Трубы

Глава 1

Хлопнула дверь. Тимур замер с кружкой остывшего кофе в руках, сморщился. Громко. Выходить и проверять, все ли ушли, не хотелось совсем; тянуться за телефоном, чтобы спросить у неё, — тоже. Он посмотрел на окно, плотно завешенное жалюзи и тяжёлыми тёмными шторами. Снизу пробивалась тонкая полоска дневного света. Он сжал кружку в руках крепче, постарался отвести глаза.

Шаги. Раз, два, раз, два — шлёпающие, скользящие по полу капроном. Она специально ходит тише, но всё равно… Тимур обернулся к двери, замирая.

— Всё, — её голос был совсем не громким даже после долгих минут тишины. Она зашла на кухню, сразу включила чайник и опёрлась на столешницу, разминая шею. Всё ещё её голова стянута тугим и высоким хвостом, а сама она в сатиновой приталенной блузе и узкой юбке-карандаше, но уже босая и с голым лицом. — Закончили.

Тимур немного недоверчиво посмотрел на неё, не отнимая рук от своей чашки.

— Прям совсем?..

— Ага. Прям совсем, — она прогнулась в спине, потянулась, устало прикрывая глаза. — Можно свет включить? Не видно ни черта.

Чайник щёлкнул с каким-то электрическим треском будто.

— Нормально видно. Не надо, пожалуйста.

Она кивнула.

— Хорошо, тогда чай мне сам сделаешь. А то я ж пролью, чего доброго…

Он улыбнулся благодарно.

— Окей.

Она оттолкнулась от столешницы.

— Я переодеваться.

Сказала и вышла. Тимур немного посидел, сверля взглядом стикер на холодильнике, прежде чем наконец подняться.

Он вылил кофе, которое мерзко плюхнулось на дно раковины, заварил чай, помог ей заплести волосы в косы на ночь, убрался на кухне и теперь лежал на диване, уставившись в потолок. Она спала в соседней комнате, в их спальне. На диване жёстче, но зато здесь нет окон. Рядом с ним лежал ноутбук, он был в наушниках; по стенам плясал свет от видео на экране. Снимать наушники страшно. Придётся вслушиваться в тишину. В любом случае при дне, да, он же должен сказать ей, сработало ли, но страшно. Господи, сколько же денег потрачено на эту звукоизоляцию — если не сработает, если звуки из стен так же будут слышны… Ему кажется, что он от стыда будет вынужден подать на развод, отдать ей всё совместно нажитое и заодно приобретённое до вступления в брак. Глупость. Его личное имущество в виде старой «Лады» покроет только половину стоимости, а больше он ей особо и не предложит ничего… Она вместе с ним страдала из-за этого чуть ли не с самого начала их отношений, с тех пор, как он первый раз проспал встречу, потому что ночью так и не смог заснуть, слушая, слушая звуки из стен…

Тимур потянулся, чтобы нажать на паузу, но замер, убирая руку. Нет. Пока нет. Тем более эта клавиатура в последнее время очень ощутимо щёлкает при нажатии. Он лёг на диван, переворачиваясь на бок, лицом от экрана.

***

— И Дания-Испания, Испания побеждает со счётом 2:3! 2:3, понимаешь? Как я и говорил Реал...

Шум помех. Щелчок — вилку выдернули из розетки и радио стихло. Тимур поднял голову. Лиля стояла над ним, сложив руки.

— Вставай!

Она тряхнула головой, кудри смешно спружинили по худым плечам. Тимур насупился, сворачиваясь на полу калачиком. Ковёр был такой мягкий и по нему расходились цветами и птицами узоры, сплетались...

Лиля схватила его за руку, поднимая. Он её попытался оттолкнуть, но она крепко схватила, удерживая на ногах. От неё так пахло этими её новыми духами... Тошнотворно что-то медовое, травяное, острое...

— Я тебе что сказала сделать?

Тимур растерянно улыбнулся. Лиля тогда постоянно ходила в коротких джинсовых шортах, таких ужасно шершавых, почти колючих, и узкой майке, которая не доходила до пупка, впивалась при этом в её тело, плечи. Лиля так ходила, несмотря даже на Ноябрь, руки её, живот, были сплошь гусиной кожей. Он смотрел на её плечи, на которых из-под майки проступали красные полосы. Захотелось предложить ей переодеться или как-то майку эту растянуть... Она его тряхнула, голос стал громче.

— Я тебе сказала пойти помочь тёте Доне! А ты что делаешь?

— Лежу.

