекательно, без назиданий, каждый получает необходимую информацию о тайнах невидимого мира. Многие ценности, приобретенные человечеством, здесь синтезируются в новую науку, если хотите, в виртуальную реальность.

Вадим чувствовал, что какие-то магические силы непроизвольно втягивают его в разговор.

— Что лично вам дали эти занятия? — спросил он.

— Очень многое. Они, в частности, подсказали тему моей диссертации.

— Вот как?

— Именно здесь я задумался над методикой преподавания в вузе, которая сейчас далека от совершенства. Здесь никогда не бывает нудных лекций, чем грешит институтская профессура. Лекции не развивают, а притупляют внимание. Исследования показали, что уже через пять минут таких скучных и монотонных поучений наступает кризис внимания. А здесь что-то, вроде диспута — надо постоянно держать мозг в работе. Колымей ввел эту методику, Муратов подхватил ее и усовершенствовал. Нас здесь никто не заставляет думать так, а не иначе. Полная демократия взглядов. Туг рождается истина, точнее — тропинка к ней, потому что Абсолют в общественном развитии непостижим. А вы как думаете?

Только сейчас Вадим внимательным взглядом ощупал соседа. Рядом сидел человек лет тридцати, с худым костистым лицом аскета, на котором лихорадочно горели глубоко посаженные карие глаза. Лоснящийся черный костюм скрывал живое и энергичное тело. Держался тот довольно непринужденно, раскованно. Рассудительный и общительный, он готов с жаром, не щадя сил, защищать свои взгляды.

— Мне нравится ваша откровенная убежденность, — признался Вадим. — Поэтому верю, что утверждение «оккультика помогает мыслить нестандартно» — не пустой звук. Но почему вы собираетесь здесь, за городом?

— Видите ли, наше общество открывалось в пору беспредельной власти коммунистов, — пояснил Андрей. — Естественно, существовали подпольно, поэтому и выбрали место, отдаленное от любопытных глаз. Поначалу занятия шли в ближайшем отсюда лесу, на небольшой поляне, но потом над нами сжалился директор фабрики Писуев, бывший студент Аскольда Евгеньевича: на свой страх и риск он приютил нас в этом клубе…

Тут его мысль оборвалась — он кивком головы указал на левое крыло зала, и легкая усмешка тронула его губы:

— Глядите на тех бородачей.

В третьем ряду сидели два священнослужителя в приличествующих их сану рясах.

— Что тут удивительного? — Вадим пожал плечами. — Раз пришли, значит это им интересно. Мистическое свойственно и духовенству. Их взоры тоже устремлены к иному миру — миру духов. Без них религия мертва.

— Согласен, но с существенной оговоркой, — уточнил Андрей. — Мы стремимся научно обосновать эти тайны, они же считают, что эта сфера деятельности недозволена божьему созданию, на нее наложено табу. То есть все это должно быть предметом слепой веры, а мы, богохульники, преступаем черту дозволенного.

Удивительное дело, отметил про себя Вадим, с человеком знаком всего несколько минут, а кажется, что Андрей давно числился в его друзьях — так он располагал к себе. Поэтому, чтобы не обрывать нити разговора, спросил:

— Как объяснить тот факт, что в сознании большинства людей сложилось негативное отношение к оккультике?

Андрей ответил спокойно и ясно:

— Коммунисты-атеисты проделали огромную идеологическую обработку умов, и не безуспешно. Они утверждают: все, что нематериально, что незримо, не подлежит исследованию. Тут, сами того не подозревая, они примкнули к церковникам, к тем, кого всегда ненавидели, подвергали гонениям и погромам. Почему, вы думаете, вышвырнули из университета Колымея вместе с Муратовым?

— Видимо потому, что все, что связано с мистикой, трудно поддается доказательству.

— Заблуждаетесь…

— Вадим, зовите меня просто Вадимом.

— Заблуждаетесь, Вадим. Оккультика, между прочим, вбирает в себя совершенно земные понятия, такие, как астрология, гипноз, телепатия. Но, насколько нам известно, их сторонников преследовали церковники — они сжигались на кострах как богохульники, как еретики. С тех пор многое изменилось. Гипнозом сейчас лечат больных, астрологические прогнозы стали привычными для каждого из нас, не отрицаются и телепатические свойства человека. Отсюда вывод: когда-нибудь все оккультовые явления станут обыденными, в том числе и спиритизм. У него сейчас много сторонников, сеансы спиритизма ведут не какие-то дилетанты, а ученые-медиумы. Их общение с духами…

Андрей умолк, так как раздались приветственные аплодисменты: на сцене появился Аскольд Евгеньевич в сопровождении двух ассистентов. В Муратове улавливалась властная уверенность, заставившая присутствующих тут же прекратить всякие разговоры.

Зал затих. Профессор оглядел аудиторию, на глазах у всех сделал знак Вадиму и начал деловым тоном:

— Вечер добрый, дорогие друзья. Прошедшая неделя была весьма хлопотной, зато обнадеживающей.

Сообщение защекотало нервы, зрители встрепенулись. Дождавшись, пока зал снова угомонится, Муратов повысил голос:

— Итак, приступим. Жизнь после жизни… Этот вопрос человечество задает себе с момента своего зарождения. Величайшие умы планеты понимали, что прояснение этой проблемы может произвести крутой перелом в общественном сознании, изменить наше представление о вселенских тайнах. Попытки эти участились в последние десятилетия, но при тщательном анализе они рассыпались в труху. — Муратов взял со стола брошюру, потряс ею в воздухе. — Вот у меня в руке одна из таких нашумевших работ, она так и называется — «Жизнь после жизни». Ее автор доктор философских и медицинских наук Раймонд Моуди исследовал более ста случаев, в которых больные, признанные клинически мертвыми, были оживлены. Их показания после исцеления и послужили для него основанием утверждать, что жизнь духа продолжается после смерти плоти. И произошло то, что должно было произойти: атеисты-материалисты обрушили шквал критических стрел на автора и его единомышленников, выдвинув свой, я бы сказал, вполне справедливый контраргумент: мол, душа — продукт живой материи, и так как тело в состоянии клинической смерти не омертвело, следовательно и душа продолжает функционировать. А раз так, то Моуди никак не доказывает существование жизни после жизни. И вот находится человек, дерзнувший по-своему научно обосновать этот феномен…

— Колымей!.. Колымей!.. — раздались возгласы.

— Да, всем нам знакомый доктор философии Арсен Давидович Багратов…

Вадим почувствовал духоту. Он весь взмок, но не жара была тому причиной. Он с горечью вспомнил свой последний разговор с Маркиным, его пронзительно-снисходительный взгляд и содрогнулся. Конечно же, шеф с умыслом хочет похоронить расследование убийств Рэма и его жены, растащить их с Жаном по разные стороны. А значит под угрозой и его личное расследование, его попытки выйти на Колымея.

Чтобы отвлечься от нахлынувших эмоций, он снова устремил внимание на сцену, на ее хозяина. Оратор продолжал свою речь. Лицо спокойное, бледное, свойственное прорицателю.

— Но, как известно, все гениальное просто. В этом не раз убеждал нас Колымей — как теоретически, так и практически. Он нашел свои доказательства этому феномену. Его исследования, проведенные четырнадцать лет назад в стенах университета, тому свидетельство. Сегодня мы постараемся повторить его опыт. Опыт, где столкнемся с простой, но железной и неоспоримой логикой. — Аскольд Евгеньевич кивнул в сторону сопровождавших его студентов. — Мне будут ассистировать Александр Рындин и Виталий Ерохин. Можно начинать, ребята.

В зале стало совсем тихо, когда Александр, и Виталий вывели на сцену человека лет пятидесяти пяти в темных очках и светловолосую девушку.

— Позвольте представить наших почетных гостей, — сказал Муратов. Это — члены общества слепых Савелий Петрович Панаев и его двадцатилетняя дочь Ирина. Мы выражаем им признание за согласие участвовать в эксперименте. Оба любят художественную литературу, читают по своим специальным книгам, а Савелии Петрович к тому же пишет неплохие лирические стихи, некоторые из них печатались в местных газетах. Это, так сказать, для справки. По воле судьбы они стали незрячими от рождения, а следовательно не могли когда-либо созерцать нашу действительность: видеть природу, ее краски, людей с их характерными чертами. Тем не менее они обладают необычной остротой внутреннего зрения, которое позволяет им наблюдать мир таким, каким он есть. Так ли я говорю, Савелий Петрович?

— Именно внутреннее зрение позволяет нам с дочерью воспринимать действительность, черпать знания, — неторопливо подхватил вопрос Панаев. — Можно так сказать: я вижу, не видя. Кто читал Майн Рида, тот не мог вместе с автором не воспринимать зрением величественные Гималаи, заболоченные джунгли на их склонах, вечнозеленые тропические леса, лиственные и хвойные деревья, кустарники, луга… Все это рельефно и явно отпечаталось в моем сознании. Да, я вижу облака, голубое небо, пятна на солнце… И всегда меня поражает многоликость и многоцветье природы.

— А как ты оцениваешь свои впечатления? — профессор перевел взгляд на Ирину.

— Вы меня спрашиваете? — она повернула лицо к Муратову.

— Да.

Ее тонкие черты напоминали Вадиму образ святой Девы, сошедший с полотен Тициана. Она не могла разглядеть ни зал, ни зрителей, а сама сидела перед ними как на ладони. По рядам пробежал трепет восхищения, когда она обратила лицо к профессору й произнесла мягким мелодичным голосом:

— Этот вопрос не раз возникал в разговоре с отцом, но ясного ответа мы с так и не нашли. Действительно, мы воспринимаем мир таким, как и зрячие.

Те же ощущения, те же переживания.

Аскольд Евгеньевич прошелся по сцене, остановился между слепыми и, выдержав небольшую паузу, обратился к залу:

— Напрашивается естественный вопрос: в чем. главный феномен этого явления? Почему они зримо воспринимают те же образы, те же. цвета, мыслят теми же категориями, как мы с вами?

Поднялось несколько рук. Рвался с ответом и Андрей: он даже привстал, чтобы быть замеченным, но профессор жестом поднял юношу с вихрастой челкой и бегающими глазами.

— Ну, Севастьянов, твои соображения?

Вадим сидел неподвижно, увлеченный действиями на сцене и в зале. То, что происходило, не столько шокировало его, сколько приносило облегчение, потому что уводило от жестокой реальности в тайный мир вечности. И он, одержимый безумным любопытством, не отрывал взора от оратора. Теперь перед ним был не тот Муратов, с которым он недавно беседовал за чашкой кофе, а человек с холодными манерами, пытливым взглядом, уверенный в себе.

— Все просто и понятно, — прокричал Севастьянов. — Они обладают тем же внутренним зрением, что и мы.

Профессор дал высказаться другим желающим, но и их ответы не удовлетворили его, скорее огорчили. Он возвратился на место, постучал карандашом по столу, снова поднялся.

— Я надеялся на другой ответ. Вы прекрасно знаете, что внутреннее зрение — результат отражения всего того, что, вы созерцали своими глазами, благодаря чему мирские картины отпечатались в сознании. Но ведь я неспроста пригласил незрячих от рождения. Повторяю — незрячих от рождения. Кто еще рискнет ответить?

Публика, несколько смущенная и озабоченная нависшим над залом вопросом, молчала, думала, терзалась в догадках. Вадима не покидало ощущение, что Колымей, будто незримый фантом, постоянно присутствует здесь, в сознании каждого, что его вездесущий дух парит над рядами. Он глянул на своего соседа. Андрей едва одерживался, чтобы не встать с поднятой рукой.

— Давай, Андрей, — Вадим локтем ткнул его в бок. — Смелее.

Андрей встал и, встретив одобрительный взгляд Муратова, произнес бойко и отчетливо:

— Только зрячий способен визуально воспринимать действительность. А раз так, то наши гости были таковыми до своего рождения, то есть в прошлой жизни. Вот почему они сохранили в памяти образ окружающего

— Вот именно, — облегченно вздохнул Аскольд Евгеньевич, и зал ответил ему единым протяжным вздохом. — Вот именно. Другого объяснения в природе не существует. Вот мы и подошли к цели: есть ли жизнь духа после смерти плоти? Логика проста и в то же время безупречна.

Аскольд Евгеньевич поблагодарил Панаевых за участие в эксперименте, и ассистенты проводили их к выходу. Вслед за этим профессор объявил, что очередное занятие окончено.

— А новости? — послышалось из зала.

— О них я не забыл, — сказал Муратов. — Первая: уже почти готов трехтомник трудов Арсена Давидовича Багратова под общим названием «Тайны невидимого мира». В него вошли его статьи, подробные описания исследований по телепатии, гипнозу, спиритизму, новые толкования древних знаков и символов, высказывания зарубежных ученых о творчестве Колымея и многое другое. Это настоящий бестселлер, который, думаю, будет распространен с вашей помощью. Как известно, задержка с изданием была вызвана отсутствием средств. Теперь эта проблема снята. Спонсором вызвался стать директор фабрики Юлиан Ефимович. Писуев. Расходы мы ему возвратим, а вся оставшаяся прибыль от реализации трехтомника пойдет на текущие дела, в том числе на аренду своего помещения. Уже подключены к работе художники, иллюстраторы, переводчики. Надеюсь, через месяц-два мы будем иметь на руках эти книги, которые увековечат память великого, но пока непризнанного в нашей стране философа, ученого-аналитика, книги, которые не утратят своей актуальности и через сотню лет… Ну, как вам эта новость?

По залу пробежал настороженный шепот. Люди зашевелились, потом восторженно загудели и взорвались долгими аплодисментами. Когда аудитория утихла, Муратов продолжил:

— Теперь — вторая новость, она из разряда виртуальных. Есть основания полагать, что Колымей не утонул в реке, как писала газета… Словом, я располагаю данными, которые позволяют думать, что Колымей жив…

Затаив дыхание, зал замер. На окаменелых лицах застыло недоумение. Потом раздались неуверенные хлопки, вслед за ними — бурная овация. Люди задвигались, возбужденно переговариваясь друг с другом.

— Да-да, я не оговорился, — голос Муратова ворвался в общий гул. — Начались его поиски, что-то постепенно проясняется. Мы должны активно подключиться к этому. Знаю, что желающих среди вас найдется немало, но для поисковых работ потребуются два-три человека. Разумеется, самых смекалистых, отчаянных, мобильных во всех отношениях, так как поиски чреваты осложнениями. Есть добровольцы?

Поднялся лес рук.

— Я так и знал, — улыбнулся профессор. — Но нужны два-три волонтера. Попробую назвать сам. Ты — Федор Калугин, ты — Сергей Ховрин. Вы можете остаться, а с остальными расстаемся до следующей пятницы.

Не успел Муратов откланяться перед слушателями, как раздался голос коренастого розовощекрго юноши:

— Аскольд Евгеньевич, что вы думаете по поводу шумихи вокруг злополучного гроба? Неужели и вправду покойник бродит по городу?

— Есть у меня соображения на этот счет, — отозвался профессор. — Но | пока только смутные предположения. Отложим разговор до тех пор, пока к не получим результаты поиска.

Вадим обратил внимание на Андрея: на его разгоряченном лице читались обида, разочарование.

— Что с тобой? — спросил он.

Андрей бросил на соседа беспомощный взгляд.

— Хотелось участвовать в поисках Колымея.

— Никаких проблем, — успокоил его Вадим. — Хочешь, значит будешь. Поднимайся и иди со мной.

Муратов встретил Вадима крепким рукопожатием.

— Ну, как? — спросил он, собирая со стола бумаги. — Как вам понравился наш спектакль?

Вадим напустил на себя нарочито важный вид.

— Считайте, что на одного члена общества у вас прибавилась. Это, пожалуй, лучший спектакль в моей жизнй.

— Рад слышать, — лицо профессора озарилось улыбкой. — А теперь можете забирать Федора и Сергея под свою ответственность, инструктировать, ставить перед ними задачи. Это, так сказать, волонтеры не из робкого десятка. Они со свойственной им фанатичностью приступят к делу по первому вашему сигналу. Вы довольны?

Вадим утвердительно кивнул.

— Но с маленькой оговоркой. Беру троих. В придачу — Андрея Колесова. Думаю, и ему найдется у нас интересная работа.

Муратов глянул на Колесова и, увидев блеск в его глазах, снова улыбнулся:

— Что ж, выбор одобряю.

3

Как известно, Кассандра выразила глубокое удовлетворение, когда Полина вызвалась сопровождать ее в город. Девушке порядком осточертело почти ежедневно, навьюченной тяжелой поклажей, возвращаться в одиночку домой, проделывая долгий путь, и тут подмога была как нельзя кстати. В полдень они собрали всевозможные авоськи, запихали их в продовольственную тележку и покатили в город.

Добравшись автобусом до центра, пошли пешком. Пасмурное небо не прибавляло настроения, однако подогревало Полину к откровенному разговору.

— Это правда, — спросила она, — что твой отец путешествовал по древнему Египту и нахватался там колдовства?

— Но почему — колдовства?

— А ты вспомни проклятый сеанс, от воспоминания о котором меня до сих пор бросает в дрожь. Я жутко перепугалась, когда стол оторвался от пола, и до сих пор не могу поверить, что такое возможно. На это способен только фокусник или человек с отклонениями, а мы, дурочки, клюнули на его удочку.

Кассандра никогда и никому не позволяла говорить об отце в пренебрежительном тоне, поэтому одарила собеседницу безыскусным удивлением ребенка — простодушным и искренним, с явным оттенком обиды.

— Я вас не понимаю… Разве вы сами не убедились в его феноменальных способностях? Он еще раз подтвердил, что может повелевать незримыми силами, видеть будущее, читать чужие мысли, что у него широчайший диапазон знаний. Да, в молодые годы он жил какое-то время в Египте, там набрался мудрости. Но такое дано не каждому — только сильным и волевым. Кстати, именно за эти качества его ценит и уважает дядя Игнат. Через отца я узнала много интересного, хотя не заканчивала никакого учебного заведения.

Полина задумалась. И хотя она продолжала считать Колымея чудаковатым, самоуверенным, в словах Кассандры сквозила убедительная истина, от которой трудно отмахнуться. Девушка вовсе не походила на необласканное вниманием дитя, у нее хорошие манеры, утонченный ум, она тактична в разговоре и поведении. Все это возвышает ее над многими девицами из суетной городской жизни. А как рисует? То, что она не могла выразить словами, она умела запечатлеть в этюдах. И этот огонек творчества тоже зажег в ней все тот же чудаковатый Колымей. И все-таки… Достаточно ли всего этого молодой девушке, обреченной жить затворницей?

— Хочу тебя понять, милочка, да никак не могу, — продолжала допытываться Полина. — Неужели тебе не опостылело общество двух чудаков-бородачей и повидавшей виды взрослой женщины? Ты так же быстренько зачахнешь, как зачахли окружающие тебя болота, если не вырвешься отсюда. Надо жить среди людей, а не среди болот. Только там ты сможешь чувствовать силу свой молодости, своей красоты.

Кассандра скосила взгляд на спутницу с явным выражением ущемленной гордости.

— Не зачахну, Полина Свиридовна, я даже

— Не сотвори себе кумира, — изрекла библейскую истину Полина, и тут непривычная нежность засияла в ее зеленоватых глазах и смягчила выражение лица. — Впрочем, милочка, такой ты мне больше нравишься. Но скажи откровенно: как ты дальше жить собираешься?

Кассандра призналась, что у нее свои планы на будущее: они ярко выражены в рисунках, в них намерена воплотить свои замыслы. Она мечтает о своей персональной выставке в Стокгольме, о своем загадочном возлюбленном, о ком говорила очень туманно. Сама же в мыслях держала Мидаса, надеясь, что скоро наступят прекрасные минуты сближения, что только ради этого стоит жить. Предвкушение встречи со своим нареченным принцем, снизошедшим к ней по воле провидения, бросало ее в трясину вожделенных страстей…

Она посмотрела на небо.

— Похоже, дождь собирается?

Действительно, тучи плотной массой заступили на свою вахту, громовые раскаты надвигались на город.

— Очень сильный дождь, — уточнила Полина.

Кассандра порылась в сумочке, вытащила ключи и заявила, что они могли бы переждать непогоду в ее квартире. Они забежали в ближайший продуктовый магазин, закупили всякой всячины, а когда вышли на улицу, ливень вовсю хлестал по асфальту и крышам домов. Полина остановила первую попавшуюся машину Подъехав к дому, они вбежали в подъезд, пробившись сквозь плотную завесу дождя.

В квартире царило полное запустение: на полировке серванта, на столе, на всей мебели, толстым слоем лежала пыль, отчего воздух казался тяжелым, спертым, с потолка свисали черные паутинные нити. Они принялись наводить лоск, и уже через час порядок в доме был восстановлен, а из кухни проникал в комнату аромат только что сваренного кофе.

— Видимо, придется переночевать, — сказала Кассандра. — Дождь не на шутку взбеленился, а мы даже не прихватили с собой зонтов. Только вот отец будет переживать.

— Он догадается, — успокоила ее Полина.

— Хорошо бы.

Они приготовили горячую еду. Полина, которую обрадовала перемена обстановки, достала из сумки бутылку бренди. Размякнув от второй рюмки, она ощутила домашний уют, и ее снова потянуло к прерванному разговору.

— Поражаюсь, как я выдержала два года затворничества, будто меня, как канарейку, заперли в золоченную клетку и разучили летать. Я с детства привыкла к простору, раздолью, когда сама душа поет. Теперь у меня нет никакого желания жить в вашей трясине. Ну, сама побуди: ни электричества, ни горячей воды, ни ванны, ни отопления… Еще одну зиму я не выдержу. Скоро придется упаковывать вещи и отправляться к себе в Ставрополье. Все пыталась найти занятие по душе. То ударилась в рукоделье и связала Игнату свитер, а себе теплую шаль, то цветы решила разводить… Но тоска так и не покинула меня. Уеду, обязательно уеду. А ты, милочка, если надумаешь, то милости просим к нам, как родную дочь встречу — уж больно я стала привязываться к тебе.

Полина уже собиралась рассказать о своей жизни в Ставрополье, надеясь, что это чему-то научит девушку, как в это время, перекрывая прорывавшиеся сюда гул ветра и шум дождя, до слуха донесся барабанный стук, а спустя несколько секунд в прихожей раздался настойчивый протяжный звонок. Полина жестом дала понять, что надо затаиться.

И тут в квартиру прорвался хриплый женский голос:

— Кассандра, открой, это я, Варвара Степановна.

Девушка направилась к двери и отворила ее. Вошла пожилая женщина в цветастом платке, известная среди соседей как «любопытная Варвара», и «недремлющее око».

— Ты извини меня за вторжение, — сказала она, присаживаясь и щурясь на Полину, — но должна тебе сообщить: тут какой-то родственничек расспрашивал о тебе. Я сказала, что ты здесь не бываешь. Он, конечно, расстроился, на всякий случай оставил свой номер телефона.

— Родственник? — Кассандра открыла рот от удивления, зная, что единственным родным человеком на всем белом свете был для нее только отец.

— Да, родственничек, — порывисто тронув ее руку и придвинувшись поближе, повторила соседка. — Сказал, что приехал издалека и очень хотел с тобой свидеться.

— Какой из себя: молодой, пожилой, старый?

— Лет под тридцать, — выпалила Варвара Степановна и выложила на стол клочок бумаги с номером телефона.

Соседка стала во всех подробностях рассказывать, как тот обходил квартиры, расспрашивал о Кассандре, но так ни с чем и ушел. Когда же запас слов у «любопытной Варвары» стал иссякать, она с удовольствием пропустила предложенную ей рюмку бренди. Полина кинула на гостью острый взгляд, будто присутствие ее обжигало ей сердце. Она даже хотела сказать что-то резкое, но тут же взяла себя в руки.

— Спасибо за информацию, — произнесла Полина без малейшего дружелюбия в голосе. — Пожалуйста, извините, но мы очень торопимся.

Варвара Степановна поняла, что ее присутствие не кстати, и, извинившись за беспокойство, ушла.

— Ума не приложу, — смущенно пробормотала Кассандра, — что это значит. Тут что-то не так.

— Отец ничего не рассказывал о родственниках? — спросила Полина.

— Говорил, что мы с ним одни на этом свете, — слабым голосом проговорила Кассандра.

— Чтобы не терзаться в догадках, сделаем вот что, — предложила Полина. — Ты оставайся, а я на минутку сбегаю кое-куда.

Прикрыв голову газетой, чтобы дождь не промочил ее насквозь, она выбежала на улицу и вскоре вернулась.

— По-моему, это был мистический родственничек, — сообщила она. — Я позвонила по этому номеру и знаешь куда попала? Прямо в следственное управление.

Охваченная тревогой, Кассандра прошептала:

— И что все это значит?

— Это значит, что пока мы здесь, никому нельзя отворять дверь, даже Всевышнему. К сожалению, дождь накрепко приковал нас к дому, так что помышлять о возвращении не будем. Давай лучше пировать.

Полина сделала еще один глоток бренди.

— С выпивкой всегда веселее, особенно когда за окном ливень, а в доме тихо и уютно.

Не успела она произнести последние слова, как вспышка молнии озарила окно и тут же надтреснуто пронесся громовой раскат. Сильные порывы ветра, завывая, накатывались, как морские волны, сотрясая рамы.

Кассандра вышла на кухню, вернулась с кофейником.

— Очень кстати, — заметила Полина. — Кофе и бренди очень подходят друг к другу, они как жених и невеста, — и лукаво улыбнувшись, погрозила пальчиком: — Знай, милочка, что тетя Поля наблюдательна. Я заметила, что ты по уши влюблена в Мидаса. Правильно ли я говорю?

— Да, — выдавила из себя Кассандра.

Игра воображения снова унесла ее в мятежное море грез. Она чувство-

вала в себе самой отражение сильной воли и властности Мидаса, его постоянное присутствие рядом, будто они только что расстались, звук его мелодичного

— Должна предупредить тебя: отец нашел верный способ удержать тебя подле себя. — Полина с удовольствием отпила крепкий черный кофе. — Ты пообщалась со своим принцем?

— Думаю, это он, — задумчиво произнесла Кассандра.

— Не пойму, о чем ты?

— Мы с ним уже не раз встречались.

— Не на том ли свете, милочка?

— Он часто приходил ко мне ночью.

— Какой ты бред несешь, моя бедная девочка. До чего ты слепа, если сон принимаешь за явь. Во сне можно и с чертом, и с дьяволом обниматься. А на яву? На яву ты разве видела его до встречи на болотах?

Кассандра кивнула.

— И отец это подтверждает. Он нарисовал в моей памяти образ Мидаса еще до того, как тот появился у нас дома, и как всегда был прав — точь-в-точь…

— Хитер твой отец. Скажу тебе честно, почему он к таким уловкам прибегает. Пожилые люди в большинстве своем не хотят перемен, вот и идут на всякие ухищрения, чтобы все оставалось по-прежнему. Молодые, наоборот, жаждут перемен. Видимо, ты являешь собой исключение. И мне больно смотреть, как увядает красивый и нежный цветок, как опадают его яркие лепестки.

Кассандра с легким укором посмотрела на нее.

— А я так не думаю. Мне кажется, что перемены вот-вот наступят, и коснутся они непосредственно меня. Очень скоро, говорит отец, произойдет нечто такое, от чего дух захватит. И я ему верю… Я всегда ему верю.

— Пойми же, моя Девочка, слепое поклонение отцам не всегда лечит, иногда и калечит.

— Но я не могу, даже не хочу перечить ему.

Полина тяжело вздохнула.

— Знай, что он не вечен. Представь, что в один прекрасный день его не станет, и тебе самой придется принимать решение. Что ты будешь делать тогда?

— Не знаю, наверное я не переживу этого.

— Открой глаза, милочка. Отец желает тебе добра, потому что хочет его прежде всего себе. Ты как утешение для него.

— Но отец мне дорог, и пока он жив, я должна быть рядом.

Полина поняла, что благородная и возвышенная душа Кассандры отвергает многое из того, что ей говорят, окончательно убедилась в искренности ее самоотречения от житейских благ, поэтому, лукаво улыбнувшись в ответ, сказала:

— Ну, полно, полно, успокойся и ни о чем дурном не думай. Я вовсе не намеревалась тебя огорчать, но хотела, чтобы ты хорошенько призадумалась над моими словами…

Вокруг дома продолжала свирепствовать непогода: ветер завывал, как завывают в лютую зиму волки, ливень не прекращался.

На следующее утро они были дома, и Кассандра посвятила отца во все детали своей задержи в городе. Тот слушал с глубокой молчаливой сосредоточенностью.

— Я знал, что вы сообразите укрыться от ливня в нашей квартире, — наконец произнес он, — и я рад, что с тобой была Полина Свиридовна. Теперь же меня задачит другое — родственник… из следственного управления. Это, конечно, сущая нелепица, но зачем кому-то надо было прибегать к ней? На этот вопрос не вижу прямого ответа. Возможно, кто-то желает выйти на мой след.

— С какой стати?

— Этого я не знаю. Хотя постой… — и тут голос отца дрогнул. — Надо хорошенько подумать. А пока… Пока ни под каким предлогом нельзя останавливаться в нашей городской квартире…

Он говорил отрывисто и озабоченно, и Кассандра почему-то засомневалась в его искренности.

4

Решение созревало мучительно медленно. Даже сейчас, когда Жан, стиснув зубы, рулил в сторону управления, окончательной тактики поведения у него не было. То ли делать вид, что о печальной судьбе Васина он ничего не слышал, то ли устроить Маркину словесный мордобой. Что противопоставить реалии? Ярость или внешнее спокойствие? Беспечность или самому лезть в петлю? Остановился на последнем. Иначе, решил он, всю жизнь буду упрекать себя в малодушии. Но сперва надо встретиться с Королевым.

Уже в коридоре Жан услышал, как надрывается его телефон. Словно гончая, бросился он к кабинету и ногой распахнул дверь, будто от этого звонка зависела его судьба.

— Слушаю вас, — задыхаясь от бега, прокричал в трубку.

— Мне Жана Игоревича, — ответил приятный женский голос.

— Жан Игоревич слушает.

— С вами говорит Надежда Тарасова.

— Ну?

— Моя фамилия вам, конечно, ни о чем не говорит, но это и не важно, — голос у нее был тихим, но в нем улавливались нотки беспокойства. — У меня к вам срочный разговор. Думаю, вы уделите мне несколько минут для встречи?

В это время в дверях возникла улыбающаяся рожица Вадима, и Жан даже всплеснул руками от удивления. Жестом он дал понять, что дело у него важное, и снова переключил внимание на разговор.

— Говорите, срочное дело?

— Да.

— На какой предмет?

— На предмет вашего расследования.

— Буду признателен за любую информацию, — мгновенно отреагировал Жан, а сам подумал: откуда этой Тарасовой известно, чем он занимается?

Вы гарантируете тайну и конфиденциальность встречи? — спросила незнакомка.

Разумеется, если ваша информация представляет интерес для следствия. Готов встретить вас в управлении.

Это не разумно, — она категорично отвергла его предложение. — Лучше встретиться там, где нас никто не сможет видеть и подслушать.

Понимаю, — почти нараспев произнес Жан. — Позвольте узнать: это опасно для вас лично?

Не только для меня.

— Где?

Буду ждать завтра вечером на десятом километре Покровского шоссе, это около поста ДПС. В восемь тридцать.

Положив трубку, Жан принялся гадать, что мог означать этот звонок, пока не сообразил, что никакого подвоха быть не должно: свидание не где- то на пустынном месте, а под носом у гаишников. И все-таки сомнения не покидали его. Он несколько раз глубоко вздохнул и решил: будь что будет.

Очнувшись от раздумий, он поднялся, обнял Вадима.

Выписался?

Не совсем. По бюллетени на работу через три дня.

Как я рад тебя видеть, Вадик, — сердечно произнес Жан, чувствуя, что приход приятеля принес ему облегчение. — И то, что пришел именно сегодня, хорошая примета.

Он немного отступил назад, чтобы полюбоваться видом пострадавшего.

Ты, как я вижу, снова на коне, и мы с тобой поскачем в разведку. Хромаешь?

Так себе.

Значит, с тобой не набегаешься. Но ты нужен мне как воздух. События накатываются как снежный ком. Маркин упрямится, как осел, не хочет давать подмогу. А тут еще этот загадочный звонок. Некая Надежда Тарасова желает со мной встретиться. Выходит, она что-то знает об убийствах. Мне кажется, по делу где-то мелькала эта фамилия.

Вадим одобрительно кивнул.

— Правильно кажется.

— Ты что-то знаешь?

— Отчет мой читал?

— Читал.

— Плохо читал. Напарника Рэма в ресторане звали так — Яков Тарасов.

— Думаешь, Надежда его жена?

— Может быть.

Жан позвонил

— Дел, Вадим, по горло, — развел руками Жан. — Сейчас некогда с тобой болтать. А надо бы. Поговорим завтра в машине. Думаю, не откажешь в любезности сопровождать меня на эту чертову встречу с Тарасовой?

— Для подстраховки?

— Да. Что-то не нравится мне этот звонок. И не забудь прихватить сотовый телефон и пушку.

Появился Королев. По его озадаченному лицу Жан понял, что не ошибся в своих прогнозах. В руках главный криминалист управления держал пластиковый пакет и папку. Увидев Вадима, похлопал его по плечу:

— Ты молодцом выглядишь. Как житуха на том свете?

— Не хуже, чем у вас, — улыбнулся Вадим и прошелся по комнате, заставляя себя делать шаг шире, чтобы не хромать. — Там боги оберегают хороших людей от мерзавцев. А тут…

— Намек понял, тут мерзавцев хватает, — засмеялся Королев и повернулся к Жану. — Тебя интересует мое мнение?

— Даже очень.

— Оно расходится с официальным.

— И все-таки.

— Смотри, вот тот самый ремень, на котором болтался Васин, — Алексей кивнул на пластиковый пакет. — Метрдотель висел на металлической решетке, отстоящей от цементного пола на расстоянии двух метров двадцати сантиметров. — Криминалист достал из папки бумагу и положил на письменный стол. — А здесь графическое изображение свежих отпечатков на ремне большого и безымянного пальцев. Не находишь ли странным: следы только на кончиках ремня?

— Чьи?

— Васина.

— Ты уверен?

— Как в самом себе; на свете нет людей с одинаковыми отпечатками пальцев. Так вот… Обычно предметы берут большим и указательным пальцами. Это — раз. Когда человек добровольно отправляется на небеса, он так церемонно, двумя пальчиками, не обращается с ремнем. Чтобы состряпать петлю, надо наследить на всем ремне, а этого не видно. Это — два. Вывод напрашивается сам собой: сперва его удушили, потом повесили, приложив пальчики усопшего к концам ремня. Очень непрофессионально сработано. Это, если хочешь, — три. Прежде, чем отправить в следЖан позвонил в криминальную лабораторию. Королев был на месте и

обещал тут же принести вещественные доказательства. «Думаю, Васин

уже не жилец, — вспомнил он пророческие слова Завадского. — Если хищник ранен, его добивают…» Он прав. Таким, как Васин, не позволительно

дожить до суда.

— Дел, Вадим, по горло, — развел руками Жан. — Сейчас некогда с тобой

болтать. А надо бы. Поговорим завтра в машине. Думаю, не откажешь в

любезности сопровождать меня на эту чертову встречу с Тарасовой?

— Для подстраховки?

— Да. Что-то не нравится мне этот звонок. И не забудь прихватить сотовый телефон и пушку.

Появился Королев. По его озадаченному лицу Жан понял, что не ошибся в своих прогнозах. В руках главный криминалист управления держал

пластиковый пакет и папку. Увидев Вадима, похлопал его по плечу:

— Ты молодцом выглядишь. Как житуха на том свете?

— Не хуже, чем у вас, — улыбнулся Вадим и прошелся по комнате,

заставляя себя делать шаг шире, чтобы не хромать. — Там боги оберегают

хороших людей от мерзавцев. А тут…

— Намек понял, тут мерзавцев хватает, — засмеялся Королев и повернулся к Жану. — Тебя интересует мое мнение?

— Даже очень.

— Оно расходится с официальным.

— И все-таки.

— Смотри, вот тот самый ремень, на котором болтался Васин, — Алексей

кивнул на пластиковый пакет. — Метрдотель висел на металлической решетке, отстоящей от цементного пола на расстоянии двух метров двадцати сантиметров. — Криминалист достал из папки бумагу и положил на

письменный стол. — А здесь графическое изображение свежих отпечатков на ремне большого и безымянного пальцев. Не находишь ли странным:

следы только на кончиках ремня?

— Чьи?

— Васина.

— Ты уверен?

— Как в самом себе; на свете нет людей с одинаковыми отпечатками

пальцев. Так вот… Обычно предметы берут большим и указательным пальцами. Это — раз. Когда человек добровольно отправляется на небеса, он так церемонно, двумя пальчиками, не обращается с ремнем. Чтобы состряпать петлю, надо наследить на всем ремне, а этого не видно. Это — два. Вывод напрашивается сам собой: сперва его удушили, потом повесили, приложив пальчики усопшего к концам ремня. Очень непрофессионально сработано. Это, если хочешь, — три. Прежде, чем отправить в следственный изолятор, у арестанта изымаются все режущие, колющие и прочие предметы, разумеется, ремень тоже, а Васину почему-то сделали исключение. Это — четыре.

Жан почесал затылок и глубоко вздохнул.

— Все ясно: он умер насильственной смертью. В какое время суток?

— Между двенадцатью и двумя часами ночи.

— Кто оставался в управлении, когда ты уходил домой?

— Не считая дежурного, только Маркин. Я попрощался с ним и отправился домой часиков в восемь.

— На месте преступления никаких следов?

— Никаких. Все это дает основание предполагать, что преступник вытер следы тряпкой или работал в перчатках. Думаю, ключ к разгадке лежит через допрос дежурного. А на вахте был сержант Сергей Волошин. Он сейчас как раз здесь. Жан попросил Вадима пригласить Волошина и на время допроса заменить вахтенного. Мог ли он предполагать, что придется распутывать дело не где-то в «гадюшнике», баре, ресторане, гостинице, а в управлении — бастионе правосудия?

Появился Волошин. Не промолвив ни слова, он встал возле стены, опустив глаза, понимая, что тень вины ложится, прежде всего, на дежурного.

— Судя по всему, — начал Жан, обратившись к Волошину, — ты был единственным в помещении, когда повесился Васин. Так ли это?

— Да. Маркин ушел в одиннадцать часов, и я остался один в помещении.

— Когда, говоришь, ушел Маркин?

— В одиннадцать, даже в начале двенадцатого.

— Странно, — удивился Жан, — он никогда так не засиживался… Стало известно, что повеситься Васину помог кто-то другой. Как это объяснить?

— Понятия не имею.

— Это не ответ. За него ты можешь подзалететь на скамью подсудимых.

— Так что выкладывай все начистоту. Это в твоих же интересах. Волошин пожал плечами, выражая крайнее недоумение.

— Почему молчишь? — Жан повысил тон. — Если не ты помог Васину отправиться на тот свет, то кто же?

— Понятия не имею, — промямлил дежурный.

— Мог ли кто-то проникнуть в помещение через запасной вход, который в торце здания?

— Это исключено, — Волошин дернул плечами. — Обязательно сработала бы электронная сигнализация. Но она молчала. Только изнутри можно отключить сигнализацию и пропустить в управление постороннего. Но я этого не делал.

— Между прочим, дверь действительно открывали, — подал голос Королев. — Я проверил, это так. Выходит, ты, Сережа, нарушил инструкцию — не совершил ночного обхода помещения, не проверил сигнализацию. Признаешь это?

— Да.

— Но это непростительная халатность, — Жан снова набросился на Волошина. — Кто-то в рабочее время мог

— Тогда это сделал кто-то из своих, — вымолвил Волошин. — И не в рабочее время, потому что сигнализация до восьми вечера работала.

— Выходит, что Маркин? — спросил Жан. — Он ушел, как ты говоришь, в начале двенадцатого.

На лице Волошина отразилось смятение.

— Но этого даже предположить нельзя.

— Ладно, иди, — махнул рукой Жан. — Думаю, скоро ты снова понадобишься.

Когда за дежурным затворилась дверь, Жан спросил у Королева:

— Скажи, Леша, что бы ты делал на моем месте?

— Не лез бы в петлю. Сам понимаешь, Васин для кого-то очень опасный свидетель. Его прикончили бы даже в бронированном бункере. Жан почувствовал, как его всего пронизывает ярость от бессилия что-то изменить. Он сидел на стуле, как воплощение упрямой безнадежности, прикидывая свои силы и возможности. Потом замотал головой:

— Эх, если бы моя власть!

— И что? — с хитринкой в глазах спросил Королев.

— Знаешь, кого бы я вызвал на допрос?

— Знаю, Маркина.

Раздался телефонный звонок. Жан взял трубку.

— Слушаю.

— Привет, — это Маркин, — послышался невозмутимый голос шефа. —

Говорят, Вадим появился?

— Да.

— Пошли его ко мне.

5

Во главе большого полированного стола, к которому перпендикулярно примыкал другой — с полным набором разнообразных напитков, кофейным сервизом, вазами с фруктами и печеньем, восседал толстяк с большими живыми глазами. Весь его облик выражал крайнее негодование. Голос порой

срывался на крик, и это было вполне объяснимо для членов консультативного совета компании: за пять лет своего существования фирму никогда так не штормило. И все из-за какого-то паршивого сыщика, продолжавшего ставить палки в колеса, отчего лихорадило всю деятельность организации.

— Так вот, дорогой Константин Сергеевич, босс остановил взгляд на своем заместителе Зотове, сухопаром человеке в роговых очках, и голос его смягчился. — Рэм, по всей видимости, жив, и это не должно давать нам право спокойно спать. Почему жив? Это необъяснимо, как необъяснимы мятежные сны. Можно строить различные предположения, утверждать, что это сущая аномалия, но факты говорят: наш бывший работник где-то обитает и в любой момент может скомпрометировать всю компанию, разрушить все, что мы в муках создавали. Только без него наша жизнь может

быть предсказуемой. — Толстяк обвел проницательным взглядом своих подчиненных и снова нахмурил брови. — Тень вины лежит на каждом из нас, а значит следует удвоить, даже утроить наши силы и возможности, чтобы выпутаться из щекотливой ситуации. Осознаете ли вы наше положение?

Члены совета замотали головами.

— Да, я усилил группу поиска, — неторопливо продолжал толстяк, — подключил всех, кого возможно. А результатов — никаких. Таинственным образом исчез и до сих пор не заявился наш Брызгун. Что с ним произошло? Никто не знает. Он лишь успел сообщить по сотовой связи, что сел на хвост Рэма в районе «Грязных прудов» и… И сгинул. Другой наш человек Изотов засек Рэма в районе аэропорта. И хотя этот негодяй загримировался, имел рыжую бороду и большие темные очки, Изотов узнал его по походке и другим внешним признакам. Выходит, что эта неблагодарная скотина решила сбежать. Однако Рэм и на сей раз смог улизнуть. Стоило ему бросить взгляд на своего преследователя, как наш парень был ослеплен яркой вспышкой, потерял ориентировку, а вместе с ней и пятый объект. Снова фантастика… И наконец эта потаскуха… Как ее?

— Зинаида, — услышал он подсказку.

— Да, Зинаида, которую этот мерзавец променял на свою красавицу жену. Видела же она Рэма в городе через два дня после смерти, даже общалась с покойником, а тот отбрыкался и канул в неизвестность.

— Но этого быть не может, Иван Васильевич, — от удивления у сухопарого округлились глаза под очками. — Рэм был смертельно отравлен — его накачали цианидом. Неужели не верить медицинскому освидетельствованию? Было обнаружено не только присутствие яда в организме, но и отмечены соответствующие симптомы — наличие пены, характерный запах. Причем доза огромная, и он не мог прожить и пару минут после ее приема. Больше того, я сам видел его в гробу… Может быть в городе встречали его двойника или похожего на Рэма брата?

— Эта версия отпадает, — возразил Иван Васильевич. — Все, кто видел его, отмечали характерные признаки, свойственные только Рэму: и легкая картавость в голосе, и шрам на верхней губе… А эта Зинаида? Судя по публикации в газете, она видела настоящего Рэма, а когда тот не признал ее, упала в обморок. Из всех присутствующих только Константину Сергеевичу было дано право спорить с шефом, для остальных Карпухин был непререкаемым авторитетом, духовным владыкой и вдохновителем на благие свершения.

— Значит, наврала эта гадюка, — стоял на своем Константин Сергеевич.

— Тут мы можем долго ломать копья, — озадаченно произнес патрон.

— И ни к чему не придем. Давайте сюда того, кого видели, а там разберемся.

Ведь это нечто где-то обитает. Надо осознать важность поисков. Только в памяти Рэма закодированы адреса наших новых клиентов, их пароли, а без них мы обречены на колоссальные убытки. Кроме этого, ему известны такие секреты фирмы, раскрытие которых нас всех подведет под монастырь. Этого забывать нельзя! Вот почему я усилил поисковую группу, оснастил ее по последнему слову техники, даже подключил к этому органы правопорядка. И Пряхин, и Маркин клятвенно божились, что дело об отравлении Рэма и о покушении на его жену закроют, так как виновный

арестован, и займутся только поисками. Наши ребята не сидели сложа руки: они много сделали, чтобы запутать ход следствия и направить его в другое русло. Но этот проклятый Осипов всю обедню нам портит — продолжает настаивать на тщательном анализе преступлений, даже действует

вопреки нашим предостережениям. Как быть? Наступившую тишину нарушил Константин Сергеевич:

— Предлагаю объявить о назначении награды за любую информацию, которая поможет напасть на след этого мнимого или реального Рэма. За солидный куш люди найдутся. Грузно переваливаясь, толстяк вылез из кресла и принялся нервозно расхаживать по кабинету. На всей его одежде лежал отпечаток особого лоска — и на белом накрахмаленном воротничке, и на черных до блеска начищенных туфлях, даже на темно-синих шивиотовых брюках. Он остановился возле стеклянного шкафа, приставленного к деревянной панели, больше похожего на музейную витрину — на полочках покоились почетные грамоты и дипломы, ценные подарки к юбилейным и неюбилейным событиям. Осматривая их, он осмысливал предложение, потом, постучав толстым указательным пальнем по гладкой деревянной обивке, резко повернулся.

— Предложение заманчивое, Константин Сергеевич. А что думают остальные?

— Идея дельная. — подал кто-то голос.

Иван Васильевич приблизился к сидящим, остановился возле лысеватого, с квадратным лицом, маленькими зелеными глазами заведующего лабораторией и, положив руку ему на плечо, спросил:

— Вот ты, Петрович, я

— Думаю, — замямлил Петрович, — не во все слева этой, как вы выразились, потаскухи можно верить, но контроль за поисками усилить надо.

Карпухин поднял свой глубокий взгляд, под которым подчиненные всегда робели, на кудрявого, с опухшим лицом заведующего тарным отделом.

— А ты, Зиновий, ты что думаешь?

— Эту ищейку, как вы изволили выразиться, надо тактично изолировать.

— Надо, надо, надо… — зарычал мрачно и презрительно Иван Васильевич. — все это я уже изложил в своем выступлении. И не надо попугайничать. Лучше напрягите мозги, если они у вас еще остались, и предложите, как надо сделать. Нужны конкретные идеи, а не декларации. Что же касается идеи Константина Сергеевича, то тут стоит обмозговать. Следует охладить горячую голову следователя Осипова. Иначе он додумается до ревизии наших банковских счетов. Поэтому вынужден идти на самые крутые меры.

Иван Васильевич возвратил свое грузное тело в кресло и гаркнул в динамик:

— Наташа, свяжи меня с Рантиком, И срочно.

Через минуту в динамике раздался голос секретарши:

— Рантик у телефона.

Иван Васильевич взял трубку.

— Это ты, Рантик?

— Да.

— Ты внимательно вник в мою инструкцию?

— Да.

— Не чувствую. Пятый объект по-прежнему мутит воду. Почему?

— Он вот-вот засветится.

— Хочешь сказать, что деньги использованы по назначению?

— Все до копейки. А как быть с гаденышем?

— Если эта потаскуха все сделала так, как требовалось, верни мальчишку на место. И без самодеятельности. Нам сейчас не нужны лишние осложнения. Буду надеяться, что новый замысел сработает.

— Какой?

— Сегодня же получишь инструкцию.

— Но…

— Никаких но, — выпалил босс. — Что? Ни в коем случае. Здесь тебе нельзя появляться ни под каким предлогом. Пятый объект пора выводить из игры. И приступай сразу. Понял?

— Да.

— И помни: это твой последний шанс. Жду доклада. Все!

Карпухин хлопнул телефонной трубкой по рычажкам и проворно повернулся в обитом гобеленом кресле. Потом откинулся на спинку, отчего его живот, обтянутый белой-сорочкой, выпятился глубоко наружу, и растянул губы в лягушечьей манере.

— Создается впечатление, что мы совсем разучились думать. Какой-то жалкий следователь… Да ну его… Не забудьте вырубить васинскую ветку с нашего дерева. Пора забыть о ней — крупно засветился наш Васин. Жду ваших соображений. А теперь давайте на этом кончать. А ты, Константин Сергеевич, — он глянул на тощего, — задержись.

Как только они остались одни, манеры патрона резко изменились. До этого он говорил с плебеями, своими вассалами, теперь перед ним ровня, без пяти минут высокопоставленный вельможа. Карпухин поднялся с кресла, подошел к стене, нащупал за деревянной панелью кнопку, нажал на нее и стена растворилась. Они вошли в уютную комнату, напоминающую гостиничный номер «люкс». Здесь все располагало к отдыху, интиму. Отсюда расписные двери вели в сауну, туалетную комнату, спальню. Иван Васильевич поманил своего зама к столику, всегда накрытому для гостей.

— Что будешь, Костя? Коньячок, водочку?

— Коньяку.

Расслабившись от фужера водки и запив минералкой, толстяк бросил

на Зотова добродушный взгляд.

— Может быть настала пора расстаться с нашими придурками? По горло надоели эти горе-мыслители. Благодаря мне, они разбогатели, живут как министры, в полном достатке. — Он слегка покачал головой, как бы удивляясь, что такую пассивность подчиненных можно терпеть, и развел

руками:

— И что я имею взамен?

— Не стоит горячиться, Иван Васильевич, — Зотов неторопливо поднял руку, — Слава Богу, дела с тарой идут нормально, отчетность в полном порядке. А гнать неосмотрительно: уж слишком много они знают. Вы ведь сами говорили, что мы все в одной лодке, и если один пойдет ко дну, то и

остальных потянет за собой.

— Ты прав, Костя. Это я сказал, наверное, от переизбытка эмоций. Ну, сам посуди, черте что творится — труп за трупом. Сам знаешь, я против насилия, но когда на карту поставлены наши интересы, наши судьбы, то выбирать не приходится. Не находишь ли ты, что посрамлено и твое самолюбие?

— Не скрою, это так.

— Эта сволочь упекла твою Наташу, эту наивную и безропотную девчушку, в следственный изолятор как матерого преступника, и только благодаря областному прокурору Пряхину удалось вызволить ее оттуда,

— Помолчав, Иван Васильевич спросил: — Скажи, Костя, почему ты настаивал взять твою дочь к нам в секретарши?

Зотов знал Карпухина как облупленного. Этот, казалось, дремлющий, но всегда готовый к прыжку хищник, иной раз поражал не только своей проницательностью, блеском ума, но и при необходимости способен проявлять сердечность и сострадание.

— Причин несколько, но две главные. Во-первых, чтобы она была под моим присмотром, а то сами знаете, что вытворяет молодежь, когда у нее время в избытке. Во-вторых, потому, что она хочет зарабатывать себе на тряпки, косметику.

— Ну, а ты… Неужели ты не можешь обеспечить ее всем, что она пожелает?

— На тряпки уходит слишком много денег.

— Мы вот что сделаем, — Карпухин взял со стола чековую книжку, нацарапал там что-то черной пастой. — Вот тебе чек на десять тысяч, получишь прямо в бухгалтерии. Пусть покупает все, что ей заблагорассудится. И вообще, если по большому счету, я перед ней в долгу. Со временем по-

стараюсь пристроить ее куда-нибудь посолиднее. — И чтобы не слышать возражений или слов благодарности, сразу же возвратился к прерванному разговору. — Лучше скажи, как быть с пятым объектом?

Зотов был тронут щедрым жестом шефа. Этого не мог не уловить Карпухин, поэтому они несколько секунд с любезной миной смотрели друг на друга.

— Продолжить поиски, — наконец вымолвил Зотов.

— Но время поджимает… Вот что, Костя, сам поезжай к Рантику. Я ему новую инструкцию подготовил, кое-что зашифровал. Сперва сам почитай, к потом разъясни ему. Вообще-то мне нравятся такие, как он, крутые, но он порой перекручивает. Поэтому проследи, чтобы дров не наломал. Этот

Осипов слишком далеко зашел, тоже мне — рафинированный чистюля, моралист. Чем он опасен? Тем, что ни тебе, ни мне неизвестно, что он выкинет завтра. И это тогда, когда ты баллотируешься в мэры. Поэтому инструкцию надо реализовать сегодня же. Подумать только: он не продается

за солидное вознаграждение? Это — нонсенс. Таких можно только истощить, надломить, довести до крайности, и тогда, глядишь, будет барахтаться в наших сетях. Тогда его заменят более сговорчивым. Пусть Рантик берет себе в подмогу Плюща и Якова.

Отпив несколько глотков водки и запив ее минералкой, Иван Васильевич продолжил:

— И еще вот что. Рэма видели в районе аэропорта. Возможно, он куда-то смотался, и я не сомневаюсь, что этот оборотень должен возвратиться.

Снаряди туда человек

Константин Сергеевич кивнул в знак одобрения, и на жирном лице босса вновь зажглась улыбка — он принял этот кивок за покорность, и оба молчаливо согласились кончать на этом. Карпухин махнул рукой:

— Ладно уж, не из таких переделок сухими выплывали. Лучше скажи,

доволен ли ты ходом предвыборной компании?

— Все идет по плану, как и было задумано. Спасибо вам.

— Ну, что ты, это ведь в наших общих интересах. Я заполонил город афишами, листовками, плакатами, восемь красочных щитов распорядился установить на самых бойких местах. Вчера говорил с председателем облтелерадиокомпании Распутиным, он обещал тебе дополнительное платное время для шести выступлений. Помни, что твои политические, социальные и культурные программы не фикция, а вполне реальные планы, на которые я выделю столько средств, сколько потребуется.

— Спасибо, Иван Васильевич, — благозвучно изрек Константин Сергеевич. — Судя по рейтингу, у меня хорошие шансы на победу.

— Рад за тебя, Костя, — резюмировал шеф, а сам подумал: «Цена сделки слишком высока, все должно получиться. Уже через год я буду контролировать весь город». — Но наше благополучие может лопнуть как мыльный пузырь из-за какого-то вшивого следователя. Тебе ясна задача?

— Да.

— Тогда действуй.

6

Пока машина выбиралась из лабиринта улиц за город, Жан рассказывал Вадиму о последних событиях. Тот внимательно слушал, изредка вздыхал, понимая, что шарада с покойником с каждым днем становится запутанной и чудовищно бессмысленной.

— Такое, сам видишь, завертелось, что уму непостижимо, — заключил Жан, сидя за рулем.

— А тут еще…

Он неожиданно умолк, соображая, признаться ли, что в его жизни наметился заметный поворот. Но Вадим опередил его:

— Ты ничего не скрыл от меня?

— Скрыл. Но откуда тебе известно? Снова интуиция?

Вадим задумался на мгновение.

— Кто она?

— Женщина, которую встретил в редакции. Она очень хороша собой, — и Жан без утайки рассказал о своих новых связях, не скупясь на высокопарные эпитеты и опуская пикантные моменты. Вадим ни разу не прерывал Жана.

Наступила тишина.

— Я не хочу казаться обывателем, — наконец произнес Вадим. — но давай разберемся. Мне кажется, что ты с головой бросился в омут, толком не

осмыслив ситуацию. Будь осторожен.

— С кем?

— С ней…

— Брось, Вадик, всякие подозрения. Ты ошибаешься.