Наконец, его отпустили, он немного покачнулся, становясь нормально на ковёр, обволакивающий ворсом ноги.

— И отчего же ты лежишь? Болит что-то?

Тимур посмотрел на неё с искренним недоумением, жалобно сведя брови. Она махнула рукой.

— Ой, горе какое... Иди!

Он кивнул и поспешил к двери. Лиля попыталась крикнуть вслед что-то о том, почему босиком нельзя ходить, но он не обратил особого внимания.

Кухню Тимур не любил. Там вечно сновали люди, люди. Обязательно кто-то за столиком пил чай, водку, яблочный самогон, спирт разбавленный водой, а может и тем же яблочным соком, при этом несколько человек, наверняка, готовили, пахло, пахло гречкой, картофелем, кислыми щами от которых никогда не могли потом почему-то отмыть железные тяжёлые кастрюли, грибами, которые ещё немного остались в банках. Те, кто пил, и те, кто готовил разговаривали, галдели, спорили, кто-то что-то чинил, чистил, мыл, развешивала бельё и всё, всё вместе. И запах хозяйственного мыла, спирта, еды, металла, звуки голосов, кипящей воды, работающего крана, стучащих стаканов и ложек, шорох белья, всё и сразу.

Но в тот день было иначе. Ещё более шумно и готовили все, никто не пил.

Тимур замер на пороге, прислонившись к дверному проёму, в страхе перед всем этим гамом голосов, лиц и ароматов. Откуда-то достали вишни и варили что-то из них, жарили мясо, резали колбасу, сыр, белый хлеб, пекли что-то такое хлебно-сладкое в духовке, венчиком сама тётя Доня что-то белое взбивала в огромной миске, белья не было, по верёвкам повесили ёлочные дождики, притащили ещё два стола и поставили к кухонному, накрыв двумя скатертями, которые тётя Доня неделю почти тщательно выстировала с мылом и мятой, мятой, замачивала с крахмалом, и теперь эти скатерти были такими белыми, что аж больно смотреть. Ничего больше в этом месте не было и не будет никогда, кажется, настолько белым.

— Ну, чего застыл?

Заляпанный передник улыбающейся ему тёти Дони был затянут поверх старого халата в желтоватый цветочек, который она надевала только когда нужно было приготовить что-то на праздник, просто состряпать большой ужин или для генеральной уборки. Был этот халат настолько засаленным и с настолько видимыми пятнами, несмотря на постоянную стирку, что даже смотреть на него Тимуру было больно. Голова тёти Дони была спрятана в пластиковый пакет и под ним, Тимур знал, скрывались бигуди. Шорох пакета слышно было даже сквозь стук ножей, венчика, бульканье чего-то из вишни и голоса.

— Давай, давай, иди сюда. Сыр будешь натирать.

Он неуверенно кивнул, осторожно ступил босой ногой на кафель и тут почувствовал что-то разлитое на полу, пусть и подсохшее, но отчётливо липковатое. Бежать и просить у Лили тапки было бы сейчас так стыдно... И Тимур преодолевая желание вылететь из кухни пулей, осторожно ступая, подошёл к тёте Доне. Она подвинула к нему миску с тремя кусками сыра и тёркой.

— К тумбочке пойди.

Она махнула куда-то в угол. Тимур взял, что просили и поплёлся туда, куда ему сказали. Расшатанная, крашеная в зелёный деревянная тумбочка, оказалась ему по грудь и он даже пытаться что-то тереть не стал, поскользнув около ног человека, резавшего колбасу, переместился на низенький подоконник.

Сыр он тёр долго. Руки успели совсем отняться, сыр начинал казаться всё жирнее и пах всё резче, тёрка делалась всё более тяжёлой и шаткой. На втором куске и тёрку, и миску у него отобрали, отправив помешивать вишню, а когда он чуть не упал со стула, то вручили тряпку, тазик и приказали с остальными отмывать кухню, пока тётя Доня накрывала на стол, стуча тарелками глухо о скатерть. От стёршихся краёв донышка керамической посуды, касавшегося ткани, всегда неприятные мурашки, даже если просто смотреть или слушать, хуже только, если посуда железная, поэтому, оттирая от пола вишнёвый сироп. Тимур радовался тому, что сегодня праздник и гораздо больше стеклянной, а керамическая в основном новая. Белый фарфор, который большую часть времени прятали в сервант.

В награду за то, что Тимур вымыл свой уголок пола начисто, ему дали конфету, даже позволили выбрать. И всё время до прихода гостей, он просидел сворачивая и разворачивая обёртку, нюхая шоколад, разламывая, облизывая, медленно надкусывая его. Мама улыбалась, трепала по голове, задевая длинными ногтями кожу, говорила, что он ведь сможет съесть вдоволь конфет сегодня, но он только морщил нос, косился на неё недовольно и не продолжал.

Обёртку вымыл, украдкой прошмыгнув в ванную до того, как начнут приходить гости и гуськом мыть там руки, и спрятал между страниц "Тридцатого уничтожить", которую Тимуру ко дню рождения притащил отец. Книжка была глянцевая, на обложке нарисован был какой-то мужик смотрящий прямо, а позади него ещё парочка мужиков, но уже почему-то полураздетые. Книжку эту он так никогда и не дочитал, только делал в ней гербарий, прятал фантики да записки.

Что гости пришли стало ясно сразу, Тимур приоткрыл щёлочку двери их комнаты и смотрел на обувь, на штаны, на колючие подбородке и кожаные куртки, на потёртые пиджаки и шубы, на красные губы. Запах гвоздики, апельсинов, дермантина, горечи, стук каблуков, шуршание шнурков, застёжек и пуговиц, шум незнакомых громких голосов, яркий свет. А в их комнате, где он сидел, было темно и ощутимо холоднее, чем в коридоре, Тимур сидел среди темноты и на него падала тонкая полоска света, ползшая по ковру до самого окна.

Дверь скрипнула. Тимур отпрыгнул, свалившись на пол. Свет из коридора не давал разглядеть её, Лиля возвышалась над ним тёмной сплошной фигурой, только золотые серьги в ушах блестели.

— Ты чего здесь валяешься? Мама зовёт, идём. И обуйся.

Обуваться он не стал. Только носки надел. Его усадили между мамой и мужем тёти Дони, гордым отцом Егора, виновника торжества, который сидел, улыбаясь, во главе стола. Егор вообще имел привычку постоянно улыбаться. Мама считала, что он просто очень уж гордится своими ямочками на щеках и стремится их вечно всем демонстрировать. Егор был коренастый веснушчатый, Лиля всё восхищалась его волосами, тем, какие они светлые, почти золотые. Тимуру волосы Егора больше напоминали сено и, когда он однажды сказал об этом, отец рассмеялся и даже похвалил. Очень уж отцу не нравился Егор. Не нравился примерно с тех пор как Лиля сообщила, что, после того как он закончит техникум, они поженятся.

Тётя Доня бегала кругом, одетая уже в полосатую блузку и длинную чёрную юбку, а на голове её были собраны крабиком завитые кудри, то и дело, на ходу, она трепала своего Егора по голове. Все кругом говорили, говорили, какой Егор стал взрослый, сильный и смелый, что он теперь настоящий мужчина. Тимур сидел на своей табуретке, забравшись на неё с ногами и уложив голову маме бок, перебирал тонкую ткань её платья, по цвету похожего на горчицу.

Отец Егора встал, подвинув нечаянно стул Тимура, так что пришлось обратить внимание поднять глаза от сплетения нитей на ткани платья.

— Так!

Отец Егора постучал ложкой по бокалу.

— А ну! Молчать!

Его живот чуть выглядывал между пуговиц рубашки, а пиджак приподнимался на лопатках, от того, что был ему мал. Речь была долгой, путанной, то и дело сопровождавшейся, стуком кулака по столу, кругом хлопали, смеялись, а Егор всё улыбался. Перед Тимуром лежала колбаса, бордовая такая, как любимая мамина помада, как вино или старый флаг, колбаса была без белых кусочков, сплошная, будто прозрачная, пахнувшая дымом, мясом, чесноком, лавровым листом, такая красивая, особенно на этой белой тарелочке, расписанной синими птицами, танцующими будто, пока кругом друг в друга вплетаются синие цветы...

—...не бросай товарищей в беде. Никогда не бросай! Командир — зверь, те, кто главнее командира — ещё больш звери! А враг... Враг — страшнее зверя. Только за товарищей держись, слышишь? Давайте, наливайте!

Заплескалось, зажурчало по гранёному стеклу запахом забродившего винограда и слив, хлеба, яблок, спирта. Мама налила Тимуру компота.

Голос отца Егора сделался громче.

— Выпьем! Выпьем же за то, чтобы мой сын всегда был верен и честен с теми, кто рядом! Всегда! Всегда был готов подставить плечо и разделить кусок хлеба!