— Возможно, — согласился Вадим, видя по глазам Жана, что тот ни на шутку втюрился в случайную красотку. — Но меня настораживает знаешь что? То, что она была любовницей Рэма. Как видишь, все здесь завязано в единый клубок. Меня интересует не то, какая у нее внешность и как ты с ней проводишь время, а то, чем она занимается в повседневной жизни. Очень странно: женщина живет одна, приглашает незнакомого мужчину

отужинать с ней…

— Ты совсем тронулся, — с жаром бросил Жан. — Она пригласила меня потому… потому, что ей было тоскливо. И тут никакого криминала. Я ведь сам навязался к ней, и встреча наша была не преднамеренной, а совершенно случайной. Больше того, я пригласил ее к сотрудничеству, и она,

поколебавшись, согласилась.

— Может быть ты прав, но как друг я должен тебя предупредить, особенно сейчас, когда наше положение требует трезвого расчета, чтобы не влипнуть в нехорошую историю.

— Не могу с тобой согласиться, — отмахнулся Жан. — Повторяю, это была совершенно случайная встреча.

— Хорошо, не соглашайся, — вздохнул Вадим. — Но все же хочу оградить тебя от всяких неприятностей.

— Ты сегодня совершенно невыносим, — пробурчал Жан. — Твои доводы не убедительны. — Он умолк, чтобы разрядить возникшую перебранку, потом спросил: — Читал заметку в «Городских новостях»?

— Ага. Убийство Светланы и Рэма вытеснили многие информации с первой полосы.

— Это хорошо, что Зюзин внял моей просьбе — оградил Светлану от подозрений, даже намекнул о преступной группировке. Пусть кто-то почешется, задумается… Но никак не возьму в толк, почему гроб из ярко-красного превратился в темно-коричневый? Действительно, какой-то заколдованный. Ты, конечно, скажешь — мистика, виртуальная реальность. А я пока остаюсь при своем мнении: гроб подменили с целью придать этой истории некую таинственность, чтобы запутать следствие, направить его на поиски трупа, а не убийц. На этом, кстати, настаивает Маркин.

— Ты веришь в Маркина?

— Нет! — отрезал Жан. — Он хочет, чтобы мы все подстраивались под него, иначе будет чинить преграды. Впрочем, это он уже делает. Теперь подозреваю его во всех грехах, и в истории с гибелью Васина он играл не последнюю роль.

— Но почему?

— Полагаю, что бес попутал его и заманил в трясину, вот и барахтается, чтобы с головой не засосало. Тут все ясно, как божий день. Кто, как не Маркин, мог отключить сигнализацию изнутри управления и позволить кому-то удушить Васина? Ключи от запасной двери были только у него. Теперь постарается повесить вину на Волошина и выйти сухим из воды. Для этого у него немало покровителей. Машина с включенными фарами выехала на Покровское шассе. Стройные сосны возвышались по бокам. Жан бросил взгляд на Базалова, улыбнулся и с иронией спросил:

— Говоришь, шеф удостоил тебя своим вниманием?

— Ну его, — Вадим с раздражением махнул рукой, скривив лицо в кислой гримасе. — Ты прав, Маркин не хочет слышать о дальнейшем расследовании убийств, даже решил растащить нас с тобой.

— Что? — резко отреагировал Жан.

— Сказал, хватит тебе, Базалов, работать в роли стажера, пора самостоятельное дело иметь. Для начала, говорит, предлагаю пустяк — историю с монетами, к которым ты имеешь пристрастие. Надо узнать, откуда в городе появились редчайшей ценности золотые монеты старинной чеканки. И

познакомил меня с врачом-стоматологом, который занимается частной практикой. Тот показал мне два червонца допетровской поры. У меня, конечно, глаза разбежались. Оказывается, врачу приносят эти монеты, бог знает где приобретенные, для золотых коронок.

— Тебе и карты в руки, Вадик.

— Зато об убийствах, сказал Маркин, можешь позабыть. Мол, лучше нумизматом заниматься, чем матом.

— Ты протестовал?

— А как же, но он и слышать не хотел.

— До какой низости дошел Маркин, — возмутился Жан, — выслуживаться перед этим жирнобрюхим ублюдком. Вот, кстати, кого надо хапнуть за шкирку, тогда, может быть, все встанет с головы на ноги.

Вадим дернул его за рукав.

— Не заводись и послушай меня. Был на занятии колымеевского общества. Его руководитель профессор Муратов выделил нам трех отчаянных и смышленных ребят для поисков Колымея. Есть предположение, что он жив…

— Ты опять за свое! — оборвал его Жан.

— От Маркина тебе подмоги не приходится ждать, — продолжил свою мысль Вадим. — А помощники нужны — люди новые, незнакомые для своры бандитов, на которых мы хотим выйти.

Жан сморщил лицо и пожал плечами, как бы демонстрируя, что Вадим все равно не убедил его.

— Ты ведь сам мечтал внедрить кого-то в чертову фирму. Тебе и карты в руки. Есть интересное предложение.

— Какое?

В ответ Вадим достал из кармана вырезку из рекламной газеты. В объявлении, взятом в рамку, значилось, что базе «Верхневолжсктара», переименованной в акционерное общество, требуются грузчики.

Жан громко рассмеялся;

— У тебя и вправду светлая голова, кроме всего там и мозги имеются, говоришь, что заполучил в своем колдовском обществе троих ребят?

— Третий будет работать на меня.

Наконец они проехали пост ДПС, остановились в тридцати метрах от него. Это было довольно живописное место — вдоль шоссе под серебристым вечерним небом громоздились густые бескрайние леса. Жан вышел из машины, прошелся по обочине и тут услышал за спиной мягкий шелест колес. Он обернулся и увидел «Ладу», поблескивающую под луной тем-

ной краской. В открытое боковое окно выглянула женская голова с коротко остриженными русыми волосами с темноватым отливом.

— Вы Жан Осипов? — послышался мягкий голос.

Небо было достаточно светлым, чтобы в общих чертах разглядеть ее: худощавая, но элегантная и донельзя красивая, в светло-бордовой блузке, горло прикрывал цветастый шелковый шарф. Румяные щеки казались чуть впалыми, и это усиливало впечатление усталости и внутреннего напряжения.

Жан осмотрелся по сторонам и вплотную приблизился к машине.

— К вашим услугам.

Какое-то время она рассматривала его, собираясь с мыслями, потом ее аккуратно накрашенные губы одарили его располагающей улыбкой.

— Это я к вашим услугам, — отозвалась она тем же мягким голосом и представилась: — Надежда Тарасова. Это с вами я говорила по телефону?

— Да, — кивнул Жан. — Готов вас выслушать.

— Лучше поговорим в машине, чтобы нам никто не смог помешать, -

предложила она. — Развернемся и по дороге в город у нас будет предостаточно времени. Вы, как я вижу, не один приехали?

— Со своим помощником.

— Очень хорошо. Пусть следует за нами. Жан прошелся к своей машине, переговорил с Вадимом, на всякий случай попросил его по мере необходимости поддерживать с ним связь.

— Можно ехать, — возвратившись к «Ладе», сказал он. -

Она доверила ему руль, сама отодвинулась на соседнее сиденье. В салоне парил аромат духов. Он украдкой посмотрел на нее, отметив ее женские достоинства, и пробурчал:

— Что ж, тронулись.

Жан включил фары и нажал на педаль газа. Они медленно поехали по краю Покровского шоссе обратно, позволяя всем машинам обгонять себя.

— Если честно, — начала она, стараясь как можно отчетливее произносить слова, — эта встреча продиктована вовсе не патриотическими мотивами, а проблемами личного, порядка, и тут я надеюсь на вашу помощь.

Дело в том, что я попала в очень щекотливое, даже отчаянное положение.

— Чем это вызвано?

— В последнее время мой муж впал в депрессию, им овладела мания преследования. Ему кажется, что за ним идет охота. Но, как говорится, нет дыма без огня… Он запретил мне отлучаться из дома, угрожает, если ослушаюсь. — Она развязала шарф, прикрывавший горло, и Жан увидел припухлые подтеки. — Теперь вы можете понять мое положение?

— Сочувствую, но какое это имеет отношение к моему делу?

— Самое прямое, — она решительно кивнула головой. — Именно мой муж был в ресторане в тот день, когда отравили Рэма. Теперь понятно?

— Да

— Они вдвоем сидели за столом.

— Вы думаете, что он мог отравить Рэма?

— В последнее время между ними, а они считались закадычными друзьями, пробежала черная кошка, и они все чаще стали ссориться. По публикации в «Городских новостях» я поняла, что все подозрения падают на этого изворотливого и подлого Васина. И это справедливо: он своего рода

организатор и вдохновитель, действует по чьей-то указке, но убирает людей чужими руками. Видимо, на этот раз жребий пап на Рэма, и тут, я не сомневаюсь, он прибегнул к услугам моего мужа — Якова Тарасова. Вот почему муж теперь не знает покоя, чувствует, что петля сжимается на его горле. И в нем поселился бес. Я побаиваюсь, что он хочет отыграться на мне.

— Где в данный момент ваш муж?

— Не знаю. Но он очень опасен, в гневе может натворить много бед, если вовремя не охладить его. Я-то хорошо знаю своего мужа.

— Надежда…

— Надежда Ивановна.

— Вы, должно быть, много знаете?

Она кивнула, но не проронила ни слова.

— Меня волнует один кординальный вопрос, — задумчиво сказал Жан.

— Слушаю.

— На кого работали Рэм, Яков и Васин?

— Вы хотите то, что не продается.

— Почему бы нам не заехать в управление и там обстоятельно поговорить обо всем, что вас тревожит?

— Допрос? — осведомилась она.

— Не совсем.

— Нет! — резко и холодно заявила она. — У меня такое впечатление, что у этой шайки слишком зоркие глаза и собачий нюх. — Поразмыслив, добавила: — Нам пора расстаться, вам надо пересесть в свою машину.

Жан притормозил «Ладу».

— Будем расставаться? — спросил он.

Но она сидела, не шелохнувшись, раздумывая над ответом. Что-то недосказанное готово было сорваться с ее языка.

— Мне кажется, — Жан решил вызвать ее к откровению, — вас терзает желание продолжить разговор.

Наконец она решилась.

— Жан Игоревич, я о вас знаю намного больше, чем вы думаете, — и она наградила его укоризненным взглядом. — Вас может погубить наивность…

— Вот как!

— Не забывайте, что мы живем в жестоком и циничном мире, где доверие гроша ломаного не стоит.

— Надежда Ивановна, я что-то не очень вас понимаю. Можно ли яснее

и конкретнее?

— Ну, тогда слушайте. Зинаида моя подруга, мы часто с ней делимся своими секретами. Могу заверить, что вы покорили ее сердце, однако…

Она умолкла. Жан порылся в кармане, вытащил сигарету, зажег и закурил. Табачный дым медленно заволакивал салон.

— С этого стоило бы начинать, — сказал он, заведя машину, и «Лада» снова медленно двинулась по краю шоссе.

— Зинаида попала в очень неловкое положение, о чем вы понятия не имеете. Ее шантажируют, ей угрожают… Скажу больше: ее встреча с вами в редакции «Городских новостей» была не случайной, как вы полагаете. В первое мгновение Жан не поверил своим ушам: настолько невероятным казалось услышанное. И все-таки слова эти он принял как удар ниже пояса, и на него нахлынул приступ ярости. Неужели опять эта поганая Наташа? Сколько крови она попортила ему! И на тебе… Только она знала, что он в тот день собирался выехать в редакцию. Теперь он прокручивал в памяти поведение Зинаиды. Да, он замечал у нее

— Боже праведный, — глубоко вздохнул Жан, стараясь не выдавать своих подозрений, — Вы в этом уверены?

— Зина прекрасно знала, что вы собираетесь в редакцию, — повторила Тарасова.

Разговор на этом неожиданно заглох, так как послышался голос Вадима:

— Жан, нам на хвост села «Волга».

— Ты уверен?

— Мне кажется.

— Сколько в машине человек?

— Два или три.

— Проверим, — озадаченно произнес Жан. — Вруби скорость и вслед за мной дай полный газ. Если не отстанут, будем думать дальше.

Жан нажал на педаль газа, и «Лада» стрелой понеслась по шоссе. Вадим с трудом успевал соблюдать расстояние.

— Ну как? — спросил Жан.

— Не отстают.

— Значит ты прав. Пропусти машину, зажмем ее между собой. В таком

порядке свернем в ближайший проселок. Держи пушку наготове. Возможно, это те самые.

Жан старался сохранить невозмутимый тон, хотя ощущал все возрастающее беспокойство.

Вадим позволил обогнать себя.

В зеркале обзора Жан увидел, как с потушенными фарами пристраивается за ним «Волга». В таком положении все три машины добрались до первого поворота. «Лада», скрипнув колесами, свернула на пустынную грунтовую дорогу. Тусклая луна освещала бледные контуры холмов, выплывавших на горизонте.

Послышался голос Вадима:

— Жан, они идут следом за тобой. Будь осторожен.

Вдруг до слуха донесся глухой хлопок, затем Жан почувствовал, как «Ладу» стало заваливать на левый бок. Он тут же сбросил скорость и нажал на тормоза. Машина, накренившись, развернулась на девяносто градусов и встала поперек дороги. Было ясно: пуля прошила заднюю покрышку и та безнадежно села.

— Если это они, — прошипела Надежда, и лицо ее исказилось от ужаса,

— то нам всем конец.

— Кто — они?

— Васинцы.

Жан глянул в боковое окно: в пятнадцати метрах от него стояла «Волга». Тягостная тишина ничего хорошего не предвещала. Может быть, мелькнула мысль, эти гады успели выскользнуть из машины? А если нет? Тогда «Лада» — отличная мишень для обстрела и нападения. Одно обнадеживало: неприятель под прицелом у Вадима.

Он отворил бардачок, выхватил пистолет, щелкнул предохранителем и связался с Вадимом.

— Слушай внимательно. У меня село колесо, двигаться не могу. Срочно свяжись с группой захвата. Обрисуй обстановку, передай наши координаты, особые приметы «Волги» — цвет, номер. Пусть летят сюда на всех парах. Сам будь начеку. Заварухи, видимо, не избежать. Держи этих сволочей на мушке. Ты меня слышишь?

— Слышу, — отозвался Вадим. — Мне кажется, кто-то успел выскочить из машины.

Жан взглянул на Надежду: в тусклом свете, исходящим от приборной доски, лицо ее выражало страх, отчаяние. Недолго думая, он резким движением прильнул ее к себе и перевалил хрупкое тело на заднее сиденье.

— Ложись и затаись! — скомандовал он.

— Нет! — завопила она, поднимаясь. — Вы недооцениваете ситуацию. Они убьют нас всех.

— Сказано, затаись! — он схватил ее за плечо и, будто стальной клешней, снова опрокинул на сиденье. — Лежи и не высовывайся до моего сигнала.

Она всхлипнула, застонала, вцепилась в его руку и, скривив губы от злобы, огрызнулась:

— Не делайте мне больно. Я не кукла, чтобы насильно укладывать… Они никого не пощадят

— Ты должна, если хочешь жить! — прикрикнул Жан, чувствуя, что она начинает ему надоедать.

Надежда капризно хмыкнула и умолкла, прислонив голову к сиденью.

Жан вывалился из машины. Спрятавшись за дверцу и держа палец на спусковом курке, крикнул во все горло:

— Выходите по одному, иначе…

Вспыхнули фары «Волги» и ослепили его. Затаившись, он ждал. Потом двумя выстрелами отключил фары. Следующая пуля была лущёна в лобовое стекло — оно вдребезги разбилось. Оттуда ответили выстрелами — они пришлись в дверцу «Лады». В этот момент открыл огонь Вадим. И тут звякнуло заднее стекло «Волги».

Жан увидел, как отворилась дверца, оттуда кто-то выбросился. Снова наступила тягостная тишина. Даже было слышно, как тикают часы на при-борной доске. Жан понятия не имел, остался ли кто-то в «Волге».

Выдержав несколько минут, он, полусогнувшись, бросился к неприятельской машине. Заглянул в салон — никого. Тогда склонился над лежащим на земле человеком. Чиркнул зажигалкой, чтобы разглядеть его, но тот вдруг ожил — ударом ноги свалил Жана и, поднявшись, бросился на него и стал душить.

Неимоверным усилием следователю удалось расцепить руки, сжимавшие его горло. Теперь он нанес удар ногой в живот. Противник повалился на колени, скользнув головой по дверце машины. Он оказался высоким, плечистым. Жан, сдерживая дыхание, мгновенно вскочил на ноги и, стиснув зубы, пошел навстречу. Они стояли друг против друга, сжимая кулаки. Жан не забыл, что в секции бокса его боковой удар в челюсть считался коронным. Шагнув в сторону, он уклонился от кулака верзилы и достал его челюсти размашистым ударом левой, да таким, что сам содрогнулся всем телом. Тот прохрипел и рухнул на землю. Схватив неприятеля за волосы, Жан на всякий случай пристукнул его несколько раз головой об землю, чтобы исключить неожиданное нападение, крича в порыве ярости:

— Замри, скотина!

Потом подобрал его распростертые руки, пристегнул к ним наручники, оттащил к своей машине. Открыв дверцу, крикнул:

— Надежда, освободи место для этого мешка с дерьмом!

Ответа не последовало.

Он заглянул на заднее сиденье, осмотрелся вокруг и ахнул: Надежда исчезла.

На размышления времени не было. Жан попытался затащить верзилу в машину, но «мешок с дерьмом» оказался до того тяжелым, что поднять никак не удавалось: дважды он ронял его, снова подхватывал. Наконец выпрямился, чтобы перевести дух. Теперь в его руках не только преступник, но и самое что ни есть вещественное доказательство, и он обязательно раскрутит дело на полную катушку.

Он хотел окликнуть Вадима, но в этот момент за спиной раздался выстрел и обжег правую ногу. Жан резко обернулся и вдруг ощутил сильный удар по голове чем-то тяжелым, увесистым. В глазах мигом помутнело, ноги подкосились, и он повалился на землю.

Когда очнулся, рука конвульсивно дернулась — он вспомнил о пистолете и, потянувшись за ним, завыл от острой боли. И тут увидел над собой расплывчатое лицо Вадима.

— Как ты? Тебя ранили? — спросил тот, разглядывая друга:

— Нога ноет, не слушается, — простонал Жан.

Он поднял правую ногу, но тут же уронил ее, ощутив, что она вот-вот отвалится от собственной плоти.

— Потерпи, — утешал Вадим, — с минуты на минуту должна приехать группа захвата.

Не долго думая, он согнул раненную ногу в колене, не обращая внимания на стоны, и скомандовал:

Терпи, так надо.

Быстренько отстегнув от своих брюк ремень, Вадим перевязал им там, откуда сочилась кровь. Увидев на сидении шелковую шаль, оставленную Надеждой, он сложил из нее подобие бинта и туго перевязал рану.

— Сиди и не шевели ногой. Теперь нам ничего не остается, как ждать своих.

Жан попросил друга достать из своего кармана сигареты и зажигалку. Закурив, расслабился. Над ним мерцали мириады звезд, он по-прежнему вдыхал в легкие табачный дым и видел перед собой приятеля. Значит, жив.

Полегчало? — спросил Вадим.

Жан тяжело вздохнул.

— Не находишь это чертовски странным и забавным?

— Что имеешь в виду?

Человек, стрелявший в меня, мог бы в два счета отправить своего противника на тот свет, но почему-то решил отключить только ногу.

— Чудно, действительно, — согласился Вадим.

— Выходит, меня не хотели убивать… Скажи, где они?

— Один из них сбежал. Я бросился за ним, преследовал до самого леса. Но куда мне, хромоногому, угнаться, а тут еще эта отвратительная темнота. Возвратился и увидел тебя, лежащего на земле.

— А где тот, в наручниках?

— Лежит около машины. А что?

— Его надо доставить в управление. Это мой пленник, и я не позволю, чтобы этого мерзавца постигла та же участь, что и Васина. Через него окончательно распутаем дело и поставим жирную точку под этой загадочной историей.

— Не получится, — Вадим пожал плечами. — Кто-то, видимо третий, пристрелил его. Не хотел, чтобы живым попал в наши руки. Наверное, этот третий и укатил на «Волге».

— Фу ты, черт, — процедил сквозь зубы Жан. — Опять все из рук валится. Надо бы установить его личность. А Надежда? Куда слиняла эта мерзкая кошечка в красивой упаковке?

— Кошечка выпустила Свои коготки и канула в вечность, — тихо и угрюмо произнес Вадим.

— Не могла же она провалиться сквозь землю?

Бешенная злоба охватила Жана. Может быть он принял не самое лучшее решение — свернуть, машину на просёлок. Но кто знал, что все так обернется?

Погладив раненную ногу, он стал осыпать Надежду проклятиями. Попытался вспомнить, последовала ли она его совету — лечь и затаиться, но был слишком взволнован и. мучала боль в ноге и голове, чтобы ясно мыслить. Огорчало и то, что вместе с убитым верзилой в могилу уйдут его надежды. Восстанавливая в памяти подробности разговора с Тарасовой, Жан подумал: неужели на самом деле Зинаида использовала его ради каких-то своих корыстных целей? Но каких? Между ними почти не было недомолвок, отношения строились на взаимном откровении. Но если Надежда права? Тогда, выходит, Зина играла свою роль как профессиональная актриса. Впрочем, все прояснится позже, когда он придет в форму.

Вадим помог ему подняться, уложил на заднее сиденье машины.

— Куда могла исчезнуть эта стерва? — продолжал сокрушаться Жан. — Зачем она затащила меня на десятый километр Покровского шоссе? Если это провокация, то она сильно пожалеет, когда я доберусь до нее. Если же все, что она говорила, сущая правда, то зачем сбежала?

Жан закрыл глаза и долго молчал, пока его не посетила идея.

— Завтра звякни Зинаиде, — попросил он Вадима. — Об этом происшествии — ни слова. Ни в коем случае. Скажи, что я на несколько дней уехал в срочную командировку.

— Куда звонить?

— Ко мне домой. Теперь она с работы возвращается ко мне. Или звякни в фотоателье, — и он назвал номер телефона.

Послышался вой сирены. Три легковушки с мигалками и микроавтобус-неотложка, развернувшись возле «Лады», остановились с включенными фарами, и яркий свет залил площадку, где несколько минут назад шло сражение. Из машин высыпали люди. Тут же к Жану подошла санитарка с кожаной сумкой. Она развязала ремень и шарф, отметив, что первичная обработка раны сделана правильно. Оказалось, что в Жана была вылущена одна пуля: она угодила в голень, разорвав несколько мышц. К счастью, рана была сквозной.

Перевязав ногу в несколько слоев бинта, девушка спросила:

— Что вас еще беспокоит?

— Голова, — Жан сделал жалкую попытку улыбнуться. — Она с трудом поворачивается.

— Придется госпитализировать, — заключила санитарка. — Вы сами доберетесь до неотложки?

— Мне поможет приятель.

Подошел старший опергруппы.

— Капитан Осипов, как себя чувствуете? — спросил он.

— Жив, а это главное. Они укатили на «Волге» с разбитыми стеклами — лобовым и задним. Номер машины даст Базалов. Очень нужна женщина, которая затеяла эту встречу и бесследно исчезла. Очень нужна. У нее ключ к разгадке. Пусть ребята прочешут местность, она далеко не могла уйти. И еще: надо установить личность убитого.

— В его карманах мы обнаружили только один документ — водительское удостоверение. В него вложена бумага с наборами одно- и двухзначных чисел. Видимо, шифр.

— На чье имя удостоверение?

— На имя Якова Тарасова.

7

Ничего, казалось, не нарушало спокойного и размеренного течения жизни обитателей болот. Каждый день они теперь начинали с работы на примонастырском участке. Игнат и Колымей, занятые своими мыслями, копались в огороде, Полина самозабвенно усердствовала в своем розарии и была неописуемо счастлива, когда ее называли «королевой цветочного царства», а Кассандра готовила завтрак и накрывала стол под зеленым шатром беседки.

Но это было кажущееся затишье, которое в природе наблюдается перед грозой, а в человеке — перед трепетным ожиданием перемен. О Мидасе конкретно не говорили, но каждый по-своему находился под его гипнотическим гнетом: он, казалось, незримо присутствовал, будто притаился где-то рядом и ждал, когда его окрикнут. Прошли две недели, как Мидас отправился в путешествие, но пока — ни единой весточки. Это и усиливало беспокойство.

Колымей утешал себя тем, что письма с теплохода могут задерживаться в пути из-за сложности с их пересылкой из одного пункта в другой. И все-таки что-то необъяснимое предвещало бурю, которую он боялся больше смерти, но которая, он уверен, рано или поздно должна разразиться и ворваться в монотонный ритм его жизни. Это настроение было навеено и новой заметкой в «Городских новостях»:

«Мы уже сообщали об анонимном звонке в редакцию: неизвестная поведала, что Рэма Багратова видела в городе через день после его смерти. На этот раз нами получено письмо, тоже анонимное, такого содержания: «Рэма Багратова я знал хорошо, вместе работали и поэтому отличить его от других среди сотен людей могу с беглого взгляда. И вот недавно я увидел

Кассандра каждый день наведывалась на главпочтамт и всякий раз возвращалась понурой. Она не могла без волнения вспоминать последнего свидания с Мидасом. Она жила надеждой, смятенным чувством ожидания. Ее вчерашний день был отмечен завершением мистического триптиха «Божественный посланник», который неожиданно созрел в недрах ее пылкого воображения и выплеснулся на холсты. Там принц, вознесенный в небеса, витал над грешной Землей с кубком в руке, из которого излучался пар, образуя очертания принцессы. Так наивно она отобразила свою душу — такую же возвышенную и преданную, как душа божественного посланника..

Наконец ее мольба была услышана: на пятнадцатый день пришло долгожданное письмо.

Когда в этот день она появилась, Колымей с Игнатом сидели в беседке, предаваясь своим тайным мыслям. Завидев ее, восторженную и воздушную, чародей воспрял духом и, помяв ладонью седеющую бороду, лукаво подмигнул ей:

— Угадал?

— Да, отец.

— Тогда садись и читай, дочь моя. Только с чувством и расстановкой. Кассандра села напротив и, держа в руках исписанные бумаги, читала.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

«Прежде, чем взяться за письмо, нужны были впечатления, знакомства. Хотелось поглубже окунуться в неизведанную для меня среду. Теперь, когда мое сознание окрепло, готов поделиться своими мыслями. Расскажу все по порядку.

Наш морской лайнер «Европа» уже изрядно побороздил по волнам и теперь держит курс на Египет — страну старых земных богов. Мы делали остановки в портах, знакомились с городами, их жителями, культурой, бытом. Древнейшие памятники архитектуры Акрополь, Парфенон, усыпальницы Микены удивительно сочетались с современностью. Оживленные толпы людей, скользящие по улицам машины, шум которых тонул в городском гомоне, живописные парки, причудливые бассейны с фонтанами — все это впечатляло. На подводном аппарате погружались в красочное царство кораллов, окаменелых водоролей, экзотических рыб.

Не сомневаюсь, что Господь создал планету ареной чудес, расчитывая, что люди сами проникнут в таинства, щедрой россыпью разбросанные вокруг. Господь подарил вам Солнце, чтобы его лучи озаряли ваш мир чудодейственными красками, оттенками. Господь покрыл окружающие вас просторы деревьями, кустарниками, травами, цветами, чтобы вы, созерцая красоту, стали добрее, оберегали и преумножали эти щедроты. Господь сотворил и расселил по планете разнообразную фауну, чтобы вы, найдя с ней общий язык, не чувствовали себя одинокими. Господь создал удивительно прекрасный ландшафт — горы, реки, ущелья, водопады, озера, моря и расселил между ними вас, рожденных для созидания, для вечной любви, ибо Господь — есть любовь. Любовь щедрая, искренняя, нескончаемая… Чем же вы оплатили Творцу за все это, ибо говорится — «Возблагодари Господа»?

Вынужден признать: Бог сотворил и подарил вам Добро, вы же взрастили и взлелеяли Зло. К такому заключению пришел, читая газеты, поступающие на теплоход со всего света. Мой мозг буквально пожирал, впитывал в себя информации, которые рисовали общую картину планетарной жизни. Что ни сообщение, то сводка насилия: войны, террор, коррупция, мафиозные разборки… Только недоразвитое существо способно сокрушать то, что возводилось людскими руками, убивать себе подобных. Вы живете по законам дикого стада, топчете красоту, дарованную свыше, задыхаетесь в ненасытной злобе и ненависти. В чудесную гармонию мира человек вошел варваром, вором, бандитом, готовым ради сиюминутной прихоти, разгула и вседозволенности крушить свою среду обитания. Вас снедает зависть к ближнему, которая по Вечной книге подобна гниению костей. Лишь тогда на Земле воцарится рай, когда откровенная любовь и вера в творения Господа станут всеобщими…

Итак, «Европа», мягко скользя по волнам, продолжает свой курс на Каир. Мне не терпится поближе сойтись с пассажирами, заглянуть в их души, познать их подлинную суть. И такая возможность вскоре представилась.

Гроссмейстер Питер Дорсон, пребывавший на теплоходе в качестве ту

риста, давал сеанс одновременной игры на десяти досках. По его условиям каждый желающий сразиться со знаменитостью должен выложить на кон полторы тысячи долларов, а это в общей сложности пятнадцать тысяч. Столько же ставил сам гроссмейстер. Призовой фонд в тридцать тысяч долларов доставался Дорсону только в том случае, если он побеждал всех участников. Я решил примкнуть к играющим. Сеанс проходил на столиках прямо на борту судна во время рейда. Зная все тонкости этой мудрой игры, я втайне надеялся на успех, и уже своим седьмым ходом озадачил Дорсона, а на двенадцатом вынудил его сдаться. Я стал обладателем солидного денежного вознаграждения и, что особенно важно, привлек к себе внимание туристов.

Буквально в этот же день в мою каюту вахтенный принес конверт. Вскрыв его, обнаружил записку следующего содержания: «Поражены победой над гроссмейстером. Приглашаем отметить это событие. Ваши доброжелатели».

Я с радостью принял приглашение и отправился к своим соседям. Ими оказались три гражданина США: ученый-ядерщик Джон Геллерт, антрополог и этнолог Фей Блейк, географ и путешественник Ван Холден. Они закатили в мою честь банкет, продолжавшийся до двух ночи. Между нами завязался интересный разговор и, судя по всему, они были рады общению со мной. Казалось, сами небеса послали их мне. Ведь я попал в компанию к ученым — цветом планетарного общества, его прогрессивной частью.

В дальнейшем, Колымей, буду умышленно разбавлять свои заметки размышлениями и диалогами, чтобы вам легче было понять меня. Итак…

Джон Геллерт, изрядно набравшись содового виски, повел речь о своей безмерной любви к Штатам, своей преданности к ним. Патриотизм, доходивший у него до крайности, больше напоминал внешнюю, показную обрядность, навязчивую идею. Ван Холден тут же принял сторону своего друга-ученого, заявив, что каждый должен быть предан своим национальным интересам.

Это был вызов мне, и я его принял.

— Национальный эгоизм, — возразил я, — порождает тщеславие, высокомерие, чувство превосходства над себе подобными. Жажда изменить то, что даровано тебе Богом, вступает в противоречие с природой человека. Люди в своем развитии отклонились в сторону от святых деяний, их надо направлять на верный путь, дав им бессмертие.

— Не спорьте, Мидас, — Геллерт был неуязвим в своих убеждениях. — Вы ошибаетесь, мысля категориями бессмертных. Каждая страна никогда не расстается с мечтой о гегемонии. На этом держался и будет держаться свет.

— Ваша гегемония гроша ломаного не стоит перед лицом грядущей катастрофы, — парировал я.

— Не считайте себя всемогущим пророком, — ученый-ядерщик продолжал наступать на меня. — Вы хотите подарить бессмертие всему человечеству? Как это звучит по-детски наивно и

Фей Блейк попытался смягчить пыл Геллерта.

— Нельзя не согласиться с Мидасом, — сказал он, — что в наших руках неограниченные средства воздействия на развитие общества, что возведены почти неодолимые барьеры на пути сближения всех планетян. Но что плохого в том, что правительство США мечтает вручить ключи к благоденствию всем своим соотечественникам? Разве это не жест доброй миссии?

— Красивые слова о высокой миссии, — заявил я. — Но какой? Замешенной на крови и страдании других народов.

— Не кощунствуйте, — почти прошипел Геллерт. — Не жажда почестей, а желание дать благо всем жителям Штатов движет нами. И если каждое государство будет проникнуто этой идеей, человечество избежит катастрофы и выйдет на более высокий виток цивилизации. — Подумав, ядерщик сделал еще один резкий выпад против меня. — Вы приехали из страны коммунистической заразы, страны, где народ, как быдло, доведен до крайнего отчаяния. И теперь пытаетесь бросать камни в чужой огород? Именно ваши глупые идеи расползлись по планете и заразили многие страны, приостановив в них динамичное, естественное развитие. Это ваши соотечественники-богохульники объявили все, что окружало вас, общенациональной собственностью, отчего и попали в дерьмо. Имеете ли вы после этого право освистывать наши святые идеалы?

Я почувствовал себя в западне, оправдываться не было смысла. Но и молчать я не мог.

— Грош цена всем этим идеалам, если народы не разучатся создавать образ врага и нацеливать друг на друга смертоносные ракеты. Великий грех начался тогда, когда человеческий разум изобрел первое огнестрельное оружие. Запретный плод возбудил желание творить все новые и новые средства уничтожения людей — более изощренные, способные стирать с дика земли целые государства. И теперь мир вышел на дорогу самоуничтожения, потому что в этой чудовищной гонке не может быть победителя…

Так, слово за словом, разговор принимал жесткий полемический характер. В одном я не могу не согласиться со своими оппонентами. До чего додумались ваши классики-мыслители — строить общество, игнорируя природную сущность человека, его права на частную собственность, являющуюся главным стержнем поступательного движения. Это — дорога в никуда. Разве может народ, своими руками возводивший мавзолей Великому Дьяволу двадцатого века и десятилетиями поклонявшийся ему, расчитывать без покаяния на божественное покровительство и снисхождение?

Чтобы приглушить разгорающийся спор, мои оппоненты снова возвратились к шахматам. Их интересовало: где и когда я научился играть, участвовал ли в турнирах? А на вопрос: «Как давно ты стал увлекаться шахматами?» — я ответил обтекаемо и загадочно: «Много световых лет назад». Они приняли мои слова за удачную шутку, а Фей Блейк после некоторого раздумья неожиданно предложил: «А что если ты встретишься за доской с Питером Дорсоном один на один? Уж коль ты так изобретателен в споре с учеными, то тебе по силам справиться с одним залетным гроссмейстером». Его предложение тут же поддержал Ван Холден. Он даже обещал взять на себя организацию партии и хлопоты по сбору солидного призового фонда. «Затея, конечно, авантюрная, — сказал он, — но достойна внимания, так как люди падки до сенсаций: неизвестный в шахматном мире человек бросает вызов самому Дорсону!»

Я не стал ломаться и согласился.

Партия проходила при большом скоплении пассажиров. Не буду описывать все перипетии встречи, скажу лишь, что на двадцать седьмом ходу я одержал победу. Ликованию моих друзей не было предела. Призовой фонд в семьдесят тысяч стал моим. Разумеется, я закатил роскошный банкет для ученых.

Во всей этой истории меня поразило вот что. Планетяне ошибочно полагают, будто эта мудрейшая игра подброшена из тьмы веков для забавы, для соперничества в смекалке. Это не так. Шахматы инспирированы свыше как таинственная модель мироздания с ее загадочными закономерностями. Они идут в сравнение с древнейшими фолиантами, манускриптами, которые следует сперва расшифровать и только потом просчитывать, прогнозировать. Игра известна во всех высших мирах, иногда становилась там предметом культа. Почему? Потому, что в ней заключены захватывающие дух и непрерывно меняющиеся сюжеты. Иными словами — это стройная философия бытия, в суть которой не смог проникнуть земной разум. Наделив вас умом, Господь надеялся, что, разыграв партию, вам удастся открыть закономерности общественного развития, овладеть кодом бессмертия.

Представьте, что клетки на доске — магические координаты духов Добра и Зла, Света и Тьмы, чьи принципы и интересы отстаивают белые и черные фигуры. Шансы и возможности у тех и других одинаковы. Обоим предоставлены бесчисленные варианты для маневрирования, достижения своих целей. Заточить Зло в темницу невозможно, как невозможно погасить Солнце: его можно только довести до минимума, строго следуя законам диалектики, борьбы противоположностей и шахматной логики — самой совершенной и безупречной. Разгадать тайну доски — значит достигнуть совершенства, научиться с помощью комбинаций (а их более двухсот миллиардов — столько, сколько небесных тел в Галактике), перемещаться во времени и пространстве, высвободиться из пут искаженного представления о вечности и бессмертии…

Как я уже говорил, победа над гроссмейстером произвела огромное впечатление на моих друзей. Они чаще стали приглашать меня к себе, устраивать пирушки, диспуты, не давая мне оставаться в одиночестве. Даже пытались познакомить меня с женщинами, но эта затея провалилась. Не потому, что я утратил интерес… Напротив, я почувствовал неодолимую тягу к вашим болотам, где родился как землянин, куда непрестанно к тянет магнитом. Теперь мне ясно, к кому я прилечу за лаской и советом, когда завершится путешествие. Низкий поклон Кассандре. Задумав свое тайное желание — вновь свидеться с ней сразу по возвращению, я украдкой выпил бокал терпкого калифорнийского «Каберне» за самую кроткую и нежную принцессу моего сердца. Ее образ — чистый, открытый, не поземному очаровательный — не покидает меня. Она достойна любви, блаженства, счастья. Разве такие, как она, должны жить в этом несуразном мире — мрачном, непредсказуемом, жестоком?..»

Кассандра, сидевшая как всегда прямо, прервала чтение и подняла голову. Нахлынувшие на нее чувства отразились на лице. Глаза Мидаса, казалось ей, в великолепном сиянии смотрели на нее, с полуоткрытых алых губ невольно сорвался протяжный глубокий вздох.

— Ну, будет тебе, дочь моя, — сказал Колымей своим обычным спокойным голосом. — Читай дальше.

Стараясь скрыть свои растревоженные чувства, Кассандра продолжила чтение низким, приглушенным голосом:

«Каир всретил нас спокойствием и теплом, и казалось невероятным, что здесь веками озверелые от лютой ненависти орды крушили дворцы и храмы, в ненасытной злобе уничтожали целые народы, их надежды, мечты. Здесь, в дельте Нила, нам предстоит провести четыре дня, совершить ознакомительные экскурсии. В окрестностях египетской столицы мы осматривали древние пирамиды, погребальные гранитные храмы, сфинксы., возведенные

На этом прерву свое первое письмо.

С искренним уважением

Мидас».

Покончив с письмом, все разошлись. Игнат поднялся к Полине, Кассандра поспешила замкнуться в своей комнате, а Колымей остался в беседке — было над чем поразмыслить.

8

Отметившись у Маркина, Вадим тут же покатил на «жигуленке» к стоматологу по адресу — улица Солнечная, 7. Тот вел лечебную практику в арендуемом в западной части города одноэтажном здании. Судя по числу очередников, дело у Анатолия Смагина поставлено на широкую ногу. Вадим проник в кабинет и, пока Анатолий возился с клиентом, устроился на небольшом диванчике. Как истинному нумезмату, ему не терпелось приобрести для своей коллекции золотой червонец двухвековой давности, отчеканенный в эпоху раннего Петра. Великого. Он надеялся, даже был уверен, что это произойдет в ходе прокручивания дела.

Наконец Анатолий отпустил клиента и сел напротив.

— Слушаю вас? — он уставился на следователя.

— Вы обещали свести меня с кем-то из обладателей этих золотых реликВИЙ.

— Да, конечно, — он поднялся, взял с рабочего стола листок и вручил его Вадиму. — Вот, возьмите. Это — молодой предприниматель Игорь Самойлов. Вчера он был у меня и без колебаний согласился дать вам нужные сведения. Как видите, никакой тут секретности.

— Не находите ли это странным? — спросил Вадим.

— Что?

— Не каждый бы на вашем месте обратился в следственное управление по столь щекотливому вопросу. Почему вы пошли на это?

— Из любопытства. За многолетнюю практику я имел дела с золотыми

безделушками — кольцами, кулонами, браслетами, другими украшениями, приносимыми для переплавки под коронки. А тут — редчайшей ценности золотые монеты. Один принес даже золотой дукат. Разве это не любопытно? В каждом таком металле — отзвук древних времен, надо только расслышать его, чтобы прикоснуться к истории. Меня не покидало и другое ощущение, более романтичное: не клад ли это, неожиданно найденный кем-то?

— Даже так?

— Таких стоматологов, как я, в городе не один десяток. И если червонцы попадают и в руки других частников, то можете представить, сколько набежит золота?

Поблагодарив зубника за информацию, Вадим отправился по новому адресу. Это был предприниматель средней руки, промышляющий на купле-продаже набивного ситца. Выяснилось, что он случайно забрел в антикварный магазин, где за витриной выставлены для продажи золотые монеты старой чеканки.

— Заведует магазином прелюбопытный старичок, — рассказал ему Игорь. — Разговорился с ним. Оказалось, что до выхода на пенсию он около сорока лет проработал краеведом в местном музее. Сообщил, что в червонце свыше семи граммов чистого золота. Ну, я купил на пару коронок и отправился к частному зубнику.

— Во сколько вам обошлась одна монета? — поинтересовался Вадим.

— В сто двадцать рублей. Не очень дороговато…

Магазин находился на захолустной, изрытой траншеями улице. Над входом висела почернелая вывеска с надписью «Антиквариат», выведенной старославянской вязью. Его хозяин — Валерий Самуилович Хлебников — хрупкий старичок в сером халате, с гладкими седыми волосами, разделенные пробором, в очках без оправы и безмятежными серыми глазами. Разумеется, он не был обласкан появлением следователя. На вопросы отвечал скупо, неопределенно, иногда слишком туманно.

— Существует тайна вклада, — пояснил он, — и я всегда строго следую ей, когда беру на реализацию антиквариат любого достоинства.

Видя, что из такого скрытного собеседника не так-то просто выудить нужные сведения, Вадим повысил тон:

— А у нас существует другое правило: ответственность за дачу ложных показаний или сокрытие фактов преступления. Вы меня хорошо поняли — или еще раз повторить?

Хлебников не проронил ни слова.

Хитроват, подумал Вадим, с таким цацкаться не стоит, иначе слова клещами не вытянешь. Жизнь — игра, а работа следователя — тем более. А там, где игра, там свои правила — натиск и перевоплощение. Можно прикинуться и хамом, и оборотнем, и блатнягой. Паинькой казаться нельзя, иначе не только этого хлюпика, но и орешка не расколешь. Он сурово глянул на молчуна и спокойным, чеканным голосом произнес:

— Придется вас задержать и доставить в управление.

— Не куражтесь, молодой человек, — голос у антиквара стал хрипловатым, но не утратил силы. — Лучше ответьте: вы меня в чем-то подозревае

те?

— Подозреваю, — кивнул Вадим. — Тех, кто уклоняется от показаний следствию, всегда подозреваю. Мой совет — не надо юлить, ходить вокруг да около и водить меня за нос. Я к вам не на блины напрашиваюсь, а выполняю свой профессиональный долг — расследую серьезное преступление. Кстати, вам известно, что присвоение драгоценного клада, чего я не исключаю, карается законом. Тем же, кто предаст огласке находку, положено двадцать пять процентов ее стоимости. Так будем говорить прямо и честно? Или последуете со мной в управление?

— Не имеете права, — завопил старик. — Я ничего не делал противоправного.

— Укрывать факты от следствия — это уже преступление. Вот доставлю вас туда, куда следует, там как миленький заговорите.

— Тогда… — прохрипел Валерий Самуилович, сбитый с толку. Он с минуту размышлял, изучающе глядя на Вадима, потом махнул рукой: — Ладно уж, будь что будет. Только обещайте, что гарантируете держать в тайне имя моего клиента.

— Обещаю.

— Не так. Честное слово сейчас гроша ломаного не стоит. Вот ручка и бумага, садитесь и подтвердите письменно.

Вадим подчинился, полагая, что обязательство не повлечет за собой никаких осложнений. Валерий Самуилович внимательно прочитал написанное, попросил у Базалова удостоверение, изучил его и убрал бумагу в письменный стол.

— Эти монеты, — сиплым голосом начал старик, — не первый год приносит сюда юная особа по имени Кассандра.

Глаза Вадима округлились от изумлений.

— Вы сказали — Кассандра?

— Да, Кассандра.

— Вы уверены? — Вадим продолжал озадаченно смотреть на антиквара.

— Абсолютно.

Сердце затрепетало. Маркин, сам того не ведая, возвратил его на прежнюю стезю расследования, которое из разряда личного перешло в разряд официального.

— Кто она?

— Дочь моего старого знакомого, который, судя по газетным публикациям двенадцатилетней давности, утонул в реке. Но откуда у нее взялось столько драгоценных монет — ума не приложу. Могу только предположить, что они стали достоянием Кассандры после гибели отца. Вот она и тратит это богатство на свое усмотрение.

— И вы не вдавались в подробности?

— Нет. Я принимаю антиквариат в неограниченном количестве и гарантирую конфиденциальность. Чем старее вещь, тем выше ее цена, тем больше спрос на нее.

— Верю, Валерий Самуилович, — Вадим, не читая, возвратил устав. — Вы составляете какие-то анкетные данные на своих постоянных клиентов?

— А как же? В нашем деле могут возникнуть всякие недоразумения, скажем, фальшивки, подделки, краденные вещи.

— Как мне увидеться с Кассандрой? — спросил Вадим.

— Вопрос непростой. У меня она бывает очень редко — раз в два-три месяца. По адресу, который значится в моей картотеке, она не проживает.

— Вашего старого знакомого, который утонул, звали Колымеем? — вкрадчиво спросил Вадим.

Совершенно верно, — старик сжал губы и покачал головой, выразив удивление осведомленности следователя. — Но для меня он всегда был Арсеном Давидовичем Багратовым. Эрудированный, я бы сказал, гениальный в своем роде человек. В нем было что-то таинственно притягательное — и во взгляде, и в разговорах, и в манерах, для меня он был и до сих пор остается великим, несмотря на свою щуплость и небольшой рост. Ради памяти о нем я всегда доброжелательно встречаю Кассандру, и при расчетах у нас проблем не возникает.

— Не находите ли вы странным то обстоятельство, что у нее есть квартира, а она там не проживает? Должна же она где-то обитать, питаться, ночевать?

Хлебников хитровато улыбнулся.

— Вы прямо-таки клещами вытягиваете откровения. Ну, так и быть… Скажу, только по секрету, а вы, как я понял, умеете держать язык за зубами?

Многозначительным жестом Вадим дал понять, что все останется только между ними.

— Тогда слушайте. Не скрою, я любопытен от роду, поэтому как-то решил проверить, куда от меня уходит Кассандра. Сделал это я через своего знакомого, у которого своя машина. Он выследил ее и вот что рассказал. На автобусе она выехала за город, сошла в местечке Соснево, там, где густые зеленые массивы. Кассандра углубилась в лес и исчезла… Где вы думаете? В «Грязных прудах», о которых всякие небылицы слагаются: мол, там водятся чудовища и тому подобное. Ну, это, наверное, для устрашения детей, чтобы они близко не подходили к зловещему месту. Ведь это не пруды, а топкие непролазные болота. Бывали даже случаи, когда там засасывало людей.

— Все это странно и таинственно, — почти мечтательно произнес Вадим. — А что думаете вы, как краевед с огромным стажем? Чем притягивает Кассандру эта непроходимая трясина?

— Ума не приложу. Могу лишь сказать, как краевед, вот что. В свое время небольшое озеро, расположенное в двадцати километрах южнее этого места, разлилось и затопило огромную площадь. Постепенно вода рассасывала почву, образуя зыбкие болота. Это было шестьдесят лет назад. Там, до разлива озера, на взгорке был монастырь с небольшой церквушкой. Когда вода затопила все подходы для прихожан, священослужители покинули свою обитель. За это время храм обветшал, пришел в упадок, а буйства непогоды довершили его развал. Вот полюбуйтесь, — старик извлек из пухлой папки снимок и показал Вадиму. — Так выглядит сейчас этот храм с вертолета. Одни развалины. Вот почему я был удивлен сообщению моего приятеля, зная историю «Грязных прудов». Но тем не менее Кассандра исчезает именно в этих болотах.

Помолчав, Валерий Самуилович снова спросил:

— Вы обещали, что все это останется между нами?

— Не беспокойтесь, слово свое я одержу.

Минут за двадцать Вадим добрался до Соснево. Оставив машину на

обочине шоссе, углубился в могучий лес и вскоре почувствовал как ноги стали хлюпать по просачивающейся в траве воде. Отсюда начинались К «Грязные пруды».

Он не стал искушать судьбу. Тем более, что вечерело, и густой туман спускался на болота: Разумнее было бы, решил он, разведать местность утром или днем, прихватив с собой Андрея.

9

Необычные ощущения преследовали Игната. То он окунался в видимый мир, мир творческого накала, то вдруг оказывался в мире призрачном, иллюзорном, огороженном кривыми зеркалами от обычного, визуального, и тогда им овладевало тягостное и отчаянное бессилие что-то здраво соображать. Виртуальная реальность? Казалось, сами небеса ниспослали ему новые, доселе неизведанные, испытания.

Погруженный в унылое созерцание своей душевной пустоты, Игнат всю ночь доискивался, что же, собственно, произошло в его жизни от, казалось бы, обычного земного письма. Неуемная фантазия и полнейшая отрешенность… Отрешенность и фантазия… Идея за идеей рождались в его болезненном мозгу и тут же улетучивались, как сон от неожиданного пробуждения. Умственная деятельность была парализована: мысль взять ручку, чтобы писать, оставила его.

Когда мятежная дрема растворилась в восходе нового дня и лишь отдаленными озарениями будоражила рассудок, он сидел в беседке и вел разговор с Колымеем о своих таинственных ощущениях.

— Знаешь, Колымей, — задумчиво изрек он, — мне порой кажется, что высшие духи не раз посещали нашу Землю. Они жили среди нас, возможно продолжают и сегодня пребывать на нашей планете. Распознать их среди общей массы людей невозможно. Но они не могли найти единомышленников — тех, кто бы их понимал, мог подхватить их идеи. Этих пришельцев, напротив, сторонились, их считали придурками, их старались изолировать в домах для умалишенных.

— Думаешь, что Мидасу повезло? — улыбнулся Колымей. — Он нашел такого же придурка, как сам?

— Возможно, — ответил ему улыбкой Игнат.

В полдень, как обычно, из города вернулась Кассандра. Она вся светилась от восторга, помахивая конвертом:

— Новое послание! Новое послание!

ПИСЬМО ВТОРОЕ

«Возвратившись с первой экскурсии на теплоход, я заметил, что на Фея Блейка она не произвела особого впечатления. Должен сказать, что он особенно приглянулся мне. Худощавый брюнет лет пятидесяти с острыми чертами лица и глубоко запавшими глазами, он резко отличался от своих бесцветных на вид приятелей. Энергия так и брезжила из него: в его движениях чувствовались ловкость и устремленность. Чтобы приободрить его, я сказал, что приму любое его предложение, даже самое авантюрное, если оно будет отвечать моим интересам. И Блейк поведал о своем тайном желании: махнуть вдоль Нила туда, где обитают пигмеи. (Помню, как в твоей роскошной библиотеке, дорогой Колымей, я читал об этой любопытной расе, и еще тогда меня поразило, что на планете сохранились группы людей с первобытным образом жизни). Я охотно принял предложение, чего нельзя сказать о двух других компаньонах. За деньги, а их теперь у меня было предостаточно, идея казалась вполне осуществимой. Воодушевленный моим безоговорочным согласием, Блейк пообещал устроить путешествие в африканские джунгли. За тридцать тысяч долларов ему удалось зафрахтовать вертолет местной авиакомпании для чартерного рейса на пару дней.

Отправились воздухом вдоль величественной реки. Первое впечатление — резкие контрасты: города

С воздуха берега Нила особенно красивы — ярко-голубые воды соединяются с ярко-зелеными джунглями. Заросли кустарников и деревьев многих реликтовых пород до того густы, что кажутся абсолютно непролазными. Путешествие для меня было поистине захватывающим — никогда ранее не приходилось видеть такую чудесную планету с ярко очертанным и многоликим ландшафтом. Пилот по имени Газанфар объяснил, что именно в таких местах обитают негрилли — самая низкорослая на земле раса.

Приземлившись на небольшой поляне, примыкающей к размытым дождями холмам с эвкалиптовыми деревьями. Нас встретила тишина, нарушаемая лением птиц. Оставив вертолет, мы втроем — я, Газанфар и Блейк — двинулись к берегу, но Блейк настоял изменить маршрут, и мы углубились в густой лес.

Здесь нас преследовали африканские мухи, и Блейк, чтобы избежать тропической лихорадки, предложил нам заранее запасенные крем и москитные сетки. Вообще он предусмотрительно взял в дорогу все, что могло пригодиться, даже стальные топоры, табак, батарейки, дешевые транзисторные приемники, зажигалки — на случай, если придется иметь дело с пигмеями.

Вдруг мы все замерли, прислушиваясь к мягкому звуку, похожему на похрустывание сухих веток. Я глянул, на Газанфара и шепотом спросил: «Пигмеи?» Он утвердительно кивнул — жест его руки был обращен в сторону финиковой пальмы. Я увидел человечка ростиком не более метра. Тот был в набедренной повязке, невооруженным. Фей вскинул винтовку и, насторожившись, спросил: «Будем брать?» Я удивился вопросу. С минуту подумав, он пояснил: «Это особая антропологическая ценность, она может послужить наглядным пособием для изучения этнических типов». Тут вмешался Газанфар. Он попросил спрятать ружье, иначе пигмей решит, что мы пришли не с миром. Я поддержал пилота, заявив, что у этого человечка своя среда обитания, и он должен оставаться в ней. «Покушаясь на человека, вы тем самым покушаетесь на Господа, — пояснил я, — ибо человек — божье создание». На этом инцидент был исчерпан: Блейк усмехнулся, но послушался.

К сожалению, не перевелись люди, для которых охота на экзотические существа — захватывающее занятие, средство наживы, славы. Когда-то ученые планеты Аргусу увлеклись кражей аборигенов с соседнего мира, и это обернулось для них катастрофой: на планету было ниспослано проклятие в виде землетрясений, смерчей, цунами и прочих стихийных бедствий. Я, конечно, категорически отверг идею Блейка, хотя, подозреваю, он остался при своем мнении.

Тем временем пигмей, видимо, заслышав наши голоса, издал пронзительный вой невообразимого отчаяния и мигом скрылся в зарослях. Блейк был огорчен. «Морализм тут ни при чем, — упрекнул он меня. — Подумаешь, на одного примата стало бы меньше. У него мозгов не больше, чем у обезьяны». И он предложил мне продолжить поиски сородичей этого несчастного. Я отказался, зная о его агрессивных намерениях.

Беда ученого — беда общества, взрастившего в нем милитаристский разум. Позволю себе возвратиться к принципу шахматной доски, породившему футурологию — прорицательство, предсказание будущего. Знакомство с историей вашего общества, публикации в газетах, споры с моими непримиримыми оппонентами — все это убеждает, что ваши аналитические способности в области общественной жизни не претерпели особых изменений со времен дикости и варварства.

Уже в дебюте белые фигуры допустили много непростительных ошибок и вступили в эндшпиль измотанными, растерянными, разобщенными. Они гуляют по доске сами по себе, ими не движет единая идея, потому что нет единого мозгового центра. Если учесть, что с каждым новым ходом число вариантов растет в геометрической прогрессии, то последствия неумелой тактики белых налицо — они оторваны друг от друга и двигаются вслепую, на ощупь. А по вечной Книге Истины выигрывает тот, кто монолитно сплочен: сообща легче прогнозировать, просчитывать свою судьбу на много ходов вперед. Ошибка белых и в том, что они, вопреки разумному продолжению, бросили свои пешки на произвол судьбы. А они, между прочим, способны конденсировать энергию замысла и творить чудеса. В этом смысле черные превзошли соперника. Маневрируя по всей доске со строгой математической точностью, они создали в стане белых непреодолимые препятствия и, воодушевленные близостью победы, диктуют свои условия. Это и есть для белых позиция глубокого цейтнота, когда времени на обдумывание в обрез: на каждый следующий ход им отведено не более десяти лет…

Решили провести ночь в джунглях, у костра. Газанфар несколько раз предупреждал, что с наступлением темноты возрастает активность тигров, леопардов и прочих хищников. Но мы были вооружены, поэтому оставили без внимания его предостережения.

Ночь в джунглях загадочна, непредсказуема.

Около костра устроили импровизированный столик, накрыли его всеми съестными припасами, взятыми в дорогу. Газанфар обещал назавтра вовремя доставить нас к теплоходу. Обмякнув от солидной дозы виски, Блейк возвратился к прерванному разговору — о расах и нациях.

Он пытался убедить меня, что отдельные расы не желают приобщаться к цивилизации, а потому являются придатками к планетарному обществу. Он имел в виду папуасов, пигмеев, индейцев и прочих обитателей лесов. Но усердствовал тщетно. Не генетические особенности, а сама среда делает человека таким, каким он есть, и только она влияет буквально на все стороны его жизни. Это — свойство природы. Поселите новорожденного азиата, славянина или пигмея в США, и он непременно вырастет американцем, таким, как и окружающие его люди. Вывод? Меняется среда, меняется человек. То же самое можно сказать и о россиянах, которые, судя по всему, не спешат менять свою хаотичную среду, считая ее совершенной. Они слишком консервативны, стремятся возвратиться назад, к своим корням, вопреки требованиям диалектики. Видимо потому, что легче возвращаться к привычному укладу жизни, нежели прокладывать дорогу в неизведанный мир.

При свете костра под ночным тропическим небом Блейк, возбужденный событиями минувшего дня, не желал терять нити нашего спора. Постараюсь дословно пересказать наш диалог.

«— Неужели ты наивно полагаешь, что дикое племя способно достичь уровня нашей цивилизации? — неистово спросил он. — Все они цепко держатся за своих богов, своих духов, как ребенок держится за подол матери.

— Рано иди поздно, — ответил я, — они все будут жить в многоэтажках и разъезжать в лимузинах. Изменятся они и внешне:

— Ты просто невозможный человек, — снова возмутился он, — возомнил себя нигилистом, этаким пророком, разыгрываешь из себя философа новой формации. Впрочем, Мидас, ты ведь умный человек, а мелешь ерунду, отвергая принципы нашей цивилизации.

— Сперва надо разобраться, что ты подразумеваешь под понятием «наша цивилизация»?

— Что тут разбираться? Это ступень общественного развития, основанная на научной мысли.

— Но научная мысль не должна обладать разрушительными устремлениями. Войны, террор, шовинизм… Неужели это и есть цивилизация?.. Слушая тебя, я все больше проникаюсь симпатией к пигмеям…»

Когда наступил рассвет, мы стали пробираться к вертолету. Меня не покидало чувство, что пигмеи где-то рядом, что они наблюдают за нами. И я не ошибся. Когда приблизились к поляне, Газанфар жестом остановил меня и кивнул в сторону вертолета. В просветах деревьев увидел такую картину: вокруг вертолета кружились человечки, вооруженные луками и стрелами. Они что-то оживленно голосили на своем племенном языке.

Газанфар предположил, что они приняли наш вертолет за волшебную железную птицу и спорят, какие духи, злые или добрые, снизошли к ним с небес. Блейк был в своей стихии: он вскинул ружье, щелкнул затвором. Я попросил его положиться на меня и чтобы никакой самодеятельности. Зная, что пигмеи свято чтут своих богов, я, сосредоточившись, включил свою биоэнергию и зашагал к поляне. Увидев ауру над моей головой, человечки побросали в сторону луки, стрелы и пали ниц. Я голосом поднял их на ноги. Один из них, видимо вождь, воздев руки кверху, принялся произносить какие-то заклинания. Его примеру последовали остальные.

Я позвал своих спутников к вертолету. Блейк, выйдя из оцепенения, поднялся в кабину и вскоре появился оттуда с пузатым чемоданом. Он стал доставать сувениры и вручать их пигмеям. Над джунглями разнеслись возгласы восторга: так они выражали признательность таинственным пришельцам. Но задерживаться было опасно, так как пигмеи могли разгадать нашу хитрость. Поэтому мы, поблагодарив их за радушие, взобрались в вертолет и вскоре взмыли в воздух.

Летели молча, каждый думал о своем. Я попытался заснуть, но грустные мысли тревожили мой разум. Так я сидел долго, не смыкая глаз. Позже, когда стал погружаться в мягкий сон, вдруг очнулся, вздрогнув. Разбудило снизошедшее на меня озарение. Но об этом — в следующий раз.

Крепко обнимаю.

Мидас».

10

Врачи разрешили двигаться по палате не больше пяти минут в день, и Жан, опираясь на костыль, шаг за шагом настойчиво упражнялся. Сперва не чувствовал правой ноги, ее как бы вовсе не было — она тащилась, будто Ватная, по полу, подкашиваясь и вздрагивая. Тогда его забирала хандра, пропадал всякий интерес к работе следователя — она казалась безнадежно пустой суетой.

Возмущало хаотичное и жестокое окружение, где честность, добропорядочность, гражданский долг не что иное, как пороки. Будто по велению злого рока брошен он ничтожной соломинкой в этот безумный, неуправляемый океан жизни и тщетно пытается обуздать буйную стихию. Стоило ему взобраться на гребень одной волны к успеху, как другая волна снова отшвыривала его в низину. В этой суете трудно продираться к цели в одиночку. Даже подмога в лице Базалова исчезла благодаря каверзам Маркина. Впрочем, не так он одинок — у него есть Зинаида. Любопытно, где она сейчас, что делает? Он оставил ее наедине с суровой действительностью. Интересно, поверила ли она Вадиму, что ее Жан заброшен в срочную командировку? В то же время корежило от мысли, что Надежда Тарасова, желая того или нет, вбила клин в их отношения, оставив ему мрачные догадки. Верить ли ей? Он до сих пор воспринимал сближение с Зинаидой как неожиданный дар судьбы.

Только на пятый день появился проблеск надежды — он стал ощущать боль от соприкосновения ноги с полом и несколько воспрял духом: значит возвращается чувствительность, значит не все еще потеряно. И тогда он [призывал на помощь всю свою волю и, крепко сжимая под мышкой деревяшку, продолжал упорно тренироваться. Он должен вырваться из поганых лап недуга, снова с головой окунуться в штормовой океан. Он подавит в себе уныние, безволие и будет неистово драться — руками, зубами, глоткой, раненой ногой. Тихая пристань не для него.

Пропуская в памяти все крутые повороты и зигзаги расследования убийств и всего того, что с ними связано, он пытался ответить на главный вопрос: кому именно хотелось вывести его из игры? Маркину? Можно это допустить с большой натяжкой, но не таким же чудовищным способом. Карпухинской братии? Это куда вероятнее. И Тарасова тут сработала кому-то в угоду. Ее непременно надо достать, хоть из-под земли, как только он покинет это пропахшее лекарствами заведение.

Жан в гневе сжимал кулаки. Что стряслось в этом мире с его. жуткой Двойственностью Добра и Зла? Убийцы, мошенники и прочая шваль вольготно разгуливает по планете, а их жертвы, невинные и беззащитные, покоятся в земле. Вот тебе и ответ на вопрос: кто над кем торжествует? И это не какая-то мистика — это прозрачная реальность…

Отвлек Жана от тягостных раздумий скрип двери за спиной. Он глянул через плечо и увидел Вадима — взмыленного, будто после марафонской дистанции.

— Живой?

— Как видишь, ковыляю, — отозвался Жан, улыбаясь. — А ты какой-то не такой. Как твое расследование?

— Оно обретает таинственную окраску. По всей видимости и твое, и мое дело повязаны одной веревкой.

— Не вижу логики, — Жан пожал плечами.

— Не забывай, что Рэм — сын Колымея, человека феноменальных магических знаний и возможностей.

— Ты ведь сам говорил, что о нем отзываются как о чернокнижнике и маразматике.

— Это его недруги.

— Допустим, — согласился Жан. — Но твой Колымей, как подтвердили Светлана и ее мать, погиб. И причем Давно.

— Не погиб. На эту мысль меня натолкнула всеми незамеченная газетная заметка. Да, из нее следовало, что он утонул двенадцать лет назад. Но это не так.

— Откуда знаешь?

— Я встречался с его единомышленником профессором Муратовым, который так же, как и Колымей, был отчужден от университета за незаконные занятия со студентами по оккультике. Муратов тоже так думает, даже убежден, что Колымей инсценировал свою гибель.

— Это еще раз подтверждает его чудачество.

— Напротив. Колымей принял обет изгнанника и скитальца, и я уверен, что он исчез, но не погиб.

Жан с явным равнодушием выслушал рассказ Вадима о его встречах с Муратовым и антикваром Хлебниковым и с показной иронией пробурчал:

— Дерзай, мой друг, усердствуй, авось и выйдешь на своего покойника. Скажи мне лучше: ты не нашел ключ к шифру, найденному в кармане убитого Якова Тарасова?

— Пока нет.

— Любопытно, что могут означать эти тридцать чисел, расположенных в четыре строки? Покажи Королеву, он как-никак спец по этой части. Шифр может что-то прояснить.

Попрощавшись, Вадим ушел. Вслед за ним совершенно неожиданно в дверях появился Завадский.

— Ты ль это, Семеныч, — лицо Жана расплылось в задорной мальчишеской улыбке. Казалось, он вдохнул в легкие солидную порцию элексира бодрости, в чем особенно нуждался. — Ну, прямо, явление Христа. Тебя-то мне не хватало. Только тебе разрешаю ругать меня, наставлять На путь истинный. Только тебе, Семеныч.

Затворив за собой дверь, Завадский стал разглядывать своего приятеля.

— Боже, — покачал он головой, — как они тебя обработали. Больно?

— Да ты садись, — Жан кивнул на стул. — Ты даже не представляешь до чего я рад тебя видеть.

— Пока гром не грянет, ты меня не вспомнишь, — Илья Семенович хитровато усмехнулся, усаживаясь. — Вот прочитал заметку «Покушение на следователя» и счел своим долгом навестить тебя. К тому же Ирина Яковлевна мне все уши прохрюкала, мол, беги, подбодри парнишку.

— Она у тебя мудрая.

— А ты, как я вижу, готовишься к бегу на длинную дистанцию на ходулях?

— Готовлюсь, — грустно вздохнул Жан. — Для начала пробую расшевелить правую ногу, с которой придется заключить временную сделку. Если циркачам удается научить животных разным трюкам, даже эквилибристике, то почему бы и мне не попробовать заново пройти школу ходьбы. Тут я

одновременно и дрессировщик, и подопытный, и экзаменатор.

Завадский наклонился, провел рукой по хромой ноге.

— Правильно мыслишь, дорогуша. Человек может все! Это, кажется, Горький очень метко подметил. И надолго тебя сюда упекли?

— А я убегу, — не задумываясь, ответил Жан. — Сбегу, если добровольно не отпустят.

— Я так и знал, что тебя ничем не удержать, — сказал Илья Семенович и стал выкладывать банки из плетеной авоськи. — Грибы. От Ирины Яковлевны. Поешь, пальчики оближешь. — Он снова коснулся раненой ноги. — Так раньше с войны раненных бойцов доставляли в лазарет.

— Только там знали с кем и за что дерутся, а тут… — Жан размашисто махнул рукой. — Что это все про меня? Я часто вспоминаю нашу последнюю беседу, копаюсь в ней и все время удивляюсь — пророческие слова ты говорил. И то, что Васина в камере прикончат, и то, что спишут все Г грехи на него. Так и было — как в воду глядел.

— И мне не давал покоя твой рассказ, я тоже долго раздумывал над ним, пока не посетила меня такая мысль: если будешь идти напролом и доказывать свою правоту, то с головой в пекло полезешь. Горячность — сестра пораженца. Тут хитрая политика нужна. Знаю, ты не захочешь по мелочевке ловить — тебе подавай рыбу покрупнее. Честно говоря, поражаюсь твой настырности, и это, не сомневаюсь, хорошее качество. Жизнь сама по себе не имеет смысла, если не наполнять ее интересным содержанием — переживанием, радостью, вдохновением, сердечной болью, умением признавать поражение и находить пути к победе… Вот и решил разделить с тобой всю эту чудовищную клоаку, в которую ты попал. Если, конечно, не возражаешь?

— Семеныч, — Жан развел руками, словно приглашая старого приятеля в объятия, — буду только премного признателен.

Завадский извлек из кармана бумагу и подал Жану.

— Вот тебе моя секретная писанина. Прочитай внимательно и хорошенько помозгуй.

Жан с недоумением посмотрел на Завадского, не понимая, какая связь между крупной рыбой и этой бумагой.

— Что это? — спросил он.

— Результат моей тайной операции «Грибная охота»; — засмеялся Илья Семенович. — Все то, о чем мы с тобой говорили, сидя у меня под зеленым шатром, оставило в моем сознании глубокий след. Я несколько раз прокручивал в своей старой голове твой рассказ и… И знаешь куда меня мысленно потянуло?

— Куда?

— Туда, где барахтается толстобрюхая рыба, которую тебе так не терпится поймать. Обо всем этом ты узнаешь из моих каракулей.

— Читать сейчас?

— Пока я здесь, читай.

— Но почему, если я могу послушать тебя?

— Мог бы это из своих уст в твои уши переложить, но… — Он перешел на шепот: — Здесь стены не такие толстые, как кажутся, они могут слышать.

Жан выравнял сложенный вчетверо листочек, поднес его к глазам.

«Ранним утром, покачиваясь во дворе в плетенном Шезлонге, — читал он, — и наслаждаясь солнцем, Мои мысли блуждали по дебрям твоего загадочного дела. Я прибегнул к своему излюбленному приему: отсекал все второстепенное, чтобы докопаться до источника зла. И меня осенила идея. Я вскочил с шезлонга, экипировался грибником, завел свой старенький «Запорожец» и покатил на нем… Куда ты думаешь? В Пустошь Бор. Я накинул на себя капюшон и в своих брюках хаки и кроссовках стал похож на прогуливающегося грибника. Около трех часов я с корзиной в руке прогуливался вокруг бывшей дачи бывшего первого секретаря обкома партии. Собрал для виду всяких там сыроежек, лисичек, черных губ… Но меня ждали другие, более любопытные находки. Обнаружил несколько глубоких ям, какие обычно роют на кладбищах перед захоронением. Были тут и уже сравненные с землей — там проступала по периметру травка. Возле одной из них нашел оловянного солдатика. Не наводит ли это на грустные предположения?»

Жан так и подался вперед, упрямо уставившись на Завадского. Там, в Пустошь Боре, вместе с грибами растут загадочные могилки, в которых, возможно, покоятся жертвы убийц.

— Неужели? — непроизвольно вскипел он.

— Читай дальше, — скривил губы Завадский. А потом у тебя будет предостаточно времени для самоанализа.

Жан возвратился к чтению.

«Однако продолжить охоту мне помешали: какой-то карликового роста человечек с крупной головой и грозным видом окликнул меня и велел проваливаться, пока ноги целы. Ну, я и засеменил к машине вместе со своими смятенными чувствами. Оглянулся и увидел перед воротами на дачу, обнесенную высоким каменным забором, молодых ребят. Они все, как на подбор, были атлетического сложения. Кто загарал, кто резался в карты и нарды. Решил, что это импровизированная охрана, если такая вообще существует.

Все это пишу с одной лишь целью: делай выводы из моей писанины и ни в коем случае не лезь головой в пекло».

Закончив чтение, Жан украдкой взглянул на своего безмолвного рассказчика. Тот ответил ему понимающим взглядом.

— Эти наблюдения усиливают мои подозрения, — наморщив лоб,

— Холмсом придется быть тебе.

— Но скажи, Семеныч, зачем ты делаешь это для меня?

— Люблю тебя, дорогуша, вот и весь сказ.

— И все-таки?

— Ты ведь знаешь, — голос его теперь звучал сипло, дребезжаще, — что много лет я испытывал полное равнодушие к пресной жизни среди людей с их полуживотными страстями и карнавальной парадностью, среди тех, кто заказывает музыку и под нее поет чужими голосами. И вот уйдя из активной жизни, осмыслив все свое прошлое, не смог больше мириться с укорами совести, которые снедают меня по сей день. Я даже испугался собственной бессмысленной жизни — она унизительна и мерзка. Можешь считать, что это своего рода акт покаяния и самоочищения.

Разговор этот подстегивал Жана к решительным действиям. Если даже у этого осторожного, предосудительного, расчетливого в своих действиях человека начали сдавать нервы от чинимого бандитами беспредела, то он тем более не должен скисать и опускать руки. Оставалось только как можно скорее вырваться из непривычного и удушливого больничного мирка и действовать.

11

Вадим заскочил на машине в энергоинститут, забрал с собой Андрея, и они вместе отправились в Соснево. Каждый прекрасно сознавал, что эта поездка, если даже не раскроет тайну гибели Колымея, может много чего прояснить в этой поистине мистической истории.

В дороге они успели о многом переговорить, перейти на «ты». Андрей узнал во всех подробностях о монетном деле, расследование которого вывело Базалова на колымеевские следы. Вадим также дал понять о своей решимости довести следствие до конца.

Добравшись до Соснева, Вадим свернул машину с шоссе на лесную поляну, и вскоре она скрылась в гуще деревьев. Замаскировав «жигуленок», он попросил Андрея, затаиться в засаде, а сам отправился разведать местность.

Лес то и дело перемеживался с открытыми полянами, поросшими низкорослыми кустарниками, и был изрезан неведомо куда идущими тропинками. Горячий воздух дрожал и переливался над недоступным буро-зеленым простором болот. Через несколько минут Вадим увидел колею, извивающуюся между деревьями. Положив поперек палку, чтобы заметить место, он свернул направо и прошагал почти полкилометра, но не обнаружил к никаких намеков на то, что к болотам есть доступ. Когда возвратился, то буквально в нескольких метрах от своей отметки нашел то, что искал: влево ответвлялась еще одна колея, ведущая прямо к зыбким болотам. Камыши и чахлые деревья торчали из непролазных топей, над ними нависали призрачные облака, будто сотканные из света и мрака. Они колыхались, плясали под проникающими сюда солнечными лучами. Сам воздух здесь был пропитан грозным таинством. И трудно было представить, что сюда притягивало юную красавицу со странным и загадочным именем — Кассандра.

Вадим возвратился к машине.

— Придется сменить обстановку, — сказал он напарнику. — Я тут облюбовал новое место для привала. Следует там затаиться и ждать.

Андрей рассмеялся:

— Ждать появления призрака?

— Призраки не нуждаются в монетах… Впрочем, для призраков здесь сущий рай. Они добрались до густых кустарников и, присев на корточки, стали наблюдать.

Тянулись минуты, часы, но, несмотря на все возрастающее ощущение дискомфорта, ни один призрак не удостоил их своим вниманием.

Вдруг какое-то движение заставило их замереть.

Из леса вышел человек в соломенной шляпе, темных очках и с пышной бородой. Вадим узнал его. Это уже было не внутреннее зрение, о котором так много говорилось на занятии оккультистов, а вполне реальное, визуальное, осязаемое. Шел человек, странное поведение которого в комнате покойного Рэма он никогда не забудет.

Человек остановился там, откуда начиналась тропинка на болота. Видимо, его что-то насторожило, потому что он долго осматривался по сторонам. Друзья, затаившись в зарослях, прислушивались к шороху сухих листьев под ногами незнакомца. Медленно, прогулочным шагом тот двигался к кустам, за которыми прятались Вадим и Андрей. От долгого сидения на корточках у лазутчиков затекли и онемели ноги, но шевелиться уже было нельзя. Человек в соломенной шляпе что-то пробурчал, потом возвратился к тропинке и скрылся за зеленью кустов.

Вадим шепнул Андрею:

— Незнакомцу хорошо известна топография этой местности, раз он так легко проникает на болота по опасной тропинке. Но куда она ведет? Ты оставайся, а я пойду следом. Чуть что, дам сигнал.

Бесшумно ступив на тропинку, Вадим двинулся вслед за загадочным обитателем болот. Только бы не спугнуть, не дать обнаружить себя! Вадим ударил себя в бок — пистолет на месте. Без него нельзя рисковать. Если потребуется, пустит в дело.

Тропинка местами была до того узкой, что приходилось балансировать руками, чтобы не свалиться в трясину. Дорожка круто изгибалась, отчего легко казаться неприметным. Вдруг вздрогнул: до слуха донесся лязг металла, потом железяка, протяжно скрипнув, несколько раз хлопнула, и на болотах снова воцарилась тишина. Вадим ускорил шаг, и вскоре перед ним выросли металлические ворота, перекрывавшие тропинку. Они были заперты изнутри. Стояки с петлями, на которых держались ворота, уходили в трясину. Перелезть через плоские, без зацепов, высокие створки было невозможно.

Пока он раздумывал, появился Андрей.

— Ворота на замке, — сказал Вадим. — Старик открыл их ключами и снова запер. Судя по всему, и он, и Кассандра живут здесь, на болотах, отшельниками, изредка покидая свою обитель… Да-да, все сходится, как слова в кроссворде. Мне кажется, что им вовсе не хочется, чтобы кто-либо тревожил их покой. Что будем делать?

— Выход один, — ответил Андрей.

— Какой?

Андрей окинул взглядом болота, над которым медленно сгущались сумерки.

— Уже начинает смеркаться, поэтому надо возвращаться. В следующий раз прихватим с собой карманный фонарик, лесенку или бельевую веревку с крюком на конце и перелезем.

— Ты прав, — согласился Вадим, хотя чувствовал, как его захлестывает азарт и любопытство. — Завтра никак не смогу, а послезавтра осуществим этот замысел и выясним наконец, что нашли эти странные люди в непролазных болотах?

12

Хотя часть записей для будущей книги Игнату пришлось выбросить, пыл творчества, казалось, угасший в нем, теперь воспламенился с новой силой. Да, он должен был просчитать течение своих мыслей на много ходов вперед, тогда бы не очутился в цейтноте. Видимо, не так просто, отталкиваясь от минувших исторических процессов, разглядеть будущее. Он сознавал, что нельзя повернуть вспять развитие общества, но в то же время можно нащупать пути его выхода с обочины на магистральную дорогу, ведущую к Абсолютной Истине. Она закодирована в рассуждениях Мидаса.

Заслышав скрип двери, он обернулся и увидел Кассандру.

— Дядя Игнат, — прощебетала она, светясь от радости, — отец просит спуститься в холл.

Он понял, что получено новое письмо, и поспешил вниз. У камина, держа в руках очередное послание из Средиземноморья, его ждал Колымей.

— Будем слушать? — улыбнувшись, спросил он.

— Еще спрашиваешь!

Кассандра взяла из рук отца бумаги, села и стала читать.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

«Вернувшись из джунглей, мы с Блейком очутились в объятиях друзей. Рассказывали о своих приключениях; о ночевке в тропиках. Потом Геллерт вспомнил шахматную авантюру (оказалось, после поражения гроссмейстера никто из туристов его не видел: Питер Дорсон чартерным рейсом вылетел из Каира в Лондон). Разумеется, все это проходило за добротным ужином, устроенном Ваном Холденом. Люди сближаются, когда их Биологические поля завязываются в некий невидимо-таинственный узел.

Джон Геллерт, изрядно хлебнув виски, снова ударился в политику, и наша пирушка опять переросла в полемику. Надо было видеть, с какой Неистовой страстью Геллерт рассказывал о разработке нового секретного оружия молниеносного действия — зараженного электронного вируса, способного держать весь мир в страхе, диктовать каждому государству свои условия, влиять на политические режимы. Применение его превращает все живое в бестелесное. Это — психология современных «положительных людей», усвоивших древнейшее правило тиранов: человек всегда убивал человека. Создается впечатление, что у политиков и ученых нет времени остановиться, оглянуться назад, осознать безысходность своего положения, покаяться, выпустить из себя дьявольский дух, понять, что разум дан Творцом для созидания, а не для разрушения.

— Если следовать твоей логике, — возразил я Геллерту, — то планета ничейная, беспризорная. Сотни политических партий терзают землю своими корыстными, узкогосударственными интересами. В вашем нынешнем положении только одна партия имеет право на существование — партия выживания.

— За что ты ратуешь? — спросил меня Ван Холден.

— За единого планетарного хозяина.

Географ покачал головой и живописно ткнул пальцем в потолок.

— Бог; вот кто наш хозяин.

— Бог не хозяин, а судья, — возразил я.

— Как это понять? — удивился Блейк.

— Политика, вопреки здравому смыслу, стала реальностью, людей буквально наэлектризовали ею, в ней — реальная угроза гибели Земли, которую подарил вам Творец, — ответил я.

Есть истина в твоих словах, — наконец смягчился антрополог. — Но… Что бы ты сам предпринял, если бы стал подлинным вершителем судеб человеческих?

— В первую очередь уничтожил бы предрассудки.

— Что ты под ними подразумеваешь? — спросил Геллерт.

— Все то, что разобщает людей: обособленность религиозную, национальную, языковую, территориальную и прочую. Именно в этом все ваши беды.

— Но поступательный ход истории не остановить, — сморщив лицо от удивления, заявил Блейк. — Уже скоро человечество взлетит на крыльях разума к невидимым мирам, станет покорять и обживать их. Разве это не фантастика, воплощенная в реальность?

— Стоит ли покорять миры, не познав самих себя?

— Ты считаешь, что мы не познали то, что рядом? — продолжал наступать на меня Геллерт.

— Да.

— Например?

— Биоэнергетика мозга… Она у вас в зачаточном состоянии, сделала несколько шагов и притормозилась. Научная мысль уперлась в невидимое препятствие, потому что живую материю рассматриваете в отрыве от духовного начала. Поэтому и прозябает в трясине медицина, не достигнута телепатическая дееспособность индивидуума. Ключ к успеху заключен в формуле: познай самого себя и мир откроется тебе.

— Ты умный человек, Мидас, — высказался Ван Холден, — а рассуждаешь как дитя, зациклился на неких фантомах.

— Вам меня не переубедить, — я продолжал держать оборону. — Есть способность мозга, есть такие глубины психики, до которых не докопалась ваша наука. Горе вам, если не разорвете эти оковы, не освободите собственную биоэнергию, способную творить чудеса. Только тогда можно возвыситься над мраком и с чистыми руками и открытым сердцем приступать к покорению и освоению других миров.

Теперь в разговор были втянуты все, каждый старался отстаивать свое мнение. Долгое время Ван Холден не знал, чью принять сторону. Наконец он произнес:

— Я пытаюсь понять тебя, Мидас. Согласен, что человеку следовало бы самому измениться, достигнуть такого сознания, чтобы помышлять о полетах на другие планеты. Но мы имеем мир таким, какой он есть. Возможно, лет через сто все изменится…

— За это время здесь не останется ни одной живой души, — резко прервал я его.

… Извини, дорогой Колымей, если утомляю просторными диалогами, излишней скрупулезностью, иногда педантичностью, даже сумбурным пересказом, но ты ведь сам просил, чтобы мои путевые заметки носили описательный и аналитический характер. Я не знаю, насколько Творец внимателен к Земле, но убежден, что в его благие замыслы вмешался Дьявол. Он сделал многое, чтобы разобщить людей, заставить их жить по своим заповедям.

Ваша планета — всего лишь пешка на игровом поле Галактики. Сотни планет, подобных вашей, попадали в подобный цейтнот, но лишь единицам удавалось постичь закон всеобщего тяготения к единению, а познав его — преодолеть пассивность в единоборстве с коварным противником и стать подлинными властелинами пространства и времени, а значит — своей судьбы. Что необходимо? Прежде всего не впадать в хандру и признаться: расстановка фигур на игровом поле не в вашу пользу. Белые слепы, напуганы, бессильны противостоять сопернику, их силы убывают, а значит они кому-то перепадают. Особенно беспомощно выглядят их пешки, а они, между прочим, при тщательных геометрических расчетах способны не только выжить, но и загнать в угол короля черных. Да, потребуются неимоверно сложные коррективы, чтобы наладить тесный контакт между тяжелыми, легкими фигурами и пешками. Тогда появятся новые варианты.

Будет трудно, но другого выхода нет. Сумеете сделать это — спасете партию.

Таков принцип шахматной доски. Ни на минуту нельзя забывать: проигрыш равносилен хаосу, апокалипсису, вымиранию.

В нашей бесконечности есть миры, где напрочь отсутствуют ваши земные пороки… Там вняли советам высших духов, вовремя и безболезненно уничтожили и схоронили эпоху варварства. Земная болезнь — безумие, тесно связанное с физиологическими недугами.

Все мои аргументы и доводы не могли убедить ученых, чьи головы забиты бредовыми идеями, в ошибочности своего мышления. Только Блейк, с которым я побывал в джунглях, молча слушал наши словесные перепалки, изредка пытаясь перевести разговор в мирное русло.

— Боже праведный, — прошипел Геллерт.

— Аура? — спросил Холден.

Блейк кивнул головой.

— Он был бесподобен, велик и недосягаем. Даже пигмеи, недоверчивые к любому пришлому, приняли Мидаса за свое божество.

— Ты того, что ли? — Геллерт удивленными глазами глянул на Блейка, потом перевел взгляд на меня: — А что скажешь ты, Мидас?

— Биоэнергетика, — отозвался я обычным голосом. — Мир невидимых фантомов.

Наступило долгое молчание. Его нарушил Блейк:

— Но скажи, милейший, почему ты всегда употребляешь такие выражения, как «ваша планета», «ваши ученые», «ваши земляне»… Кто ты такой?

Откуда осведомлен о нашем будущем? На кого работаешь? На секту, нацию или ты с небес свалился на наш теплоход?

— Угадал, Фей, — я рассмеялся, — я действительно с небес свалился.

— Выходит, что инопланетяне внешне такие же чудаки, как и мы? — хихикнул Геллерт.

— В течение миллиардов лет разумные существа перелетали с одной планеты на другую, потому они, сотворенные Богом, имеют одинаковый облик.

Джон Геллерт и Ван Холден дружно расхохотались. Только Блейк озадаченно заморгал глазами.

— Странный ты, Мидас, — задумчиво произнес Холден. — Любопытно бы узнать, какая у тебя самая заветная мечта?

— Не иметь ее, — ответил я, — значит жить впустую.

— И какая же?

Понимая всю бесполезность наших споров, я решил перевести разговор на приземленную, бытовую тему:

— Открыть новую планету и назвать ее Кассандрой — символом небесной красоты, чистоты и совершенства…»

Лицо Кассандры зардело от восторга, и она вздохнула полной грудью. Все эти дни в глубине своей памяти она хранила чудесный хрустальный дворец и в нем, как в сказочном сне, наслаждались жизнью принц и принцесса — Он и Она. В тайниках ее сознания до мельчайших подробностей прокручивался тот блаженный день, когда он обнимал ее. От этих воспоминаний сладко замирало сердце.

Встретив на себе мягкий взгляд отца, Кассандра тихо улыбнулась и возвратилась к чтению.

«После этого разговора я долго Не ложился спать, снова пытался проникнуть в психологию своих друзей, пока вывод не напросился сам собой: если учесть, что мои оппоненты олицетворяют цвет прогрессивного человечества, то несомненно — планета безнадежно больна.

Сам Сатана правит миром, вселяя свой дух в наивно-податливые души людей. Князь Тьмы распространяет войны, смуты, грабежи, террор, эпидемии, мор — они буйно накатываются на Землю, как необузданные океанские валы на безмятежные берега. Разве можно жить в этом мире, раздираемом национальными, религиозными, этническими предрассудками, мире, обреченном на вымирание. Вы увязли в трясине удобных привычек. Только отказавшись от них, возможно возрождение. Идти по неизведанному пути всегда трудно и мучительно, но ведь нельзя вечно оставаться новорожденными. Я отыскал приемлимую для вас формулу. Прислушаетесь — излечитесь от эпидемии безумия. Планета — единый организм, значит надо лечить общую болезнь, а не его составные части, как предлагает Геллерт.

Если методом простейшей логики вы, дорогие Колымей и Игнат, проследите взаимосвязь между первым, вторым и третьим письмами, то без особого труда откроете формулу бессмертия планеты. Только следуя ей, можно предотвратить грядущую катастрофу.

Буду безмерно рад; если мои путевые заметки помогут вам в аналитических изысканиях в области тайн мироздания.

До скорой встречи.

Мидас».

13

На Нижегородскую улицу Зинаида шла с работы со смешанным чувством горести, злобы, страха. И — неопределенности. Почему Жан неожиданно махнул в командировку и сообщил об этом не сам, а через своего сослуживца Базалова? Назойливо мучали и другие вопросы.

В эти смутные дни в ней крепла решимость открыться Жану, чтобы вырваться из тисков отчаяния. Признание — все равно что покаяние: перед совестью, перед Богом. Признание — самоочищение. Но мешало двоякое чувство: с одной стороны боязнь потерять Жана, с другой — сына. Поэтому откладывала разговор на потом, надеясь на волю случая. И все-таки…

Почему не дает о себе знать Шалый? И что вообще от нее требуется, чтобы вырвать сына из грязных рук бандитов?

Казалось все напасти разом закружились над ее головой, готовые в любую минуту обрушиться с сокрушительной силой. Она никак не могла сосредоточиться, мысли разбегались…

Уже у самого подъезда кто-то окликнул ее. Она обернулась на голос: пересекая улицу, ей навстречу бежала Надежда.

— Давненько тебя не видела, душенька, — Надя прямо с лета заключила ее в объятия. — Рада тебя видеть. Ты куда направляешься?

— Иду с работы.

— А почему сюда? — лукаво улыбнулась Надя. — Теперь здесь живешь?

— Иногда.

— Хахаль?

Зина кивнула.

— Пригласишь?

Зина снова кивнула, и они вдвоем свернули в подъезд. Хотькова недолюбливала эту вертихвостку. В свое время Яков, друг Рэма, вытащил ее из самого гадюшного в городе ресторана, где та прожигала все вечера, цепляя для развлечения очередного красавчика. И несмотря на то, что о ней ходили всякие вульгарные байки, Надя смогла охмурить Якова и женить на себе. Мужики все неразборчивы в выборе, а Яков — тем более. Ему нравились такие, как эта, хрупкие, с узкой талией: они хорошо липнут к рукам и, хрустя и извиваясь, проделывают виртуозные трюки в постели.

Очутившись в квартире, Надя первым делом, пока Зина готовила на кухне кофе, взялась обследовать гостиную. Осмотрев ее убранство, возвратилась на кухню и села за стол.

— Твой, видно, башковитый, если такую богатую библиотечку сколотил, — заметила она.

Не дождавшись ответа, Надя пошарила в сумочке, достала пачку «Мальборо» и предложила:

— Будешь?

Они закурили.

— Зин, ну брось дуться на меня, — нахмурившись, сказала Надя. — Знаю, ты меня недолюбливаешь. И совершенно напрасно. Я всегда к тебе с душой. Чем могу, поделюсь, помогу. Вот и сейчас, вижу, ты нуждаешься в поддержке. Выкладывай, что у тебя на душе. Говорят одна голова хорошо…

— Ты будешь кофейку? — спросила Зина, никак не отреагировав на слова гостьи.

— А нет чего покрепче?

Зина открыла холодильник, вытащила бутылку:

— Бренди.

— Превосходно, — Надя подставила чашку. — Плесни вместе с кофейком.

Зина налила, и та опрокинула напиток в глотку.

— А теперь выкладывай, что стряслось, — серьезным тоном произнесла Надежда.

Зинаида больше не могла сдерживать себя. Гнев и негодование, которые она искусно скрывала последние дни от людского внимания, сами просились наружу.

— У меня украли сына, — призналась она с отчаянием и безысходностью в голосе. — Выкрали из летнего лагеря и держат в заложниках.

Надя напустила на себя задумчивый вид. Она попросила повторить кофе с коньяком, отпила из чашки, потом придвинула свой стул поближе к

— Можешь ли конкретно сказать, кто это сделал?

— Только кличку знаю — Шалый. Обещал дать о себе знать и надолго затаился.

Надя встала, подошла к телефону.

— Так бы сразу и сказала, — и набрала номер.

— Это ты, Рантик? — холодным и надменным голосом спросила она.

— Что, что! Какого хрена ты украл сыночка моей лучшей подруги? Не знал, не знал… Что? И слушать не желаю, лучше побереги свою жопу от приключений…

Беспомощная и беззащитная Зинаида, затаив дыхание, не отрывала глаз от Нади, которая отчитывала какого-то Рантика. И все это делала ради своей «лучшей подруги».

— Повторяю, — невозмутимо и дерзко нажимала она на Рантика, — если хочешь сберечь свою засранную жопу, тащи сюда заложника. И слышать ничего не желаю… Достаточно мне кое-где и кое-кому раскрыть твои грязные делишки, как загремишь на полную катушку. А я, сам знаешь, слов на ветер не бросаю. Понял, подонок? Что? Вот это уже лучше… Минутку. — Надя бросила взгляд на Зину. — По какому адресу? Запоминай: улица Нижегородская…

— Дом семь, квартира восемнадцать, — подсказала Зина.

— Дом семь, квартира восемнадцать, — повторила Надя. — И без проволочек. Чтобы через полчаса сынуля был у своей матери. Иначе…

Она бросила трубку, возвратилась к столу. Зина села напротив и вкрадчиво спросила:

— Ты уверена?

— Привезет как миленький. Он давно у меня на крючке, презренный ублюдок. — Надя смахнула с лица вид злющей мегеры и притворно-мягко спросила: — Ну, что, нальешь еще?

— Конечно.

Зинаида тут же наполнила чашку, налила себе в рюмку, и они со звоном чокнулись.

— Не думай, это не треп, — голос у Нади теперь был хриплым, язык заплетался, глаза блестели. — Я не уйду отсюда, пока не увижу сынулю в твоих объятиях. Ты плохо меня знаешь, Зиночка. Это по велению Яшки жарилась я в криминальной компании и знаю там каждого, как облупленного. Они все вот у меня где, — и она, поджав зубы, собрала пальцы в кулак. — Все вот здесь.

Зина тяжело встала из-за стола и, заламывая пальцы, прошлась по кухне. Неужели Шалый и Рантик — две клички в одном омерзительном облике? Кто бы мог подумать, что она будет ждать встречи с человеком, который куражился над ней?

— Все будет хорошо, вот увидишь, — продолжала утешать ее Надя. — Ты еще будешь благодарить меня и, кто знает, между нами восстановятся милые отношения. Скажи, как у тебя с новым хахалем?

— Хорошо.

— Рада слышать. А то, что убрали твоего Рэма, не переживай — ему Давно заказана дорога в ад. Как и моему Якову. Они — оба сапога пара. То в обнимку жили, то готовы были друг другу перегрызть глотки. Звериный инстинкт… Живодеры… Твари… Будто для нас с тобой других борухов не осталось…

Она явно была пьяна, но для Зины это теперь не имело никакого значения.

Похоже, Всевышний услышал ее мольбу, так как через полчаса квартиру огласил протяжный звонок. У Зины перехватило дыхание: неужели… Она бросилась в прихожую, отворила дверь и замерла в изумлении: на пороге стоял Шалый, он же Рантик, потирая худую шею, а рядом — ее Витенька. Она схватила сына за руку, втащила в коридор и прижала к груди.

— Сыночек, как ты? Тебя не обижали?

— Нет, мама, только угрожали, — Витя высвободился из объятий. — Скажи, ты снова отправишь меня в лагерь?

— Как сам пожелаешь. А ты хочешь?

— Хочу.

— Завтра же отвезу. А пока отдохнешь, поешь, мама поухаживает за тобой.

В прихожую высунулась Надя.

— Говорила я тебе, что все образуется, — она обняла растроганную мать, успев при этом подмигнуть Рантику. — С такими ублюдками надо уметь разговаривать на их же языке.

Взволнованная и обмякшая, Зина вопросительно глянула на Надю.

— Неужели?.. Не во сне ли все это?

— А ты сомневалась во мне? Напрасно.

— Спасибо, Надюша, ты превзошла все мои ожидания.

От радости Зина была на десятом небе. Все оказалось просто. Чертовски просто!

Молчавший до сих пор Рантик, неторопливо пробасил:

— Возвращаю, но с условием…

Ты еще условия ставишь? — усмехнувшись, прикрикнула на него Надя.

— Не советовал бы вам распространяться о случившемся, — казалось,

слова Рантика были обращены к обеим женщинам. — А ты, — он указал пальнем на Зину, и на его лице заиграла холодная, почти надменная улыбка, — свою роль сыграла отменно, поэтому, как и обещал, возвращаю твоего гаденыша.

Все это казалось странным для Зинаиды: она понятия не имела, о какой услуге он говорил. Ну, познакомилась с Жаном Осиповым, ну, приблизила его к себе, как это и предусматривалось условиями сговора, но какая от этого кому-то выгода? А может быть просто отпала необходимость в ее помощи? — Она недоуменными глазами посмотрела на Надю.

— Все, дело сделано, — сказала Надя, одарив Рантика грозным и насмешливым взглядом. — Ты все высказал?

— Все.

— Тогда убирайся на все четыре стороны.

И тот безропотно убрался.

Неприязнь к Наде мигом прошла, испарилась, отношение к ней проибрело какой-то новый, еле уловимый оттенок. И то, что ее «лучшая подруга» изначально соткана из множества пакостных привычек и подлых поступков, тоже напрочь забыто. Теперь перед ней была совершенно другая Надежда — спасительница, благотворительница, покровительница…

14

Ночь мятежная, призрачная, таинственно непредсказуемая снизошла к Колымею после прочтения третьего письма.

Мысль о неотвратимости судьбы казалась реальной, и вывод напрашивался только один: в пространстве, сотканном из материи и света, существует мистический код — пока неподвластный человеческому разуму. Только расшифровав его, можно свернуть на дорогу к Абсолюту. Мысль ошеломляющая, но… Теперь шахматной доской представлялась планета, клетками — государства, фигурами — правители, пешками — необузданная людская толпа. Игра-перешла в эндшпиль. Победитель получит ответ: что такое человек? Пока до этого не доискался никто — ни философы, ни социологи, ни антропологи…

Видимо, не пробил час, и общество продолжает прозябать в стадии социального младенчества.

Мозг напряженно работал, инстинктивно расчитывал что-то, пытаясь проникнуть в туманный смысл доски, его гипотетических принципов, которыми издревле пользовались разумные существа Галактики. Колымей едва воспринимал то, что выпукло вырисовывалось в его встревоженном сознании.

Он стоял у открытого окна и глядел в ночное августовское небо — молчаливое, холодное, звездное, мысленно перескакивая из одной клетки в другую. Он потер ладонями по груди, зажмурившись, сосредоточился. Иди, приказывал он себе, иди так, как будто ты невесомый… И без колебаний поспешил навстречу неизвестности.

Переливаясь, как радуга, взору предстала прозрачная пелена. Она колыхалась от легкого дуновения ветра… Колымей шагнул сквозь нее, и тьма поглотила его.

Он долго и настороженно двигался на ощупь, пока ослепительный свет не хлынул на него со всех сторон. Звезды излучали яркий голубой свет,

Проникая в смысл математических символов, взгляд останавливается на сером эллипсоиде с изображением знакомых материков, островов, морей, океанов. Рядом — вопросительный знак. Колымей облегченно вздохнул: значит вопрос остается открытым, значит не все ещё потеряно, и надо воспользоваться шансом, пока в Галактике царит спокойствие.

Душа, оторвавшись от плоти, продолжает путешествие по времени и пространству. Теперь она парит над гигантским мегаполисом с величественными куполами и шпилями, сверкающих в лучах красной Луны. Ни границ, ни разделительных стен. Это — планета Гефест, родина Мидаса… Все утопает в иллюзорном мареве: и дворцы, и проспекты, и чередующиеся, как мозаичные кусочки, черные и белые плиты, застилающие огромное пространство. И в нем закипела радость скорого триумфа — пробуждался дар провидца. Жизнь — это неимоверное количество комбинаций, и разум располагает инструментом, способным решать их вполне сознательно…

Ощутив зуд во всем теле, Колымей вздрогнул, зябко поежился. Пелена спала. Он оторвал взгляд от ночного миража, отошел от окна, сел в кресло. Голова раскалывалась от напряжения. В тайниках мозга решались: задачи, неизвестно кем поставленные перед ним. Включив ночник, достал

из шкафа шахматы, к которым давно не притрагивался. Расставил по памяти фигуры в конечной позиции. Провел пальцем по пустым квадратам. Разум, окутанный пеленой серого тумана, прояснялся, прозревал. Теперь доска напоминала ему модель собственной планеты. И его охватил ужас от бесконечных заблуждений.

Собрав в себе всю волю, снова потер ладонями по груди и выждав, пока психогенетическая энергия трансформируется в космическую, возвратился в мир грез и абстракций. Он витал меж звездами, размышляя над неоконченной партией. Темные силы готовы вот-вот ворваться в разорванную цепь неприятеля. У белых каждая фигура движется вслепую, потому что никто не управляет ими. Следует придать игре новый облик мышления, избавиться от страха перед будущим, познать своего истинного Бога, дойти до него своим душезрением. Тогда действия белых будут исполнены смысла. Самогипноз не покидал его.

Вдруг увидел фосфорическое отражение, отпечатанное в глубине светящегося пространства. Стройный, атлетичный, с большими карими глазами. И шрам не верхней губе. Мидас!.. Вот где поистине душа принадлежит вечности — она возвращается к своему Творцу.

В седой бороде Колымея шевельнулись обезвлаженные губы.

— Сын мой, почему я бессилен что-либо изменить?

— Потому что одинок в своем выборе, — будто протяжное эхо раздался в ответ голос с легкой картавостью. — Ты лишь пешка на упругой плоти планеты.

— Но в иных партиях пешка становится центром главного удара. Она способна взять в свои руки управление всеми операциями, подчинив себе и короля, и ферзя, заставить их действовать под свой магнетический диктат.

— Ты верно все понял, Колымей. Вот и действуй.

— Но как?

Холодное молчание было ему ответом.

15

Молодые парни, пройдя через плотное полукольцо стражников в штатском, сидели в приемной и дожидались своей участи: возьмут или нет на работу в это помпезное по внутреннему и внешнему облику заведение? Они твердо усвоили инструкцию, полученную от Жана Осипова через Вадима Базалова.

Ребята сидели смирно и робко, как студенты на экзамене, изредка перешептываясь. Федор был помассивнее своего напарника, повзрослее на два года. Его темные с рыжеватым отливом волосы вились над широким и открытым лбом, подчеркивая независимый характер и некую надменность. Сергей был полной противоположностью: лицо загорелое с выразительными блестящими глазами, над которыми нависали темнорусые волосы. Казалось, он был создан для того, чтобы нравиться женщинам, хотя сам этого не подозревал.

Пока они ожидали своего вызова, секретарша Наташа несколько раз связывалась с шефом, но всякий раз тот отвечал, что занят отчетностью. Наконец в динамике раздался сочный и мягкий голос:

— Что там у тебя, Наташа?

— Тут к вам, Иван Васильевич, по объявлению.

— Опять? — Последовала продолжительная пауза. — Ладно, пригласи.

Они вошли в кабинет и на свое удивление ощутили благостную доброжелательность шефа. Его белоснежная сорочка, не лишенный вкуса галстук, жесты и манеры создавали образ преуспевающего в делах чело-века. Иван Васильевич медленно поднялся из-за стола и шагнул навстречу вошедшим. Круглые голубые глаза, массивный нос и жирные губы вполне гармонировали с его объемностью, с наредкость несгибаемой фигурой. Огромный живот повис над полом, устланном коврами, а руки приглашали гостей садиться в кресла.

Он подождал, пока парни устроятся, потом лицо хозяина кабинета запылало ласковыми, полными нежностью глазами.

— Говорите, по объявлению? Это хорошо. Мне, как руководителю, положено знать, с кем имею честь говорить.

— Мы студенты экономического факультета университета/ — взял слово Федор. — Прочитали в газете объявление, условия работы нас вполне устраивают… Вот и пришли.

— Какая у вас стипендия?

— Семьдесят рублей.

— Негусто. Грузчики у нас получают не менее ста зелененьких. И это всего за три часа работы в день.

— Сто долларов! — Сергей даже присвистнул, и оба вытаращили глаза на толстяка.

— Именно.

Иван Васильевич связался с Наташей, попросил ее пригласить кого-нибудь из отдела кадров. Вскоре появился его начальник — атлетически. сложенный мужчина в расцвете сил, с залитыми кровью глазами, тяжелы-I ми веками и хитроватой улыбкой.

— Иннокентий Семенович, — обратился шеф к своему подчиненному, — много ли мы приняли по объявлению?

— Столько, сколько требовалось.

— Значит, никаких вакансий?

— Нет.

Огромная туша Карпухина на мгновение застыла в раздумии: при всей своей внешней несуразности, в нем чувствовались достоинство и величие. Наконец он, почесывая затылок, промолвил:

— Вот что сделай, Иннокентий Семенович. Откажи двоим, тем', кто потупее и ненадежнее, а этих парней возьми. Они без пяти минут экономисты с высшим образованием, а нам нужны молодые и перспективные. Их заявления я подписываю, а значит беру. А вы, — он тотчас глянул на Федора и Сергея, — можете прямо завтра после университетских занятий приступать к работе. Главное наше условие — ваши усердие и преданность. Если блестнете этими качествами, то пойдете в гору. У меня немало частных предприятий, где ваши ум и способности можно проявить на практике. Но по установившейся у нас традиции придется начинать с погрузки-разгрузки.

Именно с этого начинали почти все, кто сейчас работают у меня главными специалистами компании. — Он перекинул взгляд на начальника отдела. — Так ли я говорю, Иннокентий Семенович?

— Именно так, Иван Васильевич,

— Тогда до завтра, — шеф развел руками, что означало: разговор окончен.

Оставшись наедине с заведующим отделом, Карпухин предупредил:

До города Федор и Сергей добирались маршрутным автобусом. В дороге обменивались впечатлениями, говорили о Карпухине, его шикарно отделанном деревянными панелями и устланном коврами кабинете, его доброжелательности и обходительности в разговоре. Вспомнили и короткий инструктаж Вадима Базалова.

— Думаешь, сможем внедриться? — спросил Сергей.

— Время покажет. Пока ключ к дошифровке «принципа древа» лежит за семью печатями.

— Ты сосчитал, сколько веток на этом символическом дереве?

— Семнадцать.

Прибыв в город, тут же связались по телефону с Базаловым. Тот с нетерпением ждал этого звонка, моля и надеясь, что парни успешно внедрятся в это чертово логово. Вадим понимал, что Жан, временно отошедший от активной работы в самый пик расследования, нуждается в подстраховке и надеется на его помощь.

Договорились о встрече в городском парке. Вадим тут же выехал туда.

— Буду краток, поэтому запоминайте каждое мое слово, — сразу и беспардонно начал Вадим, исподлобья оглядываясь по сторонам. — Лицом к лицу мы можем встречаться только в случае острой необходимости. На первых порах за вами возможна слежка, и встречи со мной могут погубить дело, так как меня в лицо они знают как облупленного. Учтите, если засветитесь, помочь вам при всем моем желании не смогу. И чтобы никаких ненужных телефонных звонков. Встречаться будем раз в неделю — в пятницу в девятнадцать часов на цветочном базаре. Ясно?

— Ага, — пробубнил Федор.

Вадим узнал от ребят, что Карпухину довольно вольготно живется в собственном королевстве, он уверенно восседает в мягком кресле, является выразителем дум и чаяний многочисленного персонала.

— Почему так решили? — спросил Базалов.

— Он уверенно смотрит в будущее своей фирмы, заявил, что занят подбором перспективных молодых специалистов, которые в недалеком будущем займут ключевые посты в филиалах базы, — пояснил Сергей.

— Логично.

Выждав паузу, Федор спросил:

— А как быть, если потребуется передать что-то срочное, неотложное?

— Код знаете — три-ноль-шесть. Звоните, повторяю, только в исключительных случаях по номеру, который я вам дал. Чтобы соблюсти полную конспирацию, называйте код, а это будет означать — встреча в тот же день, в тот же час и на том же месте. Все это необходимо соблюсти, чтобы наши замыслы не рухнули. Подробно рассказывать о том, что нас интересует, не буду. — Вадим протянул ребятам конверт. — Тут все: и инструкция, и рекомендации, и советы, и прочее. Будете выходить только на меня. До тех пор, пока не поправится Жан Игоревич. Еще раз повторяю: обязательно надо войти в доверие, чтобы чувствовать там себя как свой среди своих. Не давайте никакого повода для подозрения и спокойно работайте. Договорились?

Федор пожатием плечей выразил недопонимание:

— Но нам не хочется работать вслепую.

— Почему вслепую?

— Мы до сих пор теряемся в догадках: какое отношение имеет наше внедрение к поискам Колымея?

— Пока косвенное, — ответил Вадим, сам не очень-то уверенный в этом. — Знайте, что Рэм, сын Колымея, бывший работник этой базы, и блуждающий по городу покойник — одно и то же лицо. Поэтому важна любая информация. Нам известно, что люди Карпухина прочесывают город вдоль и поперек, чтобы поймать мнимого или реального Рэма. — Вадим умолк, задумался. Потом достал из кармана конверт, извлек оттуда свежеотпечатанные фотографии. — Вот снимки людей, которые нас интересуют. Посмотрите, узнаете кого-нибудь?

— Только троих, — сказал Сергей, просмотрев снимки.

— Вот как? И кого именно?

— Это — Иван Васильевич, хозяин фирмы.

— Следующий?

— А это его секретарша Наташа Зотова. Все звонки Карпухина проходят именно через нее.

— Это уже любопытно. — Вадим снова задумался. Похоже, парни, сами того не подозревая, добыли весьма ценную информацию. Выходит, Наташа от одной секретной информации переметнулась к другой. И откуда-куда: прямо из следственного изолятора — в секретари Карпухина. — Неплохо бы, — в глазах Вадима мелькнул лукавый огонек, — кому-то из вас приударить за ней, закрутить шуры-муры. Через нее можно узнать многое, если не все. Так… Кто третий?

Федор коснулся фотографии Колымея.

— Тот, кого там быть не должно.

16

Игнат застал Колымея в его кабинете. Тот сидел за письменным столом, сосредоточенно выписывая на бумаге какие-то замысловатые знаки в виде ромбов, квадратов, иероглифов. Увидев друга, он отложил ручку, откинулся на спинку высокого деревянного стула и, сняв очки, протер ладонью усталые глаза.

— Прекрасный день, — блаженно вздохнул он, поглаживая бороду. — Какое это великое чувство, когда знаешь, что твои дела, творческие устремления воплощаются в нечто цельное. Все эти дни я жил надеждой и верой, даже не заводил с тобой разговор об этом, боясь спугнуть свое удовлетворение. Теперь можно спокойно вздохнуть. А что ты думаешь?

Игнат выглядел растерянным и встревоженным.

— Лучше помоги разобраться, Арсен, — в его голосе звучала то ли просьба, то ли мольба. — Совсем запутался.

— В чем?

— В самом себе.

Игнат явно ощущал, что все три письма от Мидаса, несмотря на разнообразие их сюжетов, представляли собой нечто единое, логически связанное и завершенное. Но всякий раз, проникая в их суть, невидимые силы сковывали и разум, и психику, и волю. Он никак не мог выйти из оцепенения, заставить переложить одолевавшие его мысли и ощущения на бумагу. Духовная пустота, провалы памяти, незримая стена препятствия… И задавался вопросом: в полном ли он здравии или сходит с ума? Или темные духи, словно могильные черви, разъедают сознание, влияют на состояние? Ответа не было. И на него снова и снова накатывался ужас сознания, что в нем угасла ясность мышления.

— Понимаю тебя. — Колымей смотрел на него задумчиво, даже сочувственно. — Это объяснимое состояние. Ты завяз в дебюте и никак не осмыслишь первые ходы. Так ли?

— Ты всегда угадываешь мои мысли, — заметил Игнат. — Свои соображения Мидас предельно точно закодировал в шахматных микроэтюдах. Его письма — интригующая повесть. Я попытался обобщить его фрагментарные высказывания в одно целое, но никак не мог проникнуть в замысел, объяснить его. Даже при огромной концентрации внутренней энергии что-то ускальзывало из поля зрения. Колымей помял ладонью свою седеющую бороду.