Отец Егора плеснул, чуть пролив, себе водки из бутылки с этикеткой, усеянной золотыми вензелями, на которой были американские буквы и страшный бородатый мужчина в одежде с красным воротником. Тут же гости взяли свои рюмки и стаканы, потянулись вперёд. Мама подтолкнула Тимура и он тоже слегка стукнулся бокалом о другие. Звенело громко, весело, шумно, по белой скатерти красным расползлось пятно от пролитого вина.

— За будущих твоих товарищей!

Сказал отец Егора, залпом пригубив свою рюмку, ударил ей о стол, вытер губы.

— Ой, хорошо... Аминь!

Егор залпом выпил рюмку с чем-то прозрачным, сморщившись, но после громко вскрикнул:

— Аминь!

Тётя Дуня, поднёсшая к столу нарезанных яблок, обняла Егора, прижимая к своей груди.

— Ой... Какой ты стал взрослый, какой взрослый... Береги, береги себя, береги. Будут стрелять...

— Будут стрелять — не бойся! Если пуля, сынок, свистит — значит пролетела мимо. Запомни.

Кухня взорвалась аплодисментами. Тимур закрыл ладонями уши, голову спрятал между коленей, прижав ногами руки к ушам, жмурясь. Кругом звенела посуда, голоса, носились запахи, а перед глазами — темнота.

В то время родители всё спорили, как лучше готовить Тимура к школе, а Лиля только и твердила, что следующего сентября ждать не нужно, и так уже засиделся, мол, дома, пусть идёт с января, но родители её не слушали, чему Тимур был ужасно рад.

Делалось всё холоднее и с подоконника его погнали.

На другой стороне улицы, напротив их дома, стали продавать ёлки и одну из них, когда всё окончательно покрылось снегом, папа принёс в дом. Она забила своим запахом все другие, но это нисколько не раздражало. Папа держал Тимура грубыми мозолистыми руками за ноги, пока тот сидел у папы на плечах, он старался не касаться иголок, но они всё равно кололи ладонь и пальцы, пока он осторожно надевал на верхушку ели алую звезду, покрытую по краям блёстками. Тимур строго и скрупулёзно проследил, чтобы все нарядили ёлку одинаковым количеством игрушек. Вышло, что каждый по пять штук, сам себе он засчитал звезду как пятую. На ветки набросали дождик, шуршащий по еловым иголкам, заблестевший глянцем в свете цветных фонариков, мама навертела кругом пушистую гирлянду, а вниз, вокруг ствола, положили ваты и поставили Деда Мороза. Потёртого, в синей шубе, с красными щеками, мешком за спиной, машущего посохом, улыбающегося широко. Он был такой шершавенький, приятный на ощупь, с ватным мехом, так приятно было его гладить, сидя на полу по-турецки и разглядывая своё отражение в самом нижнем и самом стеклянном шарике. Но больше всего Тимуру нравились часы. Такие бугристые, такие серебристые, золотистые, коричневые, с выпуклыми стрелочками и осыпающимися немного, если провести пальцем, блестками.

Ёлки по комнатам и на кухне ещё стояли, когда они, через тринадцать дней после Нового Года сидели снова за тремя столами. Три дня назад Тимур, босой в коридоре, на холодном бетоне пола, держался за ручку двери в их комнату, пока у входа в квартиру кричали, кричали и разрезал до боли тишину ночи вопль тёти Дони. А теперь Тимур сидел на мягком стуле, поджав под себя ноги. И остальные сидели. Пили. Мама всё заставляла, заставляла, просила съесть кашу с изюмом. Мягкая крупа, скользкий изюм, как же это было отвратительно, но ел, чтобы можно было взять блинов. Лили нет. Она посидела за столом недолго, почти сразу убежала. Тётя Доня во главе стола. На её стуле осталась пушистая синяя, с белыми кончиками гирлянда, глаз тёти Дони тоже сверкал синим, весь опух крупным ёлочным шариком. Мама говорила, что это от отца Егора. Отец Егора сверлил тётю Доню взглядом. Тётя Доня, рюмка за рюмкой, опрокидывала в себя пахнущее яблоками и спиртом. Молча. Сколько было людей всего ещё? Множество. Такое множество, что они все сливались во множество скрипучих манекенов. Егора не было, его оставили далеко, к северо-востоку, в цинке, в стуке земли о крышку, а потом и в самой промёрзлой сырой земле. Масла к блинам не было, но была банка густой сгущенки и это была самая вкусная сгущёнка, которую Тимур ел за всю свою жизнь.