— Мидас приоткрыл нам дверцу в свой мир, где все естественно и предсказуемо. Любое явление имеет свои истоки, даже худосочный ручеек — он течет, выбирая единственно верный путь. Мы же нарушили эту закономерность, пошли, вопреки здравому смыслу, по бездорожью и заблудились. Не учли, что от первых шагов зависит будущее… А теперь скажу конкретнее и яснее, что тебе мешает разобраться в самом себе. Ты не находишь ответа на вопрос: что это за монстры — духи Зла и Добра? В каком облике они

— Выходит, партию играем с самим собой?

— Вот именно.

— И победить должны самих себя?

— Даже при жесточайших конвульсиях истории. Вся сложность в соотношении тех и других духов на весах истории. Тут единица измерения — поступки. А чтобы они были на благо, надо демилитаризировать сознание. пересмотреть все ценности, обрести новый образ мышления. Иначе войны будут всегда, то затухая, то разгораясь с новой силой, унося в могилы детей, их отцов, матерей… Всех без исключения. Пойдем дальше. Человек отражает действительность, которая его окружает. Тут Мидас попал прямо в точку, рассуждая о среде обитания. Именно она делает человека таким, каким он есть. Это можно сравнить с принципом дерева: от того, какие у него корни, зависит его будущее. Наши же социальные корни разъедены тяжелой болезнью. Срочно нужна особая подкормка. Пошли дальше… Душа Мидаса обитала в совершенно иной среде, поэтому его рассуждения иногда кажутся далекими от официального мнения, понятие о дьявольском растлении душ — надуманными, зыбкими, безумными. На самом деле Зло — это целый мир тайных магических духов, проникающих в хрупкие тела младенцев, в болезненные и слабые души взрослых, порабощая их. Человечество приняло среду такой, какую ему уготовили властители, те самые залитые холодным и жестоким экстазом фараоны-тираны: высокие человеческие ценности они считали пороками, а злость, ненависть, корысть, неравенство, предательство, насилие возводили в ранг добродетеля. Правители возомнили себя наместниками Бога Солнца, уверовав, что только им дозволено прикасаться к сверхъестественной сути, делить со своим богом вкус человеческих жертв. Вся история подчинена этой чудовищной болезни. Так ли я говорю, Игнат?

— Несомненно, об этом говорит весь ход истории. Полчища Александра Македонского, Цезаря, Чингисхана, Тамерлана, Наполеона, Гитлера — все они хотели подчинить мир своим алчным интересам.

— А кто им помогал внедрять в души своих вассалов психологию рабского повиновения? Великие просветители всех времен — философы, поэты, священники, ученые и прочие прислужники демонического общества. Знакомство с историей египетских храмов, пирамид, сфинксов не прошло бесследно для Мидаса. Его ошеломила плебейская философия толпы: воздавать хвалу и почести кровожадным столпам и оплотам Тьмы. Парадокс?

— Конечно.

— За всю многовековую историю человек, следуя велениям тиранов, разрушил столько храмов, дворцов и других зданий, сколько хватило бы для застройки десяти таких планет, как наша! Именно от изначального движения по дорогам истории берут истоки злобы, кровожадности и ненависти людей к себе подобным. Такова реальность. Мидас точно подметил, говоря об извечных истинах: сперва строят дороги, а уж потом развивают по ним скорость. Осознали ли мы пагубность своего движения по бездорожью? Нет! И по сей день правители и политики призывают наращивать вооружение, якобы, ради национальных интересов, чтобы получить иллюзорные завоевания, защитить свою религию, свой народ, свое государство, свой язык… Подумать только: в мире свыше трех тысяч языков! Отсюда и непонимание друг друга, разобщенность. И хотя прежние императоры, короли, цари и прочие правители выброшены на свалку истории, их демонические замыслы, будто разъедающие и извращающие наркотики, продолжают воплощаться в массово-историческую психологию. Человек очутился в штормовом океане собственных заблуждений, прозябает в лабиринтах времени. Новые властители пошли дальше: они довели гонку вооружений до таких размеров, что достаточно нажать на кнопку, как адские машины, созданные земным гением, обрушатся на все жизненное пространство и покроют его толстым слоем радиоактвной пыли…

Колымей встал, нервозно прошелся по кабинету и снова опустился на деревянный стул.

— Не утомил я тебя, Игнат, своими рассуждениями? Не очень ли сумбурно говорю? — осведомился он, испытывающе глядя на друга.

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал Игнат. — И вот о чем я подумал: должна же существовать единая историческая истина?

— В природе она существует, но до нее никак не могут добраться из-за перекрестных идей и мнений. Это в учебниках есть одна-единственная, незыблимая, вечная правда, но в действительности их несколько. Окрашены они в разные цвета, сражаются меж собой неистово, будто ошалелые звери. И я с детства твердо усвоил — правда бывает одна. Мой мудрый дед говорил, что она окрашена вечнозеленым цветом, как символ нескончаемой жизни. С годами к зеленому стали примешиваться другие цвета — черно-белые, желто-красные, голубые… Правд оказалось несколько. У верующего и атеиста, у идеалиста и материалиста, у коммуниста и капиталиста — у каждого своя.

Игнат слушал внимательно и задумчиво.

— Но меня больше занимает принцип шахматной доски.

— Все, о чем я говорил, всего лишь прелюдия к расшифровке шахматной загадки. Из писем Мидаса напрашивается вывод: все белые фигуры должны строить свою тактику противоборства черным исходя из спасительной формулы — формулы единения. Это не просто слова — за ними строгая по своей логике философия. Известно, что Вселенная гармонична благодаря божественному разуму. Стихийное развитие тут исключено. Всякое движение должно быть осмысленным, прогнозируемым. Там, где это отсутствует, орудуют темные силы, там — хаос, войны, разрушения. На этой закономерности основан стержень социального бытия. Земля — единый, цельный организм и нарезать ее по живому на лоскутики, то есть на удельные княжества, по меньшей мере кощунственно. В понятии Мидаса разобщенность людей на страны, религии, языки и прочие атрибуты властных структур — предрассудки. Мир един, а значит должны, быть единая общественная формация, единая конституция, единая политика, единое государство, единое правительство, единый бюджет и так далее.

— Но это же абсурд! — воскликнул Игнат. — А вождизм? А религиозные и национальные пристрастия? А вирус патриотизма, который поразил социальные корни? Можно ли все это изжить и начинать историю с чистого листа?

Колымей задумался, потом снова погрузился в анализ мидасовских писем.

— Но перестраиваться надо, Игнат, иначе партия проиграна и у человечества не будет будущего, мы с тобой явимся последним поколением на планете — уйдем в небытие подобно ацтекам. Тогда не только нас, но и животных ждет судьба динозавров. Инопланетяне-палеонтологи будут изучать исчезнувшие виды людей, некогда обитавших на Земле.

— Для реализации этого проекта потребуется создание единого мозгового центра, — подхватил Игнат мысль Колымея. — И если безвыходных ситуаций не бывает, то, выходит, проект осуществим.

— Да-да, — кивнул чародей. — И такой центр почти есть. Я имею в виду ООН. Если там подхватят эту идею, примут за основу и утвердят соответствующий Устав, потом — всемирную Конституцию, то человечество сможет свернуть на столбовую дорогу, ведущую к Абсолютной Идее, возьмет контроль

— И что получится в итоге?

— Повторяю, дорога длительная, но спасительная. И надо двигаться по ней упорно, шаг за шагом, не теряя надежды. Когда люди осознают эту необходимость, изменят образ мышления, то произойдет всемирная интеграция, начнется процесс оздоровления планетарного общества. Это и будет начальной стадией единения. Настанет второй этап — качественно новое сообщество разумных обитателей Земли. Исчезнут расстояния, люди обретут то, к чему бессознательно стремились все века. Если воплотится эта идея, то покров тепла и веры опустится на окружающий мир, и наши внуки и правнуки будут изучать историю войн только по учебникам, так как войны навсегда исчезнут — воевать будет не с кем. Эпоха варварства, в которой мы сейчас прозябаем, канет в прошлое. Произойдут разительные перемены. Достаточно убрать статьи расходов из бюджетов каждой страны на оборонку, как высвободятся десятки триллионов долларов и лавиной хлынут в планетарную казну. Эти средства окажут решающее влияние на все сферы нашей жизни. Мы одолеем не только нищету и голод — мировая наука ускорит исследования в областях экологии, энергетики, космических разработок, в выработке принципиально новых способов диагностики и лечения любых болезней, исчезнут эпидемии, мор, непосильный труд… Старик Мальтус перевернется в гробу, узнав о полной несостоятельности своей вандалистской теории. Бурное развитие науки, изобретательства окончательно похоронит мальтузианство, боязнь роста народонаселения покинет даже самых радикальных политиков. В кратчайшие сроки будут освоены планеты Солнечной системы. В обиход войдет новое понятие — галактическая цивилизация. А теперь скажи, Игнат, что нужно для осуществления этих замыслов?

— Вытравить из людского сознания все то, что мы называем первобытным инстинктом, политикой, разделяющей людей на касты по цвету кожи. Тогда канет в былое национальный и религиозный фанатизм, мнимый патриотизм, — ответил Игнат.

— Вот именно. Кощунственна сама идея патриотизма — она зовет нас на встречу с собственной гибелью. Политики даже не подозревают, до чего их мысль наэлектризована мнимой любовью к страждущим. Людей призывают беречь и приумножать красоту своей земли, одновременно — отливать пушки, чтобы крушить эту красоту. Не парадокс ли это? Человечество, вооруженное логикой мышления своих предков, продолжает цепляться за привычный уклад жизни и чуть ли не святотатством считает миграцию на планете. А ведь родина — не отдельно взятая страна, это — геометрическая точка в едином планетарном пространстве. Ну, скажи, какая у тебя истинная точка притяжения — курильский островок, Техас, Звенигород или Амстердам?

— Колымеевские болота, — улыбнулся Игнат.

— Вот именно, — подхватил Колымей. — Это и есть наша родина. Повторяю, чувство патриотизма прививали тираны, это слово они возводили в ранг благодеяния. На самом деле — это ложно понимаемый национальный интерес. А ну-ка открой настежь ворота в западный рай, убери все условности и ограничения, и тогда воочию увидишь как от этого громкого и святого слова останется один пшик! Человек волен жить там, где ему лучше. Это тоже закономерность.

— Но захотят ли приблизить давнюю мечту человечества те, кто облечен властью? — спросил Игнат. — К сожалению, многое зависит от воли вождей.

— Ты знаешь, друг, что я не святой, а такой же эгоист от природы, как все живущие, но у моего эгоизма есть реальное обоснование, потому что желаю благоденствия ближним, всем, кто ценой своей жизни стремится приблизить человечество к раю. Вот почему я не люблю вождей и суетящихся вокруг них политиканов. Они заразили и продолжают Заражать общество чумой недоверия, опошляют и оскверняют все мудрое, накопленное веками, пренебрегают закономерностями бытия, втаптывая человечество в скотскую сущность. Вождизм… Колымей презрительно скривил мину и махнул рукой. — Это то, что натворили своими первыми ходами многочисленные правители, строя политику под себя.

— И в этом смысле показательна история России, — подхватил Игнат. — Особенно ее бурный двадцатый век.

— Обрати внимание, друг, и Мидас не приемлет коммунистическую идеологию, считая ее не только противоестественной, но и вредной, аморальной. Ты знаешь в чем величайшая ошибка этих идеологов? — спросил Колымей, и видя, что Игнат затрудняется найти нужные слова, пояснил: — Именно в том, что они, не проникнув в суть индивидуума, замахнулись на построение нового общества. Предлагаемую формацию они рассматривали как некое стадо людей, которым достаточно бросить кость с барского стола, и они тотчас станут ручными, послушными, управляемыми. На первом этапе им удалось покорить психологию толпы, а на втором — кость встала поперек горла. Ошиблись? Да. Это все равно, что сложить роскошный дворец из кирпичей, не скрепив их раствором. Такое здание, как иллюзорная мечта, может только короткое время поражать взор своим величием.

— Не могу не признать твою прозорливость, — согласился Игнат. — Эти идеологи даже не пытались проникнуть в саму суть человека.

— Именно. Как тебе известно, в каждом человеке, как при жизни, так и из поколения в поколение, меняется все: культура, взгляды, знания, психология, возможности, язык, манеры, одежда… Все, все, все… Но при этом неизменным остается одно существенное качество — эгоизм. И не надо долго спорить, хорошо это или плохо — так был задуман человек еще тогда, когда ютился в утробе матушки-Земли. Если это так, то летят ко всем чертям коммунистические принципы, в том числе — «Коллективное — выше личного», под которым жили и много дров наломали: стали насаждать коммуны, колхозы, обобществлять собственность. В результате попали в дерьмо. Если признать эгоизм как неотъемлимое качество человека, то частная собственность — аксиома. Она зародилась вместе с человеком и умрет вместе с ним. А идеологи светлого будущего решили изменить неизменное и создали противоестественный строй, нарушив при этом преемственность времен и чудовищно исказив людскую психологию. Эта проблема давно волновала меня, зато теперь представляю, каким должно быть общество в абсолютном значении. Эволюция только чуть-чуть раскрыла наши безграничные возможности — как биологические, так и духовные. У меня есть ключи к решению некоторых симптоматичных уравнений, а вот подобрать ключи к дверям Абсолюта не могу. Еще не могу… Пока лишь гипотезы, суждения. Но бесспорно что назрела пора пересмотра правил игры. Потребуется время для осмысления и структурирования власти. Каждое государство должно открыться друг другу, сродниться, заключить, если хочешь, брачный союз. При этом вожди не останутся не у дел: они могут войти в состав планетарного парламента. Пусть там отстаивают интересы своих территорий, проявляют заботу о своих соотечественниках. Но главное, что будет в поле зрения нового парламента — планетарные интересы. Исчезнут пограничные столбы, таможни, прочие преграды, разделяющие людей.

— А ты уверен, Колымей, что вожди согласятся с этими правилами игры? — Тогда

— А религия? Как быть с ней?

— Бог един?

— Это не отрицает ни одна религия, — согласился Игнат, — хотя каждая продолжает предлагать своего Бога, свое святое Писание, свои церковные обряды и пристрастия.

— Согласись, что это чистейшей воды абсурд?

— Да, но как вытравить из людского сознания религиозный фанатизм? — вопросом на вопрос откликнулся Игнат.

— У меня особое отношение к религии. Ее деятели ошибаются, говоря, что все от Бога. Это далеко не так. Бог дал нам разум и сказал: «Пользуйтесь им и творите на благо». Что же на самом деле проповедовала религия? Провозгласив свой главный принцип «Не убий!», она цинично лицемерила, потому что благославляла на войны против иноверцев. Не она ли провоцировала крестовые походы, душила инакомыслие, сжигала на кострах еретиков? «Не убий!» — восклицали отцы церкви, закрывая глаза на религиозные войны, уносившие в могилы миллионы жизней прихожан различных верований и конфессий. И как после этого религия может осуждать грешников, если сама погрязла в грехах? Она, кстати, тоже должна стать единой, консолидирующей. Ты, Игнат, в какой-то степени прав, отказавшись от некоторых своих записей, и от заголовка тоже. Думаю, название твоей книги вытекает из наших рассуждений — «Формула бессмертия», а в подзаголовок можешь вынести — «Парадоксы исторических процессов» или что-то в этом роде.

— Принимаю, — одобрил Игнат, поразмыслив. — Потребуется несколько дней, чтобы все переварить в мозгу, переосмыслить.

— Кое-что могу дать тебе в подмогу. — Колымей достал из коричневой папки отпечатанные листы. — Это один из экземпляров моей научной статьи, которую я уже отправил в шведский журнал. Может быть тебе пригодятся мои заметки и выводы, вытекающие из общения с Мидасом, из его писем.

— Спасибо, Арсен, просветил, — сказал Игнат, принимая бумаги. — Но вот о чем я вдруг подумал: все, что ты сейчас говорил, для тебя не было тайной. Так ли?

— В общих чертах.

— Тогда стоило ли вызвать Мидаса?

— Стоило, — решительно заявил Колымей. — Даже очень стоило. Нужен был человек с незакомплексованным мышлением, свободным от наших земных пороков. К тому же мне хотелось проверить свои теоретические выкладки. Мидас оказался единственным, кто не только подтвердил мои убеждения, но и внес в них много нового.

— Думаешь, на Гефесте нет проблем?

— Почему? Без них нельзя. Жить без проблем — значит обречь общество на застой. Движение к Абсолюту бесконечно. — Колымей задумался на мгновение. — Без Мидаса я как без рук.

— Что-то не так? — спросил Игнат.

— Все эти разговоры — область чистых умозрений, а нужны расчеты, доказательства. Каждый раз сажусь за этот проклятый стол, чтобы выстроить уравнения и получить научно обоснованные формулы. Видно упустил какой-то важный компонент. Но какой? Всякий раз логическая связь обрывается… Но я уверен, что мы с тобой на правильном пути. Прояснить ситуацию может только Мидас.

— Кстати, тебя не пугает, что банда, орудующая в городе, может засечь его приезд?

— Волнение не покидало меня с первого дня его отъезда. Утешает, что Мидас обладает высокой степенью выносливости и может менять метаболизм, выживать в самых экстремальных условиях, против него бессильны микробы и вирусы. — Подмигнув смущенному Игнату, он положил руку на его плечо. — Не могу не признать, что какие-то перемены в тебе произошли и, полагаю, к лучшему.

Никакие силы не могли удержать Жана в больнице. Да, побаливала голова, ныла плотно забинтованная нога, но ведь руки целы. «Надо!» — командовал самому себе. Он близок к тому, чтобы поставить жирную точку под всей этой таинственной историей. Тем более, что Вадиму удалось внедрить ребят в самое логово наркобизнеса, снабдить их инструкцией. Именно там, в Пустошь Боре, ключи к проникновению в тайну «принципа древа».

Он выбрался из-под одеяла, схватил костыль, проковылял до двери, прислушался. В коридоре тихо, никаких движений. Натянув на себя полосатые пижамные брючки, набросив на плечи халат, украдкой вышел из палаты и вскоре очутился в больничном дворе…

В этот воскресный день Зинаида в растерянности сидела на диване в гостиной жановой квартиры. Кругом — страшный беспорядок, будто здесь буйствовала оргия. Вперемежку валялись на полу тряпки, груды книг, одежда, бумаги, картонные Коробки, опрокинутые стулья. Она устало поднялась, запахнула на себе халат и, охваченная паническим отчаянием, направилась на кухню.

Вдруг вздрогнула: в прихожей хлопнула дверь, и в комнату ворвался Жан. В больничном халате, домашниках, на костыле. Он даже скрипнул зубами, увидев всю эту вакханалию в собственной квартире: всего мог ожидать, но только не этого.

— Как это объяснить? — возмущенно бросил он. — Кто посмел переворошить мою квартиру?

Она вытаращила на него удивленные глаза.

— Остынь, Жан, и объясни, что значит этот маскарад? Что с тобой случилось?

— Сперва ты объясни, кто здесь учинил разгул? — он бросил на нее тяжелый взгляд. — Кто посмел устроить здесь кавардак?

— Произошло ужасное, — она в тупом отчаянии смотрела на него. — Приходили из твоего управления с ордером на обыск.

— Обыск?

— Пришли по анонимному письму, в котором значилось, что ты подозреваешься в вымогательстве и взятках. Даже номера банкнот…

— Я? Во взятках? Чушь собачья! И ты этому поверила?

— Они меня и слушать не хотели. Все перерыли, нашли какие-то наркотики и пятнадцать тысяч рублей, где совпадают номера первой и после дней банкноты… То есть те номера, которые указал анонимщик.

Он был настолько потрясен услышанным, что автоматически открыл холодильник, взял оттуда бутылку и прямо из горла опрокинул в себя коньяк. Переведя дух, спросил:

— Где обнаружили?

— В двухтомнике Плутарха… Деньги были вложены именно в эти книги.

— И как это объснишь?

Зинаида пожала плечами:

— Думаю, это подстроила Надежда…

— Тарасова? — перекрыл он ее голос.

— А тебе откуда известно?

Жан отбросил костыль, сел на стул, сверля ее горящим взглядом. У него было такое состояние, будто его нарезали на кусочки, потом снова собрали, перепутав части. Надежда и тут успела наследить, последствия ее вторжения в квартиру вполне предсказуемы. У Маркина теперь веские мотивы отстранить его от дела, отправить в отставку или начать новое следственное разбирательство. Мрачная перспектива: он, Жан, и вдруг — продажный сыщик. И все потому, что его дурачат все, кому не лень. Теперь к их числу можно отнести и Зинаиду, которая у него за спиной встречается с этой стервой.

Взбешённый таким заключением, Жан резко поднялся, проковылял к Зинаиде, грубо схватил ее за волосы и швырнул на диван.

— Сиди и отвечай на вопросы, — злобно рявкнул он. — И чтобы без вранья, в котором ты повязла. Когда в последний

Опустив голову, она задергала плечами, не решаясь смотреть ему в глаза.

— Ты что, решила испытывать мое терпение? Отвечай!

— В тот день, когда Базалов сообщил мне о твоей командировке, я случайно встретила ее на Нижегородской, — виновным голосом заговорила она. — Надежда попросилась посплетничать, и я ее пригласила, До этого мы не виделись больше года. — Она подняла на Жана глаза, но, к его удивлению, в них не было и намека на раскаяние. — Что с твоей ногой?

— Лучше скажи, что ты утаивала от меня и какую гнусную роль играла? Это благодаря твоей Надежде я получил пулевое ранение. Это она назначила мне встречу на Покровском шоссе, где меня поджидали головорезы.

— Как? Ты ведь в командировке?

— Был командирован в больницу благодаря этой твари. И знаешь, что

она сказала? Что ты ее закадычная подруга, что вы с ней постоянно делитесь бабскими сплетнями, что моя встреча с тобой в редакции «Городских новостей» была кем-то инициирована. Так ли это?

Она опустила глаза, и на ее болезненно бледном лице Жан прочитал: его слова попали в «десятку». И в эту минуту почувствовал, что ненавидит ее. Ненавидит за предательство, за грязную и нечестную игру, которая свернула его судьбу на обочину. Он словно увидел за ее спиной образ покойного, который обладал ее телом и теперь швырнул его ему за ненадобностью, будто Рэму наперед была известна развязка собственной драмы.

— Отвечай! — отрывисто вскричал он, не сводя с нее глаз. — Я жадно хотел быть с тобой, только с тобой, и ты отвечала мне взаимностью. Мне казалось, что мы сроднились, стали нужными друг другу, что между нами нет недомолвок. Но оказалось, что ты все это время обманывала меня, подыгрывала моим чувствам. Скажи, могу ли я после этого верить тебе? Нет и нет!

— Пойми меня… — жалобно простонала она, вставая с дивана.

Он не сводил с нее злобного взгляда. Исподлобья глянув на Жана, она заметила крутую перемену в его лице что-то дьявольское отражалось в нем.

— Сволочь, вот кто ты! — лихорадочно, изнемогая от отчаяния, крикнул он и с размаху ударил Зину по лицу. Так сильно, что она свалилась на пол. Потом схватил ее за руку и поволок к дивану. Она никогда не видела его таким суровым и одновременно разъяренным.

— Пусти, мне больно! — завопила она, сопротивляясь.

Вырвавшись из его рук, она снова свалилась на пол и стала захлебываться от рыдания.

— Говори же, что скрывала от меня? — голос Жана теперь звучал как приказ.

Она присела на полу, смахивая со щек слезы. Почувствовала неожиданную вспышку обиды и горечи: ее счастье повисло на волоске и вот-вот оборвется. И на ее бледном лице, усталом и отрешенном, отразилось выражение решимости — она поняла, что скрывать свою тайну уже нет смысла. Несколько секунд она собиралась с духом, чтобы признаться во всем, а он пусть решает.

— Это правда, — запинаясь и всхлипывая, пробормотала она. — Я должна признаться, хоть и с большим опозданием, что мы с тобой не случайно встретились в редакции. Только в этом Надежда права. Не отрицаю, что заслужила твою немилость, заслужила ее в ту самую минуту, когда согласилась встретиться с тобой… Меня шантажировали… Эти подонки взяли в заложники моего сына и, чтобы заполучить его обратно, приказали сблизиться с тобой.

— Мог бы посочувствовать, если бы ты призналась в этом сразу, а не разыгрывала роль возлюбленной.

— Позже я поняла, что чувства эти искренние, но молчала… запуталась… Они меня предупредили: если расскажу тебе об этом, то убьют сына.

— И вот эта потаскуха, заманив меня в передрягу, бросается к моему дому, наперед зная, что ты сюда возвращаешься с работы, поджидает тебя, вторгается в доверие, играет роль благодетельницы, и ты приглашаешь ее в мою квартиру. А спрятать наркотики и деньги для такой пройдохи дело пустяковое.

Зинаида возвратилась на диван, зажгла сигарету и жадно затянула в себя дым.

— Подумать только, — продолжал сокрушаться Жан, — она вступила в сговор с шайкой бандитов, с этими ублюдками, теми, кто жаждал моей погибели.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Только молча разглядывала его, ощущая на себе холодный и презрительный взгляд. Но она чувствовала некую раскованность от того, что наконец-то сломался лед его долгого молчания.

— Я даже не подозревала этого — теперь к ее признанию примешивался легкий оттенок покаяния. — Меня даже удивило, с какой легкостью Надежде удалось уладить дело. Всего один звонок и сына вернули обратно. Ты бы видел, как был напуган Витенька…

— О котором я и понятия не имел, — резко перебил ее он. — Одна ложь за к другой. Ты хоть понимаешь, в какой я попал переплет по твоей милости? Твоему поступку есть только одно определение, разумное и логичное — предательство.

— Теперь понимаю, — ответила она, утирая слезы с заплаканного лица. — Если бы я знала о ее подлой затее, то выцарапала бы глаза этой вонючей потаскухе.

И хотя Зинаида говорила правду, в нем все восстало против ее запоздалого признания, против коварства и предательства.

— Хватит притворяться и казаться наивной девочкой! — язвительно бросил он. — Тебя подослали ко мне для шантажа, и ты прекрасно справилась с этой ролью. Сколько же цинизма ты источала, признаваясь мне в верности и любви! Какое скотское лицемерие! Ты такая же сволочь, как Надежда. Два сапога пара.

Последние слова прозвучали как приговор. Она умолкла, не сводя с Жана напряженного, пристального взгляда. Он понял, что она с нетерпением дожидается момента, чтобы покинуть эту квартиру, исчезнуть из нее навсегда, и холодно принял от нее это желание. Схватив с кресла ее платье, Жан швырнул ей в лицо и яростно зашипел:

— Убирайся ко всем чертям! Чтобы твоего духа здесь не было!

Она на секунду застыла, глаза выражали немой вопрос и мольбу к снисхождению, но на нее продолжал смотреть враждебный взгляд. Она собрала свои вещи и, не оборачиваясь, покинула квартиру.

Жан слышал ее гулкие, бегущие по лестнице шаги, и вдруг в нем произошло какое-то раздвоение: одна половина его существа надменно требовала порвать с ней отношения, другая призывала к смирению и осмыслению происшедшего.

18

Последнее письмо от Мидаса многое перевернуло в миросозерцании Колымея, особенно Игната. Несколько раз они перечитывали путевые заметки, обсуждая взгляды высшего разума на процессы общественного развития и государственного устройства.

— Теперь нам остается ждать, — сказал Колымей. — Мидас очень нужен. Его дух окреп в новой плоти, его разум проник в суть нашей действительности и готов с космической высоты оценить все парадоксы нашей жизни. Вот почему с каждым

— Но я не вижу повода для беспокойства, Колымей.

— Не забывай, что охота на него продолжается. Если он пренебрежет гримом, маскировкой, то может оказаться в лапах бандитов. Для них он не кто иной, а Рэм — человек, владеющий многими тайнами преступной группировки. И если они смогли смертельно отравить Рэма, то его пленение будет куда пострашнее.

— И что ты предлагаешь?

— Пока не знаю.

Видя, что Игнат заерзал на стуле, Колымей спросил:

— Ты куда-то собираешься?

— Полина хочет прогуляться, что-то купить.

— Вот и прекрасно. Заодно постарайся выяснить расписание авиарейсов.

Появилась Полина.

— Добрый день, — почтительно кивнула она хозяину замка. — Игнат, мы идем?

Когда они вышли во внутренний дворик, Игнат почувствовал, что на развалинах происходит что-то странное. Приблизившись на цыпочках к воротам и прижавшись к ним, он посмотрел в щелку, прислушался. Сперва различил голоса, потом — приглушенный шум шагов. Не было никакого сомнения, что кто-то, и не один, расхаживает по наружному двору. Сердце забилось от волнения. Отослав Полину обратно, он продолжил слежку. Наконец за воротами появились два парня.

Бесшумно возвратившись в холл, Игнат шепнул Колымею:

— Там люди… .

— Какие люди?

— Незнакомцы.

Кассандра застыла на лестнице.

Дочь, — обратился к ней отец, — быстренько поднимись ко мне, сними со стены двухстволку и тащи сюда. — Потом глянул на Игната. — А ты на всякий случай сбегай за револьвером и будь начеку.

Вооружившись, бородачи вышли из замка. Когда оба, отворив ворота, выскочили во внешний двор, Колымей скомандовал:

— Руки вверх!

Вадим и Андрей были ошеломлены не столько внезапным нападением, сколько появлением, будто из преисподней, чудотворца Колымея. Он жив! Он просто обязан был жить!

Колымей долгим взглядом изучающе разглядывал незнакомцев, а те в изумлении замерли перед «покойником». Наконец Вадим шагнул вперед и, остановился. Он бросил на землю пистолет, поднял руки. Его примеру последовал Андрей. Два дула — двухстволки и револьвера — направлены на нежданных пришельцев. Двенадцать лет сюда не ступала чужая нога, и вот на тебе — кто-то всё-таки проник во владения Колымея.

— Опустите руки и следуйте за мной в беседку! — хрипловатым голосом приказал он.

Оказавшись за изгородью, покрытой ползучими растениями, Колымей велел свом пленникам сесть. Потом быстро и резко, Словно рассердившись, обернулся к Вадиму.

— Мы хотели… — начал было Базалов, но тут же его слова перекрыл голос чародея.

— Молчите, здесь говорю я. Не желаю слушать всякий вздор, всякие оправдания. Вы вторглись в чужие владения.

— Но…

— Никаких «но», — гаркнул Колымей и посмотрел на Вадима таким проницательным взглядом, что, казалось, проникал внутрь. — Пришедший с оружием не имеет право на доверие. Садитесь, садитесь, господа-шпионы, — он снова повысил голос, подталкивая непрошенных лазутчиков в грудь. Затем схватил Вадима за запястье, но тут же отпустил. — Допрос может затянуться, да и спешить вам уже некуда. — Вадим и Андрей сели.

— Нет, не так, а чтобы лицом к свету.

Пленники беспрекословно подчинились.

Колымей посмотрел на Игната. Тот продолжал держать пришельцев на мушке, и это придавало чародею чувство уверенности. Он опустил двухстволку, вплотную приблизился к парням. Его глаза долго изучали их и снова остановились на Вадиме. Колымей схватил рукой его большой палец.

— Вы когда-нибудь участвовали в гипнотическом сеансе?

— Нет.

— Значит с вами придется повозиться.

— Но зачем?

— Чтобы у вас язык сам разгулялся во рту.

Базалов нерешительно улыбнулся:

— Но я и так все готов рассказать. Скрывать мне нечего.

Колымей тряхнул головой:

— У меня нет детектора лжи, да он мне и не нужен. — Подняв брови, он посмотрел на Игната. — А ты можешь опустить револьвер, но будь начеку. А где Кассандра?

— Я здесь, отец, — послышался голос из-за беседки, и девушка предстала взору пришельцев.

Ее поразительная красота без всяких изъянов сделала Вадима немым, и он сидел зачарованный ее нежным личиком, большими голубыми глазами, гибким станом, легкими движениями и мелодичным голосом. Это ее, оказывается, он тщетно разыскивал в глухом районе города, выдавая себя за дальнего родственника.

Но Вадим тут же из чувственного созерцания был возвращен с небес на землю тем же повелительным голосом:

— Не отвлекайтесь, смотрите только на меня.

Кивком головы он дал понять Кассандре, что сеанс можно начинать. Она приложила руку ко лбу гипнотезируемого и молча дала знак отцу. Тот бросил пристальный взгляд в зрачок правого глаза Вадима, потом последовали продолжительные пассы сверху вниз, с головы до уровня желудка. Минут через пять все убедились, что пленник погрузился в гипнотический сон.

— А теперь я сам разговорю вас, — проговорил Колымей, — узнаю, с какими мыслями вы забрели туда, где вас никто не ждал. Назовите свое имя?

— Вадим Базалов.

— Кем работаете?

— Следователем.

— Какое дело расследуете?

— Их два. Первое: убийство Рэма Багратова, таинственное исчезновение его трупа. Вслед за этим последовало убийство его жены, похищение ее матери и сына. Дело второе: история, связанная со старинными золотыми монетами, которые через антикварный магазин заполонили город…

Андрей в полном изумлении следил за происходящим, испытывая понятную гордость за своего кумира. Мог ли он еще вчера предположить, что окажется в гостях у живого «покойника» и будет следить за магическими манипуляциями великого магистра, сознательно замуровавшего себя в недоступном храме, огороженном от внешнего мира трясинами? Неужели он может так легко проникать в сознание человека читать его мысли? Неужели и это в его силах?

Неожиданно его кумир, встретив на себе укоризненный взгляд Кассандры, осекся. Андрей понятия не имел, чем вызвана эта заминка.

— Не говорите ничего лишнего, а только отвечайте на мои вопросы, — приказал Колымей и продолжил допрос. — Значит, вы проделали огромную работу, прежде чем выйти на меня?

— Да

— Может быть вспомните, по какому адресу вы искали меня, точнее Кассандру, дочь мою?

— Вашу дочь? — с оттенком сомнения спросил Вадим.

— Здесь вопросы задаю я, только я, — раздраженно осек его чародей.

Вадим назвал адрес.

Теперь Колымею было предельно ясно, какой родственничек так дотошно через соседей доискивался встречи с Кассандрой. «Пронесло» — подумал он и посмотрел на дочь, которая даже не догадывалась, что у ее отца есть сын.

— Все ясно… Кроме вас еще кому-нибудь известен этот адрес?

— Думаю, нет.

— С какой целью вы явйлись сюда?

— Выйти на след Колымея, уточнить версию его гибели…

— Можете не продолжать отвечать на этот вопрос, — снова оборвал его Колымей.

Однако Вадим продолжал рассказ о своих предположениях относительно судьбы профессора. Колымею ничего не оставалось, как слушать. Потом спросил:

— Вам предложили расследовать дело о монетах?

— Да.

— Продолжайте. Что было дальше?

У Вадима действительно развязался язык. Он поведал,

— С кем вам пришлось встречаться в ходе расследования? Назовите их полные имена?

— Аскольд Евгеньевич Муратов… Валерий Самуилович Хлебников… Василий Илларионович Ладынин…

— Говорите, Муратов? — переспросил Колымей.

— Да.

— Каков он из себя? -

— Стареющий человек приблизительно вашего возраста, не склонный к полноте, с серьезным вдумчивым взглядом, широким любом…

Вадим заколебался, не зная, продолжать ли свой рассказ, но слова вырывались из него сами собой. Он поведал все, что знал о Муратове, даже об обществе по аномальным явлениям и парапсихологии, на заседании которого присутствовал. И о том, что Аскольд Евгеньевич выделил

трех парней для организации поисков Арсена Давидовича Багратова.

Колымей расхаживал по беседке, иногда молча кивал. Его смятение и раздражение на время отступили, а вскоре и вовсе исчезли бесследно, точно клуб дымки над болотом, унесенный порывом ветра. Он неторопливо поднял руку.

— Хватит, остановитесь.

Кассандра дунула Вадиму меж глаз, слегка потерла его лоб, стиснула руками его виски. Колымей произнес:

— После третьего удара в руку можете просыпаться. Раз, два, три…

Вадим открыл глаза, протер их.

— Где я?

— Следователь Базалов, — услышал он, и его взору вновь предстал живой профессор. — Следователь Базалов, приношу вам свои глубочайшие извинения. Теперь я знаю, что вы со своим напарником явились сюда с миром. Но… Но лучше бы вы не приходили. Вы единственные, кто смог раскрыть тайну моего существования, которую я скрывал от внешнего мира все двенадцать лет. Информация, которую я услышал от вас, потрясла меня до глубины души — за вашими скупыми словами передо мной воскресал целый мир, в котором я когда-то вращался.

Вадим тяжело вздохнул.

Теперь на него смотрел теплый и добрый взгляд, и его невольно охватил трепет восхищения перед чародеем, решившегося броситься во тьму неизвестности. Он почувствовал, что что-то в нем изменилось после сеанса, но что именно, не догадывался. На лице Андрея он читал те же мысли. У Базалова и раньше было подозрение, что за событиями последних дней таится нечто загадочное, не поддающееся объяснению.

— Раз вы здесь, то будьте моими гостями. Нам много о чем надо логоверить Кассандра!

— Да. отец.

— Ты слышала, что я сказал, у нас гости. А ты заешь, как надо встречать хороших гостей?

— Будет сделано по первому классу. — сказала она резво и поспешила на кухню.

Да, не вовремя свалились они на мою голову, подумал Колымей. Придется вести с ними долгие переговоры, чтобы и тайну сохранить, и расследование монетного дела предотвратить. Но как бы там ни было, следует смириться с тем, что произошло. Все тайное рано или поздно становится явным.

19

Всю ночь Жан не мог сомкнуть глаз. Тяжелые думы порождали злобу, ненависть, панику. Мог ли он предположить, что в один прекрасный день окажется лицом к лицу с грудой разбитых иллюзий? Бессилие что-либо осознать все сильнее пронизывало его существо. Мозг отказывался подчиняться. Надо дать себе отдых, отключиться на время от дел, чтобы собрать остатки сил и снова ринуться в бой.

Он поднялся и, выпив два стакана крепкого кофе, навел порядок в своих мыслях. Но никак не мог избавиться от ощущения пустоты и заброшенности в квартире. Закурил одну сигарету, потом другую, третью… Первое, что пришло в голову, позвонить в спецгруппу.

— Прочесали местность, но никакой женщины не обнаружили, — ответили оттуда. — Вполне возможно, что она была сообщницей преступников и укатила с ними на «Волге».

— Обнаружили машину?

— Она была брошена в лесу на въезде в черту города. Поиски беглецов осложнены тем, что «Волга» числится среди краденных. И «Лада» — тоже.

— А их владельцы?

— Они никак не связаны с этим происшествием.

Грустно усмехнувшись, Жан бросил трубку. Все тот же почерк: в покушении на бывшую секретаршу Ирину Слепцову тоже была использована краденная машина. Понятно, он имел дело не с группой дураков, а с расчетливыми и хладнокровными головорезами, действовавшими по чьей-то указке. Но опускать руки нельзя. Остается уповать на свою настырность или счастливый случай — тогда может что-то измениться в его непредсказуемой судьбе. Но почему не дает о себе знать Вадим? Впрочем, он вряд ли знает, что произошло в квартире на Нижегородской.

Жана потянуло на свежий воздух — тошно сидеть в пустой квартире, где, казалось, стены и потолок давят со всех сторон. Он быстренько оделся и, опершись на костыль, вышел на улицу. Нет, идти к Зине он не собирался — с ней все решено окончательно и бесповоротно: она предала его нагло и жестоко, а этому прощения быть не должно.

Солнце долго не показывалось в это утро. Накануне вечером и всю ночь лил дождь. Лишь тусклый свет струился с неба, затянутого низкими тучами. Погода настраивала на раздумья. Жан направился в ближайший сквер, окаймленный двумя кольцевыми аллеями. Надо обо всем поразмыслить — спокойно, неторопливо. К счастью, аллеи оказались тихими и пустынными. Он устроился на массивной скамейке и запрокинул кверху голову с закрытыми глазами. Мозг заработал, переворачивая нагромождения мыслей и фактов. Только вчера ему казалось, что он распутал сложный клубок преступлений и был бесконечно удовлетворен собой. И вот на тебе — ты сам преступник, схваченный с поличным. Только от одной этой мысли чувствовал себя униженным, оплеванным, брошенным на произвол судьбы. Но кто стоит за этим шантажом? Он вдруг ощутил страстное желание драться с кознями Маркина с той бешенной энергией, на которую способен. Маркин стал чужим и далеким. Теперь Жан возненавидел все то, что символизировало Маркина — его надменный тон, саркастическо-издевательскую ухмылку, манеры, жесты, рассуждения. Он даже начинал стыдиться называть себя следователем только потому, что им руководил и манипулировал Маркин.

Наконец Жан понял, что его так и подмывает схлестнуться с шефом, и он заковылял в следственное управление, стуча об асфальт деревяшкой костыля. В первую очередь заглянул в свой кабинет — Вадима не было. Он собрал лежащие на столе бумаги в папку и отправился к начальнику, хотя от одной мысли о встрече с ним у него противно сосало под ложечкой.

Маркин встретил его притворно-сочувственным взглядом, наблюдая как тот тяжело передвигает раненную ногу.

— Ну и влип ты в переплет, — сказал он с добродушной грубоватостью. — Больно?

— Не строй из себя сердобольного, — оборвал его Жан. — Это тебе не идет. Лучше скажи, как нам дальше жить и работать?

— Никак… Закрывай дело и — в отставку. — Маркин побарабанил пальцем по столу. — Это самое лучшее, что могу тебе предложить.

— Как! — растерявшись, воскликнул Жан.

— Если тебе не известно, то объясню, — Маркин смотрел

Жан с изумлением глянул на шефа.

— Шантаж! Чистейшей воды шантаж! Неужели ты, Сергей, мог поверить в это?

Сжав губы, Маркин нахмурился. Его худые щеки, подернутые паутиной морщин, налились розовой краской, отчего лицо стало казаться старческим. К резкому тону Жана он уже привык, но ему не нравилось, что подчиненный говорит с ним как ровня, даже с осуждением и негодованием.

— Но тебе никто не поверит, — шеф развел руками, чеканя каждое слово. — По старой дружбе я не буду возбуждать дело, а дам тебе неделю для передачи своих полномочий старшему лейтенанту Аверьянову. В заявлении можешь указать: «Из-за полученного ранения во время задержания преступника не могу продолжать работать в управлении…» и так далее.

— Сергей, неужели ты сам веришь в это? — повторил Жан.

— Нужны документальные подтверждения твоей невиновности, нужны алиби, — Маркин ядовито улыбнулся, — а не словесный понос.

— Будут… Из-под земли достану, но будут.

Наступило долгое молчание, во время которого Жан понял, что напрасно дал волю языку. Не отводя изумленного взора от Маркина и мучительно боясь обнаружить внезапно овладевшую им нерешительность, он услышал в ответ:

— Ты неисправный оптимист, но факты против тебя.

— Не факты, а шантажисты, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Не надейся, что я успокоюсь пока эти ублюдки будут разгуливать на воле и хладнокровно расправляться со своими жертвами.

— А я не вижу оснований для дальнейшего расследования, потому что преступник вычислен с математической точностью, и он сам себе выбрал дорогу в ад.

— А я вижу, Сергей. Значит надо разобраться.

— Ну, ты знаешь… — Маркин осекся и сдвинул брови. С минуту он разглядывал письменный стол, постукивая пальцем по покрывавшему его стеклу, потом поднял на Жана жесткий, колючий взгляд. — Суд разберется. Тут я тебе ничем помочь не могу. Впрочем…

Жан не мог позволить, чтобы им заигрывали, как с котенком, но в то же время понимал бессмысленность разговора, навязываемого шефом.

— Что впрочем?

— Откажись от своего настырства, — сказал Сергей Георгиевич, мгновенно смягчась, — прекрати рыться в чужих душах и возьми отпуск хотя бы на неделю. А я, может быть, как-нибудь прикрою следствие против тебя.

Жан никак не мог собраться с духом. Маркин метнул на него примирительный взгляд.

— Устал я, Жан. У меня голова буквально пухнет от всех проблем — оперативных сводок, совещаний, указаний, а тут еще морока с тобой… Ну, как будем?

Жан не переставал удивляться своей скованности. Он не сомневался, что шеф стал для него врагом, но этот враг предлагает утрясти разногласия компромиссом и возвратить в их отношения мир. Увидев бледность на лице Жана и холодную ярость в его глазах, Сергей Георгиевич сделал небрежный жест и совсем понизил голос:

— Может быть подпишем мировую?

Жан чувствовал себя настолько злым, что не мог вымолвить и слова, потому что не ожидал от Маркина такого уничтожающего откровения. Он хотел было огрызнуться, выругаться, но шеф замахал рукой:

— Нет, нет, ни слова. Даю тебе неделю на раздумья.

Жан встал и с трудом подавил в себе гнев и раздражение. Он в упор посмотрел на Маркина и с ужасом осознал, что тот снова обошел его, хотя ему трудно было признать свое поражение.

— Вот что я скажу тебе, Сергей. Запомни, рано или поздно тебе придется признать, что мир вертится не только вокруг тебя и твоих темных делишек.

Оставшись один, Маркин с размаху ударил кулаком по столу, охваченный презрением к самому себе. Он вел этот диалог вопреки своей воли, и от этого признания у него появилось омерзительное чувство собственной вины.

А тем временем Осипов находился в таком смятенном состоянии, что хотелось проклинать все на свете. Он никак не мог выветрить из памяти гнетущий душу разговор, зловещие предостережения, сошедшие из уст Маркина, и в то же время мучало жгучее недовольство своим поведением в кабинете начальника.

Он возвратился к себе, чтобы еще раз осмыслить свои дальнейшие действия. Он думал о том, сколько энергии и смекалки вложено в дело об убийствах, сколько дней и бессонных ночей искал выхода из сложной ситуации. Он поставил на карту даже личную жизнь. И вот Маркин по каким-то своим шкурным соображениям пытается разрушить все его надежды. Но ради чего? В голове пронеслись пророческие предсказания Завадского: «Если не пойдешь на почту за переводом, начнутся новые происки, пока не сдашься. Эти трюки у них хорошо отработаны…» И очередная вспышка сомнений захлестнула его. Почему все, что ему стоит задумать, тут же становится достоянием гласности? Маркину он теперь не докладывает о своих замыслах и передвижениях, бывшей наводчицы — секретарши Наташи — уже нет в управлении, и несмотря на это, кто-то шпионит за ним.

Жан вышел из управления и заковылял вдоль небережной. До самого вечера он, злой и угрюмый, бродил по городу. Ни с кем не хотелось разговаривать. Не хватало рядом только Вадима, в общении с которым он нуждался как никогда. Остальные предали его, предали нагло, жестоко, окончательно. Кто бы мог подумать, что удар в спину получит от Зинаиды, с которой, казалось, сроднился навсегда? Теперь их бурные вечера и ночи выглядели далекими, призрачными, замешанными на лжи и притворстве. Однако он тщетно пытался подавить в себе эти воспоминания: образ Зинаиды постоянно маячил перед ним, не давая покоя.

Чтобы заглушить чувство уязвленного самолюбия, Жан завалился в первую попавшуюся забегаловку. Заказал бутылку водки с закуской. Вышел оттуда еле держась на ногах — его сильно мотало из стороны в сторону.

Уже совсем стемнело, когда желание, пересилив внутреннее сопротивление, погнало туда, куда неудержимо звало сердце…

20

Освещением служила старая переносная керосиновая лампа. Рядом с Колымеем сидели Игнат и Андрей, напротив — Вадим. Их восковые лица казались не столько опьяневшими, сколько разгоряченными и возбужденными. Тусклый свет луны, едва проникающий сквозь живую изгородь беседки, мерцающие звезды, отражающиеся в мутном зеркале застывших болот, довершали эту феерическую картину.

Вадим слушал Колымея и думал о том, что никогда в жизни ему так не везло. Следствие порой ведется неделями, месяцами, а тут все решилось в два счета. Вероятно, жизнь соткана из мельчайших случайностей, каждая из которых может оказаться решающей в твоих поисках. Кто знает

— Такие вот дела, — наконец заключил Колымей после нахлынувшего на него откровения. — Но прошлое ворошить не хочется, пусть оно умрет вместе со мной. Я есть, но меня вроде бы и нет. Приняв однажды обет изгнанника, возвращаться в суетной мир не собираюсь. — Он на какое-то время погрузился в свои мысли. — Я расстанусь с вами при одном условии: все, что вы видели и узнали здесь, должно замереть в вашей памяти и не разглашаться. Договорились?

— Условия принимаются, — твердо произнес Вадим и, встретив одобрительный кивок Андрея, спросил: — Почему вы доверили нам то, что готовы держать за семью печатями до скончания века?

— Объясню, — мягким голосом ответил Колымей, разливая в рюмки коньяк. — Во-первых, я лишь малую толику поведал, только то, что считал необходимым в сложившейся ситуации. Во-вторых, я основательно прощупал закоулки вашего сознания во время гипнотического сеанса, как бы рентгеновским лучом заглянул в вашу суть и убедился в ваших благих немерениях. А гипноз меня никогда не подводил. Каждое произнесенное слово рисовало ваш истинный автопортрет. Благодаря гипнозу я знаю о вас, следователь Базалов, больше, чем вы думаете. — Нахмурив брови, чародей продолжил: — Конечно, доверие надо заслужить, но это единственное, что должно существовать между нами. Поэтому надо совместно поломать голову над тем, как выпутаться из того, что заварил мой друг Евгений Аскольдович.

— Заварил?

— Муратова всегда отличала сдержанность в словах и решениях, выводы делал наверняка и, как в шахматах, которые обожал, просчитывал комбинации на много ходов вперед. Но тут, думаю, оплошал: прилюдно высказал предположение, что я не утонул, и призвал к поискам. Очень опрометчиво. Но дело сделано, нельзя, как говорится, родить дитя обратно, поэтому следует хорошенько продумать наши совместные шаги. Я вам скажу, что надо делать. — Колымей передал Вадиму конверт. — Здесь записка Евгению Аскольдовичу. Пусть прочитает, но пока о нашей встрече речи быть не может. Я рад бы обнять старого друга, но только не сейчас.

— Завтра же передам, — сказал Вадим.

— И еще. Забудьте эти болота. В случае только острой необходимости поддерживать связь со мной можно через Кассандру. Она почти каждый день около двенадцати дня бывает на главпочтамте.

Вадим выбрался из беседки и оглянулся вокруг. В мутном свете луны он едва различал корявые кустарники и деревья, их будто сам дьявол воткнул в гнилую стоячую воду. Очертания старинного храма напоминали неприступную крепость: толстые стены, гладкие от дождей и ветров, стали надежным кровом для его обитателей, В окружении дикой природы Вадим чувствовал себя победителем. Интуиция и на этот раз не подвела его. В памяти всплыл образ чопорного ректора университета Ладынина, шевельнулся его ироничный выпад против своего коллеги: «Тоже мне, Нострадамус! Пророчил себе шестьдесят семь лет жизни, а утонул в сорок четыре…» А он, усопший для всех, сидит и беседует с ним, следователем Базановым. Не призрак, а бодрый, вполне реальный человек с живыми чертами лица, рассудительный, эмоциональный. Может быть Колымей один из тех, кто явился в этот мир из будущего, чтобы повелевать, внедрять в людские головы свои идеи и убеждения?

— Но есть еще загвоздка, — возвратившись к столу, заметил Вадим. — Мне надо как-то выкручиваться перед своим начальством: ведь от меня наверняка потребуют отчета о расследовании монетного дела.

Он рассказал все, что ему было известно. Бородачи внимательно слушали, время от времени переспрашивая. Когда Вадим закончил, Колымей предложил:

— Для начала пойдете к Валерию Самуиловичу и передадите от меня горячий привет.

— Он не такой глупый, чтобы принять привет с того света, — заметил Вадим. — Для него вы на небесах.

— Поверит, когда передадите ему это, — Колымей подал Базалову свернутую в трубочку бумагу. — Кстати, Вадим, это по вашей инициативе мне приходится изворачиваться и раскрываться, чего я побаивался все двенадцать лет заточения в замке.

Вадим улыбнулся. Ему было смешно, что монастырские развалины здесь на полном серьезе называют «замком».

— Да, в замке, — выпалил Колымей, и Вадим был ошарашен телепатической вспышкой чародея. — Для нас эти развалины — убежище, бастион, куда закрыт доступ пошлости, снобизму, лицемерию и мракобесию, всему, тому, что окружает вас. Так вот… Чтобы вам, Вадим, выпутаться и антиквару жить спокойно, сделаем так. Пусть Валерий Самуилович даст вам для отчета письменное объяснение, мол, монеты старой чеканки завозил к нему кто-то издалека, а антиквар, согласно своему уставу, принимал их для продажи, сохраняя тайну вклада. Пойдет?

Вадим задумался.

— Пожалуй, другого варианта не придумать, — наконец согласился он.

— Вот и хорошо.

Вадим обратил внимание на Андрея: его так и подмывало вступить в разговор.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил его Базалов.

— В городе с огромным любопытством следят за событиями, связанными с блуждающим покойником, — озадаченно проговорил Андрей, глядя на чародея. — В его плоти, как выяснилось, некогда был ваш сын Рэм. Неужели и вправду он воскрес?

Колымей рассмеялся.

— Мало ли что пишут газеты… Только в одном они правы: Рэм отравлен двадцать второго июня цианидом и умер.

— Тем не менее, он покинул гроб, — допытывался Андрей.

— Покинул, но в другом качестве. Новый дух посетил его бренное тело, и он стал совершенно другим. Не отрицаю, что к этому воскрешению я приложил руку, но не предполагал, что за покойником начнется охота.

— Выходит, что Рэм и Мидас — одно лицо? — поинтересовался Вадим.

— Можно сказать, что это один и тот же человек по плоти, но… Они друг друга не знают.

— И Мидас должен вернуться сюда из путешествия?

— Несомненно, — ответил Колымей, — и это меня очень беспокоит. Тут потребуется ваша помощь, Надо оградить Мидаса от пленения и уничтожения. Он нужен не только мне, городу, стране, он нужен всему миру. В его голове заключена таинственная формула бессмертия нашей планеты.

— Вы убеждены? — спросил Андрей.

— Видите ли, почти все великие мыслители прошлого и настоящего предлагали свои модели общества. Все они полагали, что достаточно изменить государственный строй, как наступит благоденствие. Формулу бытия они ошибочно искали в новом лике своих стран. Но не нашли. Так ли я говорю, Игнат? — Колымей посмотрел на друга, молчавшего до сих пор, и представил его: — Это мой единомышленник, историк и философ одновременно.

Игнат согласно кивнул.

— Я вам верю, но… — скептично высказался Андрей, — но сомневаюсь, что возможно создать новую общность людей.

— Если направить всю нашу мозговую энергию на эту идею, то дорога созидания сама приведет нас к этому обществу.

— Признаюсь, Арсен Давидович, — обратился Вадим, — что я наслышан о ваших магических способностях, многие называют вас волшебником и чародеем, утверждают, что

— Я не люблю, когда обо мне несут всякую чепуху, и я вовсе не в ответе за все, что обо мне придумали и наговорили. Это вовсе не дар свыше. Любой человек может развить в себе такие возможности. Читать чужие мысли как свои собственные — талант, для этого требуется много времени тренировок и безграничного терпения. Именно посредством телепатии, телекинеза и астрологических выкладок я определил, что и когда произошло с моим сыном и создал совершенно иной образ… — Колымей натянуто улыбнулся. — Такие вот дела, господа хорошие. Теперь вы знаете слишком много обо мне, о моей затворнической жизни, а значит можете невольно навредить эксперименту. Я надеюсь, что наша договоренность не будет нарушена. Можно на вас положиться?

— Можно, — пообещал Вадим. — Но…

— Ни слова больше, — Колымей жестом попросил помолчать. — Я вам верю, поэтому раскрыл тайну Рэма. И тут ваша подмога будет как нельзя кстати — вы должны встретить Мидаса в аэропорту и препроводить его на болота. Я на это очень надеюсь. Будем кончать на этом?

Вадим чувствовал, что кое-что осталось недосказанным, и он внезапно вспомнил о шифре.

— А что если я подкину вам шараду для размышления? — оживился он. — И если вам удастся проникнуть в ее тайный смысл, то тем самым внесете свой достойный вклад в наше расследование.

— Я готов сделать все, чтобы помочь вам.

— Тогда вот вам, — Вадим подал хозяину замка бумагу с цифрами. — Этот шифр вместе с водительским удостоверением был обнаружен в кармане убитого преступника. Что он мог означать?

Колымей надел очки, вооружился карандашом и стал выписывать цифры на газете, застилавшей стол:

16, 19, 10, 17, 16, 3, 1, 16,

20,17,18,1,3,10, 20, 30,

15, 1, 10, 15, 3, 1, 13, 10,

5, 15, 16, 19, 20, 30.

Некоторое время он барабанил пальцем по столу, потом, рассмеявшись, спросил:

— Вашего напарника по расследованию зовут Осиповым?

Вадим вскинул на собеседника удивленные глаза.

— Но откуда вам известно? Я, кажется, не Называл его фамилию?

— Из шифра. Если последовательно пронумеровать буквы алфавита, а их ровно тридцать три, то мы легко прочитаем: «Осипова отправить на инвалидность». Как видите, ключ к разгадке очень прост. Выходит, ваш напарник кому-то сильно мешал?

— И еще как! — воскликнул Вадим и в знак благодарности крепко пожал протянутую руку. — Спасибо, Арсен Давидович, вы нам очень помогли.

— А сейчас идите укладываться, — сказал Колымей. — Для вас готова отдельная комната.

— Я их провожу, — предложил Игнат.

— Очень хорошо. А завтра утром пусть отправляются в город.

21

Жан открыл дверь, вошел в прихожую, заперся на задвижку, постоял, покачиваясь, и крикнул во все горло:

— Зина!

Прислушался. Квартира ответила ему молчанием. Он отбросил костыль и, волоча правую ногу, добрался до шкафа с высоким зеркалом. Увидел в нем помятое, одуревшее лицо. Сделав гримасу, щелкнул каблуком о каблук, вытянулся во весь рост и отдал честь отражению.

— Стерва ты, Маркин… Я бы таким смутьянам подвешивал на нос колокольчики, чтобы люди шарахались от них, как 6 т прокаженных… Я все равно достану тебя, голубчик…

На его губах играла холодная ухмылка.

Но что это? Вместо Маркина на него глядели другие глаза. Он резко обернулся — упершись руками в бока, словно стараясь придать своему виду больше силы и значения, в дверях стояла Зина.

— Ну, что уставилась, как баран на новые ворота? — злобно бросил Жан. — Зачем пришел?

— Чтобы поломать свой костыль о чью-то голову.

— И для этого ты ввалился в мою квартиру?

Жан выпрямился. Он был пьян не только от выпитого, но и от душевного изнурения, и ему было все безразлично.

— Теперь я не только безработный, но и преступник по милости твоей и этой грязной шлюхи Надежды. И что ты прикажешь мне делать?

— Тебе надо протрезветь, а потом можем поговорить. Давай уложу тебя спать.

Ты одна дома?

Нет.

Нового завела? — еле волоча языком, он исподлобья посмотрел на нее. — Дай-ка погляжу на него… на твою очередную жертву.

Он двинулся в спальню. Зинаида схватила его за руку и глянула на него молящим взглядом.

— Не дури, Жан, там спит мой сын.

Жан стоял-растерянный, жалкий, беспомощный. Она приблизилась, обхватила его руками, шепча какие-то слова, но он отстранил ее. Ему не нужны ни утешения, ни ласки, ни жалость. Он не достоин их потому, что проявил слабость. А ее сочувствие ему было невыносимо вдвойне. Боль его до того глубока, что ее не заглушить утешениями.

Таким беспомощным и жалким она его видела впервые. У него даже блестели глаза от проступающих слез. Он взяла его за руку.

Пойдем, я уложу тебя спать, а утром спокойненько обо всем поговорим.

Он уже не сопротивлялся, когда она повела его к дивану и уложила. Обессиленный и обмякший, он, бормоча, поведал ей о случившемся. Несмотря на боль и обиду, старался быть беспощадно объективным.

— Это единственный человек, который внушает мне желание убить его, — лепетал он, и в его голосе чувствовалось полное недомогание. — Маркин — законченная сволочь. Хорошо, если мне удастся занести над ним топор и заставить признаться во всех грехах. Для этого у меня целая неделя.

Утром Жан проснулся в полном недоумении: он лежал в чужой квартире, а рядом, положив голову ему на грудь, спала Зинаида. Что за наваждение, подумал он. Неужели я совсем потерял чувство самолюбия и притащился туда, куда обещал никогда и ни под каким предлогом не появляться?

Он попробовал осторожно высвободиться. Зинаида зашевелилась, открыла глаза, посмотрела на него и очень тихо, почти покорно произнесла:

— Жан, ты можешь меня простить?

— Нет! — он окинул ее холодным взглядом и еще более категорично бросил: — Я допустил непростительную, ошибку, что притащился к тебе.

— Я теперь все знаю.

— Дажетак?

— Ты сам вчера вечером рассказал мне. Не отказывайся от моей помощи, прошу тебя.

Он молча встал, прошел к умывальнику, ополоснул лицо водой и только после этого почувствовал, что к нему возвращается ясность мышления. Почему рай праведников, подумал Жан, лишен вечного обновления души и плоти в награду за благие порывы? Мысли снова зацепили предостерегающее изречение Завадского: «Знаешь, что нужно, чтобы работа приносила тебе радость? Взорвать изнутри всю прогнившую систему правопорядка и создавать ее заново. И набирать людей на конкурсной основе с заглядом в их души. На базе того, что мы имеем, надстраивать — еще более разваливать».

— Выпутываться буду без тебя, иначе ты снова все запутаешь, — отрывисто гаркнул он. — Мне порой кажется, что я живу в стране законченных подонков. И ты — среди них. Будь моя безраздельная власть, я

Она кивнула в ответ, сопя носом. Он глянул на Зину и увидел, что она плачет. Она стояла неподвижно, опустив руки, и из глаз ее текли слезы.

Если бы я знала… — процедила она сквозь зубы. — Если бы я знала о ее подлой затее, разве пригласила бы…

Где ее искать?

Она тут же бросилась к шкафу, отыскала записную книжечку, раскрыла

ее и пролепетала сдавленным голосом:

— Вот… Надежда Тарасова, проспект Ленина, 52, квартира 39. Это ее старый адрес.

Она нашла семейный альбом, аккуратно отклеила снимок и передала ему.

— Вот, гляди. Не находишь, что она не столько красива, сколько сексапильна? , .

— Стерва, вот кто она! — он кинул фотографию на стол, будто она была заразной. — Стерва она, дерьмо собачье! Я переломаю ее тонкую шею… Но надо признать — отчаянная стерва. Искусство врага тоже надо признавать. Одним махом расправилась с тобой, со мной, с собственным мужем. Яков в тот злополучный день ехал вслед за мной… Потом его прикончили свои же.

— Яков погиб?

Жан кивнул головой.

Он снова взял в руки снимок, внимательно всмотрелся в него. На фоне залитого солнцем морского прибоя был изображен высокий загорелый шатен. Его сильные руки сжимали хрупкие плечи жены, чей игривый взор направлен на объектив фотокамеры, взгляд у него был таким, какой бывает у влюбленных.

Схватив костыль и не попрощавшись с Зинаидой, Жан отправился на проспект Ленина.

22

Прислонившись к воротам тарной базы, могучий верзила вел беседу с круглолицым парнем с коротко остриженной прической, одетым в шорты и тельняшку-безрукавку. Верзила был на голову выше своего кореша, по его тону и манерам видно, что играет он в этих обширных владениях не последнюю роль.

— Откуда тебе известно, что в фургоне привезли именно Рэма? — спросил коротышка в тельняшке. — Может быть какой-то двойник или, как Рантик его назвал, гипотетический близнец?

— Ну ты даешь, Боровик, — захарахорился верзила по прозвищу Горилла, и его серые глаза, придававшие широкому скуластому лицу жесткое выражение, зажглись ухмылкой. — Думаешь, я совсем свихнулся? У него все как у Рэма: и шрам такой же на губе, и такая же широкая походка… И вообще, Боровик, не спорь. Ты помнишь этот шрам на верхней губе?

— Помню.

— Он там же красуется, а эта едрена вошь, — Горилла с омерзением сплюнул, — все бубнит да бубнит: «Не Рэм я, Мидас я». Я ему чуть шею не свернул, пару ребер поломал, а он все бубнит: «Не Рэм я, Мидас я». Приказал растопырить пальцы и что же: все те же большие пальцы с утолщением. Ну, разве могут быть такие сволочные совпадения у двух разных Людей? Вот я и подумал: придуривается, прикидывается, мол, не знаю я ни тебя, ни твоего Карпухина, ни всю твою шайку.

— Из тебя, Горилла, получился бы сыщик высшей категории, — Боровик сделал паузу, чтобы оттенить собственную шутку, и снова изобразил вид делового человека. — А как насчет манер, общего облика?

Горилла, польщенный столь высокой оценкой своих способностей, выпалил:

— Точь-в-точь, даже глаза те же. Только, знаешь, смотрят они как-то по-другому — духовнее что ли стали. Были с хитринкой, бегающими как у хорька, а тут — умные, сосредоточенные, как у члена-корреспондента. Вот и Гортензия считает, что у него были мозги, член, но души не было. А тут… Впрочем, разве это что-то меняет?

Боровик каким-то особым чувством сознавал, что тут что-то неладно. Ни одно из объяснений Гориллы так и не помогло ему понять, кто такой новоявленный Рэм.

— Кое-что меняет — позволил себе вслух засомневаться Боровик. — Сам знаешь, каким он был — трусливым, услужливым, а тут, пройдя через пытки и издевательства, не сломился, не впал в панику. Как это объяснить?

— Есть правда в твоих словах, — нехотя согласился Горилла. — Сам теперь не знаю, что и думать: или это действительно Рэм собственной персоной, или пора мне обращаться в психушку.

Подъехала большегрузная машина, крытая брезентом. Горилла подошел к заднему борту, откинул брезентовый полог и на цыпочках поднял свое могучее тело, чтобы заглянуть внутрь. Там было пусто. Появился водитель, спросил, кто будет загружать тару. Горилла исподлобья глянул на него, хотел послать как можно подальше, но передумал, увидев сквозь решетчатые ворота двух новичков. Он окликнул их приказным тоном, дав понять о своей властной хватке.

— Федя, кончай перекур и айда с напарником на погрузку.

Когда грузчики приступили к работе, Горилла возвратился к горячему спору с корешом.

— И все-таки очень странно, — пробубнил Боровик, стараясь выглядеть как можно поубедительнее. — Ведь Рэм умер, не так ли?

— Ну, — с ленивым равнодушием промычал Горилла.

— И вдруг — воскрес.

— Ну.

— И стал другим.

Предположение заводило обоих в тупик. Горилла, видимо с детства усвоивший истину, что один человек не может быть в двух лицах, в ответ поморщился, и развел руками:

— Кто-то из нас, наверняка, чокнулся.

— Слушай, Горилла, может быть у него глубокий провал памяти, амнезия что ли? Ведь ты сам говорил, что когда брал его в аэропорту, то так шмякнул эту погань по голове гаечным ключом, что у того разум помутнился. Так это?

— Так.

— Вот и пробел в памяти. — Боровик насмешливо фыркнул, радуясь снизошедшему на него озарению. — После такого удара он не то, что тебя, шефа и всю нашу братву, но и родную мать не узнал бы.

— Ничего не помнят только мертвые.

— Он и был мертвым. Разве не так?

— Может быть и так. — Горилла поверил в прозорливое заключение своего собеседника и это его огорчило. — Но раз шеф поручил мне выбить из него дознания, то я обязательно выбью. Но от своей версии не откажусь: Рэм «сыграл» трупа. Он ведь давно мечтал уйти в тень, дать деру. Вот и придумал хитрость: разыграть покойника, зная, что в этом случае с него взятки гладки.

— Разумно, — поддакнул Боровик. — Ведь абсолютно невозможно, чтобы два человека одновременно жили в одном.

— Вот именно, — Горилла похлопал Боровика по спине. — А на его хитрость мы могли бы ответить своей хитростью: дать ему возможность бежать, а самим проследить за ним. И поручить это тем, кого Рэм никогда в лицо не видел. Этот вариант я хочу предложить боссу, а он пусть сам решает, как раскручивать дело.

К этому времени Федор и Сергей закончили погрузку, и машина тронулась в обратный путь.

23

Маркин сидел в своем кабинете унылым и разбитым. Он понимал, что слишком тяжелую ношу взвалил на свои

Сергей Георгиевич поднялся над столом и раздраженно постучал по нему. Надо посоветоваться с Пряхиным, иначе один неверный шаг и он сам угодит в капкан, и тогда даже областной прокурор ничего не сможет изменить.

Маркин поднял трубку и набрал номер.

— Иван Гаврилович…

— А, Сергей Георгиевич, здравствуй, — услышал в ответ добродушный голос. — Что у тебя?

— Поговорить надо.

— Заходи как можно поскорее, пока я не укатил по делам.

Маркин повесил трубку, взял со стола отчет Осипова о ходе расследования и отправился к областному прокурору.

— Ну, выкладывай, что у тебя, — предложил Пряхин, когда подполковник появился в его кабинете.

— На сердце кошки скребут, Иван Гаврилович, — с горечью в голосе сказал начальник следственного управления. — Имел беседу с Осиповым, но он ни в какую не хочет отступать. Говорит, что успокоится тогда, когда эту свору преступников не ухлопает за решетку. Упрям, как осел. Я заставил его задуматься над своей дальнейшей судьбой, но совсем не уверен, что он пойдет на попятную и примет мои условия.

— Какие?

— Я сделал шаг к примирению, обещал замять дело о взятке и наркотиках, но при условии, если он прекратит расследование этих загадочных убийств и покушений и займется конкретным делом — поисками этого проклятого трупа.

— А он что?

— Ни в какую.

— Сворачивать с намеченного маршрута нам теперь никак нельзя, Сережа, — мягким тоном успокаивал прокурор бледного, изможденного от переживаний Маркина. — Если придется, то осудим твоего Осипова как миленького. Подумаешь, шишка какая! Еще не таких сворачивали в рог. И пусть тебя ни кошки, ни мышки не скребут. Так было, так всегда и будет. Как повернем дело, так оно и закончится.

— А адвокат? А что если он найдет упрямого адвоката и тот подаст апелляцию и докажет невиновность своего подзащитного?

— Скажи мне, пожалуйста, есть ли у Осипова оправдания в отношении взятки? — спросил областной прокурор и сам же поспешил ответить: — Никаких. Он пойман с поличным и делу конец. Ну, а если… Адвокат, говоришь? — Пряхин язвительно усмехнулся. — Я их всех наперечет знаю. Есть среди них весьма красноречивые, которым палец в рот не клади. Такую речь закатят, что прослезишься, не придерешься, а потом как бы невзначай так искусно стушуются перед Прокуроровым оком, что сами отдадут своего клиента в лапы правосудия. Хочешь спектакль по такому сценарию? Если хочешь — будет.

Маркин слушал своего босса, глядя мимо него. Какое-то мрачное чувство собственной ничтожности закопошилось в глубинах его души: игра против Жана приняла ожесточенный характер и может перерасти в скандальную историю. Когда-то они оба, движимые патриотическими порывами, с риском для жизни вылавливали матерых преступников, делились Сокровенными мыслями, последней сигаретой… И презрение к самому себе в нем угрожающе росло: теперь при каждом столкновении они все дальше будут отдаляться друг от друга. Маркин знал, что Жана не переубедить, он не отступится от своих убеждений и намерений, за что, кстати, и уважал его. Это признание и бросало его в жар.

— Ну, а совесть, Иван Гаврилович? — спросил Сергей Георгиевич. — Совесть гложет, не дает покоя. Ведь Осипов порядочный человек, не чета тем подонкам, чье благополучие мы с тобой защищаем.

— Но такова суровая действительность. Ты прекрасно знаешь, что нам теперь не дано разменивать монету — иначе полетим сами вниз головой в бездонную пропасть. Значит надо драться за себя. Я прекрасно понимаю, даже разделяю твои чувства, Сережа. Но, к сожалению, мы с тобой влипли в паутину, барахтаемся в ней, не можем выбраться из искусно расставленных пут. Карпухин еще тот негодяй — он держит нас с тобой в таком подвешенном состоянии и будет держать до тех пор, пока мы податливы, исполнительны, покорны его прихотям. В противном случае этот жирный и обжорливый паук спустится по своей поганой паутине и, не моргнув глазом, сожрет нас с тобой с потрохами. Такова реальность. Тем более, что все уже закручено и запущенно. Завтра в «Городских новостях» появится заметка о вымогательстве Осипова, и эта история получит широкую общественную огласку. Ко мне звонил репортер Зюзин, ну я и дал добро на публикацию. Только просил не очень распространяться, а дать коротенькую заметку, учитывая то обстоятельство, что следствие по этому делу только начинает раскручиваться…

Маркин ушел от областного прокурора со смятенным и мерзким чувством собственной вины.

24

Заметка в «Городских новостях» в буквальном смысле потрясла Вадима. Какое кощунство, какой наглый вымысел! Казалось, мир, сойдя с ума, оторвался от своей орбиты, оставив людей в пустом пространстве наедине со своими звериными инстинктами. Он даже не мог предположить, что, пока будет занят своим расследованием, против Жана кто-то посмеет осуществить наглейшую провокацию.

«УДАР НИЖЕ ПОЯСА

Старший следователь областной прокуратуры Жан Игоревич Осипов уличен во взятке.

Все началось с анонимного письма. Неизвестного автора до глубины души возмутило наглое стяжательство служителя закона, который сам по долгу службы должен пресекать подобные проявления. С корыстной целью он прекратил расследование дела об истинном преступнике, который под тяжестью улик покончил с собой в следственном изоляторе, и попытался обвинить в убийстве невинного человека. В письме указывались номера банкнот, врученных следователю у него на квартире. При оперативном вмешательстве правоохранительных органов эти деньги действительно были обнаружены в квартире Ж. Осипова.

Как сообщил редакции областной прокурор И.Г.Пряхин, вымогательство следователя — удар ниже пояса по престижу работников органов правопорядка, которые в основной своей массе, рискуя собственной жизнью, ведут непримиримую борьбу со всякого рода преступными элементами.

Скоро Ж.Осипов предстанет перед судом, и понесет заслуженное наказание».

Вадим с презрением отбросил газету, тут же позвонил Жану, попросил его никуда не отлучаться из дома, пока они не свидятся.

Застал он друга в удрученном, подавленном состоянии.

— Заранее не вешай нос, — утешал его Вадим. — Давай лучше подумаем, каким оружием нанести ответный удар по этим отщепенцам. Тут нужен бумеранг.

— Лучше скажи, что у тебя новенького?

— Новостей уйма, с чего начать, — скороговоркой выпалил Вадим. — Ты знаешь, что показала расшифровка таинственных чисел? А вот что: «Осипова отправить на инвалидность». Так что ты прав — тебя не хотели убивать. И знаешь, кто мне помог расшифровать?

— Кто?

– Профессор Колымей, который, как я и предполагал, жив.

к Жан тяжело вздохнул и в знак благодарности за эти новости крепко пожал Вадиму руку. Наконец-то засветилось карпухинское логово, засверкало всеми мрачными гранями. Теперь этим тварям не уйти от возмездия. Дело даже не в том, что будет пролит свет на жестокие преступления, а в нечто особенно важном — кто кого одолеет в споре Добра и Зла. Мир должен завращаться именно так, как изначально было задумано.

— Это уже кое-что, — Жан придал своему голосу обнадеживающий тон.

— Версия Ильи Семеновича подтвердилась.

— Но это не все, — на лице Вадима отразилась улыбка.

— Что еще?

— Знаю, что ты мне не поверишь, но должен… И прежде, чем услышать третью сногсшибательную новость, ты должен сесть и обеими руками держаться за стол. Иначе придется тебя, хромоногого, поднимать с пола.

Жан углубился в кресло и горько усмехнулся:

— Ну, сел.

— Итак, слушай. Как я полагал, покойник Рэм… не покойник. Слышишь, он жив. — Видя, что Жан смотрит на него в полном недоумении, прищелкнул пальцами: — Жив, понимаешь? Я собственными глазами видел его в аэропорту. Как только он сошел с трапа самолета, эти изверги оглушили его, запихали в зеленый фургон и укатили… Куда ты думаешь? Туда же — в Пустошь Бор, на карпухинскую базу. Как видишь, все нити ведут именно в это таинственное ястребиное гнездышко.

— Прямо с того света и — на базу?

— Вот именно.

Жан не знал, что и думать, но не верить Вадиму он не мог. Неужели судебно-медицинская экспертиза была липовой или здесь что-то непостижимое человеческому разуму? Он встал, похлопал друга по плечу.

— Выходит, что ты не свихнулся, ссылаясь на проказы сверхъестественных сил?

Выходит.

— Я где-то читал, что такое возможно, но это была фантастика.

— Хочешь еще одну не менее фантастическую новость?

— Хочу.

Вадим специально сделал затяжную паузу, чтобы снова заинтриговать друга.

— Ты помнишь…

В дверь позвонили и Вадим умолк. Жан отправился в прихожую и был приятно удивлен, встретив Алексея Королева.

— Рад, что откликнулся на мое приглашение, — он обнял сослуживца. — Ты нужен мне как воздух.

— Знаю, Жан, плохи твои дела, — с ходу выдал Алексей. — Вот и пришел.

— Тебе все известно?

— Мне положено знать все, что творится у меня под носом, иначе какой я криминалист. — Королев поднял руку, видя, что Жан хочет что-то сказать. — Ничего не говори и слушай. Я давно знал, что тебя собираются шантажировать, даже намекал тебе, но ты не хотел верить. Впрочем, я и сам не очень-то верил, что это может исходить не извне, а изнутри. Знаешь, что в этом случае надо делать?

— Что?

— Есть только один рецепт…

Королев неожиданно замолчал и, присев на стул, в упор посмотрел на Осипова.

— Какой? Говори, Леша, не томи.

— На шантаж отвечают шантажом. Это верный, но немного подзабытый прием. У тебя есть целая неделя.

— И что ты предлагаешь?

— Разговорить Маркина, выудить из него все, что он скрывает от тебя за семью запорами. Тогда все встанет с головы на ноги. Я тебе в этом помогу. Пойдешь на это?

— Пойду. После того, что я сейчас узнал от Вадима, пойду. Для записи разговора с Маркиным нужен карманный магнитофон.

— Будет.

— Спасибо, Леша, ты настоящий друг.

— Значит, договорились, — Королев пожал протянутую руку. — А мне надо бежать в управление. И не тяни с этим — времени в обрез. Перед тем, как пойти к Маркину, обязательно зайди ко мне.

Заперев за Королевым дверь, Жан возвратился в комнату, чтобы продолжить прерванный с Вадимом разговор.

— Ну, и какая у тебя фантастическая новость?

Вадим хотел рассказать о встрече с Колымеем, но на этот раз не позволил телефонный звонок,

— Жан, — услышал Осипов в трубке голос Зинаиды и замер. — Ты слышишь меня, Жан?

Выйдя из замешательства, он пробубнил:

— Ну, что еще тебе надо от меня?

— Приезжай срочно в кафе «Березка», — в ее приглушенном голосе звучала мольба. — Отбрось все неотложное и немедленно приезжай. Умоляю тебя, сделай так, как я прошу.

— Ты настаиваешь?

— Да, если хочешь. Иначе ты никогда не увидишь меня.

— Очередной подвох? — съязвил он.

— Хватит. Жан. ребячиться. Поиезжай. Мы с Надеждой Тарасовой сидим здесь за столиком и попиваем коньяк. Нужна она тебе или нет?

И Короткое время трубка молчала.

— Придешь или она тебе уже не нужна? — снова с мольбой спросила Зинаида.

Он действительно ребячился, хотя был уверен в искреннем желании Зины помочь ему, сгладить свою вину. Он дважды заезжал к Надежде, но на звонки в квартире никто не отвечал. Если он выжмет из Тарасовой признание, то будет иметь на руках неопровержимые козыри. Если отступит, откажется от помощи под напором тщеславия — значит сам виноват, значит не способен подчинить своей воле трезвый рассудок. Ну, а если…

Тогда он будет драться с яростью разъяренного зверя.

— Ладно, скоро буду, — прокричал он в трубку. — Никуда не отпускай эту сволочь до моего приезда.

Он бросил трубку и обратился к Вадиму:

— Ты на своей машине?

— Ага.

— Тогда погнали в «Березку».

25

Мидас ощупал свое изнывающее от истязаний тело. Левая нога вывихнута, сильно болит от прикосновения. Затекшие глаза полуоткрыты… Убивать его, видимо, не хотели, пока не выжмут какие-то сведения. Но какие? И что это за люди, которых он не мог знать, так как вошел в этот мир два месяца назад — мир с его непостижимыми таинствами, мир, которым правят дьявольские силы.

Он хотел подняться, не причиняя себе боль. Но это было невозможно. Оглянулся. Пустая сырая комната с голыми стенами, с потолка свисают тяжелые чернеющие паутины и две металлические цепи. Холодок стоял в спине: оказалось, что он прислонен к железному ящику. Увидев на нем ручку, схватился за нее. Медленно, стараясь не стонать, подтянулся. Ноги под ним выпрямились. Держась за стенку, двинулся к двери. Она накрепко заперта. Он собрал последние силы и дернул за ручку — дверь даже не

шелохнулась.

До слуха донеслись отдаленные шаги. Он замер, прислушиваясь. Шаги приблизились, а вскоре притихли за дверью. Пришлось возвратиться на прежнее место. В замке дважды провернулся ключ, и в комнату вошли два здоровяка. Они плеснули на него ведро воды, подняли и поволокли под аккомпанемент стонов. Открыв металлическую дверь, бросили его на деревянный пол.

— Ну, как, Рэм, вернулась память? — спросил Горилла.

Мидас посмотрел на него. Большого роста, сильно загорелый детина, с глубоко

— Я не Рэм, я Мидас, — тихо произнес пленник.

Горилла внезапно стиснул кулаки, лицо его исказилось от гнева и злости:

— Ах ты, подлый ублюдок! — прошипел он угрожающе, и сильный удар отправил Мидаса в глубокий нокдаун. — Я вырву язык из твоей поганой пасти.

Он шагнул вперед, готовый привести в исполнение собственный приговор, но, вспомнив напутствия босса, остановился.

Когда вновь звякнул замок в дверях и послышались удаляющиеся шаги, Мидас открыл глаза. Через верхнее узкое окно струился сумрачный свет. Голова раскалывалась от боли. Он запомнил, что притащили его сюда по коридору, стены которого сколочены из разных материалов — картона, листов жести, упаковочных коробок.

До слуха донесся скрип половиц — кто-то топал там, над головой.

— Ты не очень, Горилла, — низкий голос звучал мягко. — Смотри, не замочи, иначе у тебя будут большие неприятности. Он мне нужен живой. В его башке такие секреты, без которых можем оказаться на голодном пайке. Понял?

— Понял, Иван Васильевич.

Наступила тишина, изредка нарушаемая скрипом половиц. Потом снова послышался все тот же низкий голос:

— Ты давно приехал, Рантик?

— Только что.

— Есть задание. Притащи Рэма в третий корпус и там организуй смотрины. Пригласи туда наших девиц, тех, с которыми этот негодяй состоял в интиме. Они, думаю, всю его подноготную изучили. Устрой спектакль так, чтобы Рэма расколоть, а я скоро тоже буду там.

Рантик поднялся на второй этаж, распорядился от имени босса пригласить Розу, Гортензию и Лилию, а вслед за ними притащить Рэма. Ему не терпелось сойтись лицом к лицу с ходячим покойником. Если и меня не признает, подумал он, то тут будет над чем поломать голову.

Тем временем Мидас продолжал лежать на деревянном полу. Он понимал, что эти законченные садисты истязают не Мидаса, а Рэма. Так, по крайней мере, они думают, но ведь всю телесную боль принимает на себя он, Мидас.

Сосредоточился на каком-то темнеющем на стене предмете, стараясь восстановить контроль над каждым своим, нервом, каждым суставом. Почувствовал, как начались включения синапсов. Но самоврачевание с каждой секундой замедлялось, а вскоре и вовсе остановилось. Еле теплилась внутренняя энергия — единственная связующая нить между его сущностью и тканью внешнего мира. Попытался вспомнить время, когда у него были другие руки, ноги, лицо, но не мог — это было слишком давно. Тело Рэма — новая материальная деталь его инфернального механизма — продолжало исходить болью.

— Каверзная история, — услышал все тот же низкий голос, но теперь в нем улавливались смятение и недоумение. — Он же был трупом… А может быть это вовсе не он?

— Он самый, — ответил чей-то приглушенный бас. — Неужели и вы, Иван Васильевич, поддались на его уловки? Инсценировал смерть этот ублюдок.

— Надо проверить.

— Проверили.

— Нет, надо мне самому, чтобы убедиться.

Постепенно Мидас приходил в себя. Память медленно уносила его туда, где когда-то был счастлив, где его окружали люди, свободные от земных пороков. Неожиданно замер, услышав внутренний голос, и понял, что его сканер на Гефесте включен. Что было в этом бинарном коде, он не мог сразу разобрать, но было очевидным, что поступали сигналы. Только пропустив их через себя, можно расшифровать отчеканенные в памяти нолики и единицы, исходящие от информанта. Знакомы ли землянам бинарные счисления, посылаемые из Галактики?

Разорванные воспоминания путались в голове. Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов. Неожиданно замер: в нем всколыхнулись новые, доселе неизведанные чувства. Наружу рвался гнев, и не только, а что-то пострашнее… Я жил там свободным человеком, и здесь этого никому не понять. Перед глазами замелькали знакомые картины планеты, орошенной ласковыми лучами огромного светила. Он был там инженером на орбитальной силовой станции: она конденсировала космическую энергию и снабжала ею гефестцев. Впечатляла центральная машина: посредством закодированных лучей она давала приказы, содержащиеся в памяти электронного гиганта. Машина владела тайнами Абсолютной Истины, она была символом мира, веры в благодеяние, мозгом, самим Богом. И гефестцы подчинялись этому мозговому центру, не допуская даже мысли не доверять ему. Однажды из-за какой-то поломки машина не могла получать достаточной энергии. Планетяне обвинили в этом Мидаса, объявили его изгоем. Он поклялся разведать причину поломки и включил все индикаторы станции. Наконец уловил подозрительные сигналы, исходящие из периферийных планет Галактики. И отправился в долгое путешествие. Оказалось, что сигналы поступали с Катара. Там, как он выяснил, люди враждовали, для решения спорных вопросов создавались самые изощренные средства массового уничтожения. В этом чудовищном состязании умов родилось грозное изобретение — инфекционный электронный вирус, способный уничтожить не только собственную планету, но и заразить всю Галактику. Устроившись там в научно-исследовательскую лабораторию, он долго изучал природу этого вируса, пока не создал антиразрушающее устройство. Угроза была устранена: сигналы, поступающие с Катара, больше не могли причинить зла Гефесту — вирусы гибли на подступах к атмосфере…

Здесь, в сыром подвальном помещении, перед его мысленным взором протекала вся предыдущая жизнь.

Воспоминания нежданно оборвались: мозг, будто телетайп, стал отстукивать в эфир бинарный код:

«Мне никогда не приходилось действовать на таком огромном расстоянии от Гефеста. Планета Земля не имеет ни малейших аналогий с высшими мирами. Это — окраина Галактики, представляет собой разобщенный, с искаженной психикой мир, находящийся в стадии дикости и варварства…»

Мидас, стиснув виски руками, спроецировал свой мозг на высокочастотную волну, но ответа так и не последовало.

Горилла появился также неожиданно, как и исчез.

— Оклемался, едрена вошь? — прорычал он, метнув на пленника дерзкий взгляд.

Он пнул Мидаса в бок, приказал подниматься и следовать за ним. Видя, что тот никак не реагирует на его требование, схватил заключенного за ворот рубахи и поволок по полу.

В комнате, больше похожей на залу, Мидаса встретил Рантик. Он шагнул навстречу пленнику и, ухмыляясь, протянул руку:

— Привет, Рэм.

— Я вас не знаю, — услышал в ответ.

Рантик был сбит с толку. Он метнул на пленника злобный взгляд и прочеканил:

— Ах, ты меня не знаешь… Тогда раздевайся, а мы все повеселимся. И побыстрей!

Мидас, не шелохнувшись, сидел на полу.

— Ты настоятельно утверждаешь, что не Рэм? — зло сморщился Рантик.

Мидас утвердительно кивнул.

Рантик поднес к его глазам фотографию, на которой запечатлены жена, ребенок и теща Рэма.

— Будешь утверждать, что и этих людей никогда не видел? Говори же, мать твою…

— Не видел.

Невообразимый хохот потряс зал.

Рантик попросил стащить с него всю одежду и усадить на стул. Вся эта процедура длилась не больше

Появился босс. Он ввалился в зал медленной, ползучей походкой и с изумлением уставился на пленника.

Впервые в жизни, блуждая по городу в холодном поту, Жан думал о несуразности бытия, злом роке и слепой преемственности времен. Инквизиция не умерла. Она еще глубже внедрилась в гущу общества, изменив лишь свои хищнеческие приемы и формы, сделав их более гибкими и изощренными: она упрямо продолжала преследовать каждого, чьи мысли и деяния не созвучны интересам сильным Мира сего. И ему предстоит доказать обратное. Для этого надо в корне изменить комбинацию поступков и поисков, действовать спокойно, хладнокровно, расчетливо. Ошибок допускать больше нельзя.

К десяти часам он вошел в кабинет Маркина.

— Ну, что — надумал? — встретил его шеф вопросом.

— О чем ты?

— Забыл наш разговор? — Маркин изогнул брови в дуги.

На лице Жана вспыхнула саркастическая ухмылка.

— Этого разговора до конца дней своих не забуду. Но я пришел по другому поводу. Скажи, мой срок полномочий пока не истек?

— Ну, не истек… Осталась неделя, а там…

Жан одарил его пронизывающим взглядом. Снова хитрит, прикидывается, но теперь меня ничего не остановит. Да, за Маркиным сила, влиятельные люди, поэтому самоуверен, надменен и нагл. Не ему ли принадлежит инициатива публикации заметки «Удар ниже пояса»? А может быть он марионетка, которую дергают кому не лень, побрякушка в руках областного прокурора Пряхина, прокомментировавшего событие со взяткой? Только от этой мысли ярость нахлынула на Жана с новой волной, и в нем закипела злоба.

— Во-первых, хочу узнать по чьей инициативе появилась в газете публикация против меня?

— Не знаю, — выпалил Маркин. — А что во-вторых?

Психологически и тактически Жан решил строить разговор так, будто перед ним не шеф, а отпетый преступник. Поэтому все должно быть конкретным, взвешенным, как на допросе. Однако заглушить в себе гнев не мог.

— Во-вторых, я арестовал сообщницу тех головорезов, которые покушались на меня на Покровском шоссе.

Злая усмешка не сходила с лица Жана, пока он объяснял Маркину подробности покушения. И тут он сунул руку в брючный карман, нащупал кнопку на миниатюрном магнитофоне, нажал на нее и, вытащив носовой платок, стал протирать вспотевшее лицо.

— Если она действительно виновата, то должна получить по заслугам, — согласно кивнул шеф. — Но я о другом…

— Ничего другого быть не должно, — остановил его Жан. — Надо раскрутить дело об убийствах и только тогда ставить точку.

Маркин даже онемел, так поразила его решимость Жана. Придя в себя пожал плечами:

— А жаль…

Все, подумал Жан, магнитофон включен, пора приступать к решительной атаке.

— Хватит, Сергей, ходить вокруг да около. Я между прочим все знаю.

— Что знаешь?

— Все. Сопоставляя факты, я убедился, что ты крепкими нитями связан с преступным миром и пытаешься оградить его главарей от правосудия.

— Ты в своем уме, Жан?

— Ты слишком наследил, когда помогал устранять Васина. Это — раз. Ты готов задницу лизать этому ублюдку Карпухину, хотя прекрасно знаешь, что на него давно пора набрасывать ошейник и тащить на гильотину. Именно в кармане его человека, Якова Тарасова, найдена шифровка, проливающая свет на коварный замысел хозяина базы. И знаешь, что обозначал шифр? Он читался так: «Осипова отправить на инвалидность». Это — два. Вместе с Пряхиным ты по горло повяз в дерьме и теперь ставишь препятствия на моем пути. Одно из самых гнусных — инсценировка взятки. Это я могу доказать. И докажу.

— Ну, да-да-да… раскудахтался. Как доказать то, чего нельзя доказать?

— Этот вопрос я с удовольствием задал бы тебе, как спецу по этой части. Но в отличие от тебя я буду действовать чистыми руками, с чистой душой. Есть у меня вещественные доказательства, что именно ты открывал запасную дверь в управлении в тот вечер, когда был повешен Васин. Слышишь, был повешен, а не повесился сам! И чтобы увернуться от подозрений, решил закрыть дело, сославшись на то, что он сам себя казнил. Ты запутался, подпевая Карпухину, а он этим умело пользуется. Кстати, очень боюсь, что участь Васина может постигнуть и Надежду Тарасову, которая не меньше знает, а значит более опасна для преступной шайки, чем этот метрдотель. Надеюсь, что ты не настолько опустился, чтобы во второй раз пойти на подобную пакость?

Маркин смерил Жана враждебным взглядом и, мгновенно взвесив свое положение, решил улыбнуться. Видно он слишком туго натянул поводья — это была ошибка.

— Слушай…

— Я тебя достаточно слушал, — оборвал его Жан. — Теперь твоя очередь. И Наташу ты спасал только потому, что за ней стояла эта жирная тварь. Теперь он подобрал ее и сделал своей секретаршей. — Жан резко посмотрел на Маркина и спросил: — Чего ты добиваешься, Сергей? Почему ты хочешь спасти Карпухина от казни и погубить свою честь?

— А ты что предлагаешь? — вкрадчиво спросил Маркин.

— Не знаю. Но если мы с тобой будем иметь одну цель, то придумать нетрудно.

— Почему мне сразу не сказал, что тебе все известно? — резко спросил Маркин, потом с ехидным сарказмом добавил: — В конце концов я имею право знать, что думают мои сотрудники в моем управлении?

На лице Жана блестнула презрительная улыбка.

— Все это я изложил в своем отчете, — он кивнул на лежащие на столе бумаги, — а ты даже не удосужился заглянуть в него.

Маркин бегло полистал бумаги, не вчитываясь в них.

— Ты мог бы сказать об этом без всякого отчета.

— А для чего он существует? Этот порядок, между прочим, не мной заведен. Ты держал меня за дурня, веря в свое всемогущество, в свою вседозволенность. Поэтому в твоих действиях хромала логика. То ты предлагаешь раскрыть дело об убийстве, то вдруг, изменив это решение, требуешь переключиться на поиски трупа.

— От последнего решения я и теперь не отказываюсь. Сам знаешь, какие слухи бродят по городу. Мол, живой труп блуждает по улицам, наводя страх на жителей. Должно же быть где-то это нечто?

— А что, если я тебе скажу, что труп найден?

— Как! — встрепенулся шеф..

— А вот так. Его засекли не где-то в призрачном пространстве среди

фантомов, а на базе у брюхастого Карпухина, и он вполне реальный, ходячий и говорящий. Хватит ли у тебя духа, чтобы снарядить туда дежурную оперативно-следственную группу и заполучить то, чего ты так страстно добиваешься?

Маркин молчал. Лицо его побагровело от растерянности и скованности. Жан поднялся, облокотился на костыль и встал за креслом.

— А почему бы и нет? — стараясь одерживать

— Сделаю это сразу после того, — когда ты передашь свои полномочия Аверьянову.

— Говори прямо, — съязвил Жан, — передашь своему надежному человеку, через которого все можно спустить на тормоза.

Маркин заерзал в кресле, постукивая пальцем по столу: откровенная и суровая прямота Жана обезоружила его. Лгать уже не было смысла, но ему не хотелось признавать свое поражение. Тем не менее сказал:

— Я вижу, что ты даром времени не терял?

— У меня в запаснике против тебя еще не такие факты имеются, — услышал Маркин еще один обличительный приговор. — Поэтому признавайся для очищения совести, если она у тебя еще осталась, что самоубийство Васина инсценировано с твоей помощью.

— Да, да и еще раз да! — в глазах Маркина мелькнул жесткий огонек. — Тебе легче стало от этого признания? Можешь кричать во всю глотку, что Маркин такой-сякой, но тебе все равно никто не поверит.

— Мне поверят! — Жан повысил голос. — Я подниму на ноги весь мир, где, к счастью, еще обитают порядочные люди. Как ты думаешь, что они сделают с тобой? В лучшем случае никто не пожелает считаться с твоими оргвыводами, никто тебе после этого руки не подаст. Нет, Маркин, ты на сей раз в моих руках.

— Жан, ты дерешься не по правилам, — гаркнул шеф.

— Я не дерусь, я говорю то, что есть.

Маркин, не привыкший долго отсиживаться в обороне, неожиданно преобразился, им овладело негодование.

— Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы сдаться тебе на съедение? Кукиш с маслом. И не запугивай меня угрозами, скрытыми намеками, не смотри на меня волком — не на того напал. Ты просто обиженный зверек, загнанный в капкан, и только я, слышишь, только я могу оттуда тебя вызволить. Только я, слышишь… Ты будешь отрицать, что уличен с поличным?

— Разумеется.

— Но факты… Взятка была?

— Нет.

— И две унции марихуаны не твои?

— Не мои.

— Докажешь?

— А что тут доказывать? Обычный логический анализ опровергает это. Сперва подполковник следственной службы Маркин пытается сговориться с капитаном Осиповым заняться только поисками трупа и не предпринимать никаких шагов выйти на истинных убийц. Не получилось. И что за этим последовало? Фабрикуется анонимное письмо в управление, вот, дескать, ваш сотрудник вымогатель и взяточник. Вслед за этим на него, то есть на меня, совершается покушение с целью нанести увечья, но не лишать жизни, так как существует тайный сговор не убивать работников правопорядка, и тем самым отправить его в отставку. Когда же и это не удается осуществить, посылают людей в его квартиру и подсовывают в книги купюры с заранее известными номерами, прячут в его халате наркотики… Не кажется ли тебе, что такие совпадения случаются только при тщательно подготовленной провокации?

— Этот вопрос ты можешь приберечь для правосудия.

— А тебя не страшит, что на суде все это всплывет с новой силой, и тогда ты сам вместо меня окажешься на скамье?

— Время рассудит, — многозначительно изрек Маркин. — Тебе же я даю последнюю надежду и, пожалуйста, уцепись за нее: или ты пишешь заявление об увольнении по собственному желанию, или я передаю дело в прокуратуру. Все! Разговор исчерпан! — и он стукнул кулаком по столу.

Жан остался доволен собой. Разговор, хоть и тяжелый, но по сценарию, разработанному вместе с Королевым…

Жан возвратился домой. Сел в кресло, задумался. Кругом тихо, опустошенно. Слышно, как тикают часы на стене. Его воображение какое-то время витало в сложных дебрях суетной жизни, пока взгляд не остановился на женских домашниках. Он встал, взял в руки тапки, повертел их и аккуратно положил на место. Подошел к шкафу: на средней полочке валялись лифчик и скомканные трусики. Странное чувство посетило его: казалось, все предметы в комнате одушевились, потому что к ним прикасалась Зинаида. Жан взял в руки трусики и лифчик, поднес их к носу, будто в них прятался близкий его сердцу дух.

Спустившись к гаражу, он завел машину и покатил туда, куда звало сердце.

Зинаиду застал дома.

— Собирайся! — скомандовал он. — Поедем ко мне.

— Почему к тебе?

— Там ты будешь вне опасности. У меня на квартире установлена прямая радиосигнальная связь с управлением внутренних дел. Нажал на кнопку и жди с минуты на минуту оперативников.

Она не сводила с него вопрошающего взгляда, смотрела на него так, словно доискивалась главного: ты меня простил? Не найдя в его глазах отчетливого ответа, она махнула рукой:

— Ладно, уговорил. Но теперь я не свободна, со мной сын. Вчера я на короткое время отправила его к своей свекрови. Скоро должна забрать его обратно.

— Это хорошо, что его нет.

Она бросила на него недоуменно-укоризненный взгляд.

— Нет, ты меня не так поняла, — разгадав ее намек, он поспешил уточнить. — Хорошо в том смысле, что еще не устранена угроза. Нельзя нам сейчас рисковать. Потом в любой момент заберем его. Так что собирай все самое необходимое, и я сейчас же отвезу тебя к себе.

— Прямо — сразу?

— Да. И в моем присутствии собирайся, чтобы тебя не постигла судьба Светланы Багратовой. — Он вкратце поведал ей при каких обстоятельствах Светлана стала жертвой чьих-то коварных замыслов. И добавил: — Терять тебя я не намерен.

Состояние безысходности и отчаяния отступило от Жана. Теперь он выиграет навязанное ему дело, потому что он не одинок. И Базалов, и Королев, и Завадский словом и делом приближали развязку запутанной истории. Подумав, Жан с большой натяжкой отнес к этому списку и Зинаиду.

27

Мидас сидел в центре просторной комнаты совершенно голым под прицелом любопытных глаз. Он был весы в синяках и ссадинах от побоев, на спине кругами вырисовывалась запекшаяся кровь. Ивана Васильевича, державшегося в тени, чуть не стошнило от столь мерзкого зрелища.

Задуманный спектакль с тщательно отрепетированными действующими лицами открыл высокий брюнет по кличке Рантик. Прежде всего, он обратился к трем девицам.

— Кто из вас признает в нем Рэма?

Движимые страстным любопытством, Роза, Гортензия и Лилия послушно потянулись к пленнику и обступили его.

— Ну-ну, посмелее, тут секретов никаких быть не должно, — продолжал дирижировать спектаклем Рантик, видя как те молчаливо разглядывают голого Рэма.

Высокая темноволосая девушка лет двадцати пяти в короткой юбке с бесстыдными прорезями наклонилась к пленнику, обнажив во всей красе соблазнительные бедра до ягодиц. Она взметнула на него тонко подведенные брови и кокетливо захихикала:

— Здравствуй, Рэм.

Это была Лилия. Несмотря на пренебрежительный взгляд заключенного, она с откровенной улыбкой продолжала разглядывать своего бывшего соблазнителя. Видя, что тот набрал в рот воды, заключила:

— Это он, тут никакого сомнения быть не может.

— Чудесно, Лиля, — похвалил ее

Она покраснела. Даже эта похотливая особа, всегда готовая к потреблению, повидавшая на своем веку не одну дюжину обнаженных мужчин, не решилась принародно признаться в своих сексуальных связях с Рэмом. Она подумала, что ее заключение с таким же успехом могли бы подтвердить и Роза, и Гортензия.

Лилия выпрямилась, потом, живописно покачивая бедрами, подошла к Рантику и что-то шепнула ему на ухо.

— Только и всего, — расхохотался Рантик и озвучил ее откровенное признание: — Лиля опознала его по детали между ногами. Так ли я говорю?

Лиля под общий взрыв смеха зажглась в широкой улыбке и поглядела на своих подруг.

Конечно, это он, — осмелела Гортензия и вплотную приблизилась к Рэму, ткнула пальцем в родинки чуть ниже пупка. — Тут не обязательно ходить к гадалке — именно таким он мне запомнился. — Она неожиданно замолчала, видя, как Рэм пристально рассматривает ее пышные бархатистые бедра, точно никогда не видел и не прикасался к ним, потом снова гоготнула: — Такие детали принадлежали только ему… И никому больше.

— Хотите еще доказательство? — вступила в разговор белокурая Роза с явным желанием подогреть интерес.

— Хотим! — почти хором отозвались присутствующие.

Выдержав на себе обжигающий взгляд пленника, Роза легкой походкой направилась к стулу, на спинке которого висела ее сумочка, достала оттуда фотографию и, вернувшись на место, поднесла ее к глазам Рэма.

— Будешь отрицать, что это мы с тобой?

— Буду, — ответил он коротко и ясно.

— Смотри повнимательнее: это мы вдвоем развлекались в моей квартире.

— Это Рэм, а не я, — уверенно сказал он.

— Хватит придуриваться, — раздраженно бросила она. — Ты выдал себя с головой еще и тем, что взял фотографию левой рукой, а Рэм был левшой. В Она сделала небольшую паузу. — И еще: у Рэма была наколка на левой ягодице — русалка с загнутым хвостом. А ну-ка встань.

Мидас, несмотря на бурный поток насмешек, держал себя с достоинством. Не судьба, а он сам забросил себя в этот греховный мир, где все продается и покупается — и честь, и совесть, и любовь. Он поднялся по ее просьбе, и все увидели то, что жаждали — русалку на левой ягодице.

— Именно таким он и выглядел в постели? — улыбаясь, спросил Рантик.

— Именно, — без всяких колебаний и тени смущения ответила Роза, завершив свою короткую роль очаровательной улыбкой.

— Что на это скажешь? — Рантик глянул на Боровика. — Теперь можешь поверить?

— Верю, что он… Возможно Рэм впал в беспамятство. Горилла, расскажи как ты шмякнул этого негодяя гаечным ключом по башке, когда брал его в аэропорту.

Горилла утвердительно кивнул.

— Бросьте вы дурь пороть, — отмахнулся Рантик. — Рэм бывал и не в таких переделках, но всегда оставался в полном здравии. Думаю, искусно притворяется, разыгрывет из себя черт знает кого. Надо бы его еще раз хорошенько обработать, тогда, уверен, мозги встанут на место. Как говорится, клин клином вышибают.

Лиля под общий взрыв смеха зажглась в широкой улыбке и поглядела на своих подруг.

Конечно, это он, — осмелела Гортензия и вплотную приблизилась к Рэму, ткнула пальцем в родинки чуть ниже пупка. — Тут не обязательно ходить к гадалке — именно таким он мне запомнился. — Она неожиданно замолчала, видя, как Рэм пристально рассматривает ее пышные бархатистые бедра, точно никогда не видел и не прикасался к ним, потом снова гоготнула: — Такие детали принадлежали только ему… И никому больше.

— Хотите еще доказательство? — вступила в разговор белокурая Роза с явным желанием подогреть интерес.

— Хотим! — почти хором отозвались присутствующие.

Выдержав на себе обжигающий взгляд пленника, Роза легкой походкой направилась к стулу, на спинке которого висела ее сумочка, достала оттуда фотографию и, вернувшись на место, поднесла ее к глазам Рэма.

— Будешь отрицать, что это мы с тобой?

— Буду, — ответил он коротко и ясно.

— Смотри повнимательнее: это мы вдвоем развлекались в моей квартире.

— Это Рэм, а не я, — уверенно сказал он.

— Хватит придуриваться, — раздраженно бросила она. — Ты выдал себя с головой еще и тем, что взял фотографию левой рукой, а Рэм был левшой. В Она сделала небольшую паузу. — И еще: у Рэма была наколка на левой ягодице — русалка с загнутым хвостом. А ну-ка встань.

Мидас, несмотря на бурный поток насмешек, держал себя с достоинством. Не судьба, а он сам забросил себя в этот греховный мир, где все продается и покупается — и честь, и совесть, и любовь. Он поднялся по ее просьбе, и все увидели то, что жаждали — русалку на левой ягодице.

— Именно таким он и выглядел в постели? — улыбаясь, спросил Рантик.

— Именно, — без всяких колебаний и тени смущения ответила Роза, завершив свою короткую роль очаровательной улыбкой.

— Что на это скажешь? — Рантик глянул на Боровика. — Теперь можешь поверить?

— Верю, что он… Возможно Рэм впал в беспамятство. Горилла, расскажи как ты шмякнул этого негодяя гаечным ключом по башке, когда брал его в аэропорту.

Горилла утвердительно кивнул.

— Бросьте вы дурь пороть, — отмахнулся Рантик. — Рэм бывал и не в таких переделках, но всегда оставался в полном здравии. Думаю, искусно притворяется, разыгрывет из себя черт знает кого. Надо бы его еще раз хорошенько обработать, тогда, уверен, мозги встанут на место. Как говорится, клин клином вышибают.

При этих словах Рантик посмотрел на Гориллу, и тот в знак согласия снова кивнул. Только Боровик никак не мог придти в себя и навести порядок в своих мыслях.

— Тут какая-то нечистая сила, — сокрушался он. — Версий хоть отбавляй. Его и оглушили до одури, и гипнозом стерли память, и этот дьявольский призрак…

Завязавшаяся дисскусия несколько развеселила Карпухина, который все это время держался в роли пассивного наблюдателя. Неожиданно для всех он вышел на середину комнаты, постоял, пристально глядя на своего пленника, но, к всеобщему изумлению, тот был совершенно равнодушен к этой встрече. Иван Васильевич стал медленно вышагивать из одного угла в другой. Все настороженно ждали его решения.

— Оставьте нас вдвоем, — наконец распорядился босс, и все тут же удалились.

В молчаливой враждебности Карпухин долго сверлил пленника своим взглядом. Мидас, почувствовав, что тот разглядывает в нем Рэма, произнес:

— Я Мидас.

Карпухин потряс головой, словно отгоняя наваждение.

— Я понял ваш молчаливый вопрос, — Мидас сам вышел на разговор. — Вижу по глазам: грехов на вашей запятнанной совести столько, что их не смыть никакими покаяниями. Десятки загубленных жизней…

— Замолчи и не строй из себя праведника! — злобно вырвалось у Карпухина. — Весь мир заражен вирусом насилия, и я не хочу быть исключением. Я живу по тем же законам, которые негласно существуют везде, во всех странах. Это

Дрожь холодного негодования пробежала по телу Мидаса. Он еще не был готов к жестокости, хотя осознавал, что с каждым прожитым часом в заточении делался все более озлобленным и агрессивным.

— Я насквозь вижу, — спокойно продолжал Мидас. — Вот твои головорезы, не моргнув глазом, умерщвляют женщину, ее внука и дочь, вижу, как твои изверги закапывают свои жертвы в лесу, недалеко отсюда. Вижу…

— Заткнись, паршивый слизняк! — вскричал босс, сверля глазами, полными испепеляющей ненависти. Его круглое лицо даже забагровело. — То же мне, ясновидящий! А я вижу как вычеркнуть этот бред из твоей памяти. — Несколько успокоившись, продолжал: — Если, конечно, не выдашь мне адреса всех наших новых клиентов, их пароли. На размышление даю тебе сорок восемь часов. Иначе… Иначе клещами вытяну из твоей паршивой глотки признания вместе с языком.

Иван Васильевич окрикнул Гориллу. Когда тот появился, он прошушукал ему на ухо свои указания, приказал увести Рэма и посадить под ключ. — И глаз с него не спускай, — кинул ему вдогонку. — Собственной головой отвечаешь за него.

Оставшись один, Иван Васильевич перевел дух. Задумчиво сдвинув брови, опустился на стул. Сидел долго, теребя концы темно-коричневого галстука, на котором не было ни единой морщинки, и задавал себе вопросы: «Откуда ему известно то, что он знать не может? Неужели за всем этим скрывается то, что уму непостижимо?..» Но в подробности вдаваться не хотелось, так как мысленно он уже подписал окончательный приговор. И мертвецы, оказывается, могут быть опасными.

28

Жан привез Зинаиду к себе. Она молча стала раскладывать свои вещи туда, где находились прежде. На диване увидела скомканные трусики и лифчик, оставленные здесь после бегства из квартиры. Она быстренько сгребла их в сумочку. Оглянувшись, заметила, что Жан с улыбкой наблюдает за ней.

В ответ она растерянно пожала плечами и тоже улыбнулась.

Внимание Жана отвлекла попавшаяся на глаза папка с отчетами, протоколами, другими документами. И его снова попутал бес. Он насупился. Сколько усилий пропало даром, с горечью подумал он, вспомнив последний разговор с Маркиным. Жан взял в руки папку, потряс ее в воздухе.

— Безработный я… Тебе это ни о чем не говорит?

В его тоне снова появилось что-то оскорбительное, укоряющее, будто только она виновата во всех его бедах. Зинаида опустилась на диван, чуть не плача от злости и жгучей боли. Ну, хорошо, она обидела его тем, что скрыла свой сговор с Рантиком и навлекла на Жана массу неприятностей. Но как ему внушить, что все это она делала без злого умысла? Она вдруг испугалась, что подобные передряги могут окончательно похоронить ее привязанность к Жану.

Затаившись на диване, она долго молчала, исподлобья глядя на него с укором, пока ее не прорвало.

— Зачем ты привез меня сюда? — вскрикнула она.

— Мы потом серьезно поговорим об этом, а пока ты должна найти здесь временное убежище.

— Не указывай, что мне надо делать!

— Почему? — холодно осведомился он.

— Ты… Ты трус, — ее глаза блестели от злости. — Испугался шантажа… Вместо того, чтобы, стиснув зубы, драться за себя, свою правоту, свои убеждения, ты пытаешься винить кого угодно, только не себя…

Она вскочила с дивана и нервозно забегала по комнате, собирая свои вещи в полиэтиленовую сумку.

— Ты уже сказал мне много обидного, — бормотала она. — Не ты ли говорил, чтобы моего духу не было в этом доме? И не будет! Никогда!

Слезы застыли на ее глазах, когда она собиралась навсегда покинуть квартиру, с которой связаны яркие воспоминания. Жан подскочил к ней и выхватил сумку.

— Никуда я тебя не пущу,

— Пусти! — она пыталась вырваться. — Пусти… Я думала, что за твоей спиной мне будет спокойнее, что теперь есть человек в моей жизни, который защитит меня. Но ошиблась… Ты даже не способен себя защитить от тех, кто спровоцировал всю эту гнусную историю со взяткой.

— Неужели ты не чувствуешь себя виновной? — без злобы в голосе спросил Жан.

— Нет! Я дралась за своего сына как могла, по-бабьи, — в ней чувствовались усталость и накопившаяся обида. — Разве это моя вина?

Жан отступил назад. Горькая отповедь, сорвавшаяся из ее уст, охладила его. Ведь она права, признался он себе, а я заставляю ее терпеть унижения. И характер у нее, оказывается, не такой уж смиренно-податливый. Кто, как не она, помогла ему выйти на Надежду Тарасову, выбить из нее признания и упрятать в изолятор?

— Ладно, — устало произнес Жан, — сдаюсь.

Решившись наконец на капитуляцию, он даже почувствовал облегчение. Гнев уступил* место трезвой рассудительности. Разумеется, любая мать ради спасения собственного ребенка способна на все, даже на обман, подлость, измену, любой риск. Кстати, она такая же жертва шантажа и коварной жестокости, как он сам. Как и она, он доверился байкам Надежды и по уши влип в мерзкую историю. И тут яркая мысль озарила его сознание: он сейчас, как никогда, нуждается в огромной, безраздельной любви, в преданном друге, к которому можно в любую минуту придти со своим горем, чтобы снять раздражение, усталость.

Жан приблизился и привлек ее к себе.

— Прости меня за все, — прошептал он.

В окружающем его холодном мире вдруг замаячил маленький огонек Надежды, который, он теперь убежден в этом, должен осветить его непредсказуемое будущее. Он благодарно улыбнулся ей. С, минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Жан отвернулся первым, но это не было поражение — он сознательно отказывался от своих упреков.

— Жан… — прошептала она, — если расстанемся… если я потеряю тебя, у меня не останется ничего. Ради тебя я… Мне легче умереть, чем расстаться с тобой.

— Все хорошо, милая.

— Жан? — она умоляюще смотрела на него.

— Что?

Ты действительно любил меня?

— Я и сейчас… — он прикоснулся рукой к ее локонам. — Посмотри на меня, прямо в глаза. Разве не видно, что я тебя люблю?

— Да, ты бросаешься в любовь, но все время задумываешься, оглядываешься, будто чего-то опасаешься.

Жан отмахнулся:

— Теперь все будет иначе.

Она заметила, как при этом смягчился его взгляд, и у нее вырвался протяжный вздох облегчения. Жан стал таким, каким она знала его прежде.

Он улыбнулся:

— Ты, кажется, намекаешь на десерт?

Она по-детски наивно исподлобья посмотрела на него теплым и игривым взглядом, как бы говоря, что к десерту она готова.

Он поднял ее и понес на раскрытый диван. Не отрывая от нее глаз, он разделся, потом стянул с нее одежду. Она смотрела на него расширенными зрачками, и легкая улыбка на ее устах обещала

— Какой ты хороший, Жан, — шептала она мягким и ласковым голосом. — Если тебе захочется снова, то давай перейдем на двуспальную кровать.

Он легко шлепнул ее по мягкому месту и улыбнулся:

— Решила меня доканать?

Она насмешливо посмотрела на него,

— Хочу отомстить тебе за все, что ты причинил мне за последние дни. — Но я не такой мстительный, как ты, — он отрывисто засмеялся. — Тем

более, что ко мне должны придти.

Он вскочил с дивана, надел трусы, набросил на плечи рубашку и натянул брюки.

— Может быть принцесса желает кофе в постель?

Ответа не последовало. Он обернулся. Она, свернувшись калачиком, прижималась щекой к подушке. Лицо ее озаряла улыбка. Она видела сон. Губы ее шевелились, словно произносили слова, полные неизъяснимой нежности. Жан колебался, не решаясь разбудить ее. Как он мог быть настолько слепым, чтобы не заметить, сколько пришлось ей вынести из-за его упрямства и мимолетного тщеславия? Ведь кроме него у нее больше нет никого, на кого можно положиться. Теперь он много бы дал, чтобы забрать свои слова обратно.

Минуты шли своей чередой.

Он обнял ее. Она заворочилась и открыла глаза.

— Прости, Зиночка, — пролепетал он. — Может быть начнем все сначала? Она потянулась, с надеждой посмотрела на него и мило улыбнулась: — Ладно уж…

29

Мидаса возвратили в подвал, прислонили спиной к стенке. Горилла нацепил на запястья наручники, накрутил вокруг пояса массивную цепь, свисающую с потолка. Теперь Мидас понимал, чего от него хотят, в подсознании медленно восстанавливались причины его пленения. Объяснять свое истинное происхождение потеряло всякий смысл: все равно никто не поверит, для них его откровения равносильны бреду сумасшедшего. В душе росла тревога: здесь явно и беззастенчиво хозяйничает сам Дьявол. Здесь правила игры варварские, а значит надо драться, чтобы выжить.

Все его тело налито свинцовой тяжестью, будто какая-то неведомая гранитная сила держала его в своих объятиях. Два ребра наверняка сломаны. Необходимо время, чтобы восстановиться. Он закрыл глаза и стал медленно погружаться в душезрение.

… Две свечи во мраке. Одна — его душа, другая — Рэма. Его дух, проникший в чужое тело, разгорается все ярче и ярче. Два язычка сливаются в единое пламя. Может ли такое быть? Ведь Мидас жив, а Рэм умер. Я победил его, но… я, раздваиваясь, читаю его мысли. Неужели я стал хозяином двойной памяти? Нет! Надо победить второе «я». Но если я уничтожу его, то уничтожу и себя… Вдруг игра воображения уносит в мятежное море грез, взору предстает Кассандра. Красота божественная — открытая, неподдельная, притягательная. С нимбом каштановых волос, с огромным горизонтным солнцем за спиной. Она улыбается, ее улыбка гонит прочь его боль…

Очнулся в холодном поту от сумбурного и мятежного видения, когда почувствовал, как кто-то сзади приближается к нему с раскаленным металлом. Его спина еще не успела ожить от первой порции Ожегов, а его снова хотят клеймить. Ощущает спиной жар, исходящий от железного прута. Собрав воедино всю свою волю, сосредоточился. Он прожил на Земле несколько месяцев, но как мучительно продолжать пребывание в этом порочном мире. Не боязнь телесной смерти терзала Мидаса, а боязнь задерживаться здесь. Муки ада не идут ни в какое сравнение с муками землян.

Первое прикосновение жгучего металла всколыхнуло душу — она готова покинуть свою бренную оболочку. Он хотел воспротивиться, но потерял сознание.

Очнулся от раздражающего ощущения жара в теле.

Снова мысли унесли его в болотное царство, туда, где родился как землянин, где вкусил смысл безмятежной свободы, где оставил Кассандру — самое очаровательное существо: прелестные изгибы ее царственной молочно-белой шеи, томные голубые глаза, блестящий румянец нежного лица. И прошептал: «Я вернусь к тебе наперекор превратностям судьбы, моя несравненная и желанная». И эта жгучая потребность вмиг сотворила чудо: все земные болезни — злость, ненависть, жестокость, алчность сковали душу и, окрепнув в рэмовом организме, неистово звали к решительным действиям. «Хватит с тебя! — теребил душу голос. — На земле нет власти Бога. Почему ты должен, стоя на коленях, терпеть надругательства?»

Он сидел в мрачном и замкнутом пространстве подвального помещения, готовый к битве. Внутренняя энергия неукротимым потоком бурлила и готова вот-вот выплеснуться наружу. Его глаза, способные конденсировать энергию мозга и передавать ее по лучу туда, куда направлен взгляд, блестнули голубым огнем. Нет, здесь отныне будет одно правосудие — Мидас! Он теперь знает, на кого направить сокрушительную энергию!

Уже через час самоврачевание принесло первые результаты — он смог подняться, сделать несколько шагов. В глубине его «я» по-прежнему не. прекращалась битва: Рэм старался взять верх над Мидасом. Первый — жаждал крови, второй — мира. И в один миг маска Мидаса слетела, остался распаленный жаждой мести Рэм. Теперь он оснащен страшным оружием. В мозгу всколыхнулось пламя ненависти, переметнулось на всю нервную систему, и уже ничто не могло остановить его. Лицо пылало от гнева. Внутренняя энергия неукротима. «Клянусь Гефестом, они заплатят мне за все! На брюхе в пыли будут ползать они передо мной! Скулить и молить о пощаде будут они! Я сокрушу их, не оставив камня на камне!»

Он кинул взгляд на цепи, на наручники, и они, звякнув, грохнулись на пол. Избавиться от оков было настоящим счастьем, но особой радости он не почувствовал. Мидас метнул луч на металлический замок, и дверь распахнулась. Путь к побегу открыт.

Мидас переступил порог подвальной комнаты и увидел своего палача — садиста по кличке Горилла.

— Эй, отпрыск дьявола! — вскипел он, и его глаза блеснули, как холодная сталь.

Обезумевший Горилла глянул на пленника, и фосфорический взгляд обжег его. Мидас схватил его за ворот рубахи:

— Ты, ублюдок! Грязный, вонючий ублюдок!

Смертельная доза радиации обожгла Гориллу, и тот, пронзительно вскрикнув, упал навзничь. Неуправляемые биотоки сметали с пути все, куда направлял взгляд разъяренный Мидас. Вокруг хлыстами заплясали алые языки пламени.

Он миновал последние ступени крутой лестницы и очутился на дворовой площадке, освещенной двумя прожекторами. Здесь уже царила смятенная суета. Навстречу бежали люди, толпа заполнила весь двор. Охваченные паникой, они метались с лицами, искаженными от безумного страха. Яркие, обжигающие лучи, будто стрелы, посыпались на них. Неожиданно слепящий зигзаг распорол небо, вслед за ним оглушительный раскат грома заставил всех содрогнуться.

Когда молния снова

— Ловите мерзавца!

Он прозвучал как приказ, и каждый понимал, что обязан ему подчиниться. Но тут небо снова сотряслось от очередного надтреснутого раската. Двухэтажка, где был заточен Мидас, затряслась, зазвенела разбитыми стеклами и рухнула, подняв облако пыли. Пронзительные лучи продолжали обжигать людей. Кто он теперь? Адская машина? Неуправляемая энергия? Биомонстр? Вершитель судеб?..

Мидас бросился к соседнему строению, легким прыжком взлетел на второй этаж, ухватившись за металлическую решетку. Повиснув, посмотрел вниз: во дворе снова утвердился шум — топот человеческих ног вместе с отчаянными вскриками слились в бесконечный гул. Казалось, сам воздух здесь был охвачен недоумением и страхом. Цепляясь за выступы карниза, он вскарабкался на плоскую крышу. Оставшаяся в живых горстка преследователей в мрачном ожидании гадала, что будет дальше.

— Ему некуда деться! — в воздухе снова повис хрипловатый низкий голос. — Он сам загнал себя в капкан. Хватайте его! Я приказываю!

Из легких Мидаса вырвался вопль ярости. Когда две большие тени приблизились к нему, он с брезгливым равнодушием столкнул обоих лазутчиков вниз и с разбегу перелетел с крыши на крышу соседней двухэтажки.

— Невероятно! — раздалось чье-то восклицание. — Двенадцать метров — мировой рекорд!

Мидас обернулся. Никого. Он при желании мог уничтожить всех нападавших, но какая-то его часть сдерживала от едва появившегося искушения. Спрыгнув с крыши и перемахнув через двухметровый каменный забор, он бросился прочь, наступая на собственную тень. Узкая полоска темнеющего неба висела высоко над головой. Он продолжал бежать. К полуночи Мидас перевалил через ближайший холм и, спустившись в долину, очутился на тихом берегу реки.

30

Первым пришел Вадим. Жан повел его в гостиную.

Пока Зинаида на кухне заботится об угощении, давай выкладывай твою третью новость.

Ты созрел для нее? — спросил Вадим.

Теперь меня ничем не удивить. После того, как воскрес Рэм, готов к

любой новости. Итак…

Итак… Жив второй покойник — Колымей, отец другого покойника.

— Ты уже говорйл об этом, но мне с трудом верится. Можно чуть подробнее?

Жан, выслушав изложение расследования монетного дела, насыщенного поисками и приключениями, раскрыл было рот, но тут же закрыл его. Он просто стал смеяться, и так заразительно, что Вадим непроизвольно [поддержал его. Они сидели и, глядя Друг на друга, продолжали хохотать до изнеможения.

Ты костыль отбросил? — неожиданно спросил Базалов.

Жан кивнул и еще громче стал захлебываться от истеричного смеха.

В комнату выглянула Зинаида… Она не знала, чем вызвано это неистовое оживление, но тут же сама загоготала, будто это была не гостиная, а комната смеха.

Что с вами? — спросила она, смахивая слезу.

И Вадима пора включать в книгу Гиннеса, — не унимался хохотать Жан.

— Разыскать двух ходячих и говорящих покойников, видеть их — такого ни одному сыщику не удавалось. Скоро он всех покойников поднимет на ноги.

И все с новой силой стали захлебываться от смеха. Успокоившись, Жан спросил:

— Допустим, я тебе поверил, но какое это имеет отношение к нашему Делу?

— А если подумать?

— А чего тут думать?

— То, что дальше услышал Жан, было достойно самого фантастического бестселлера: Колымей воскресил Рэма, придал ему новое качество и отправил путешествовать по нашей бренной планете.

— Ты прав, Вадик, тут есть над чем поломать голову, — признался Жан, почесывая затылок, все еще не уяснив себе значения этой новости.

Появился Алексей Королев. Жан усадил друзей за стол. Некоторое время он молча разглядывал их и лишь потом изложил коротко, в общих чертах все факты, которыми располагал на данный момент.

Зинаида предложила гостям кофе.

— Выпьем потом, но что-то покрепче, — сказал Жан и предложил ей участвовать в разговоре. — Прежде всего, благодарю вас за то, что вы вдохнули в меня новую энергию. Теперь, не сомневаюсь, что мы совместно одолеем любого противника. — При этих словах он украдкой посмотрел на Зинаиду и перевел взгляд на Королева. — Скажи, Леша, как получилась магнитофонная запись?

— Все нормально, — заверил он решительно. — Хотя я не очень-то был уверен, что тебе удастся разговорить Маркина и выудить из него всё, что нам нужно. — Королев достал из кармана кассету и передал Жану. — Пусть один экземпляр хранится у тебя.

Приняв касету, Жан обратился к Зинаиде.

— Думаю, есть повод отметить. Как ты думаешь?

Она молча встала и направилась на кухню. Пока она собирала стол, выкладывая на него все содержимое холодильника, совещание продолжалось.

— Надо решить, как быть с Рэмом, — предложил Вадим. — Он захвачен карпухинской братией и сейчас находится там в плену.

Зинаида всплеснула руками:

— Но это же уму непостижимо! Он же умер, его видели и лежащим в гробу, и ходячим. Выходит, что я встретилась в городе не с призраком, а с вполне живым Рэмом. Выходит, он притворялся…

— Как бы там не было, а факт остается фактом, — Вадим развел руками. — Может быть мы имеем дело с аномальным явлением. Что тут можно предпринять?

Жан понимал, что соваться сейчас на карпухинскую базу нельзя. Только после разоблачения Маркина логичнее предпринять решительные меры.

Сперва выпьем за общую удачу, — предложил он, — а потом я раскрою свои соображения.

Они дружно выпили.

— Итак, запахло жареным, — начал Жан. — Маркин засвечен и, думаю, теперь не отвертится. Правда, он силен, на его стороне весь чиновничий аппарат, в противостояние нам будут втянуты влиятельные люди города, депутаты всех рангов, первые лица органов правопорядка. Вот почему он чувствует себя неуязвимым. Тут, разумеется, без гибкой тактики не обойтись. С помощью Зинаиды Николаевны, — он кивнул в ее сторону, — удалось арестовать Надежду Тарасову, чьи козни чуть не отправили меня к праотцам. Она кое-что прояснила и сейчас находится в следственном изоляторе. Завтра снова допрошу ее. Я вас спрашиваю: стоит ли выпускать ее на волю?

— Она снова сбежит, — предостерег Вадим. — А вместе с Надеждой могут уплыть и наши надежды.

— Ну и пусть бежит, — возразил Жан. — Теперь я этого не боюсь. Почему? Во-первых, в наших руках протокол допроса Тарасовой, во-вторых, у нас имеются две пленки, разоблачающие Маркина и карпухинскую свору, в-третьих, с помощью нашего главного специалиста по оживлению трупов, — над столом взорвался смех и тут же угас, — нам известно местонахождение… покойного Рэма, в-четвертых, мы предположительно знаем о судьбе АДелаиды Андреевны и, может быть, ее внука. Это уже не мало, но и не очень много. Нужна дополнительная информация. Вот почему я предлагаю «сыграть» оправдание Тарасовой, выпустить ее на волю и установить наблюдение за ней. Ну как? — спросил Жан, разливая водку.

— Лично я одобряю, — поддержал его Королев. — Теперь я готов быть свидетелем, если дело дойдет до суда. Желание прижать Маркина

Жан заметил напряженное смятение на лице Вадима.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил он.

Вадим наморщил лоб.

— Конечно, у нас немало козырей против тех, кому собираемся объявить беспощадную войну. Но, думаю, мы до конца не осознали всего коварства, исходящего от маркинского окружения. Власть на их стороне, и все наши доводы могут оказаться сладкими иллюзиями, если у Жана не будет порядочного адвоката — честного и независимого. В противном случае вердикт будет не в нашу пользу.

— Вадим прав, — согласился Жан. — Я всегда удивляюсь его проницательности и аналитическому уму. Могу тебя успокоить, дорогой друг, этот вопрос почти решен. Не забывай, что среди наших доброжелателей такой матерый сыщик, как Илья Семенович Завадский. Прочитав заметку «Удар ниже пояса», он, даже не поставив меня в известность, выехал на своем тарантасе в столицу к своему давнему другу — Олегу Ивановичу Виноградову. С ним он обговорил этот вопрос и получил согласие. Так что независимый адвокат у меня' будет. И тогда…

— И тогда, — продолжил Вадим, — мы преподнесем Карпухину особое блюдо, после которого он изойдется крупной рвотой.

— Какое блюдо?

— Ну, скажем, Рэм в горячем виде, — сказал Вадим, вызвав всеобщий хохот.

До позднего вечера шло обсуждение предстоящих действий. Когда же были поставлены все точки над «и» и выпиты все водочные припасы, Жан с Зинаидой проводили гостей до двери, постояли у порога, глядя им вслед, помахали руками на прощание.

Возвратившись в комнату, Зинаида выразила свое восхищение Жану, председательствовавшему на совещании.

— Надо выпутываться, Зина, — Сказал он. — У меня остается только один выход, чтобы не быть выброшенным за борт тонущего корабля.

— Какой?

— Раскрыть и арестовать всю преступную группировку. Причем сделать это немедленно, пока против меня не применили Прокурорские санкции и не турнули с работы.

— Считай, что у тебя прибавился еще один надежный свидетель.

— Но я боюсь за тебя. Ты можешь стать объектом новых преследований. — Жан достал из кармана ключи. — Возьми, это от входной двери твоей квартиры. Пришлось поменять замок.

Она кивнула в знак благодарности.

Он поймал на ее лице призывную улыбку, и теплая волна взаимного понимания захлестнула обоих. Уже через секунду Жан преклонил перед ней колени и, зарывшись лицом в ее шершавую гофрированную юбку, просил прощение за все причиненные ей обиды. Его слова глубоко проникали в ее душу и оттуда поднималась волна благодарности и признательности. Жан отчетливо понимал, что никогда раньше не был так спокоен и счастлив, как сейчас.

Вскоре они улеглись в постель. С минуту он лежал неподвижно, ощущая ее теплую ладонь на своем теле. Потом порывисто повернулся и обнял ее так крепко, что они слились в единое целое.

Жан спал сном праведника. Ему казалось, что сама царица Удача повернулась наконец к нему лицом и все расставила по своим местам. Но мог ли он знать, что именно в минувший вечер он совершил непростительную оплошность, что и излишняя доверчивость бывает наказуема? Это он поймет позже, когда суровая рука провидения безжалостно разрушит все его радужные надежды.

31

Воспользовавшись моментом, когда Кассандра, сидя на террасе, рисовала, Колымей, гонимый страстным любопытством, поднялся на второй этаж. Комната дочери была заперта. Он достал ключи, которые всегда носил при себе, отпер дверь.

Внимание сразу же привлекли три плоских предмета, задернутых черной тафтой. Он стянул с одного из них ткань и застыл в изумлении — предчувствие его не подвело. Это был новый этюд, принадлежащий кисти Кассандры, — островерхая гора в ночи, из ее чрева сыпались в небо искры, множество искр, достигая низких тяжелых туч.

Обнажил другие полотна. Все они, связанные единым замыслом, написаны в огненно-зловещих тонах, словно являли собой продолжение остросюжетной драмы «Гибель Помпеи».

На втором полотне искры, словно множество блесок, образовывали чу-довище с раскрытой пастью, извергающей огонь. Ярко сияющий свет обволакивал страшилище, насквозь пронизывая пылающие вихри, щупальца. На третьем — огненный идол восседал на вершине и захлебывался от истерического смеха. Здесь тучи окрашены розовым контуром, их формы напоминают людское стадо, в едином порыве устремленное ввысь.

Казалось, сюжет сотворен одной рукой Богом, другой — самим Сатаной.

Необъяснимо гнетущий ужас лег на сердце Колымея, леденя кровь в жилах. Триптих — апофеоз безумию, втиснутый в тесные рамки картин. Он спрашивал себя: почему идиллические сюжеты, рождаемые в ее пылком воображении, уступили место этим мрачным, зловещим, гнетущим? Ответ приблизительно знал. Это он повинен в том, что с щедростью дарил ей иллюзорный мир — мир дворцов и радужных фантомов, но этот мир оказался слишком хрупким… Почему он не прибегнул к спасительному гипнозу? Почему неоправданно откладывал его?

Он спустился во двор в надежде повидаться с дочерью, развеять ее мрачные мысли и чувства.

Увидев отца, Кассандра надула щеки и потупила взор.

— Рисуешь? — опросил он,

Она кивнула, закусив губу, но не промолвила ни слова. В ее молчании

уже не было прежней безмятежности: она казалась грустной, отрешенной. Колымей смотрел на нее растерянным взором, но глаза Кассандры упорно оставались опущенными, глубокая складка прорезала ее лоб.

— Я заходил к тебе, дочь моя, видел твои этюды. Они изумительны по замыслу, по завершенности сюжета. Но меня поразило и другое: откуда пришли к тебе эти мрачные библейские видения?

Отец, — наконец она подняла глаза, — я знаю, что ты меня любишь. Но можешь ли ты понять мои мучения — чувствую себя обманутой, передо мной мрачная неизвестность. Такое впечатление, что ты продолжаешь скрывать от меня страшную тайну, боишься признаться, чтобы не обидеть меня. — Какую тайну? — вкрадчиво спросил он,

— Не знаю, — тихо произнесла она. — Все эти годы я жила в красивом дворце, причем не призрачном, а вполне реальном, ты был для меня опорой и надеждой. Меня окружали чарующие картины, в которых я черпала силы, чтобы жить и дышать полной грудью. Ты знаешь, что все эти чувства отражались на холстах, на которых была частица самой себя.

— И что же произошло? — нерешительно улыбнувшись, мягко спросил он.

— На меня вдруг навалились мрачные сны, полные кошмаров и наваждений. Сны никогда не обманывали меня, и вдруг… Я увидела глаза матери, той самой, которая на фотографии напротив моей кровати. В них — чужой, холодный, уничтожающий взгляд. Она пронеслась мимо меня, не обращая ни малейшего внимания на мою мольбу. Она не узнала меня, и это отразилось пронзительной болью в моей душе. Потом явилось взору страшное чудище. Оно куражилось, призывая все силы природы погубить меня… Мне трудно

— И ты постаралась воплотить свое состояние в этюдах?

— Принц, которого ты мне пророчил, в своё время принял образ Мидаса, и только он поселился в моем сердце. Но теперь мне кажется, что его вовсе не было, что это плод моего воображения, моей фантазии. И от этого боль во мне стала еще сильнее.

Она смотрела на отца глазами, полными слез, губы тряслись и голос звучал тонко и беззащитно. Колымей не сразу нашелся, что ответить, видя как бледная Кассандра решительно приподнялась со своего места. Ее широко открытые глаза потеряли присущую им теплоту и блеск, отчего стали еще более выразительными. В глубине ее души бушевала буря, и такая, что она боялась сойти с ума.

— Дочь моя, давай дождемся Мидаса, а уж потом… — начал он упавшим голосом, но снова не договорил.

Чтобы не всколыхнуть ее душу новым сентиментальным порывом, он оставил ее одну и удалился, едва сдерживая тупое отчаяние.

32

На рабочем столе среди бумаг Жан нашел записку: «Осипов, зайди ко мне». На ней стояла знакомая подпись начальника следственного управления. Он не знал, когда именно появилась эта бумага. Видимо, Маркин оставил ее вчера, так как с утра, со слов секретарши, тот не появлялся в управлении. Жан связался с Катериной, и она подтвердила: шеф еще не вышел на работу.

В задумчивости Жан потер рукой голень правой ноги. Нет-нет, а она напоминала о себе. Зинаида по совету врачей массировала больную ногу, спину, следила за тем, чтобы дома он только отдыхал, а сама взвалила на себя все домашние хлопоты. На самом дело ему было еще хуже, чем могло казаться со стороны. На ногах он мог продержаться не более десяти минут, потом их сводило судорогой, приходилось прибегать к массажу, принимать обезболивающие таблетки. Иногда, чтобы забыться, употреблял солидными дозами спиртное. Но в любом состоянии мозг работал в напряженном ритме.

Слишком много неожиданного обрушилось на него сразу. Перед взором проносились, чередуя друг друга, люди, стоящие на пути расследования: Светлана Багратова, Надежда Тарасова, Вадим Васин, Иван Карпухин, Наташа Зотова, загадочный Рэм Багратов… К этой цепочке лиц примешивались расплывчатые, будто возникающие из тумана, образы Колымея, Кассандры и других, с кем он не был знаком, но тем не менее повязанных в общий клубок, который предстояло распутать. Теперь Жан верил, что развязка близка.

Наконец появился Вадим. Он пришел в назначенное время — ровно в пятнадцать часов. Весь взмыленный, видимо очень хотел поспеть к допросу Надежды Тарасовой,

— Будем, вызывать? — спросил Жан.

— Успеем, — Вадим широко улыбнулся. — Сперва надо обрезать поганые уши, а потом приступать к допросу.

Жан всегда с полуслова понимал друга, зная, что за каждым его туманным изречением кроется нечто оригинальное. Поэтому поддержал шутку:

— Я бы с удовольствием обрезал поганцу не только уши. Но как ты это хочешь сделать?

— Очень просто. Эти длинные и поганые уши торчат не только на поганой роже, но и под твоим столом.

Приняв информацию за чистую монету, Жан принялся шарить рукой по нижней плоскости стола.

— Не там, левее, — подсказывал Вадим. — Вот-вот… Еще левее к тумбе. Ну, как?

— Действительно, — удивился Жан. — Какая-то кнопка, очень напоминающая гаечную головку. — Жан отдернул странный предмет от стола и поднес его к глазам. — Вот она…

Все еще не веря своим глазам, Жан рассматривал миниатюрную кнопку-магнитофон. Выходит, его постоянно подслушивали — каждое слово, каждое восклицание, каждый вздох. Но кто мог прилепить эту штуковину? Во всем управлении есть только один специалист по этой части — Королев. Но было бы нелепо подозревать человека порядочного, аккуратного, даже благородного в своих действиях, человека, который самозабвенно помогал ему вывести на чистую воду грязные проделки Маркина. А что, если, Может быть Завадский прав, утверждая, что он, Жан, порой наивен и слит, ком доверчив?

— Что ты думаешь обо всем этом? — Жан вопросительно глянул на Вадима.

— Думать будем потом, когда расшифруем «кнопку». Вчера я, оставшись один, не поленился обследовать твой стол и напоролся на этот механизм. Интуиция, сам понимаешь. И на этот раз она не подвела меня, — Вадим взял из рук Жана «кнопку», вложил ее в коробочку и спрятал во внутренний карман куртки. — У меня есть свой универсальный технарь, думаю, он поможет расшифровать запись. Тогда все встанет с головы на ноги.

Выждав, пока Жан переваривал случившееся и приходил в себя, Вадим сказал:

— Теперь можно браться за Надежду.

Жан позвонил дежурному, велел доставить к нему из следственного изолятора Тарасову. Уже через несколько минут она была в кабинете. На-дежда выглядела осунувшейся, растерянной. Она села на указанный ей стул, опустив голову. Жан оглядел ее так, как оглядывают уличных красо-ток, отметив про себя ее женскую привлекательность. Хорошо, подумал он, если бы этим исчерпывались ее достоинства. И как только в этой изящной женщине уживаются хитрость, коварство и отчаянное лихачество?

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Чего вы еще хотите от меня? — устало произнесла она. — Все, о чем могла, я уже рассказала.

— Верно, — кивнул Жан. — Мы даже запротоколировали наш разговор и скрепили его подписями. Но появились другие вопросы, и я надеюсь разобраться в них с вашей помощью.

Она нахмурилась, отрицательно закачала головой:

— От меня вы больше ничего не добьетесь.

— Как знать…

В том, что на Покровском шоссе было совершено умышленное покушение на Жана, она призналась во время первого допроса. Тут все было ясно. И ее бегство с места происшествия было вынужденным, так как она не предполагала, что события развернутся не совсем по намеченному сценарию. Она мотивировала свое поведение тем, что «васинцы» ее вынудили пойти на провокацию. Но можно ли верить ее словам? Она могла оказаться истеричкой, страдающей расстройством воображения, а может быть абсолютно правдивой. Но одно для Жана теперь было очевидным: идея о ее освобождении и наблюдении за ее передвижениями была скоропалительной. Она слишком много знает, и достаточно ей оказаться на свободе, как свои же учинят над ней самосуд. А допустить этого он не мог.

— Скажите, Надежда Карловна, случайно или преднамеренно вы встретили Зинаиду в тот злополучный день?

Ответа не последовало. Было ясно, что она не намерена бросать вызов тем, кем была окружена, с кем скована единой тайной связью.

— Ладно, по-другому задам вопрос: откуда вам известен мой домашний адрес, по которому вы дожидались Зинаиду?

Она подняла голову и посмотрела

— Напрасно усердствуете, — отрезала она и, судя по ее выражению, не была склонна распространяться на эту тему. — Я без того уже много сказала.

— Много, но не все, — Жан, теряя самообладание, повысил голос: — Так по чьей указке вы появились на Нижегородской улице?

Она пропустила вопрос мимо ушей, снова опустила голову.

Жан подошел к ней, чтобы заглянуть в ее глаза, но она упорно отворачивалась. Мягкая прядь волос выбилась из ее прически и упала на лоб.

— Стыдно смотреть мне в глаза? — злобно гаркнул Жан. — Вы надеялись, что тогда, на Покровском шоссе, последний раз видите меня. Вы расчитывали, что ваша собачья свора порешит меня, и вы снова чистенькой выйдите из мутной воды?

— Да-да-да! — в сердцах бросила она. — Что вам еще от меня надо? Я чистосердечно призналась, что пятнадцать тысяч, будь они прокляты, собственноручно вложила в книги. Так чего вы еще добиваетесь?

— Вас не волнует ваше собственное будущее?

— А вы как думаете?

— Тогда скажите, кто стоял за вашей спиной? Не думаю, что вы по собственной инициативе затеяли эту мрачную провокацию. Чье указание выполняли?

Чуть поколебавшись, она хотела что-то ответить, понимая, что поскольку тучи сгущаются над ней, у нее нет другого шанса смягчить свою вину. Но неожиданно входная дверь распахнулась. Она повернула голову и онемела: в дверях стоял Алексей Королев. Встретив на себе презрительный взгляд вошедшего, она в замешательстве отвернулась. Вадим заметил, как вздрогнула Надежда, и ее лицо, как это бывает от неожиданной встречи с хищником, приняло каменное выражение. Это обстоятельство нисколько не смутило Королева. Переведя взгляд на Жана, он спросил:

— Я не помешал?

— У тебя что-то важное? — поинтересовался Жан.

Королев кивнул в ответ, жестом поманил Жана в коридор,

— Звонил Пряхин и спрашивал тебя, — почти шепотом сообщил Алексей, когда они покинули кабинет. — Так как тебя не было на месте, он попросил меня под строжайшим секретом передать тебе, что Маркин засвечен в каких-то темных делишках. Ты понял?

— Когда звонил?

— Вчера.

— И ты решил…

— Связи Маркина с преступной группой дошли до областного прокурора. Так что вопрос о твоем увольнении остается открытым.

Весть озадачила Жана. Все мог предположить он, но не такой поворот. По его расчетам и Маркин, и Пряхин повязаны единой веревкой. Что это: новый шантаж, новая провокация? И почему областной прокурор действует через Королева? Маркин в последние дни, действительно, был сам не свой: не проявлял своего «крутого нрава, отошел от своих принципов, не требуя от подчиненных ежедневных отчетов, строгого выполнения уставных норм. А сегодня вообще он не вышел на работу.

— Леша, не находишь, что в управлении происходит что-то несуразное? — спросил Жан.

В ответ Королев пожал плечами и удалился к себе.

Жан вернулся в свой кабинет,

— Продолжим? — обратился он к Надежде.

Все еще не веря своим глазам, она, не отрываясь, смотрела на входную дверь стеклянными глазами.

— Продолжим? — повторил Жан.

Она замотала головой, что означало: не скажу ни слова — ни в свое оправдание, ни в пользу следствия.

— Вас, как мне показалось, шокировало появление нашего главного криминалиста? — спросил Жан.

Она неопределенно кивнула.

Жан решил на время оставить Надежду на попечении Вадима, уже не надеясь выжать из нее признания, а сам вышел из кабинета, чтобы узнать, куда запропастил Маркин.

Оставшись наедине с Тарасовой, Вадим придвинул стоящий рядом стул и, плюхнув на сиденье, стал гадать, что могла означать немая сцена, вызванная появлением Алексея. Надежда своим поведением приоткрыла, кажется, завесу на пути расследования. Вадим всегда не очень-то доверял Королеву, и не мог понять почему. Лишь привязанность Жана к главному криминалисту управления как-то сглаживала их отношения? Несомненно, думал он, Надежда знакома с Алексеем, почему и была изумлена неожиданной встречей с ним. Теперь как-то сам собой отпадал вопрос: кто приляпал «жучок» к письменному столу Жана? Но если это так, то совершенно непонятно, почему Королев так добросовестно помогает следствию в уличении Маркина? Что за этим кроется? Шарада? Несомненно. Но в живой природе, как, впрочем, и в мертвой, всему должно быть объясне-. ние. Надо только напрячь мозги и направить их в нужное русло.

Глубоко вздохнув, Вадим посмотрел на Тарасову.

— Напрасно молчите, — добродушно выговорил он. — Лучше во всем чистосердечно признаться — это в ваших же интересах. Не играйте с огнем, не подвергайте себя неприятным последствиям ради чьих-то корыстных интересов.

— Поэтому и молчу, — произнесла она.

— Напрасно. Только откровенное признание может смягчить вашу участь. Знаете что вас ждет? По меньшей мере десять лет заключения. Вы выйдете оттуда измотанной, опустошенной, ваша красота поблекнет, все останется в прошлом. Вы этого настойчиво добиваетесь?

— Если буду разговорчива и откровенна, то взорву все ваше управление, — наконец она дала волю языку. — И в этом пламени первой сгорю я сама.

Ее обтекаемый ответ удовлетворил Вадима: в ее маленькой головке есть, несомненно, буквально все, чтобы блестяще завершить дело. Но как оттуда извлечь признания?

— Мы даже могли бы отпустить вас под подписку о невыезде из города на определенный срок. — Вадим был уверен, что'поймал рыбку на удочку и достаточно небольшого усилия, чтобы вытянуть ее. — Если, конечно, будете сговорчивой. Неужели вам не хочется вновь ощутить радость свободы?

— Только не это! — резко возразила она. — Меня не пощадят, если я попадусь им в лапы.

— Чьи? Карпухинские?

Она глянула на Вадима, выразив удивление его осведомленности и, собравшись с духом, прошептала:

— Вы можете гарантировать мне защиту?

— Можем.

Она усмехнулась:

— Вы уже брали под свою защиту Светлану Багратову… И что из этого получилось?

— Уверяю, этого с вами не случится, — ответил Вадим спокойным голосом, хотя на языке завертелся вопрос: «Откуда вам это известно?» — Стоит вам дать согласие на сотрудничество с нами и помочь проникнуть в тайны карпухинской банды, как вы сразу же попадете под наше надежное покровительство.

Появился Жан. Он явно был чем-то встревожен. Попытался разговорить Надежду, но, встретив глухое молчание, махнул на нее рукой. Он тут же позвонил дежурному, распорядился сопроводить арестованную обратно в изолятор.

— Вы подумайте над моим предложением, — почти вдогонку бросил Вадим. — Надумаете, дайте знать.

Она кивнула и под конвоем вышла из кабинета.

— Тебе удалось ее разговорить? — поинтересовался Жан.

— Почти. Дал понять, какая страшная кара ей грозит, и она чуть было не раскололась. Оказывавется, Надежда прекрасно знает, что угроза исходит именно отсюда, из нашего управления.

— Кого она имела в виду?

— Не знаю, но в ее головке есть все, что нам надо. Поэтому предложил хорошенько подумать, если хочет выйти отсюда незамаранной и вновь ощутить свободу.

Жан похлопал друга по

— Спасибо, Вадик…

Зазвонил телефон.

— Алло? — спросл Жан.

— Три-ноль-шесть, — услышал он.

— Понял. Когда?

— Как договорились.

— Понял.

Жан повесил трубку и передал Вадиму, что Федор горит желанием выйти на срочную связь. Некоторое время помолчав, он озадаченно посмотрел на друга:

— У тебя есть соображения?

— Надо сперва проверить, а потом ломать голову. Думаю, черная тень подозрения накрыла твоего любимчика.

— Позволь не согласиться, — возразил Жан. — Если и есть порядочный человек в управлении, то это Королев. Именно он помог мне разоблачить Васина и Наташу Зотову. Именно он, рискуя головой, дал понять, что Маркин повинен в отключении сигнализации в день убийства Васина. Так что на этот раз тебя подвела интуиция.

— Как знать, — пробормотал Вадим. — Дай Бог, чтобы ты был прав.

Жан махнул рукой, давая понять, что мнение Вадима не поддается никакой логике. И все-таки у него были дурные предчувствия. Он ведь доверил Королеву все свои тайны, соображения, верил в него, как в себя. А если Вадим и на этот раз окажется прав? На всякий случай надо проверить его версию. И неожиданно сообразил, что кое-что может проясниться прямо сейчас. Он поднял трубку и вызвал к себе Катерину.

— Маркин так и не появлялся? — спросил он, когда она вошла в кабинет.

— Нет, — удивленно пролепетала она. — Он всегда был пунктуален, а если случалось задерживаться, то извещал меня.

— Скажи, ты добросовестно выполняешь его указания?

— Да.

— И ты всегда фиксируешь все звонки, поступающие в управление?

— Да.

— Сколько вчера было телефонных звонков?

— Всего два. Звонил Карпухин и какой-то Завадский. Могу принести журнал.

— Не надо. А Пряхин? Звонил ли вчера областной прокурор Иван Гаврилович Пряхин?

— Нет, — твердо заявила она. — Он вообще в последние дни не звонил.

— Спасибо за информацию, — любезно улыбнулся Жан. — Можешь идти.

Выходит, врет Королев. Но зачем? Почему он так жаждет крови Маркина? Зачем надо было выдумывать, что вчера звонил Пряхин и спрашивал Осипова?

Вадим посмотрел на часы.

— Ты тут мозгуй, а мне пора. Федор желает сообщить мне что-то срочное.

33

На следующее утро Вадим, получив срочное сообщение от три-ноль-шесть, погнал свою машину на болота. Бросив в лесу под прикрытием «жигуленок», он без труда отыскал тропинку, миновал ворота и выбрался на террасу. Колымея застал там же, где они расставались в первую встречу, — около беседки. Чародей выглядел осунувшимся, угрюмым.

Увидев следователя, он с минуту в молчаливой растерянности рассматривал гостя, как бы вчитываясь в его мысли, и загадочно произнес:

— Изверги… Я так и знал… Я так и знал…

Он схватил Базалова за руку, потащил в беседку. Сам устроился на скамейке, а гостя усадил напротив себя.

— Ну, давайте рассказывайте все по-порядку. И без купюр.

А в это время Кассандра, движимая смятенными мыслями и подозрениями, крадучись приблизилась к стенке зеленого шатра и насторожилось. Что-то, более чем любопытство, толкнуло ее на это.

— Извините, что заставил вас ждать, — Вадим, уже испытавший на себе телепатическое чутье профессора, печально улыбнулся. — Это было продиктовано обстоятельствами. Я не сомневался, что охота на Рэма будет продолжаться, но не мог предположить, что головорезы точно вычислят его прилет и окажутся в этот день в аэропорту раньше меня. Эти изверги оглоушили его, запихали в зеленый фургон и отвезли в Пустошь Бор.

И он поведал все, что узнал от своих агентов.

— Но вы не падайте духом, — успокаивал его Базалов. — Ваш сын Мидас был великолепен в единоборстве с этой сворой бандитов. Сегодня мой человек сообщил, что он учинил настоящую бойню на базе, ему удалось вырваться и бежать, но никто не знает, где в данный момент он находится. Не сомневаюсь, что брюхоногий Карпухин бросил на его поимку своих гавриков. Как быть?

Тревожное выражение скользнуло по лицу Кассандры, и она с затаенным дыханием ждала ответа. За всем этим, думала она, что-то скрывется. Но что? И почему я на грани того, чтобы заплакать? Неужели в этом загадочном Мидасе заключена тайна всей моей жизни?

— Я знал, что существует в городе мафиозная группа, в которую когда-то входил Рэм, — хриплый голос отца достигал ушей Кассандры, и по мере того, как она впитывала в себя каждое произнесенное им слово, пелена мнимого благополучия медленно покидала ее, — Как бы он не перевоплощался, для них Мидас всегда будет Рэмом.

— Как же быть? — повторил вопрос Вадим.

— Кто составляет ударную силу этой группировки, ее мозговой центр? — осведомился профессор.

— Прежде всего, Иван Васильевич Карпухин…

— О нем не надо. Вы достаточно подробно обрисовали, портрет этой отвратительной жирнобрюхой твари. А его окружение?

— У него два зама, о них я тоже узнал от своих агентов, — ответил Вадим, все еще не понимая столь повышенный интерес собеседника к главарям шайки. — Один из них — тощий, в очках, баллотирующийся в мэры города Константин Сергеевич Зотов. Второй… К сожалению, его имя мне не известно. Знаю, что это высокий, хорошо сложенный, с шевелюрой пепельного цвета, тонкими усами такого же оттенка, крупным носом и острым подбородком. Ну, прямо Мефистофель. Его кличка — Барон. — Вадим задумался и снова сосредоточил свой взгляд на Колымее. — Но зачаем, Арсен Давидович, вам это знать?

Чародей проворно вскочил со скамейки и принялся расхаживать. Его жесткий ледяной взгляд был направлен не столько на Вадима, сколько внутрь себя: им овладело безумное желание размозжить головы этим выродкам.

— Как зачем? — воскликнул он. — Мой сын Мидас в опасности, а вы говорите, зачем это мне.

— И что же вы собираетесь предпринять?

Пока не знаю, но не могу сидеть сложа руки, когда мой Мидас находится в беде.

Г Кассандра отшатнулась от зеленой стенки беседки и стала жестко кусать губы, чтобы подавить в себе крик отчаяния и гнева, чуть не вырвавшийся из нее. Предчувствие не обмануло ее. «Мой сын Мидас в опасности…» Неужели я, мелькнуло в голове, стала жертвой жестокого Лицемерия и притворства отца, человека, которого боготворила всю жизнь?

— Спасибо за информацию, — услышала она удрученный голос отца. — У вас все?

— Пока да. В дальнейшем обещаю держать вас в курсе событий.

Кассандра бесшумно заспешила и, обойдя здание, в глубокой задумчивости склонилась над мольбертом.

А Колымей, обменявшись еще несколькими фразами со следователем, проводил его до тропки, напомнив запереть за собой ворота и спрятать ключ в потайное место.

Возвратившись к развалинам, он обошел их вокруг и увидел дочь за рисованием, Это несколько успокоило его. Последние дни он настороженно присматривался к поведению Кассандры, пытаясь уловить причину перемены в ее настроении. Конечно, его беспокоило, что она стала замкнутой, но ведь это свойство ее впечатлительной натуры.

34

Мидас лежал в

Вскоре из разорванных облаков глянуло на него солнце, и копна лучей, похожая на золотую корону, заискрила воды. Он поднял голову, зажмурился и вспомнил все, что выпало на его долю за время путешествия и пленения. Мысль заскользила по событиям и лицам, он стал с дотошной скрупулезностью вспоминать и вычислять все, что произошло с ним за время короткой земной жизни. Сперва в памяти замелькали расплывчатые образы интеллектуалов с извращенным умом, болезненным воображением, твердолобой убежденностью и верой в свой пирамидальный мир, людей, воспитанных на распущенной морали и антинаучном парадоксе, подвластных воле искусственно сотканного общества, превратившего их в сборище конформистов. Потом видения сменились — перед взором представали зловещие коридоры мрачного подвала, где он подвергался пыткам и унижениям.

Ему казалось, что вся суматошная планета состоит из ястребов и их жертв. Мир, в котором инстинкты самосохранения и выживания возобладают над разумом. Мир, которым правит страх. Мир, где человек погребен под пластами лжи, злобы, коварства и животных страстей. Все попытки Мидаса оправдать человечество были тщетными. Лишь с легким привкусом уважения проникся он к своему крестному отцу, к Колымею, который, несмотря на свой ожесточенный протест, тоже обречен на долгую физическую и духовную изоляцию. Но может ли так тянуться бесконечно?

Он поднялся, перешел реку вброд, углубился в лес, собрал охапку сушняка, свалил его на землю и тоненьким лучиком, исходящим из глаз, воспламенил дрова. Сбросив с себя одежду, точнее, то, что от нее осталось, окунулся в воду…

Почти трое суток провел он здесь в раздумьях. Поначалу желудок требовал своего, и он отчаянно боролся с голодом, боясь растерять остатки сил. Вскоре за холмом он обнаружил нескошенные колосья пшеницы. Мидас забрел в поле и принялся жадно набивать ими карманы. Насытился не сразу, однако, утолив голод, почувствовал приятное тепло.

Боль оставила его. Он закрыл глаза и слушал легкое пение ветерка и тихий плеск воды. Спокойствие услаждало уставшую душу. И тут услышал голос: «Мидас! Любимый! Ты должен вернуться, ко мне! Иначе я погибну, окунусь в зыбкие болотные воды, и ты навсегда потеряешь меня». Перед глазами предстал образ, сотканный из темно-каштановых волос, лучистых голубых глаз, алых губ, белесо-атласной кожи, образ, пронизанный кроткой, нежной душой — простой и понятной, как сама природа, И поймав на себе чарующий, завораживающий, магнетический взгляд, подумал: «Как я мог забыть о ней? Ведь Бог в любви, а не в силе!» И тут мозг пронзила ошеломляющая мысль: в высших мирах есть один существенный недостаток — там разум возобладает над чувствами.

На какое-то время пространственный мир разделился на два совершенно разных, как крайние точки Галактики. Ему не раз приходилось играть роль двойника, человека, которым он никогда не мог быть. Злая, коварная роль… Мидас — двойник Рэма… Это ужасно! Он закрыл глаза, пытаясь вызвать далекое прошлое, но память упорно кружилась вокруг земной жизни.

Вдруг в мозгу замелькали единички и нулики. Он сосредоточился и включил виртуальное сканирование памяти: информант посылал бинарный шифр. «Информация получена и обобщена… Информация получена и обобщена… — записывалось в голове. — Они не те, за кого себя выдают… Они не те, за кого себя выдают… Пока объем их знаний и возможностей слишком ограничен… Они — в зоне черных теней… Они — разрушители, прикрывающиеся видимостью созидания… Почему не возвращаешься?..»

Его душа, подчинившись желанию, вознеслась к высотам мироздания, оставив презренную плоть на берегу так же неожиданно, как однажды I проникнув в нее, и он очутился в родной стихии. Витая в сверхсущностном пространстве среди астральных духов, он окунался в гущу земных призраков, тех, кто имел при жизни все блага. Неужели этим духовным мутантам, выродкам, которыми так богата планета Земля, суждено вновь проникать в живые оболочки и диктовать свои законы бытия?..

Он возвратился из студеных глубин мироздания к бренному телу, когда солнце окончательно село, густые багряные облака спустились с холмов и несколько звездочек заблестели на западе. Он улегся рядом с костром, чтобы согреться, решить, наконец, что ему дальше делать со своей жизнью.

Необъяснимая сила вывела его из состояния покоя. Мысль молнией пронзила все его существо. Он должен возвратиться туда, где господствует черная энергия, где обитают люди с грязными мыслями и грязными руками. Их поведение освобождает его от клятвы, данной Всевышнему: никакого насилия! Он должен, потому что его душит негодование: еще никогда, за много световых лет, ему не приходилось терпеть такого дикого унижения. Эта погань должна поплатиться…

35

Вадим принес переснятую с электронного «жучка» запись, и они с Жаном прослушали ее. На пленке — допрос Надежды. Любопытно, кого в управлений он мог заинтересовать? Постороннему при всем желании не удалось бы приляпать к письменному столу этот проклятый наушник. Значит, кто-то из своих. Маркин? Вполне возможно. Он сам или через кого-то следит за каждым его шагом.

— Не ошибись с выводом, — предупредил Вадим, возвращая «жучок». — Не сомневаюсь, что тут действовал профессионал. Это устройство — последнее слово техники. Универсальность его в том, что он автоматически включается при малейшей вибрации воздуха. Как только звуки умолкают, он самостоятельно отключается. Стоит тебе даже чихнуть, как «кнопка» приступает к записи.

— Выходит, за мной кто-то постоянно следит и время от времени заправляет новую пленку? — предположил Жан. — Кто же он?

— Думаю, этот кто-то не отвлеченное лицо.

В дверях появился дежурный. Он сообщил, что заключенная Надежда Тарасова согласна дать показания.

Жан оживился. До истечения отпущенного ему Маркиным срока оставалось еще три дня, и в его руках почти все необходимые козыри. Показания Тарасовой могут окончательно рассеять сомнения и позволят утвердиться в своей правоте. Он попросил Вадима подготовить магнитофон для записи и стал ждать.

Надежда вошла в кабинет уверенным шагом и села напротив Осипова, выжидательно глядя ему в глаза.

— Вы хотите что-то сообщить? — спросил Жан.

— Да.

— Надеюсь на честную игру.

— !?

— И без грязных трюков?

— Да. Но я боюсь, понимаете, боюсь, — пододвинув поближе к следователю стул, она перешла на шепот. — У меня даже волосы на голове начинают шевелиться, как представлю, что… Они наверняка знают, что я засвечена… Они все знают наперед. А раз я попала в ваше заведение, то меня поспешат

— Значит вы признаете, что по инициативе своих хозяев подбросили в мою квартиру деньги, две унции марихуаны и подставили меня?

— Я выполняла их поручение под страхом смерти.

— И теперь, оказавшись в безвыходном положении, согласны сотрудничать с нами?

— Ничего не скажу, если вы мне кое-что не пообещаете.

— Что именно?

— Вы помогаете мне выехать из страны, скажем, в Брюссель, где я имею знакомых и некоторые сбережения, а я вам выкладываю чистую правду Здесь мне жить больше нельзя: я под колпаком у этой шайки, и в любой момент меня может постигнуть судьба Светланы Багратовой.

Жан скосил глаза на Вадима и встретил одобрительный жест. Почему бы, действительно, не принять эти условия и не отправить ее хоть на край света? Мир от этого ничего не потеряет, даже приобретет, если вместо стаи матерых волков получит одну овечку. К тому же, нет никакой гарантии, что ей дадут дожить до суда.

Условия принимаются, — наконец согласился Жан.

Около часа она, изредка запинаясь, во всех подробностях выкладывала о деяниях карпухинской банды, в которую вовлечены многие высокопоставленные чиновники, об отравлении Рэма, об убийстве Светланы Багратовой, о покушениях на несговорчивых следователей, о широкой сети филиалов тарной базы. Выслушав ее внимательно, Жан прибодрился.

— Вы подтвердили правильность наших предположений, за что вам большое спасибо. Вы раскрыли довольно любопытные факты, они несомненно помогут в нашей работе. Располагая этими данными, мы постараемся действовать осторожно, так, чтобы вы не пострадали. Вашим временным убежищем будет следственный изолятор, и пока вы будете там пребывать, мой напарник Вадим Базалов займется оформлением документов на выезд. — Жан перевел взгляд на друга. — Ты согласен, Вадим?

— Все будет сделано согласно уговору, — подтвердил он.

Жан посмотрел на Тарасову.

— Скажите, могли бы вы быть свидетелем на судебном процессе?

— Ни в коем случае.

— Настаивать не буду. Могли бы вы подтвердить письменно все то, что сейчас рассказали? Мы бы пустили этот документ в оборот только после (того, когда вы будете за пределами страны.

— Если гарантируете мою безопасность.

— Правильно ли я понял, что вы не желаете отправиться домой и там готовиться к отъезду?

— Ни за что! — воскликнула она. — Стоит мне выйти отсюда, как тут же подвергнусь экзекуции. Лучше мне продержаться здесь до выполнения моего условия. И еще. Я хотела бы получить письменную гарантию, что уговор остается в силе до моего отъезда.

— Согласен, не задумываясь, ответил Жан и глянул на Вадима. — Письменное заявление сейчас подготовит Базалов.

Вадим быстренько начертал поручительство и, заверив его у Катерины печатью, передал бумагу Осипову.

— Вы уже рассказали много ценного для нас, — сказал Жан, подписывая бумагу. — Нужны лишь некоторые уточнения. Вы можете назвать имена тех, от кого исходит опасность, для вас?

Она пожала плечами.

— Вы боитесь ушей и глаз? — спросил Жан.

— Боюсь.

— Тогда можете делать это молча.

— Молча? Но как?

Жан извлек из ящика черный конверт, достал оттуда фотографии и разложил их перед Тарасовой.

— Кого-нибудь узнаете?

Она кивнула.

— Кого? Можете отвечать кивком головы, пока я буду их перебирать.

Первым он взял фото Карпухина. Она кивнула, при этом глаза ее округлились от страха. То же самое повторилось, когда увидела снимок Рантика.

— Надежда Карловна, — после короткой паузы сказал Жан, — у меня к вам есть еще один вопрос, не имеющий к делу прямого отношения. Он больше из области шарад. Мне в свое время удалось разгадать «принцип древа». Вы слышали о нем?

— Разумеется.

— Для меня остается непонятным вот что: почему в верхнем левом углу графического изображения дерева обозначен белый шар, обтянутый черным поясом?

Она улыбнулась.

— Это Рэм придумал, — прошептала Тарасова. — Он у нас был самым смышленным и с большой долей иронии. Как-то шеф после сильного вливания в себя содового виски высказал такую сакраментальную мысль: мол, мы должны весь город опоясать нашими идеями, потом — область, государство, весь мир, покрепче обхватить земной шарик руками, чтобы выжать из него весь сок и оросить им наше великолепное дерево. Вот и изобразил Рэм-белый шар, крепко затянутый черным поясом. Боссу понравилась его идея. Так и появился этот рисунок, ставший эмблемой.

— Ваша шайка, как мне кажется, так и напичкана идеями?

— Что вы имеете в виду?

— Загадочное перевоплощение гроба, о чем писалось в «Городских новостях».

Она усмехнулась.

— И тут никакой мистификации. Это Рантик постарался. Он дал Плющу ключи от Светланиной квартиры и попросил его ночью обить гроб темно-коричневой тканью, чтобы придать этой истории мистический характер. Мол, пусть ищейки свои головы поломают над этим. Просто отвлекающий маневр.

— Я так и предполагал, — улыбнулся Жан.

Закончив разговор, старший следователь тут же позвонил дежурному и к попросил сопроводить заключенную обратно в изолятор.

Когда она исчезла за дверью, он бросился в лабораторию, но Королева там уже не было. Это выглядело странным и непривычным: ни Маркина, ни Королева, никого из сотрудников управления, кроме секретарши Катерины. — Возвратившись к себе, он зло усмехнулся:

— Леши нет.

— Слинял вовремя, — резюмировал Вадим.

Зазвонил телефон. Жан поднял трубку:

— Алло!

— Осипов?

— Да.

— Это Королев. Нахожусь на Малой Балке по срочному вызову. Возглавляю экспертную группу. Убит подполковник Сергей Георгиевич Маркин.

Жан, растерянный, бросил трубку и уставился на Вадима:

— Убит Маркин.

36

К Кассандре тихо, будто на цыпочках, подкрался удивительный сон. Веки, прикрывавшие большие голубые глаза, едва вздрагивали от острых ощущений.

… Комнатка, окутанная призрачным туманом, плавно, словно облачко, подгоняемое легким дуновением ветра, витает в холодном звездном пространстве. В окно, с его матовым очертанием, вползает звонкая тишина. Звезды, слетаясь одна к другой, создают образ парящей, женщины и тут же разлетаются в разные стороны.

Она отрывает взор от окна. Поднявшись на стул, снимает со стены фотографию матери и всматривается в ее лицо. Представление о ней приобретает чуть ли не магическое значение. Но какая связь между ней и только что исчезнувшей женщиной? Не найдя ответа, открывает платяной шкаф, берет оттуда сиреневую накидку, набрасывает на себя и босиком направляется к двери. Неужели и там, за порогом комнатки, ее ждет холодное пространство? Неужели и там не покинет ее чувство безмерной тоски и отрешенности?

Десятки догадок и домыслов мучают её, возбуждая то ревность, то лихую неопределенность, то предчувствие беды. Если Мидас действительно мой брат, то как я

Печальное открытие обесценивало все ее иллюзии, весь этот хрупкий хрустальный мир, в котором она пребывала много лет. Казня себя, она в то же время никак не могла избавиться от чувства тяжелой, неотвратимой утраты…

За дверью пряталась неизвестность.

В коридоре темно и тихо. Босые ноги несут ее в комнату Мидаса, хотя она знает, что его там нет. Дверь открыта настежь. Нашарив на столике спички, зажигает свечу в канделябре. Тусклый свет разливается по комнате. С фотографией матери в руке прошуршала по оранжевой дорожке и вдруг вздрогнула: что-то чешуйчатое и крылатое, встрепенувшись, вспорхнуло и, рассекая воздух, с шипением вылетело в окно. Сердце забилось гулко, казалось она не выдержит напряжения. Нет, я не во сне, убеждала себя… А может быть,. В голове яркими вспышками замельтешили картины ужасов, вызывая страх, дрожь во всем теле.

Кассандра бросается обратно. Сделав несколько шагов по коридору, останавливается возле лестницы. Взгляд скользит по мрачным этюдам, созданными ее руками и воображением… Черная гора окутана сумерками, из ее чрева извергаются языки пламени, пепел… Коварное чешуйчатое чудище Хатти с жутким шипением сползает с вершины…

В ней бушует такая буря, что она боится сойти с ума. Нижняя губа дрожит, спина холодеет от озноба. Она отрывает взгляд от этой жути, спешит в свою комнатку, как в надёжное убежище. Затворив за собой дверь, снова подносит к глазам портрет матери. На нее устремлен гневный, полный злобы взгляд. В ушах звенит, грохочет… В порыве страсти ее тонкие холодные пальцы рвут фотографию на мелкие кусочки, выбрасывают их в окно, и она смотрит, как они летят в сторону трясинных болот.

Пытается расслабиться, унять дрожь от едва сдерживаемого возбуждения. На какое-то мгновение кажется, что из глубин Вселенной наплывает на нее знакомое лицо, усыпанное звездами. И мысль, внезапно рожденная в голове, становится твердой, зовущей.

Она выбегает из комнатки, кидается вниз по лестнице, ускоряя шаг. Ее каштановые волосы волной колышутся и заволакивают лицо. Широкая сиреневая накидка окутывает ее гибкий, стройный стан, мелкие изумрудины горят на бусах. Очутившись во внешнем дворе, видит плывущий образ в подернутых зеленым ковром водорослей болотах. Силуэт безмолвно удаляется, увлекая ее за собой. Он не идет, а плавно реет. Он бледен, бесстрашен, его жесткий ледяной взор обращен в никуда.

Она замирает. В ее жилах закипает гордая, неподатливая энергия. Чья-то сильная рука хватает ее за плечо.

— Кассандра, — слышит знакомый приглушенный голос с легкой картавостью. — Разве можно жить в этом безумном мире, замешанном на лжи, обмане, лицемерии и насилии? Я пришел за тобой, чтобы унести тебя в неведомые дали, туда, где красное солнце улыбается каждому путнику, где люди, словно птицы, полной грудью вдыхают свободу, предаваясь блаженному спокойствию. Я уведу тебя туда, где некогда был своим среди своих, где правит разум, а не самообман. Готова ли ты следовать за мной?

Она чувствует его власть над собой, но не трогается с места. Сумасшедший полет во времени и пространстве, внезапно одолевший ее, замедлился. Выдержав на себе пытливый взгляд, она произносит дрожащим голосом:

— Но я не уяснила себе, кто ты на самом деле?

— Мидас, — отвечает он, удивляясь, куда делась ее открытая и податливая душа. — Зато я прекрасно знаю, кто ты.

— Кто же я? — спрашивает она, и ее огромные голубые глаза становятся еще больше.

— Своими чарами, своей царственной осанкой ты можешь соперничать с самой Изольдой.

— Кто она?

— Символ самой красивой женщины, повелительницы Изумрудной планеты.

Всегда готовая на отчаянный шаг, она, потупив взор, задумалась: ее не покидало горькое предчувствие неминуемого расставания — она больше никогда не сможет разделить с ним прежние мгновения близости, ради которых жила.

— Я не смею больше любить тебя! — дико кричит она. — Я не могу больше терпеть надругательства над святыми чувствами!

И, холодно усмехнувшись, она отворачивается.

Он пытается приблизиться к ней, но она отступает назад. Он протягивает руку, чтобы успокоить ее, но она, съежившись, возбужденно бросает:

— Вся моя жизнь — фантазия моего мозга… Фантазия и только… Ты не можешь быть моим возлюбленным…

Его горящие глаза смотрят как бы через нее, сквозь нее, как на что-то далекое, недоступное. Странная бледность покрывает его, та бледность, которая делает лицо похожим на непроницаемую маску. Его голос гаснет и образ, нависший над болотами, испаряется, как туман под палящим солнцем.

… Вздрогнув, веки пропускают слезинки, исходящие от больших голубых глаз, и сон снова уводит ее в мир грез.

Болота… Именно они питали ее особой энергией, дарили радужные миражи. Глядя на них, она видела безмятежный, одухотворенный мир, и она рисовала на холсте своей памяти волшебные города. На этот раз болота безмолвствовали, они не тревожили ее пылкий ум, а, напротив, вызывали отвращение. Возведенные ее воображением дворцы призрачного благополучия закачались и рухнули. Их поглотила трясина. Кругом — болота, болота… И больше ничего.

Задыхаясь, она угрожающе трясет в воздухе кулаком:

— Будьте вы прокляты, болота! Я ненавижу вас!

Схватив с земли камушек, бросает в застывшие воды. Болота отвечают ей булькающим всплеском тяжелых брызг; падая, они образуют расползающие круги мелких волн. «У каждого есть свой причал, — с горечью думает она. — Только не у меня. Даже эти безмолвные волны устремлены к своему берегу. А где мой берег? Тот самый, лучезарный, с хрустальными дворцами, которые вы, болота, цинично и лицемерно предлагали мне? Будьте вы прокляты — грязные, обманчивые, ничтожные…»

Взору снова предстает гора — зловещая, пугающая. Из ее чрева извергаются искры — с шипением и открытым вызовом. Их много. Они постепенно принимают облик лютого Хатти, сползающего с вершины…

Кассандра вздрагивает, теряя сознание.

Очнувшись, видит над собой расплывчатое лицо. Кто-то трясет ее за плечо, причитая:

— Бедное создание… Очнись, милая детка, это я — твой друг, дядя Игнат.

Она еле различает очертания склонившегося над ней человека. Всхлипнув и прищурив глаза, она шепчет:

— Мидас… Ты напрасно пришел за мной… Я не готова следовать за тобой…

Изумленный происшедшим, Игнат медленно отступает от кровати, где в бреду лежит Кассандра, покидает

Спустя полчаса, они врываются в комнату. Но ее там уже нет. Всюду беспорядочно валяются картины в рамках. Они лежат изображением вверх на полу и крест-на-крест рассечены острым предметом. Их яркие, насыщенные краски будят воспоминания о прошлых видениях Кассандры, и Колымею чудится, что это не этюды, а сама она, пребывавшая в таинственно заманчивом мире. Когда-то эти картины вторгались в коридор, комнаты, библиотеку, холл — всюду, куда не кинь взор, наполняли замок романтической свежестью. Теперь они грудились здесь, как излишества, были безжалостно изрезаны — все, кроме масляных этюдов триптиха, которые вовсе исчезли. Кассандра осуществила то, чего он так боялся — покончила со своим призрачным королевством с величественными дворцами и их персонажами.

Колымей выслушал о странном поведении дочери и проклял себя за то, что не прибегнул вовремя к новому сеансу гипноза, чтобы уберечь ее от отчаянного шага.

Его внимание привлекли сложенные надвое бумаги. Они протиснуты между створками трюмо. Что это: послание, исповедь, назидание? Он быстренько развернул исписанные листочки и первые же прочитанные слова чуть не подкосили его: «Не ищите меня, я исчезаю в никуда…»

— Горе мне, несчастному! — стонал он, заламывая руки. — Я потерял ее! О, горе мне, что теперь мне делать? О Господи! Эта малышка… Ей было десять… Золотистые кудряшки, спускающиеся на лоб… Черные с дырочками носочки, старенькое длинное платьице… Она снова стала сиротой… Как я мог допустить это! Надо быть безжалостным слепцом, чтобы не заметить, что творится с Кассандрой, не заметить, как собираются грозовые тучи у нее на душе…

Поддавшись неизъяснимому ужасу, Колымей метался по комнате, где все напоминало о Кассандре, но где ее уже не было. Он не решался, а точнее боялся читать ее послание.

Бородачи обшарили весь замок. Около лестницы Колымей вдруг остановился: ему почудились чьи-то крадущиеся движения и подавленный шепот. Он резво обернулся. В тусклом коридоре на стене отсвечивались страшные масляные изображения. Откуда взялись здесь эти этюды? Не Кассандра ли решила перед бегством, что этим зловещим картинам здесь самое место? Казалось, прямо из рамок выползает чудище — чешуйчатое, крылатое, угрожающе огромное, с устрашающими из-под складчатых век глазами — очеловеченными, но огненными. С судорожным отвращением Колымей машинально отшатнулся и взял Игната за руку: тот стоял, как вкопанный, перекидывая взгляд с этюдов на друга и обратно. Впервые за время их знакомства Игнат пожалел чародея: у человека, в котором всегда чувствовались воля, холодный разум и жесткий нрав, на глазах выступали слезы.

Колымей повлек Игната за собой вниз по лестнице. Он плохо понимал, что делает. В голове теснились кошмары. Ему хотелось бежать, спрятаться от самого себя, от своего непреодолимого страха перед лицом очевидной истины: он не способен был сделать дочь счастливой, значит и сам никогда не будет счастливым.

Ноги вынесли их во двор.

Была ночь. Яркий свет луны и мрачные тени на камнях. Тучи со светлыми краями. Лучились звезды. Мириады звезд. Млечный Путь клубился, как дым. Большая Медведица смотрела своими сапфирами на хрупкую суматошную Землю, смотрела на Колымея, будто посмеиваясь над его чудачеством и пустой суетой. Медведица видела, как тот бегает вокруг развалин, вглядываясь в мрачные воды, как смахивает со лба холодный пот, слышала, как тот кричит в порыве душевной боли:

— Кассандра!.. Вернись, Кассандра!..

Но голос эхом возвращался обратно.

На Жана сильно подействовала весть о гибели Маркина. Сидя в проку, ренной комнате, он тщетно гадал, что могло означать убийство и кому это было на руку. Ответ где-то существовал. Но где? Возможно, подытожил он, кому-то не угодил начальник следственного управления, а в криминальном мире это частенько заканчивается трагедией.

— На душе какая-то дикая глухота, гнетущая и страшная, — проговорил Жан, закуривая. — И эта глухота пугает. Не кажется ли тебе, что за этим скрываются не менее коварные замыслы? Убийство Маркина перевернуло все вверх дном, но тут, разумеется, содержится логика. Но какая?

— Не могу не согласиться. — неторопливо, почти чеканно изрек Вадим.

Покушение на шефа заставляет нас рассматривать целую вербницу преступлений под другим ракурсом. Тут, думаю, замешано лицо, которое постоянно ускользает из нашего поля зрения.

— Создается впечатление, что мы с тобой слишком маленькие сошки, шавки, чей лай тонет в какафонии звуков, — продолжил свою мысль Жан. — На наши усилия всем начихать. Такое впечатление, будто мы с тобой тащимся по обочине автострады, по которой движется громада, сметая все и вся на своем пути. Мы одиночки, наши попытки разбить лбами железобетонную стену оборачиваются синяками. Здесь нужно много лбов — тысячи, десятки тысяч. А откуда их взять, если Его Величество Мафия, словно гигантский спрут, опутал город своими грязными присосами-щупальцами и, вопреки нашему желанию, орудует на свой страх и риск?

— Но у нас появился новый союзник — Мидас. Ты напрасно недооцениваешь его.

— Какой еще там Мидас? Твой мистический герой? — Жан скривил лицо в гримасе и спросил: — Кстати, что новенького от три-ноль-шесть?

— Не поверишь, но происходит что-то трудно объяснимое.

— А ты расскажи, может и поверю.

Вадим посвятил Жана во все детали беседы с Федором, придав фантастическим явлениям вполне реальную значимость. Рэм, выдающий себя за мистического Мидаса, превратил тарную базу в сущий ад. Очевидцы, дежурившие там в вечернюю смену, полны ужаса. Они своими глазами видели как рушатся объятые пламенем коттеджи. Они приняли его манипуляции с голубым огнем за светопредставление.

— Что-то верится с трудом, — равнодушно буркнул Жан.

— Рэму удалось вырваться из плёна и бежать. Правда, как он выбрался из подземелья, куда был заключен под надежную охрану, карпухинцы держат в строжайшей тайне. Но он вырвался оттуда и разил всех своих преследователей пронзительными молниями, исходящими из его глаз, легко Взлетел на крышу двухэтажной постройки. И если даже это Рэм, то в нем, несомненно, уживается другой человек. Это, хоть и уму непостижимо, но факт. А раз так, то, выходит, и память у него совсем другая.

Жан слушал спокойно, не поддаваясь эмоциям.

— Но всякому явлению должно быть разумное объяснение, — скептически выдавил он из себя. — Скажем так: Рэм и Мидас гипотетические близнецы, двойники или что-то в этом роде.

— Это ближе к истине, — подхватил Вадим. — Но Рэм не выделялся такими способностями. Огонь, излучающийся из его глаз, воспламенял все, куда он обращал взор. Вывод напрашивается такой: это не Рэм, а сверхчеловек по имени Мидас. Я сам-то не очень, верил, когда Колымей рассказал о загадочных свойствах инородного духа, воплощенного в теле Рэма, того самого, которого мы бестолку разыскивали.

Жан слушал Вадима без особого интереса, считая все это

— А ты исключаешь, что твой Колымей тронут умом?

— Я долго размышлял о неординарности этого человека. И знаешь к какому заключению пришел? Может это показаться вздорным, но в его странностях проявляется гениальность. Много лет назад он открыл астро-номическую формулу, способную предвидеть и предсказывать будущее. Что-то вроде Нострадамуса. И он неизменно верил своему открытию.

— Это ведь чистейшей воды абсурд. Как могут уживаться в одном человеке две души?

— Пойми, Рэма уже нет в природе: он умерщвлен, однако дух, я бы сказал высший дух, оживил его плоть, и мир получил точную копию Рэма в лице Мидаса.

Жан скорчил гримасу. Было видно, что его пробирает раздражение от этой абстрактной темы, но он сдерживался только потому, чтобы поддержать разговор.

— И куда делась эта мистическая плоть, этот феномен, созданный талантом твоего Колымея?

— Никто не знает. Предполагаю, что он направился к «Грязным прудам», к своему крестному отцу. Ты можешь в это поверить?

— Поверю, если собственными глазами увижу Рэма или Мидаса. — натянуто улыбнулся Жан. — Скажи, что делают люди, желая придать мистическому событию общественную огласку?

— Обращаются в газету.

— Вот именно, — оживился Жан и взялся за телефонную трубку. — Этим и придется заняться.

Он позвонил в редакцию Зюзину и поведал ему о сенсации, зная, что журналисты падки до нее. Тот пообещал завтра же с утра отправиться на базу и, если это подтвердится, то порадует читателей новой историей о покойном Рэме, тем более, что эту тему он постоянно держал под своим контролем.

— Если этот Зюзин не куплен, чего нельзя исключать, — заметил Жан, то он сможет наделать шуму, который будет нам на руку.

— По крайней мере, хуже не будет, — согласился Вадим и неожиданно спросил: — Признайся, но только откровенно: ты считаешь, что Маркин виноват во всех наших бедах?

— А что?

— Я начинаю думать иначе. И логика тут элементарная. Давно нет секретарши Наташи, почти неделю в отключке был Маркин: появлялся, запирался в кабинете, уходил с работы рано, ни до чего ему не было дела вплоть до убийства. Он перестал требовать отчеты, даже мое монетное дело, которое я раскрутил и собирался преподнести ему ложную версию, он ни разу не вспоминал. Так вот… Тем не менее, каждый твой шаг по-прежнему прослеживается кем-то, карпухинцам известно все, что ты думаешь и делаешь. Вероятно, есть кто-то другой?

Жан похлопал друга по плечу:

— Ты слишком увлекся мистикой, вот тебе и кажется, что за нами шпионят фантомы.

— Как знать, — скорбно вздохнул Вадим.

38

38

Колымей не решался браться за письмо, чувствуя, что там горькая и разящая правда. Он боялся слов, в которых немой и суровый упрек Кассандры.

Игнат молча смотрел на друга. Тот ходил по комнате, скорее машинально, чем осознанно, стараясь думать о происшедшем, точнее, разобраться в нем, но в мозгу царил хаос. Ему хотелось остаться со своими бедами наедине. Игнат понимал это, и тем не менее продолжал сидеть и следить за чародеем.

— Я не мог дать ей счастья… не мог сделать ее счастливой, — бубнил Колымей эти слова, как молитву, как заклинание, — не мог найти рецепт от ее горького разочарования. Ее мечты рухнули, она отделилась от меня… Я хотел уберечь ее…

— Ложью? — назидательно бросил Игнат.

— Хотя бы…

— Хотя бы! — перекричал его Игнат. — Читай, я хочу знать, что там написано.

Колымей снова развернул исписанные листочки.

«Не ищите меня, я исчезаю в никуда, — начал он, остановился по середине комнаты, достал из халате платок, протер им свои влажные глаза и продолжил. — Вера в отца, которая была для меня священна, испарилась, как призрачная дымка над нашими болотами. Наступило грубое пробуждение. Я поражена предательским ударом е спину и, кажется, вмиг вышла из детства, повзрослела, случайно подслушав разговор отца со следователем. Из него я узнала, что он всю жизнь ловко утаивал от меня тайну моего происхождения, что мой возлюбленный не кто иной, как мой родной брат. Эта убийственная новость унизила меня, и с этой минуты я потеряла прежнее уважение к отцу. Ему казалось, что делает мне добро, но оно обернулось в трагедию моего сердца. И это в то время, когда явилась и окрепла во мне любовь — любовь пылкая, страстная, вечная, с которой я готова была окунуться в омут блаженства, захватить ее с собой хоть на небеса или в преисподнюю. Словно привидение, Мидас бесшумно прокрался в мое сердце и остался там навсегда. Я была проникнута дикой страстью, безумным экстазом, и жизнь рисовалась в светлых, восторженных тонах, я пыталась отразить ее на холсте своего воображения — в нехитрых, но вполне осознанных и прочувствованных этюдах. И каждый раз, вспоминая своего единственного избранника, я словно входила в магические врата созерцания.

Знал ли Мидас, что мы. с ним родные по крови? Думаю, нет. Потому что мне не раз чудилось, как его проникновенный голос звал меня все эти дни. Я выбегала из дома во внешний двор, всматривалась в болота, обшаривала весь замок, но никого не находила. И чувство одиночества обрушилось на меня, сковало все мое существо: я одна, без отца, без моего возлюбленного… Совсем одна. Я не знала, кем в сущности являлся Мидас, из какого4 мира он пришел, и вообще существовал ли он на самом деле или был выдуман мной. И все-таки он постоянно присутствовал рядом: я слышала его дыхание, видела его глубокие, карие глаза, околдовавшие меня, слышала его тихий, ровный, нечеловеческий голос, и я больше не могла вырваться из этих чар. Я не верю в провидение, между тем могу поклясться, что он был здесь, рядом… Все время, пока он находился в отъезде, я сходила с ума от ревности, что он забыл про меня. Да, я не могла представить себя без него, хотя сумрак моей души сгущался, я подспудно сознавала, что живу под влиянием чьего-то гипнотизма.

Сколько слез я пролила в этот печальный день! Правда, на какое-то время мое доверие к отцу возвратилось, но не надолго. Оно улетучилось, когда я вспомнила о своей матери. Теперь, думаю, что и ее он выдумал, чтобы утешить меня ложью и вызвать во мне смирение и сострадание… Она явилась ко мне ночью, я звала ее: «Мама! Мамочка» — и она предстала передо мной в огненной накидке, будто была соткана из пламени, но лицо ее было отрешенным, чужим, лишенным материне, кой чувственности. Я падала перед ней на колени, умоляла обнять меня, свое родное дитя, но она не одарила

— Странные, волшебные образы и сцены окружали меня. Только теперь я поняла, что жила в иллюзорном, выдуманном мире, где уродливое представало в радужных тонах, где меня окружали причудливые призраки, вторгавшиеся в мое легко возбудимое воображение, в мире, где трудно отделить фантазию от реальности, в мире, в который погрузил меня отец, чтобы увести от действительности — пусть грубой, жестокой, но действительности, где положено жить смертному. Меня окружали феерические дворцы, башни, бельведеры, портики, мосты, пышные аллеи с арками — все они впечатляли своими архитектурными очертаниями. И вот детство и юность, где я пребывала долгие годы, мигом ^прошли, и я, повзрослев в одночасье, сделалась жестокой и холодной, как лед. Дворцы накренились и рухнули, будто были возведены не из мрамора, а из стекла и картона. Волшебный мир, который я видела, не был тем миром, который я знала. Мне показалось, что блестящие крылья рока перенесли меня в другую страну — страну ужасных трясинных болот. И все, что я могла уяснить себе, было то, что двери моего старого дома закрыты для меня навсегда, потому что больше я не могла связывать себя неразрывной цепью с той средой, в которой я — изгнанник, мертвый призрак с живым сердцем…»

И тут кончилось, точнее оборвалось письмо, адресованное неведомо кому — то ли загадочному наблюдателю, то ли таинственному возлюбленному, но только не отцу. Это были страшные строки, написанные в том измученном и возбужденном состоянии, в каком она, очевидно, находилась.

Игнат посмотрел на друга, разгоряченного и печального: тот понимал, что уже невозможно вылечить смертельную тоску дочери, ее обиду и собственную боль.

Стояла глухая тишина. Только за окном где-то пела птица и угрюмо шептал легкий ветерок. Туман стоял в воздухе, не позволяя видеть болота, окружающие монастырскую обитель. Самообладание иссякло, делая Колымея изнуренным и немощным. Письмо-исповедь, пропитанное горькими слезами, выпало из рук, и он повалился на стул. На какое-то мгновение перед ним всплыло искаженное от страха лицо дочери, потом мрачные масляные работы, в которых Кассандра передавала чувства, переполнявшие ее, и он почувствовал себя проклятым.

— Не сомневаюсь, что она вернется, — утешал подавленного горем профессора Игнат. — Она должна вернуться, потому что любит тебя. Я это понял еще два года назад, когда впервые увидел ее.

— Ты помнишь, какой она была тогда? — мечтательно спросил Колымей.

— Никогда не забуду, друг мой, тот вещий день, когда Кассандра неожиданно навестила меня в моей убогой городской квартире. Застала она меня осунувшимся, небритым, под сильным хмельком. Тогда тяжелое чувство отчаяния наполняло мое сердце. Я понимал, что надежда, ободрявшая меня когда-то, надежда достигнуть своей цели, покинула меня. И вот явилась, как из преисподней, дочь твоя. «Я принесла вам освобождение к от постылой жизни, — сказала она мягким мелодичным голосом, доставая из полиэтиленового пакетика шкатулку. — Поглядите, говорит, это посылает ваш старый и преданный друг». Я торопливо открыл шкатулку. Развернув свернутую в трубочку бумагу, я с жадностью углубился в чтение. И вдруг с губ моих сорвался глухой крик радости: «Спасительница моя!» В порыве дикой страсти я схватил Кассандру, как перышко, прижал к груди и слезы от ярких и смятенных чувств и воспоминаний выступили на моих глазах. «Божественная посланница, принесшая мне весть чуть ли не с того света, — молвил я. — Мы давно похоронили Колымея, но Господь услышал мои молитвы. Твой отец всегда был горазд на непредсказуемые поступки, но чтобы такое придумать…» Я быстренько собрал свои пожитки, взял с собой Полину, крикнул: «Кассандра, веди нас к нему!»

— Так к двум отшельникам прибавились еще два, — вздохнул Колымей. — Игнат Харитонович Омельченко и Полина Свиридовна Ляпина. Я тогда был несказанно рад этой встрече.

— Ты великолепно нас встретил, закатил пиршество.

— И не только потому, что дружба наша тянулась с детства, но и потому, что мы с тобой жертвы одной общественной болезни. — Помолчав, Колымей спросил: — Ты уверен, что Кассандра вернется? — Переживет душевную драму и вернется.

— Мне ничего другого не остается, как ждать, ее и нашего Мидаса, — упавшим голосом проговорил Колымей. — Ты прав был, друг мой, когда говорил, что надо возвратить Кассандру из иллюзорного мира в реальный. Во всем этом надо винить только меня. Я отдавал ей всю свою неуемную энергию, но не думал, что она окажется разрушительной.

Когда Полина отправилась спать, Колымей уединился с Игнатом в беседке. Он признался другу, что накануне составлял гороскоп, в нем было много смутного и непонятного. Единственное, что подсказали расчеты — впереди у него долгая дорога, изрезанная ухабами, рытвинами, и ее надо пройти до конца. И вообще беды после долгого затишья и благоденствия неизбежны. Скоро к ним прибавится еще одна — Игнат и Полина упаковывали свои вещи и готовы покинуть болота.

— Тебя, Игнат, принесла мне судьба, ей же угодно снова забрать, — констатировал Колымей. — Вот где поистине: ничто не вечно под луной.

Д иалектика, — сочувственно произнес Игнат. — Все течет, все меняется.

Колымей поднялся и стал расхаживать взад и вперед с заложенными за спину руками. Никогда еще прежде Игнату не доводилось видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую он читал в глазах друга.

К ассандра… — почти простонал он. — Бедная моя девочка Кассандра…

— Но ее бедная головка была затуманена не по божьей воле.

— Верно, — виновато вымолвил Колымей, — но раскаяние ко мне пришло слишком поздно. Она за короткое время сделала Мидаса кумиром своих фантазий. Сперва — безобидная драма, потом она разраслась и достигла трагедии.

Мучительная гримаса снова исказила лицо Колымея, и Игнат поспешил переменить разговор.

— А где застрял Мидас?

— Это моя вторая головная боль. Мне известно, что он покинул проклятую мафиозную базу три дня назад, но, как видишь, до болот не добрался. — Теперь Колымей решил сменить

— Теперь в этом весь смысл моей жизни, — согласился Игнат. — Я благодарен тебе за то, что ты заразил меня гениальной идеей. Старые записи показались детским бредом и полетели в урну. Благодаря общению с тобой, с Мидасом, знакомству с его письмами и твоими статьями моим мыслям стало тесновато в голове — они так и рвутся наружу. Появился девиз.

Сперва он выглядел так — «Миром правит идея», но затем он показался мне общим, не сфокусированным на главном, и меня посетил другой вариант — «Моя планета — мое отечество». Принимаешь?

— Принимаю, — в тон Игнату отозвался Колымей. — Именно — «Моя планета — мое отечество». Хорошо придумано. Нынешнее поколение должно подхватить этот девиз, если хочет иметь будущее. В нем глубокий философский смысл, в нем новое отношение к пока еще несуществующим страницам официальной истории. Молю тебя, дерзай. Кто знает, как сложится дальнейшая моя судьба, зато буду спокоен, что кто-то верен этой идее и готов за нее драться.

Он посмотрел доверительным взглядом на Игната и задумался. Неужели, рассуждал он, меня ждет долгое физическое и духовное одиночество? А если нет, то сможет ли навсегда оставить эти болота, где прошли лучшие годы, где чувствовал себя свободным и защищенным?

Колымей тяжело вздохнул, достал из тумбочки небольшую шкатулку, протянул ее другу.

— Это вам с Полиной от меня, — сказал он. — Отныне все это ваше. Знаю, что на первых порах будет нелегко. А тут… Этих драгоценностей достаточно, чтобы продержаться пару лет, оплатить типографские расходы на издание книги. Одного лишь прощу тебя, Игнат, не забывай меня.

— Обещаю писать, а при первой возможности приеду.

— Как говорится, чему бывать, того не миновать. — Колымей с досадой тряхнул головой и добавил: — Завтра пойду вас провожать.

39

Карпухин неистово метался по своим владениям, обрушивая истерический гнев на своих верноподданных. Еще никогда его, владыку владык, так бесцеремонно не обводили вокруг пальца. Никому, даже высокочтимым чиновникам из областной элиты, не дозволено было распоряжаться его собственной судьбой, его расположением духа. А тут… Ладно, успокаивал он себя, с ищейкой Осиповым как-нибудь разберемся, коль сам в петлю лезет. Но как быть с Рэмом? Впрочем, кто этот выскочка на самом деле: оборотень, исчадие ада, гидра, мутант, перевертыш или пришелец, посланный на мою голову? Вопрос этот он частенько задавал себе, но тщетно пытался найти исчерпывающий ответ.

Что-то невидимое, недоступное разуму кружилось над Карпухиным и, казалось, он сойдет с ума от бессилия трезво оценить происходящее. Его тарная база, возведенная в неприступную крепость, вот-вот закачается и обвалится как картонный дворец, если не будут предприняты безотлагательные меры.

— Поймать его! — гневно кричал патрон, сверля Рантика пронизывающим взором. Вся его огромная фигура, как гора мяса, с головой, похожей на совью, тяжело передвигалась по кабинету. — Доставить сюда хоть в кандалах, хоть в железной клетке, хоть полуживого или мертвого! Ты понял меня?

— Понял, Иван Васильевич, — виновато отозвался тот.

— Куда он подевался?

— По его стопам я отправил людей.

— А ты сам что думаешь об этом?

Обескураженный вопросом, Рантик пожал плечами:

— Он умер, вы сами знаете.

— Тогда кто этот негодяй? Оживший мираж? Призрак? Или с того света свалился в ремовом обличии? — продолжал сокрушаться Карпухин, чувствуя, что теряет самообладание. — Или ты думаешь, что существует некая связь между Двумя событиями — отравлением Рэма и его явлением из преисподней?

— Возможно.

— А я не хочу так думать, — Иван Васильевич, сменив тон, говорил теперь спокойно и ясно. — Может быть мы недооценивали Рэма, его способностей перевоплощаться? Ведь это же надо: пролежать два дня в гробу, подняться из него, притащиться сюда и закатить светопредставление с фейерверком!

— Вот-вот, — оживился Рантик, подхватив мысль шефа. — Мне один умный человек сказал, что таких людей называют «поджигателями». Мы ведь сами убедились, что этот оборотень способен зажигать огонь на расстоянии за счет какой-то внутренней энергии.

Карпухин внезапно разразился диким смехом, потом с укором посмотрел на Рантика.

— И ты веришь в эту чушь? Тогда где твой поджигатель? К ангелочкам в поднебесье полетел?

Рантик снова пожал плечами, но промолчал.

— Тебя я спрашиваю! — гаркнул Иван Васильевич. — Мне некогда заниматься мистификацией, я вполне здравый человек. Зато знаю, в какое дерьмо мы можем влипнуть. — Поразмыслив, Карпухин продолжил: — Сегодня я получил от Барона известие о гибели подполковника Маркина. Это большая потеря для нас. Надеюсь, к этому делу никто из наших не причастен?

— Исключено.

Гнев босса готов был разразиться новой безудержной вспышкой, однако этого не случилось. В дверях появился его первый заместитель Константин Сергеевич Зотов. Карпухин мгновенно сбросил маску озлобленного хищника, на его лице, круглом и мясистом, вспыхнула добродушная улыбка. Глядя на обмякшего патрона, трудно поверить, что именно он, а не кто либо другой, является тайным хозяином большого города.

— Дай-ка я тебя по-братски обниму, — Иван Васильевич сделал движение вперед и заключил тощего Зотова в крепкие объятия. — Поздравляю тебя с победой. Теперь у нас есть свой мэр города.

Охваченный благоговением, Константин Сергеевич почувствовал себя на самой вершине Олимпа, на такой высоте, о которой мечтают во снах, — в преддверии рая.

— Все вышло так, как мы и предполагали, — на лице Зотова заиграла широкая улыбка. — Выборы прошли при высокой активности и моя кандидатура уже в первом туре получила большинство голосов. А что у вас новенького?

— Я тут нашими проблемами занимаюсь. Этот непредсказуемый Рэм всю обедню нам портит. Он по-прежнему на свободе, и это после того, как учинил здесь страшный переполох. Кстати, — шеф обернулся к Рантику, — как там себя чувствует Горилла?

— От него теперь мало прока.

— Вот как?

— Лежит на диване, весь в ожогах.

— Страшных?

— Да. Думаю, что он не жилец.

На втором этаже коттеджа, расположенного в двенадцати метрах от административного здания, Горилла лежал на мягком диване в окружении своих сотоварищей. Весь плотно перевязан бинтами, и только два глаза и рот, зияющие в марлиевых щелках, говорили, что в нем теплится жизнь.

— Что делать с Рэмом, если схватим? — спросил парень высокого роста с бледным одутловатым лицом и космами жестких рыжих волос. — Он идет первым в нашем списке.

— Казни его, Скорпион, — выдавил из себя Горилла — Разрежь на кусочки, вырви язык и брось на съедение псам… Казни его, Скорпион.

Внезапно дверь распахнулась, и в проеме возник Рэм,

— Кто велел казнить меня? — впился он

Сотоварищи вытаращили глаза.

— Ах, ты, сранный ублюдок! — взорвался Скорпион, но тут же, ощутив на себе обжигающий луч, завыл, как резанный и, скорчившись, повалился на пол.

Все застыли на своих местах, как загипнотизированные. Перспектива быть испепеленными и погребенными под обломками собственного коттеджа привела их в ужас.

— Где Горилла? — крикнул Мидас, и его голос прозвучал презрительно и угрожающе. — Где этот грязный вонючий ублюдок?

И он обрушил орудие собственного мщения на головы жалких отщепенцев. Один из них, ощутив ожог в груди, скосил глаза на почти безжизненно лежащего на диване человека. Мидас приказал всем оставаться на своих местах, а сам выскользнул из комнаты. В коридоре на бегу он схватил с вешалки чьи-то желтый плащ, широкополую соломенную шляпу и очутился во дворе. Остановившись, метнул несколько огненных стрел в окна здания. Оно затряслось и, объятое пламенем, обвалилось.

Громыхание, подобное землетрясению, и раздирающие крики заставили Карпухина метнуться к окну своего кабинета. То, что он увидел, больше напоминало кошмарный сон.

— Неужели опять этот проклятый Рэм! — воскликнул Иван Васильевич. — Рантик, беги и приведи мерзавца сюда.

Когда Рантик выскочил во двор, увидел, как кто-то, объятый пламенем, пытается выбраться из развалин, но его раздирающий крик тут же умолк в полыхающем пожаре. Огненные языки пожирали бренные останки. Рэма к не было видно. Злость за бессилие что-то изменить разъедала Рантика.

Вызывать пожарников не было смысла — их усилия ничего, кроме праздного любопытства, не принесут. Тем более, что огонь не успел переметнуться на другие строения.

Вернувшись в кабинет шефа, он с грустью признался, что ни людей из ударной группы, ни их коттеджа больше не существуют.

Карпухин пододвинул к Зотову кресло и после траурного молчания спросил Рантика:

— Кто был в здании?

Все из нашей ударной группы, кроме ПлЮща. Все погибли, вернее изжарились.

— Да, — озадаченно вздохнул Карпухин, — дело принимает серьезный оборот, но надо как-то выкарабкиваться. Избежать общественной огласки вряд ли удастся. Впрочем… Сделай, Рантик, вот что: поручи нашим рабочим очистить это место от завала и вывезти мусор… Чтобы никаких следов происшествия. Понял?

— Понял.

Карпухин нервозно задвигался по своему кабинету и, после некоторого раздумья, в упор глянул на Рантика.

— Рэм, как никто другой, опасен, очень опасен, его надо срочно изолировать. Поэтому давай сюда Рэма — живого или мёртвого. Снаряди команду из самых благонадежных, отправь их в аэропорт, на автовокзал… Словом разбросай их повсюду, где предположительно Рэм может находиться. Поймать его, иначе сами головами поплатитесь. — Подумав, добавил: — Человек десять-двенадцать направь на эти чертовы «Грязные пруды».

— Но там ведь сплошная трясина.

— Не перечь, а выполняй. Не там ли при загадочных обстоятельствах исчез Паук? Не там ли он засек Рэма, о чем сообщил по сотке? И до сих пор о нем — ни слуха, ни духа. Думаю, что там какая-то ловушка, а может быть и пристанище Рэма. Он коварнее и изобретательнее, чем мы думали. Надо все предусмотреть, отрезать все пути к его отступлению. Понял?

Рантик кивнул.

Карпухин перевел взгляд на Зотова, почтительно и любезно осведомился:

— Так ли я говорю, Константин Сергеевич?

Зотов прекрасно понимал, что стал чем-то вроде важной персоны в городе. Однако внешне он по-прежнему выглядел исполнительным, внимательным, чутким к каждому слову, исходящему из уст своего благодетеля. Однако о чем думал босс в этот момент, ему приходилось только догадываться.

— Несомненно, — согласился он. — Рэм очень опасен и может натворить немало шума.

— Вот и я так думаю, — толстяк нахмурился. — Отныне объявляю непримиримую войну всем, кто пытается ставить нам подножку. И тут все средства хороши. Кстати, — шеф снова обратился к Рантику, — а эта шлюха Зинаида? Ее надо убрать бесшумно, но сначала развязать ей язык. Могу предположить, что она скрывает Рэма. И вообще она слишком много знает, к тому же обманула наши ожидания. А тут еще угодила в кутузку другая шлюха — Надежда Тарасова. Учти, Маркина больше нет. Все надежды на Барона. Ты, Рантик, поступаешь в его распоряжение, сегодня-завтра жду от вас первых результатов. Повторяю: это твой последний шанс выйти сухим из воды. Усек?

— Усек.

— Ну, беги и действуй, хватит отсиживаться.

— А как быть с Осиповым? — спросил Зотов, когда Рантик исчез за дверью. — Сами понимаете, Иван Васильевич, мне сейчас не нужны излишние осложнения.

— Не беспокойся, Константин Сергеевич, он крупно засвечен. Вчера имел разговор с Бароном. Он сообщил, что скоро будет спущена санкция областного прокурора на его задержание. Ему инкриминируется взятка в особо крупных размерах, распространение наркотиков. Думаю, что и убийство Маркина можно повесить на него. Так что он крупно засвечен и больше не представляет для нас опасности. Тебя что-то смущает?

— Да, Иван Васильевич, эти два события на базе. Ведь моим избирателям известно, что я работал здесь, а потому не избежать каверзных вопросов.

— Дорогой мой Костя, — благодушным тоном произнес Карпухин. — Мне ли говорить тебе как действовать. Ты обладаешь особым даром красноречия, надо воспользоваться им. Все равно нам не скрыть от любопытных погромы на базе. И не надо замалчивать, а, напротив, обернуть все это так, что вот, мол, до чего прежняя мэрия запустила борьбу с преступностью. Средь бела дня убит начальник следственного управления только за то, что он честно исполнял свой служебный и гражданский долг. Отпетые преступники ради своих корыстных интересов совершают дерзкие вылазки и крушат все и вся. Ну, и наш объект не стал исключением… Тут тебе, как мэру, и карты в руки. Я бы на твоем месте сам отправился в редакцию «Городских новостей», напросился на интервью, мол, надо срочно ставить заслон разгулу преступности. И вообще, Костя, ты теперь мэр, хозяин, владыка города, тебе подотчетны буквально все — и милиция, и ФСБ, и спецназ, и судебные и исполнительные органы… Все, все. Неужели ты еще не понял этого?

— Ты, как всегда, прав, Иван, — осознав, наконец, что теперь рядом с ним ровня, Зотов перешел на «ты».

Карпухин подвел Зотова к прикрепленному к стене справа от письменного стола ватману с графическим изображением дерева.

— Сколько, говоришь, мы подрубили в этом году веток?

— Три.

— Верно. А выросло четыре. Теперь надо прирастить сюда самую мощную ветвь, которая тянется прямо к тебе — в городскую мэрию.

И сказал так просто и обыденно, будто согласия от Зотова вовсе не требуется, потому что тот наглухо зажат в карпухинских тисках, а значит кудахтать на своего босса у него нет никаких оснований.

40

В полдень Катерина принесла свежую почту и выложила на стол капитана Осипова.

— Раньше

Перехватив ее взгляд, Жан спросил:

— Сильно переживаешь?

— А как же? Он ведь по натуре был неплохим человеком. Что же касалось его грубости, то я на нее не обижалась.

— Да, жаль…

Жан даже не предполагал, что за газетами проведет весь день. На гипотетические размышления наводил свежий номер «Городских новостей», больше напоминавший криминальную хронику. Он, несомненно, снова Всполошит город, вновь разгорятся слухи, домыслы, пересуды.

Сперва привлекла заглавная статься на первой полосе — «Ему доверил народ»: об избирательной кампании и безоговорочной победе на выборах в мэры города Константина Сергеевича Зотова. Здесь же была тиснута, фотография: лицо сухое, серьезное, в очках. В тексте значилось: заме-ститель Карпухина, теперь уже бывший. Пели дифирамбы новоиспеченному хозяину города и другие областные и городские газеты. Журналисты как бы состязались в эпитетах и штампах. Говорили на все лады о привер-женности Зотова идеалам благочестия и гуманизма, подавали эти качества как нечто бесспорное: Константин Сергеевич участник различного рода благотворительных деяний, удостоен почетных дипломов, грамот, инициатор бесплатных обедов для малоимущих, прекрасный семьянин, обожает в детей, для чего постоянно таскает полные карманы конфет, чтобы убла-жать малышей… И до того расхваливали, что не только Зотов, но и любой, даже отпетый мошенник, мог возомнить себя таковым — защитником народных интересов, радикальным реформатором, истинным демократом.

На этой же полосе — заметка «Убит подполковник Маркин». Особенно увлек Жана последний абзац: «Как сообщил в редакцию областной прокурор И. Г. Пряхин, экспертиза установила, личность подозреваемого, но в интересах следствия имя его не разглашается…» Трудно поверить, что буквально за день раскрыто тягчайшее преступление. Мол, знай наших! Сам же Осипов терялся в догадках: что это — очередная уловка или попытка успокоить общественность?

Чтиво под громким названием «Переполох, окутанный тайной» — на второй полосе. Ничего не скажешь, Зюзин сработал оперативно, но почему-то ограничился пересказом тех лиц, с кем беседовал на тарной базе. Ни слова о криминале, о головорезах, деятельностью которых руководили все те же Карпухин и Зотов. У Жана невольно возникла мысль: Зюзин куплен, пляшет под чужую дудку.

За окном уже смеркалось.

Вадим так и не появился.

Настроение было пакостное после чтения газет. Пугающая тишина, какой-то вакуум. Преступники не на шутку рассвирепели, должно быть замышляют очередной подвох.

Поразмыслив, он поднялся, включил свет и позвонил домой. Никто не отвечал. Тревога усилилась. Уж больно сильно все закружилось-завертелось, и тут Зинаиду нельзя оставлять одну. Успокоил себя тем, что сегодня пятница, а в этот день она обычно засиживается на работе допоздна.

Позвонил в фотоателье. Трубка ответила монотонными гудками. Раз… два… три… семь… десять… Наконец завибрировали специфические звуки, послышался знакомый голос — усталый, грустный, подавленный:

— Фотоателье слушает.

— Ты ли, Зинаида? — спросил Жан.

Трубка замерла. Наконец послышался ответ:

— Да, заказ готов, можно забирать.

Некоторое время спустя со двора управления Осипов вывел машину и погнал ее туда, откуда получил сигнал тревоги.

41

Бабье лето, окрасившее окружающую природу легким багрянцем, снизошло на болота во всей своей красе. Дневное солнце распалилось после череды пасмурных дней с нудными моросящими дождями, бросив свои жгучие лучи на пригорок.

Полина, одетая в яркий оранжевый свитер, стояла у цветника, с которым успела сродниться. Она любила возделывать клумбы, радоваться, озирая цветы, напоминавшие ей детство и юность в глухой ставропольской глубинке, куда вдруг потянуло неистовое желание. Кончилась ее болотная эпопея. Об этом напоминали вещи, уложенные с вечера — они были выставлены в беседке.

Колымей расхаживал по внешнему двору с горьким сознанием предстоящего расставания. Парадный костюм, кепка, натянутая на глаза, грим делали его карикатурно смешным. Подошел Игнат и положил свою широкую ладонь на плечо профессора.

— Прости, мой верный друг, — тихо произнес он.

— Что ж, поезжай, желаю тебе всего доброго. Ты ведь не нанимался ко мне в собеседники или соратники.

— Не обижайся…

— Ты волен поступать так, как подсказывает тебе внутренний голос, — не скрывая грусти, лепетал Колымей. — А я… Я десять лет прожил здесь одиноким узником, проживу еще столько же.

Колымей проверил, все ли необходимое прихватил в дорогу. Нащупал в кармане ключи, деньги, платок и латуневую пластинку. Пальцы невольно скользнули по выпуклым знакам, и в его сознание неожиданно вмешалось Провидение. Мидас! Он на пол пути к болотам… — Казалось, он слышит его учащенное дыхание, его слова, его шаги…

— Извини, Игнат, — дрогнувшим голосом проговорил Колымей, освобождаясь от грима, — но нам придется попрощаться здесь.

— Как?

— Так нужно, — ответил профессор. — Обстоятельства резко изменились. Игнат не стал настаивать: раз Колымей так решил, значит есть на то веская причина.

— Что ж, давай прощаться.

Сказав эти слова, Игнат о особой теплотой заключил друга в крепкие объятия. Даже Полина, та самая, которая всегда со скрытой иронией относилась к причудам хозяина замка — невысокого, щупленького человека с непричесанной бородкой и большими выразительными глазами, даже она чуть не всплакнула, глядя на расставание друзей. Остановившись у тропинки, она снова обернулась и поднесла к глазам платок — в них больше не было ни лукавства, ни раздражения. Послав Колымею прощальный поцелуй, она помахала ему рукой. Потом ее массивная, почти монументальная фигура вместе со своим благоверным скрылась из поля зрения.

Физическое ощущение одиночества усилило в Колымее чувство полной беспомощности: впервые за много лет пребывания на болотах он был всеми покинут.

Он возвратился в беседку, сел на скамейку. Достав из кармана пластинку со знаками, он сжал ее в кулаке, выставил руки на стол и зарылся в них с головой.

К вечеру Мидас уже валился с ног от голода и усталости. На штанинах и плаще налипла грязь, ноги ободраны до крови, тело иссечено от истязаний. Он чуть не увяз в слепом лабиринте болот, а когда выбрался на твердую почву и увидел знакомые низкие ступенчатые стены полуразрушенного храма и цилиндрическую верхушку башни, из которой тускло струился свет, понял, что тут его ждут.

Встреча заметно прибодрила Колымея. Зная в общих чертах о приключениях, выпавших на долю Мидаса, он не стал докучать его расспросами, а сразу отвел в комнату, уложил в постель, затем на подносе принес обильный ужин.

— Надо восстановить силы, — он кивком указал на поднос. — Поешь, отдохни, а уж потом поговорим.

— Спасибо, отец, — мягко произнес Мидас, отпивая кофе. — Только не уходи, побудь со мной. Скажи, где Кассандра?

Пришлось поведать о печальной судьбе дочери. Мидас был крайне огорчен. Он так надеялся снова увидеть ее, заключить в свои объятия, согреть своим теплом. Ее образ выпукло запечатлен его памятью: голубые,

— Но как ты, отец, мог допустить это? — с укором спросил Мидас.

— Сын мой, она внушила себе, что ты не вернешься, что ты пленец темными силами и предан казни.

Мидас почувствовал, как его вот-вот охватит холодная дрожь. И он изрек:

— Я прибыл сюда с миссией, как полномочный представитель галактической цивилизации, чтобы открыть метафизическую суть бытия, и что я встретил? Пока ничего, кроме полупримитивной расы, ошибок истории и времени. Теперь я знаю, что Земля опоясана Хаосом — пожирающим всех и наводящим страх. Даже такое пленительное создание, как Кассандра, обречено на медленное и кошмарное увядание. Ваша опасность — в недооценке опасности. Такое уже было в мирах Галактики. Там погибали от того, что не знали, как противостоять мощному натиску темных сил. Погибали невинные, чудесные создания… Но что, отец, на самом деле толкнуло Кассандру на такой роковой шаг?

— Она вбила себе в голову, что вы родные брат и сестра, а предаваться любви двум близким по крови считается грехом.

— Выходит, что она права, — с грустью произнес Мидас. — Ведь во мне течет твоя кровь?

Колымей понял, что дальше отпираться не имеет смысла, что настал час откровения.

— Я долго скрывал от Кассандры тайну ее происхождения. Все двенадцать лет… Язык не поворачивался, чтобы признаться… — Колымей вытер рукавом холодный пот со лба. — Перед тем, как поселиться на болотах, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку Нину. Удочерил, дал новое имя — Кассандра. Потребовалось несколько углубленных сеансов гипноза, чтобы стереть ее память, приобщить к рисованию, научить хорошим манерам, подарить ей красочный мир воображения. Все эти годы я оберегал ее от напастей. Но… Недавно она подслушала мой разговор со следователем, из которого узнала, что ты мой сын. И ее как подменили — стала резкой, замкнутой. Очень боюсь, что она ушла в болота… Такую попытку она однажды делала, ноя вовремя подоспел… Бедное мое дитя… Ну, скажи, Мидас, как мне надо было поступить? Я знал, что для нее, ипохондрика от рождения, такое неожиданное известие равносильно страшной трагедии.

Наступило долгое молчание. Чтобы выйти из него, Колымей решил сменить тему разговора.

— Должен признать твою прозорливость, — произнес он. — Великие умы планеты источали немало умственной энергии, чтобы познать ясную, доходчивую формулу бытия. Идей было много, но они не в полной мере вязались с закономерностями общественного развития.

— Полно, Колымей, ты же знаешь как этого добиться. Я успел познако-миться с твоей концепцией — в ней все соответствует представлениям Центральной галактической власти. Не скрою, там все данные о жизни планет накапливаются в гигантских компьютерах, позволяющих корректировать действия для общего блага миров. Вас относят к расе, обитающей на окраине малоосвоенной Галактики. Побывав здесь, я убедился в точности наших расчетов: вы на грани тяжких испытаний и катаклизмов. И все-таки, смею заметить, при всех негативных процессах сумма земных знаний позволяет решиться на переустройство. Не революционное, не дай Бог, а плавное, от многоформационного общества к единому планетарному. Что для этого нужно? Волеизъявление. Для начала хотя бы наиболее развитых стран. Почти все это есть в твоих научных изысканиях, а значит не так уж Безнадежно будущее Земли.

— Вот именно, — согласился Колымей, — у человечества накоплено достаточно знаний, чтобы свернуть на истинный путь развития.

— Для этого надо пересмотреть свое отношение к планете. Именно к планете, а не ее составляющим территориям, не вариться в узконациональных и религиозных предрассудках. Нужны, если хочешь, психотропные средства, воздействующие не столько на нервную систему, сколько на направленность ума. Они — в воспитании с измальства. Известно, что любой общности разумных индивидуумов свойственны бесконечные попытки к постижению непостижимого, стремление приблизить себя к Абсолюту, который, в свою очередь, недоступен, как сама Вселенная с ее бесконечными тайнами, но люди обязаны усилием разума и умозрения шаг за шагом приближать себя к нему, так как другого пути к совершенству в природе просто не существует.

— И девизом должен стать — «Моя планета — мое отечество», — продолжил мысль Колымей, вспомнив свой недавний разговор с Игнатом.

— Вот-вот, я же говорю, что тебе это известно. С молоком матери ребенок должен впитывать в себя любовь к планете. От вашего официального понятия патриотизма до мракобесия — один шаг, оно — дуло пистолета, направленное в самого себя. Надо утвердиться в мысли: люди приходят и уходят — Земля остается, человек смертен — Земля вечна. А что вы имеете на самом деле? Истерзанную на мелкие кусочки планету, где государства огорожены друг от друга частоколом с вооруженной до зубов охраной. Это, мягко говоря, кощунство. Есть процессы и явления, которых не прикрыть никакими границами. Можно ли оградить радиацию, вирусы, водные и воздушные пространства, миграцию животных, пернатых, насекомых? Можно ли, в конце концов, ставить преграды на пути экономики, экологии? Этот перечень можно продолжать и продолжать. Все это решается только в планетарном, глобальном масштабе. Кстати, именно этого ты не учел в своей концепции о всемирном тяготении к единению, отчего не смог точно воспроизвести формулу бытия.

Мидас порылся в карманах, достал какие-то записи.

— Вот тебе, Колымей, — и он протянул бумаги. — Вникни в суть эти формул, которые я набросал во время своей земной одиссеи, дешифруй и растиражируй, чтобы они дошли до сознания каждого, стали стимулом для сплачивания людей в своем тяготении к миру и согласию.

Это были сложные формулы. В них — закономерности, основанные на строгой логике. Колымей спрятал записи в карман.

— Сегодня же изучу.

А сам подумал: не спешит ли Мидас покинуть планету? Ведь эти записи — своего рода завещание землянам. Неужели ему так не терпится уйти в свой мир? А Кассандра? Ах, если бы не ее исчезновение, все могло быть иначе.

— Теперь ты видишь, отец, какое общество вы построили? Общество абсурда. Ты решил противостоять ему всеми фибрами своего умозрения и… И что ты получил взамен? Звание отверженного ученого, эдакого чудака-неудачника. Но почему ты запер себя здесь, изолировался от общества?

— Тут долго объяснять. Скажу коротко: там у меня было все, кроме свободы, здесь — ничего, кроме свободы.

42

Было без четверти двадцать, когда Жан притормозил машину напротив одноэтажного кирпичного здания. Это угловатое сооружение старой постройки, обнесенное решетчатой оградой, хорошо просматривалось при уличном освещении. Свет горел только в одном окне.

За оградой стоял микроавтобус. Жан обратил внимание на задние колеса. Шины имели

Бросив машину на улице, он, прихрамывая, прошел по узкой асфальтовой дорожке и поднялся на четыре-пять ступенек крыльца. Дверь, однако, не поддалась его усилиям и не открылась. Что-то, звякнув, упало на той стороне на пол. Ключ! Дверь заперта изнутри, значит, в ателье кто-то есть. Прислушался. Слух уловил обрывки приглушенных восклицаний, хмыканий.

Подсознательный, действующий внутри голос твердил об опасности. Жан спустился, направился вокруг здания. Оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться нет ли за ним слежки, очутился на заднем дворе. Здесь тоже горел свет только в одном окне. Зацепившись пальцами за оконный выступ, подтянулся. Сквозь тюлевые занавески различил три фигуры. И хотя они вырисовывались расплывчато, определил: в съемочном зале, заставленном фотооборудованием, двое мужчин и одна женщина. Действовать прямолинейно опасно: позиция явно не в его пользу, и если он напролом попрет через окно, то наверняка станет легкой добычей.

Он мягко спрыгнул на левую ногу, чтобы не вызвать боль в правой. Решил проникнуть в помещение через соседнее, неосвещенное окно. Но чтобы туда попасть, требовалась подставка. В темном углу двора, возле деревянного забора, грудились ящики под стеклянную тару. Подобрав один из них, который покрепче, притащил и установил под окном.

Форточка, к счастью, была открыта. Запустив в нее руку и нащупав задвижку, легко отворил ставню. Жан занес больную ногу через подоконник и непроизвольно перенес на нее тяжесть тела. Все, казалось, складывалось как нельзя хорошо… Только он подумал об этом, как вдруг у него перехватило дыхание, а по спине пробежала холодная дрожь: позади себя услышал крадущиеся шаги, потом резкий металлический щелчок. В тот же момент он оттолкнулся от окна, чтобы узнать, в чем дело, как вздрогнул: кто-то выбил из-под ноги ящик и схватил его за щиколотку.

— Слезь, ворюга! — прогремел повелительный голос.

Жан с трудом удержался, схватившись за открытую форточку, но руки слабели — человек продолжал висеть у него на ноге. Он обернулся и глянул через плечо. Мутный сетчатый свет, бивший из окна, выхватил из сумерек какого-то типа — приземистого, плотно сбитого, одетого в камуфляжную форму. Его физиономию обрамляли свисающие бакенбарды. В свободной руке тот держал какой-то предмет, очень похожий на винтовку.

— Слезь, говорю, ворюга сранный! — еще сильнее взревел внизу голос.

Оценив обстановку, Жан разжал кисти рук и скатился вниз, успев на лету выбить из рук наседавшего винтовку. Но он так неудачно грохнулся, что завыл от боли, и мысль о сопротивлении покинула его. Правая нога хрустнула и, казалось, ему не подняться. Он корчился по земле с искаженной гримасой, соображая, как быть в такой ситуации.

Тем временем обладатель бакенбард подобрал винтовку и отошел на несколько шагов назад, осыпая своего пленника фигуральными словечками:

— Ну, что, хер моржовый, что зенки выкатил? И не думай ерепениться, иначе ебану из двухстволки…

Жан затаился, приняв на себя целую обойму гнусной брани.

Ворюга… Так вот за кого он меня принял, промелькнуло в голове. Выходит, перед ним не кто иной, как добросовестный сторож, о существовании которого он почему-то не подумал. Если это так, то положение не такое уж безвыходное.

— Сторож? — спросил он.

— Ну, сторож, — огрызнулся тот, продолжая держать наготове винтовку. — Тебе от этого легче?

— Легче, — Жан перевел дыхание. — Значит ты сможешь понять меня, Я здесь не для кражи, а для спасения хозяйки фотоателье Зинаиды Николаевны Хотьковой. Она в большой опасности.

— А почему, думаешь, я должен верить тебе? Только вороги и насильники прут через окно.

Жан, прикрываясь рукой от ослепительного луча света, направленного на него, прислонил спину к стенке и схватил руками больное колено.

— Я не ворюга, я следователь.

— Тогда я министр юстиции, — ухмыльнулся сторож. — Вставай и следуй за мной… Там разберемся.

— Я следователь, — повторил Жан. — Капитан следственного управления Осипов.

— Думаешь, у тебя на лбу нацарапано, кто ты?

Жан порылся в кармане, достал удостоверение.

— Вот, пожалуйста.

Пока тот изучал документ, Жан подумал, что сторож, тем более вооруженный, может оказать ему неоценимую услугу в задержании преступников.

— Осипов, говоришь? Слышал от Зинаиды Николаевны, слышал, — успокоившись, сторож возвратил удостоверение. — Это все меняет. Но почему вы решили, что в ателье готовится преступление?

— Поступил мне сигнал от самой Хотьковой. Сейчас вместе с ней в съемочном зале два преступника. Ее жизнь в опасности. Вы могли бы помочь мне?

— Чем?

— Подсобите взобраться через окно, а сами, пока я буду разбираться с этими негодяями, покараульте возле входной двери.

Сторож пожал плечами.

— Вы сомневаетесь? — раздраженно спросил Жан. — Если бы я был ворюгой или насильником, — он достал из бокового кармана пистолет, — то давно бы пустил в ход эту пушку.

Вдруг в окне погас свет. Видимо, преступники услышали голоса во дворе.

— Они нас услышали, — прошептал Жан. — Прижмитесь к стене, чтобы вас не увидели, и выполните мою просьбу.

Сторож не стал перечить. Через минуту наверху снова блеснул свет.

— Операция начинается? — еле слышно спросил Жан.

Сторож молча кивнул. Он помог Жану взобраться на подоконник, а сам, придерживаясь стены, направился в обход здания к входной двери.

Жан проник внутрь. В комнате было тепло и темно. Превозмогая боль в колене, остановился. Проверил свой пистолет, затем достал из заднего кармана еще один — автоматический, девятимиллиметровый, прихваченный на всякий случай. Привинтил глушитель к дулу, снял с предохранителя и на ощупь, держась за стенку, добрался до двери, разделяющей комнату от съемочного зала. Она была плотно закрыта. Сквозь щели и замочную скважину струился слабый, неровный свет. Жан, прильнув к двери, наблюдал за происходящим. Тревога была не напрасна. Он увидел как кто-то в комбинезоне и в серой маске расхаживает, стуча по полу подошвами. Опять серая маска… Не ее ли видела после покушения на Светлану Багратову ее соседка?

Зинаида сидела привязанной к жесткому стулу, лицо ее оставалось непроницаемым. На Жана снизошло воспоминание, как стучали шаги по лестнице, когда Зинаида покидала его, и от этого у него защемило сердце. Нет, он не даст этим выродкам издеваться над ней!

— Хорошо, — подвел итоги человек в серой маске. Жану показалось что-то невероятно знакомое в басе насильника. — Ты замешана в сотрудничестве с Рэмом в распространении наркотиков, на что есть неопровержимые доказательства. Даже самый опытный адвокат не поможет тебе избежать минимального срока

Зинаида смотрела на него, и лицо ее по-прежнему оставалось суровым и неподатливым. Рантак рассмеялся.

— Не блефуй, милашка. Скажешь, где скрывается твой Рэм, и ты свободна. Ты знаешь, что будет в противном случае? Никаких шансов выжить. Тобой займется Плющ, он так и рвется побаловаться с тобой. Тот, кто скрывает от нас секреты, сгорает как факел.

Жан, продолжая следить за происходящим, сжал кулаки.

— Говорить с ней бессмысленно, — заключил человек в маске, и мощный удар в голову чуть не лишил ее сознания.

— Пора кончать, — усмехнулся Рантик. — И с твоим хахалем будет разговор коротким.

Зинаида продолжала молчать. Только лицо ее сжалось, взгляд стал жестче. Человек в маске подступил к ней. Повернувшись к Рантику, он кивнул. Тот запрокинул ее голову кверху и заткнул ей рот кляпом.

— Барон, пора кончать с этой стервой, — развязно произнес Рантик и заматерился. — Долго оставаться здесь нельзя. Слышал голоса во дворе?

— А ты сама что думаешь? — Барон схватил Зинаиду за горло. — Будешь говорить или… И сынишку твоего заодно замочим, и твоего паршивого сыщика. Развяжешь язык или нет?

Она согласно кивнула.

— А кричать не будешь?

Она отрицательно замотала головой.

— Люблю понятливых — крякнул человек в маске, вынимая кляп из ее рта.

— Вы… вы… — она бросила на своих истязателей взор, полный отчаянной безысходности. — Вы ублюдки…

— Ах, ты шлюха! — Барон одной рукой, зажал ей лицо, другой залепил пощечину. — Рантик, заткни этой мрази рот. Ты прав, с ней пора кончать.

Неимоверная сила ярости клокотала в Жане, Он нажал на дверь, но она была заперта на ключ. Тогда он со всей силой ударил по ней ногой, и та с грохотом распахнулась. Жан ворвался в зал. Сохраняя равновесие, он обеими руками сжимал пистолет, направляя то на одного, то на другого.

— А ну, повернитесь и положите руки на стенку! — громовым голосом приказал он. — Быстро спиной ко мне!

Барон, не ожидавший такого поворота событий, метнулся к ближайшей двери. Тут же раскаленная молния поразила обладателя маски. Он свалился на пол и, скрючившись, отключился.

— Убей их, Жан! — в гневе вскричала Зинаида, — Убей эту мразь… Уничтожь… Это тот самый Рантик, будь он трижды проклят!

Увидев разъяренного Жана, Рантик замер. Глаза у него расширились, словно у пугливой лани. Какое-то время он стоял как вкопанный. Опомнившись, бросился к окну, но упредительный выстрел отбил у него охоту к бегству.

— Еще двинешься и ты покойник, — предупредил Жан и, пронзив Рантика тяжелым взглядом, с отвращением поморщился.

Он сунул запасной пистолет в руки Зинаиды, все еще привязанной к стулу.

— Держи эту наглую физиономию на мушке и не спускай с него глаз. Чуть что — нажимай на курок.

— Нажму, не моргнув глазом, — крикнула она, приходя в себя. — Это тот самый… Это он шантажировал меня…

Жан прохромал к Рантику, высокому шатену, схватил его за загривок и бросил в кресло. — Сиди и не рыпайся. Ну-ка покажи мне свои клешни.

Тот Послушно выставил руки вперед, и Жан нацепил на запястья наручники, защелкнул их.

— Вот так лучше.

Все произошло неожиданно и молниеносно. Рантик, как пришитый, сидел в кресле. Он попытался придать своему лицу прежнее выражение — бесстрастное и независимое, но это больше смахивало на смирение со своим поражением.

— Ты в порядке? — спросил Жан Зинаиду, отвязывая ее от стула.

— Теперь да, — кивнула она, высвобождаясь от веревки.

Увидев полоску синевы на ее горле, Жан горько усмехнулся:

— Удавка… Знакомый почерк.

Послышался скрип двери, потом чьи-то шаги. Зинаида обернулась и увидела сторожа.

— Иннокентий, ты здесь?

— Здесь, — ответил он, виновато почесывая себя за ухом. — Я поражен и огорчен происшедшим. — Он посмотрел на Жана. — А это, значит, ваш спаситель?

— Да, Иннокентий.

— Я чуть было его.

— Без него, — прервала она сторожа, — они бы довели свое грязное дело до конца, — и она с отвращением глянула на Рантика и лежащего на полу человека в маске.

— Спасибо, что не застрелили меня, — Жан непроизвольно улыбнулся и пожал Иннокентию руку.

Зина, обессиленная, продолжала сидеть на стуле, все еще не веря, что этот кошмар позади. Она кивнула в сторону человека в маске, лежащего с распростертыми руками. Жан прохромал к нему, пощупал пульс. Он не сразу понял, кто лежит перед ним. Резким движением он сорвал маску. Тусклый свет обнажил бледное лицо, мутные и бессмысленные глаза смотрели в пустоту.

Он ужаснулся.

Ему показалось, что теперь он хорошо знает Барона.

Главного криминалиста следственного управления больше не существовало — Алексей Королев был мертв.

43

На следующий день, когда сумерки готовились поглотить болота и сизая дымка, воздушная и прозрачная, парила над водами, Колымей сидел с Мидасом в своей потайной комнате. Напрасны были его просьбы и уго- Кассандра! Глянув в окно, замер. К замку стекались незванные гости. Двигались затаенно, рысью, были вооружены. Несомненно, карпухинские выродки. Для них Мидас — объект особого внимания, и они не успокоятся, пока не выследят и не уничтожат его.

воры — в мыслях Мидас уже жил в своем покинутом мире, только там он мог быть свободен и счастлив.

— Не оставляй меня одного…

Не успел Колымей облечь свои мысли в слова, как внезапно учуял легкую волну звуковых вибраций, вползающих в окно. Первая мысль была

— Мидас, на нас напали! — приглушенным голосом воскликнул он. — Они пришли за тобой, а значит и за мной.

Колымей метнулся к шкафу, второпях выдвинул нижний ящик, достал револьвер.

— Стрелять можешь? — спросил он.

— В этом нет необходимости, — ответил Мидас, и в его глазах вспыхнул голубой огонек. Злость и ненависть, которые некогда заключались в рэмовой плоти, всколыхнулись и выплеснулись наружу.

— Но нам надо обороняться, — предостерегающе пробормотал Колымей. — Иначе они здесь камня на камне не оставят

— Не волнуйся, отец, — успокоил его Мидас. — У меня с этими налетчиками особые счеты. Это даже хорошо, что сами напросились в объятия собственной смерти.

Колымей сосчитал: их было ровно десять. Крадучись, они продолжали двигаться к замку.

— Мидас, дорогой, — снова взмолился Колымей, — пора что-то предпринимать, иначе будет поздно.

Мидас крепко сжал ему руку, надеясь, что это может сойти за ответ. Затем обвел взглядом своих врагов, произнес какое-то заклинание, как это делали древние воины перед решающим сражением. Его рука легла на худое плечо отца:

— Я вошел в этот мир как Мидас, но то, что я увидел и

— Но я хочу помочь тебе, сын.

— Нет! — твердый голос Мидаса звучал с особенной силой — Пусть все будет так, как я сказал. Я не имею права тобой рисковать. Я потеряю уважение к себе, если позволю этой нечисти нарушить твой священный покой.

— А может быть они случайно забрели в наши болота? — предположил Колымей.

— Нет, они пришли за мной. Вон видишь их ведомого — карликообразного, с круглой, как арбуз, головой и хорьковыми глазами? Его кличка — Плющ. Один их тех, кто заливался истерическим смехом, когда надо мной измывались в плену. Вот почему прошу: не лишай меня удовольствия сполна расчитаться с ними.

Колымей неохотно посторонился, но продолжал сжимать в руке револьвер.

Внизу послышались голоса:

— Да тут ни души — одни развалины.

— А я говорю смотри в оба, — одернул его Плющ. — Не забывай, что именно здесь исчез Паук. Исчез навсегда. Рылом чую, кто-то должен быть. Погляди, как все ухожено… А беседка? Будто только что в ней сидели и пировали: и стаканчики, и посуда…

Перешагивая через камни, разбросанные вдоль ограды, цепочка фигур продвигалась к зданию. Через открытые ворота они беспрепятственно проникали во внутренний двор, и тут их остановил карлик.

— А ну-ка, — раздался его писклявый голос, — дайте несколько предупредительных выстрелов.

На стрельбу окно отозвалось возбужденной вспышкой. Последовал пронзительный и жуткий крик. Первый крик смерти! Какой-то тип с всклокоченными волосами упал. Остальные застыли, как изваяния. Жуткие крики повторялись, как только окно вспыхивало разящими, как молнии, голубыми лучами.

И началось.

Трассирующие пули с остервенением забарабанили по стенам и окнам. Стреляли из-за каменного забора, из-за валунов, металлической бочки с водой. Кто-то, испуская дикий вой, выбежал на тропку, чтобы пуститься наутек, но тут же его голос оборвался — трясина довершила казнь.

И все-таки одна пуля вцепилась Мидасу в плечо. Он схватился за рану, и оглушительный клич разнесся над болотами. Прости меня, мой Повелитель! Я снова нарушаю твою наиглавнейшую заповедь. Но ведь это — земное отродье! Оно проследовало за мной через колымеевские болота, чтобы сеять страх, злобу, смерть. Примчались сюда в облике наглых псов, чтобы распорядиться моей судьбой. Клянусь Гефестом, клянусь вселенской Кармой, клянусь чудесной Изольдой, что они поплатятся за злодеяния! Даже если будут ползать на брюхах в моих ногах, прося прощения.

Словно разъяренный хищник, взлетел он на подоконник, извергая рев, и, оттолкнувшись, руками от наружных стен замка, прыгнул вниз. Легко приземлившись рядом с притаившимся за камнем бандитом, он отвесил столь сокрушительный апперкот, что послышался хруст ломающихся костей, и тот опрокинулся, как мешок, набитый опилками. Это оказался Плющ — уродливое существо. Мидас пнул ногой под его ребра: тот, шмякнувшись головой о каменный забор, испустил дух.

А там, наверху, у окна, стоял Колымей — одинокий, взирающий на бойню у подножья своей обители. Он смотрел на Мидаса глазами, выражающими как удивление, так и восхищение.

— Сын, в тебя целятся! — вдруг вскричал он.

Мидас мгновенно скрылся за валуном, и пули, просвистев над головой, вцепились в забор. Поднявшись во весь рост и тяжело и уверенно ступая, он бросил на налетчика взгляд, способный расплавить свинец — послал в негодяя целый сноп молний.

Во дворе стало тихо.

Чтобы поставить окончательную точку в этом быстротечном сражении, Мидас пошвырял трупы в болото, и тяжелые воды, будто обжорливые сатиры-мутанты, разверзли свои грязные пасти и послали бесформенные тела в свою утробу.

Когда Колымей выбежал во двор, молодая луна в своем великолепии узким серпом вырисовывалась на небе. Мидас молча и неподвижно сидел на валуне, обхватив голову руками. Внутреннее напряжение нашло выход: затряслись плечи, из глаз брызнули слезы. Внутри клокотала жгучая резь, будто его всего ошпарили кипятком.

— Отец, я успел хлебнуть такого на твоей планете… Поэтому на глазах у меня слезы, а в душе горечь и печаль.

Рядом с Колымеем, за грудой камней, лицом вниз продолжал лежать один из поверженных. Он перевернул его и инстинктивно затряс головой, словно отгоняя наваждение: глаза выжжены, с засеревших губ, застывших в уродливой ухмылке, свисали лохмотья, язык вздутый, покореженный.

У Мидаса продолжали вздрагивать плечи.

— Ты ранен? — спросил отец.

— Оставь меня, я должен посоветоваться…

Колымей недоуменно пожал плечами и удалился к себе.

44

Два дня сильно знобило. Все, что происходило вокруг, казалось снизошло из кошмарного сна, от которого Жан никак не мог пробудиться. Было единственное желание: послать все к чертям и махнуть куда-нибудь на безмятежное побережье моря, чтобы привести себя в душевное равновесие, хоть чуточку пожить как все нормальные люди. Врача решил не вызывать, а полностью довериться заботам Зинаиды. Она была не менее встревожена, но держалась молодцом, подавляя в себе чувства страха и безысходности. На работу он ее не отпускал, так как ее присутствие рядом обретало новый смысл.

— Знаешь о чем я сейчас думаю? — спросил он,

— Как хорошо, что мы вместе, — ответила она притворно-ласковым голосом, как всегда, когда Жан впадал в уныние. — Угадала?

Она попала в цель. И он подумал, что уж больно непредсказуема судьба. Она скроена из множества случайностей. Выходит, не будь Рантика, не состоялась бы его встреча с Зиной, и они вращались бы в водовороте суматошной жизни, не зная друг друга. Какая дикая ирония: Рантик посватал его с Зиной! Люди лукавят, утверждая, что браки заключаются на небесах, что их судьбы предопределены. Ничего подобного: две половинки сходятся по воле случая. Может быть и существует у каждого своя половинка, но поди отыщи ее в многомиллиардной массе. А случайный брак недолговечен, даже порочен, и он чаще всего подвержен разрушению. Возможно, он, Жан, и есть один из тех, кому, хоть и с опозданием, встретилась своя единственная половинка?

Оторвавшись от этих мыслей, он неожиданно изрек:

— Свирепый зверь всегда страшен и опасен. Он выслеживает жертву до тех пор, пока не насытит свое поганое брюхо.

— Ты о Карпухине? — спросила Зина.

— О нем и ему подобных. Они организовали широкую торговую сеть по сбыту наркотиков на своих территориях, помеченных на мафиозных картах. Агенты этих нёлегальных фирм уже успели проникнуть во все властные стуктуры, и доступ к нужной информации им обходится довольно дешево.

— И они не боятся ареста?

— Это их не волнует. Если и арестуют, то так, для видимости, и дело до

— Это же дико, Жан! — возмущенно заметила она. — Выходит, что сами чиновники прямо или косвенно причастны к убийству человека?

— Это, если хочешь, не только выстрел по достоинству человека — это выстрел по городу, по стране, по планете в целом. Помнишь эмблему на листе с графическим изображением дерева?

— Ну?

— Черный пояс стягивает шарик, то есть нашу планету. Это их конечная цель. Вот почему их называют кокаиновыми королями. Они если не сегодня, то завтра будут править миром. И тогда случится страшное — ни один чиновник, ни один милицейский майор или полковник не будет иметь высокой должности без согласия этих королей. Так что корень зла не столько в Карпухине, сколько в карпухиных, которые плодятся с такой быстротой, как тараканы, и уже представляют собой общественную опасность.

— Неужели все обстоит так паршиво? — Зинаида выпучила глаза. — И что делать?

— Надо срочно подумать о сыне.

— Но ведь я его надежно укрыла у свекрови.

— Найдут, Зина. У этих псов особый нюх на свои жертвы. Только здесь, с нами, он будет в безопасности. Завтра же поедешь заберешь его. Это, если хочешь, приказ.

Зинаида смотрела на Жана открытыми глазами, в которых угадывались чувства благодарности и признательности. Сколько раз она сама украдкой думала об этом, но боялась признаться. Она подошла ближе и, обняв Жана, прижалась своими губами к его.

— Спасибо, милый, — прошептала она, — Только…

— Что только?

— Школа. Как быть со школой?

— Тебе важнее школа или безопасность сына?

— Ты прав, — она снова обняла его. — Знаешь о чем я вдруг подумала?

— Знаю. Нам пора заняться любовью, — улыбнулся Жан. — Без нее я давно бы зачах.

— Нет, это нечто большее. Теперь я уверена, что ты вошел в мою жизнь и навсегда останешься там, — она, скинув халат, юркнула под одеяло. — А значит все радости и неприятности готова делить с тобой, и никому, кроме тебя самого, не удастся разрушить это чувство.

Он снова, в который раз, почувствовал, что нуждается в ее любви. Их губы сошлись в долгом поцелуе. И отдавая всего себя любви, он всегда был полон желаний ощущать рядом разгоряченное тело.

Утром появился Вадим.

Зина, поздоровавшись, отправилась на кухню. Она отлично стряпала, переняв это умение от бабушки. Она обжарила телятину с перцем, поставила на медленный огонь и принялась за салат.

Тем временем друзья беседовали в гостиной. Жану не хотелось распространяться о своем поединке в фотоателье, о том, как два изверга глумились над Зинаидой, и не поспей он вовремя, ее ждала бы участь Светланы Багратовой. Оставив подробности этого происшествия на потом, он тем не менее не удержался от признания:

— Твои подозрения, Вадим, подтвердились. Королёв работал на карпухинцев. Теперь он умолк… Умолк навсегда…

— Где он теперь?

— В морге.

Вадим покачал головой, но понял, что Жану по-прежнему не хочется углубляться в эту тему. Он спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Как рыба в сетях. Выдержки не хватает, нервы сдают.

Всю последнюю ночь он не мог сомкнуть глаз. Прямо тупик какой-то! Убит Маркин. Это событие заметно приглушило его неприязнь к шефу, теперь уже бывшему: он жалел его, словно вместе с ним канула в вечность целая эпоха. А Королев? До самой последней минуты Жан никак не мог смириться с мыслью, что тот способен на предательство. До чего же он был слеп и доверчив. Барон!.. Мерзкий тип, не достойный звания человека… Сверлило сознание и другое: карпухинская банда не остановится ни перед чем, чтобы не упустить ситуацию из-под своего контроля. Значит не избежать новых жертв, провокаций. Теперь они побаивались не только его, Жана, но прежде всего Рэма — неуязвимого, бесстрашного мстителя по имени Мидас, явившегося прямо из преисподней.

— Ты, Вадим, оказался прав: в маленькой головке Надежды Тарасовой было все, что нам нужно. Конечно, и хитрости, и изворотливости, и коварства — хоть отбавляй. Она вовремя спохватилась, поняла, что мы должны ее беречь и на этом превосходно сыграла.

— И ты не жаждешь ее крови? Это ведь по ее вине мы попали в переплет, ты был ранен. Другой на твоем месте…

— А я не другой, — Жан развел руками. — Ее судьба меня совсем не волнует. Но кое-что начинает тревожить. Все вещественные доказательства остались там, в управлений. Надо срочно забрать их, пока это за нас не сделал кто-то другой. Без них мы безоружны и ничего не докажем. Только имея эти документы — пленки с записями, протоколы допросов, мы сможем доказать вину этих подонков и казнить их на полную катушку.

Зинаида вошла в гостиную.

— Идите, еда на столе, — пригласила она.

Жан, сославшись на срочные дела, чмокнул ее, как обычно, в щеку и потянул за собой Вадима к входной двери. Обернувшись, попросил Зинаиду не беспокоиться.

— Как только освободимся, съездите с Вадиком за сыном.

Уже минут через пять Жан вырулил машину на центральную улицу. Он еще не успел отойти от воспоминаний своего поединка в фотоателье.

— Теперь в наших руках и главный шантажист, — нажимая на газ, сказал Жан. — Тот, кто за Карпухина выполнял всю грязную работу. Сегодня же учиню ему допрос и пусть попробует увильнуть от показаний.

— Если это Рантик, то ты прав.

— А тебе откуда известно?

— Все оттуда же — от три-ноль-шесть.

— Несмотря на чинимые нам препоны, — заметил Жан, — мы с достоинством прошли весь путь расследования. Теперь все козыри в наших руках. Остается только действовать.

— И немедленно, — поддакнул Вадим, — пока снова что-то не помешало. Благо, что Маркин уже не будет вставлять нам палки в колеса.

— И Королев тоже, — добавил Жан.

Дежурил по управлению все тот же Сергей Волошин. Всегда приветливый и учтивый, на этот раз он не выразил ни капельки восторга от встречи. Дежурный в нерешительности встал поперек коридора, преградив Жану дорогу.

— Ты что своих не узнаешь? — возмутился Осипов.

— С учетом сложившихся обстоятельств, пропускать сегодня, в субботу, велено только Аверьянова.

— Мне совсем не до шуток, — озлился Жан, отстраняя Волошина.

— А я не шучу. — Дежурный не двинулся с места. — Капитана Осипова не велено пропускать в управление.

— Кем?

— Старшим лейтенантом Аверьяновым.

— Но ведь он пятое колесо в телеге.

— Ничего подобного, — возразил дежурный. — Есть решение, подписанное областным прокурором, о назначении Аверьянова временно исполняющим обязанности начальника следственного управления.

Жан сурово посмотрел на Волошина, и тот дрогнул под его взглядом.

— Ты так и напрашиваешься на неприятности, — сказал он. — Хочешь, чтобы я настоял на твоем аресте в связи с известными событиями в управлении ночью, когда

Дежурный потоптался на месте, наконец смягчился.

— Ладно, проходите, но никому не говорите, что я вас пропустил. Не больше, чем на час…

— Кто из персонала на своем месте?

— Только Катерина.

Друзья не стали мешкать и направились в свой кабинет. Жан облегченно вздохнул, узнав, что никто не копался в его бумагах. В сейфе лежали микропленки. Жан спрятал их в карман. Протоколы с допросами он предусмотрительно держал под днищем нижнего ящика своего стола. Жан открыл створку правой тумбы, и тут его внимание привлек конверт — он выглядывал из щелки верхнего ящика. Конверт запечатан, но без марки и обратного адреса. На нем выведено: «Жану Игоревичу Осипову. Лично». Почерк принадлежал Маркину.

Не скрывая волнения, он быстренько распечатал конверт и стал читать вслух.

«Дорогой Жан!

Прости, если сможешь, — текст написан коряво, наспех. — Меня засосало в водоворот событий, и я, как, впрочем, и ты, стал жертвой шантажа и наглых провокаций. Трясина оказалась до того зыбкой, что меня затянуло на дно, откуда нет спасения. Жан, я ухожу в мир иной с горьким чувством вины. Прости… Теперь мне терять нечего: со смертью исчезает страх за себя, за свое будущее. Ты правильно вычислил Карпухина. Это — самый коварный человек, которого мне приходилось встречать на сбоем пути. Но ты не смог вычислить того, кто является его правой рукой, кто пользовался твоей доверчивостью, кто буквально терроризовал меня. Это — волк, облаченный в лисью шкуру. Он беспрекословно выполнял все указания Карпухина, делал все, чтобы у тебя не было причин не доверять ему. В то же время через меня он настойчиво и изворотливо пытался избавиться от тебя, одновременно, как я узнал недавно к своему великому изумлению, через тебя хотел скомпрометировать меня. Спросишь: чего он добивался, ведя тройную игру? Только выиграв ее, перед ним открывалась заманчивая перспектива — занять мое кресло. Этого требовали те, кто стоял за его спиной, кто старательно заволакивал наше управление паутиной собственных интересов… Остерегайся, не дай себя обмануть. Мир, окружающий тебя, жесток и гадок. Ты наивно полагал, что законы служат справедливости, на самом же деле они служат не тем; для кого пишутся. Ни в коем случае не действуй б одиночку — тебя сразу же скрутят, сметут, потому что сражаться придется с теми, кому принадлежат власть, деньги, положение в обществе.

Да, Жан, я смалодушничал, не смог бросить им вызов — подвели страх и трусость. Я был втянут в игру, правила которой узнал слишком поздно. Знаю, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы сломить хребет монстру по имени Всевластие. Пусть это письмо с твоими приложениями и заключениями попадет в генеральную прокуратуру-только с ее помощью можно взорвать дьявольское гнездо, откуда щупальца тянутся во все слои общества.

Прощай, Жан. Я ухожу с чувством огромной досады, вины перед такими, как ты, перед женой, детьми, которых я безумно любил. Но другого выбора у меня нет. Отныне опирайся на мое письмо. Помни, что мертвые ничего не боятся, они лишены страха, поэтому способны приходить в ярость, быть полезнее многих ныне живущих.

Маркин».

Закончив чтение, Жан с Вадимом некоторое время сидели молча, осмысливая откровения Маркина. Задуматься было о чем. Ведь официально объявлено, что Сергея Георгиевича застрелили злоумышленники в районе Малой Балки. Неужели никто не задался вопросом, почему он очутился в этом глухом пригородном местечке? Эксперты во главе с Королевым, выходит, пришли к абсурдному заключению? А может быть кому-то нужно было представить ситуацию такой, какая записана в итоговом акте расследования?

Вскинув брови, Жан вопросительно посмотрел на Вадима.

— Любопытно, кто и когда подбросил письмо в ящик?

— Это мог сделать сам Маркин перед тем, как отправиться на Малую Балку. Я вот о чем подумал: к счастью, не все наши секреты мы раскрыли Королеву. Можешь представить, что могло случиться, если бы он знал о наших внедренцах Федоре и Сергее?

— Да, — озадаченно произнес Жан. — А письмо-то какое!

— Это не письмо — это бомба, способная взорвать все чиновничьи кабинеты города, включая наше управление.

— И какая бомба! Знаю, что Королев никогда не вызывал в тебе особого восторга. А я вот поддался его убаюкивающим словам, его поддельной искренности. Ведь заподозрить в нем потенциального неприятеля вроде бы не было причин. Выходит, друг мой, твои предположения и на этот раз в подтвердились?

— Интуиция, — Вадим натянуто улыбнулся. — Из письма следует, что он умело маневрировал и маскировался, притворялся паинькой, а сам метил в марки некое кресло. Шеф ему мешал в осуществлении этой цели, вот и хотел твоими руками убрать его. И звонок от Пряхина сочинил, надеясь, что ты уже отставной игрок. Теперь ясно, почему Королеву выгодно было самоубийство заменить на убийство.

Слова эти заставили Жана заерзать на стуле. Внезапно он вскочил, выбежал из комнаты. Пройдя по коридору, свернул к кабинету Маркина и пнул дверь ногой. Увидел то, что и предполагал: в кабинете царил кавардак — все перевернуто верх дном. Переворошены папки с протоколами, оперативными сводками, выдвинуты ящики, настежь открыт сейф…

— Все верно, Королев сочинил убийство, — заключил он, вернувшись к себе. Видя, что Вадим смотрит на него непонимающими глазами, пояснил: — Королев превосходно знал, что тот, кто добровольно отправляется на небеса, оставляет после себя предсмертную записку. Ее и искали в кабинете Маркина. Хорошо, что мы подоспели и нашли это письмо у себя. Иначе они сделали бы это за нас.

Вадим резюмировал:

— Теперь ясно, почему появилось распоряжение никого не пропускать в управление в связи со сложившимися обстоятельствами. Значит, надо действовать.

— И срочно, все козырные карты в наших руках, — сказал Жан и посмотрел на часы. — Впрочем, придется чуть повременить — надо ехать на похороны Маркина.

45

Зажав рукой левое плечо, откуда еще сочилась кровь, Мидас сидел на валуне, с тоской и надеждой смотрел на небо. Его мысли блуждали в неведомых землянам галактических глубинах. Губы беззвучно шевелились, и картины далекого прошлого всплывали перед ним. Там, за рваными облаками — его родина Гефест. Там у него есть свое правительство, свой дом, и красное солнце согревает его базальтовые стены. Там — огромный мегаполис, где у него была своя работа, которой он гордился.

Тоска и надежда…

Он несколько раз снова пытался выйти на связь. Неужели там забыли о нем? Ему так хочется покоя, он готов пожертвовать всем ради глотка воздуха родной планеты, ради одного мига встречи с его обитателями, которые бросили

Бежать!.. Бежать, пока не сломился, пока не опротивел самому себе, пока верен своим священным принципам.

Он потер ладонями друг об друга и, приложив их к вискам, зажмурился. И свершилось! В мозгу спонтанно отстукивал знакомый бинарный код: «Говорит икс-ноль-один, говорит икс-ноль-один. Спасибо за ценные сведения. Земля уже заключена в черный электромагнитный квадрат и взята под жесткий контроль. Зараженный электронный вирус локализован. Сейчас, когда квантовый поток не столь силен, возвращайся. Ты окончательно реабилитирован, тебя ждет достойная встреча, В ближайшее время высадим на Землю десант из легиона Галактического Совета Безопасности… Возглавишь ее ты — такова воля Повелителя… Ждем…»

Далее текст повторялся.

Мидас оторвал ладони от висков, почувствовав прилив сил и восторга. Значит, теперь не придется вздыхать о былом? Гефест, жди меня, я твой вечный пленник.

Меж тем Колымей, еще возбужденный событиями на болотах, сидел в своем рабочем кабинете, склонившись над мидасовскими записями — загадочными, пророческими. Перед глазами мелькали «единички», «нолики», «иксы», «игреки», «зеты», «омеги», приправленные замысловатыми иероглифами. Они складывались в вереницу уравнений, те — в формулы. Все это выглядело отдаленно знакомым, и Колымей с трудом складывал их в слова. Сам он неоднократно был близок к решению этих логических уравнений, но всегда из их цепи выпадало важное связующее звено. Мидас не мог не учесть эту составляющую — биологическую регенерацию в процессе тысячелетий генетической селекции:

Теперь все встало на свое место. Никаких разночтений — все сходится. Миром управляют идеи — одна порождает другую и так до бесконечности. Все они подчинены единому процессу диалектики. Однако этот процесс, по утверждению Мидаса, на Земле заторможен, в сотни раз отстает от среднегалактического. Почему? Ответ следует тут же: несовершенство общественной системы — многоформационность, разобщенность планетарных составляющих. Они — бич прогресса: в ней черпают свою энергию дьявольские силы.

Колымей глубоко вздохнул: развитие человечества должно идти от многоформационного и разобщенного к всемирному планетарному. При этом рушатся все преграды, отчуждающие людей: религиозные, расовые, национальные, территориальные, языковые и другие. Все подчинено закону всемирного тяготения к единению. В противном случае? Колымей сосредоточился на новых формулах и последовал ответ: «Тогда — трагедия, катаклизм, апокалипсис».

«Нолики», «зеты», «омеги» и другие знаки продолжали рябить в глазах. Они забрасывали Колымея в иной мир — мир совершенства, озарения, мир Гефеста, представляющий собой нечто незыблемое и целостное, поддающееся прогнозу. Последовательность и логика — безукоризненны! Переход к планетарному государству меняет образ мышления, делает судьбу человека предсказуемой. В ходе этого всемирного процесса не избежать возрастающей волны ассимиляции, в результате чего получим индивидуумов единой национальности — планетарной.

Следующие уравнения заставили Колымея вспомнить слова Игната о вождизме: «Неужели правители так легко откажутся от своей власти во имя идеи?» И на этот вопрос отвечают записи: правители на первом этапе процесса входят в состав планетарного парламента, а на втором высший орган центральной власти формируется на всемирном референдуме, проводимом в каждом штате планеты.

Колымей понимал, что именно такая модель социального устройства существует на Гефесте. Поэтому Мидас так тоскует по своей родине — далекой, загадочной, манящей. Там, как следует из отдельного параграфа аналитических заметок, человек обрел бессмертие: медицина, пройдя мучительный этап пересадки органов, как естественных, так и искусственных, смогла достичь безграничных возможностей индивидуума. Здесь же, на Земле, он чувствовал себя легкой щёлкой, подхваченной холодным океаном нелепых и случайных явлений… Завершаются уравнения формулой, из которой видны источники средств для достижения колоссального прорыва в общественной жизни.

Все это время, глядя на нагромождения знаков, Колымею вспоминались его долгие попытки выйти на подобные прогнозы. Но тогда постоянно выпадали из поля зрения какие-то важные звенья. Здесь же — доказательства весомые и неоспоримые. Гипотезы оборачиваются в аксиомы. Мидасовские уравнения и формулы — порог, за которым открывается путь в неизведанное…

Ход его мыслей неожиданно прервался. Снизу донесся слабый, еле уловимый шелест. Он оторвал свое внимание от записей и выглянул в окно: Мидас облачался в желтый плащ и широкополую соломенную шляпу.

Колымей спустился во двор. По глазам сына понял: Мидас собирается покинуть болота, а может быть — эту землю, этот мир. Тем не менее спросил:

— Ну как, отошел?

— Да.

— Тогда пойдем, скроемся от дождя. Я тебя покормлю, перевяжу рану. Тебе обязательно надо восстановить силы.

Расправив плечи, Мидас озадаченно усмехнулся:

— Ах, если бы на планете по имени Земля была одна-единственная шайка мракобесов, я бы освободил ее от страха и насилия. Но ведь буквально вся она затянута черным поясом. Вы живете в безумном мире, где люди, подобные Карпухину, могут купить все: имя, почет, власть — все покупное. Любовь, дружба, положение в обществе — все продажно.

— Согласен, но с небольшим уточнением, — Колымей не сводил с сына теплого взгляда. — Купить можно все, кроме благосклонности Всевышнего. Он видит тебя, знает, какой ты есть, каким ты будешь.

Мидас спокойно пожал плечами.

— Вот за это и уважаю я тебя, Колымей.

— Уважаешь, а сам готовишься к бегству.

— Прости, отец. Я давно пересек границу миров, и мне надо вернуться обратно. Это не только мое желание — это приказ. Но я вернусь. Скоро вернусь. Теперь я знаю, куда и к кому возвращаться. Мне будет так не хватать тебя, нареченного Колымеем. Еще раз прошу глубоко вникнуть в мои записи: в них разум побеждает мракобесие. И еще, — он одарил Колымея ласковым взглядом: — Постарайся разыскать Кассандру.

Мидас с грустью подумал о несостоявшейся встрече. Она была единственной в этом несуразном мире, в ком он нуждался, кого жаждал всем сердцем. Даже вид обросших мхом корявых деревьев, утопающих в густых испарениях болот, навевал воспоминания о Кассандре. И будь она сейчас рядом, возможно, вспыхнула бы решимость ступить на путь, с которого нет возврата.

— Найди ее, отец, — мягко повторил он. — Как бы моя судьба не складывалась, куда бы она меня не забрасывала, я навсегда сохраню в памяти ее небесный образ.

Нахмурив лоб и ссутулившись, Колымей принялся медленно расхаживать взад и вперед. Пелена дождя спала. Крупные капли искрились на хрупких цветах, брошенных Полиной на произвол судьбы, осиротело выглядела беседка без Игната. Теперь о своем возвращении в иной мир заявил Мидас. Он остается один, совсем один в болотном царстве. И это казалось несправедливым, как и то, что произошло с Кассандрой… Он остается один на один с тенями некогда обитавших здесь родных людей. Его ожидает непостижимый, вечный покой, к которому приближает каждый стук сердца.

Налетел ветер, его порыв разрывал на клочья тягостный день. Колымей вскинул

— Но если ты вернешься, сын мой, то в другом облике… Тогда не знаю, что случится…

— Да, но душа будет прежней. Именно она — главный дар Творца. А любовь к наружности есть зрительный обман, и он должен пройти со временем. Злой дух тоже часто скрывается в красивом облике… Всепоглощающий дух Добра… Что может быть прекраснее этой энергии, этого вечного двигателя телесного?

— Но сын мой…

Движением руки Мидас дал понять, что он понял желание отца, но теперь его решение окончательное.

— Но, сын мой, я тебя не узнаю.

— Зато я тебя узнаю при новой встрече. А сейчас моя миссия подошла к промежуточному финишу. Я благодарен, что ты вызвал меня в свой мир. Не познав того, что довелось мне на Земле, я, наверное, не познал бы истинной цены свободы и благоденствия.

— Но ты действительно вернешься? — голос Колымея никогда не звучал так безнадежно и отреченно.

Мидас подошел к отцу и положил руку на его плечо.

— Я-то знаю, что такое иметь дьявола за плечами, — загадочно сказал он, — но это единственный враг, с ним ты должен сражаться.

Колымей натянуто улыбнулся.

— Без тебя трудно будет это сделать…

Но Мидас уже не слышал его. Он медленно брел по влажной траве прямо на болота. Колымей следил за его высокой темной фигурой, пока тот удалялся. Холодная волна пробежала по его коже, а мозг словно пронзила игла. Горело лицо, давила грудь, тряслись руки. Но он молчал, будто приказ на послушание получил от невидимого повелителя.

Колымей смотрел, как там, на болотах, чавкая по жиже, но не увязая в ней, двигался его сын — не спеша, гордо, уверенно. В желтом плаще и соломенной шляпе.

— Не уходи, вернись! — почти бесшумно шептали губы.

С каждым мигом мятежные чувства переполняли его душу, он чуть не плакал. Ему надо было так много сказать и объяснить Мидасу, но теперь говорить было некому. Он вновь теряет то, что мечтал обрести.

Мидас обернулся, помахал рукой. Но лица не было видно, будто кто-то стер его. Темнеющая фигура, казалось, вырастала и поднималась, как гигантская тень грозовой тучи. Потом Колымей увидел, как воспарил Мидас над болотами, как за его спиной зареял плащ, словно стяг, и полетел вместе со шляпой в тяжелые застойные воды. Осталась лишь сизая дымка. Ее подхватило ветром, и она неожиданно резко взметнулась и растворилась в небе.

46

Маркина хоронили на центральном городском кладбище, там, где предавали земле местную знать. С помпой, при почетном карауле, при большом скоплении людей. Последний путь всегда горек, но когда речь идет о тех, кто являет собой бескорыстный пример служения Отечеству, горше вдвойне. Всех сковало скорбное молчание, когда началась гражданская панихида. Ее открыл областной прокурор Пряхин. В надгробной речи Иван Гаврилович клялся, что отныне разгулу преступности будут противостоять все силы правопорядка. Говорил с пафосом, заверял, что память об убиенном навсегда сохранится в сердцах всех честных людей.

Жан, опустошенный и унылый, смотрел на эту процедуру, прислонившись плечом к одинокой сосне. Вокруг много свежих могил. На одних стояли пока маленькие металлические кресты, на других возвышались холмики, обложенные венками. Вот-вот появится еще один… Жану вдруг захотелось уйти, бежать куда глаза глядят, чтобы ничего не видеть, не слышать фарисейских речей, но не мог: велико было желание осознать, что происходит.

Он вытер лицо платком и снова бросил взгляд на многолюдную церемонию. Устроители траурного спектакля продолжали сменять друг друга, как бы состязаясь в красноречии. Момент требовал этого. Наполненный страстью набор слов слетал с уст холеного начальника городского отделения ФСБ Сергея Акимовича Говоркова, жирнобрюхого директора акционерного общества «Верхневолжсктара» Ивана Васильевича Карпухина, чопорного с грушевидной головой, глубоко выброшенным наружу подбородком и раздвоенным носом начальника городского отдела УВД Самсона Петровича Хорькова.

Почувствовав чье-то прикосновение к своему плечу, он обернулся и увидел перед собой Вадима.

— Каково ваше желание, сын мой? — изрёк он как на исповеди, сияя от уместной шутки.

Жан всегда был рад видеть Вадима, вносившего в его настроение свежий, живой дух молодости, оптимизма, надежности. Даже в их молчаливом присутствии радом таилось невысказанное товарищеское чувство и взаимопонимание, которые не объяснишь словами.

— Мое желание? Окунуть голову в ведро с вином, напиться так, чтобы разобраться в себе, в людях, во всем этом безумном мире.

— Ну, не так уж все ужасно, как кажется, — сказал Вадим и кивнул в сторону ораторов. — Я надеялся отыскать тебя там, в самой гуще событий.

— Меня на расстоянии тошнит от этих казуистов, а ты хочешь… — Жан сплюнул и ругнулся. — Здесь все, кто должен быть на фальшивых похоронах. Слушаешь их и думаешь: свора преступников бранит свору преступников. Дикое кощунство!

— Это старый политический трюк: чтобы ложь выглядела правдой, ее прячут между двумя истинами, — изрек Вадим и, почесывая затылок, спросил: — Читал последний номер «Городских новостей»?

— Сплошная криминальная хроника, — грустно буркнул Жан. — Но как все подано? Через задницу… Никакого анализа, никакой попытки проникнуть в причины переполоха на базе. Все события перетасованы под чью-то диктовку.

И про убийцу Маркина надумано?

Жан кивнул.

Схватят какого-нибудь бомжа или неудачника, повесят на него убийство, наплетут такое, что не подкопаешься.

Он умолк, увидев нового оратора.

— Узнаешь? — спросил Вадим, указав на тощего в очках. — Это и есть новоиспеченный мэр города, карпухинский выкормыш Константин Сергеевич Зотов.

— А как же? Именно его назвала Тарасова на допросе. Знаешь, что этих ораторов объединяет?

— Что?

— Принцип древа… Они хотят добиться согласия и взаимодействия между всеми ветвями власти.

Зотов, поднаторевшись в искусстве ублажать своих избирателей, и тут был на высоте. Говорил не спеша, хрипловато, но с философской страстью, где необходимо там с подчеркнутым пафосом, изредка смахивая набегавшие на глаза слезы.

— Я хорошо знал Сергея Георгиевича, человека преданного своему служебному и гражданскому долгу, — он скорбно смотрел на покойного сквозь стекла очков в роговой оправе. Послышалось надрывное всхлипывание вдовы усопшего и мрачная тень сострадания легла на лица участников панихиды. — Невосполнимая потеря для каждого из нас, кому дороги мир и спокойствие в родном городе. При нем раскрываемость преступлений значительно возросла. Вот почему бандиты не могли придумать ничего лучшего, как убрать со своей дороги честного, неподкупного стража порядка — подполковника Сергея Георгиевича Маркина. Случившееся не [может пройти бесследно — мы этого не допустим! Эти нелюди буквально рассвирепели… Вчера предательская пуля сразила еще одного ярого защитника правосудия — главного криминалиста следственного управления, соратника Маркина… Не стало капитана Алексея Николаевича Королева. Именно Королев был привлечен к экспертизе по убийству Сергея Георгиевича, поэтому

Внимание Жана внезапно было прервано — в сопровождении двух оперативников из дежурной следственной группы к нему подошел старший лейтенант Игорь Аверьянов.

— Извините, капитан Осипов, — он положил руку на плечо Жана, — что в этот неподходящий момент вынужден вас арестовать.

Вадим даже присвистнул, а Жан вопросительно вскинул брови: — Как!

— Это не моя прихоть, — Аверьянов не спускал с Жана холодного испытывающего и в то же время насмешливого взгляда, отчего становилось не по себе. — Вы подозреваетесь в вымогательстве и хранении у себя дома двух унций марихуаны, а также в покушении на Маркина и Королева.

— В своем ли ты уме! — голос Жана стал резче под влиянием ярости, которую он разжег в себе. — Пошевели мозгами: зачем мне надо было желать смерти Маркину? И все остальные обвинения грубо сфабрикованы.

— Не кипятитесь, капитан Осипов, — все тем же невозмутимым голосом продолжал Аверьянов. — Мотивы имеются: только после устранения Маркина и Королева вы могли расчистить себе дорогу к креслу начальника следственного управления. Но, видно, крупно просчитались. Так, по крайней мере, указано в акте обвинения.

— Но…

— Никаких «но», — резко оборвал его Аверьянов. — Есть санкция областного прокурора. Вот глядите, — и для убедительности показал ордер на арест. — Это санкционировал Иван Гаврилович Пряхин, он же поручил мне эту процедуру задержания. Кстати, где вы были в тот вечер, когда было совершено покушение на Маркина?

— Что это — допрос?

— Известно, — в голосе Аверьянова улавливался притворно-начальственный тон, — что несколько дней назад между вами и Маркиным произошла ссора, и вы угрожали ему.

— Пойми же ты, это не убийство, а самоубийство.

— Откуда вы это взяли?

— От верблюда, — рявкнул Жан и замолчал. Он понял, что проговорился. Об этом никто пока не должен знать, тем более этот службист Аверьянов. Стоит заикнуться о предсмертном письме, как они постараются завладеть им. Поэтому сказал: — На провокационные вопросы не отвечаю. У меня будет свой адвокат, он даст исчерпывающие ответы и подотрет тебе нос.

— Вам нужен не адвокат, а волшебник, чтобы доказать вашу невиновность, — небрежно бросил Аверьянов. — Слишком тяжкие обвинения.

Жан махнул рукой в знак того, что не намерен, больше продолжать разговор. Он подошел к Вадиму, незаметно сунул ему связку ключей, предсмертное письмо Маркина и, обняв друга за шею, неслышно для остальных что-то прошептал ему. Потом вполголоса произнес:

— Ты помнишь кого мне обещали в адвокаты?

— Помню.

— Тогда действуй.

Жана усаживали в машину под аккомпанемент оружейных залпов. Они возвещали — подполковник Маркин предается земле.

Лицо Жана выражало досадную беспомощность. Он признавал свой тактический просчет: они сыграли на опережение и добились своего. У него связаны руки, а значит арестованных Рантика и Надежду наверняка оправдают и выпустят на волю, потом поступят с ними по своему усмотрению. Все будет шито белыми нитками: никому не дано право ломать уже сложившийся уклад мафиозного мира.

Машина завелась и тронулась по ухабистой кладбищенской дороге. Он увидел, как машет ему рукой Вадим. Только бы он смекнул, подумал Жан, немедленно забрать имеющиеся у него дома вещественные доказательства и спрятать в надежное место.

Жан прекрасно понимал, что выпутываться будет сложно. Слишком много обвинений повесили на него. Лишь одно из них сходится — убийство Королева, но тут ни греха, ни тем более угрызения совести он не чувствовал. Не менее беспокоил другой вопрос: будут ли приняты к сведению его аргументы этой обнаглевшей сворой преступников — творцов законного беззакония? У них — своя логика, своя религия, своя психология, своя дипломатия. У них — своя истина.

Ему остается полагаться на Вадима и, особенно, на Завадского, ждать и надеяться: только бы там, в генеральной прокуратуре, отыскался честный и неподкупный адвокат.

Через два месяца выпал первый снег.

Колымей сидел в холле возле камина, изредка подбрасывая в него сырые дрова. Огонь очага освещал его лицо. В гриме — с красным носом, крючковатым, как у попугая, сухими матовыми щеками, от которых книзу шла крашеная в рыжий цвет лохматая бородка — он был смехотворен, всем своим видом напоминал балаганного шута перед выходом на арену. Сквозь темные стекла очков Колымей наблюдал, как поленья медленно, тоскливо и надтреснуто вспыхивали и рассыпались в дымящий серо-красный пепел — они умирали в ненасытном пламени, напоследок даря хозяину замка свое тепло. Временами наступала тишина — звенящая, настораживающая, сковывающая волю, энергию. Он сумел подавить в своих воспоминаниях горечь, но печаль и глубокая нежность к счастливым минувшим дням остались. Шестьдесят дней ожиданий не принесли ничего утешительного — Кассандру так и не дождался. Но она жила и всегда будет жить в его сердце, несмотря ни на что.

Прошлое всплывало как в тумане, но туда все пути заказаны. Зато по воле провидения у него есть, настоящее и будущее: судьба отпустила еще десять лет жизни…

Он не сводил глаз с раскаленных углей. Некоторые поленья разгорались с трудом, но огонь побеждал их сырость. Они медленно оседали, заливаясь смоляными слезами, рождая новые язычки пламени. Ему вдруг показалось, что тлеющие головешки в сиянии сизого огня — лица людей с черными отверстиями ртов, которые, искажаясь, бранят его за безучастное созерцание происходящего. «Не раскисай, Колымей, — шипели они. — У тебя еще много долгов, но мало времени. Беги отсюда, беги прочь от всего, что держит тебя здесь. Беги, коль слышишь зов дочери. Ты должен, ты обязан отыскать Кассандру, возвратить ее в свой призрачный мир — в свою среду обитания. Без нее нельзя возвращаться. Иначе тебя ждет проклятие, страшная ночная пустыня одиночества и собственной вины…»

Колымей вышел во двор.

Небо своим цветом напоминало яркоглаженный свинец. Редкие порывы ветра кружили снежинки, застилая ими маленький островок в болотном царстве. Миражное солнце скрывалось за клочьями тумана.

Нахлобучив поглубже меховую шапку, подняв каракулевый воротник мешковатого пальто и уйдя в него с головой, он бойко направился к тропке и вскоре скрылся в ее изгибах.

Над одичавшйм замком, запорошивая все вокруг, кружили серебристые снежинки.