Кухню он с тех пор полюбил. С кухонного подоконника никто не гнал, было теплее, чем в их комнате и никто не трогал. Можно было спокойно сидеть, обняв себя за ноги и смотреть на то, как во двор падает снег. На перекладины железных турников, на крышу горки, за воротники, на капюшоны, плечи, шапки, платки, волосы, особенно было здорово смотреть, как снег падает на волосы пробегающих снизу, осторожно оседая на прядях. Под подоконником была батарея, а рядом духовка четвёртой комнаты и можно было радоваться тому, что на его волосы сейчас никакой снег не падает, а ещё лучше иногда протянуть руки, коснуться батареи, опустив на ладони свитер. Сидеть он там мог часами. Только вот приходилось слушать тётю Доню. Она теперь дни напролёт сидела за столом, пила пахнущее спиртом и яблоками, иногда при этом ела лук или хлеб, или лук с хлебом, но это не всегда. Тётя Доня говорила, постоянно говорила, не требуя ответа, иногда только спрашивая: "Слышишь?". Тимур тихо отвечал: "Слышу". Даже если до этого не очень и слушал. Остальные на кухню забегали редко и старались побыстрее уйти. Тимур думал, что, наверное, бояться момента, когда тётя Доня спросит: "Слышишь?" Потому что будет стыдно не услышать, не ответить, показать, что не слушал, и так расстроить тётю Доню. Тётя Доня больше не стирала и не готовила, за что Тимур её ещё больше полюбил — из-за неё не только кухню освободили, она и сама перестала создавать лишние шумы и запахи. Только вечные спирт, яблоки, стук стаканов и монотонный рассказ забивавшие всё кругом.

Мама, правда, твердила, что больно ей смотреть на тётю Доню, но Тимур на неё и не смотрел — он только слушал. Лиля ничего не говорила. Вообще никому ничего не говорила. Злобно смотрела и куда-то всё убегала. Её увидеть можно было только ночью и то даже не каждой. Рано утром она наливала в утюг воды, на подоконнике гладила юбку, через хлопковое полотенце проглаживала нейлоновую ветровку, включала свою плойку, подаренную как раз на тот Новый год, от плойки разносилось жужание электричества, запах гретых волос и пластика. Плойка вообще больше напоминала Тимуру паяльник. После Лиля мазалась кремом, мазала губы маминой помадой, той, цвета колбасы, и убегала. Родители уходили почти сразу после, а Тимур оставался сидеть на кухне и слушать.

Вот нужно проверить Егора, Егор ли там, Егора ли они оставили. Вот, выплатят денег, выплатят и сделаю памятник. Вот, вот, не Егор, точно не Егор лежит там. Вот. Лучше всего бросаться, конечно, с моста через улицу. Он и высокий, и красиво там и с него ещё никто, кажется, не бросался, а ведь с каждого толкового моста должен бы хоть кто-нибудь да сбросится, а иначе, что это за мост такой, в самом деле?

— Слышал?

Тимур от неожиданности чуть с подоконника не свалился. Тётя Доня за столом, к которому прибили клетчатую клеенку, под ней шаткий стул с вылезшей по краю обивкой.

— Что?.. — собственный голос был какой-то омерзительно высокий и жалостливый.

Тётя Доня взгляд от Тимура не отводила. Тимур старался на её покрасневшие глаза с опухшими веками взгляда не поднимать, смотреть на стол, на стол перед ней, на то, как лежал там сноп зелёного лука. Тётя Доня, когда ела его, то ломала перед этим и он со свежим хрустом поддавался, источая сок и острый резкий запах.

— Стук, — тётя Доня сказала и улыбнулась. Так мягко, так тепло, с ямочками на щеках.

Форточка хлопнула от сквозняка, звякнула тяжело задвижка. Тимур обнял себя за колени. Касаться голых ног неприятно — они все сплошь покрыты этими крошечным бугорками от холода.

— Какой стук? Звонок починили. Звонить должны.

Тётя Доня покачала головой.

— Нет, нет, не дверь... Стены.

— Стены?..

Она прислонилась ухом к плитке над диваном. Тимур, наблюдая за ней, думал, стоит ли ему повторять. Всё же подполз ближе к тёте Доне, вслушиваясь.

Она подняла палец. В стене что-то булькнуло, стукнуло.

— Вот! Снова... Да, теперь наверху. — Ещё стук. — Раз... — Будто прокатилось. — Два... Он с нами здоровается!

Руки на холодном бетоне оконного проёма и сердце в ладонях, в пальцах.

— Кто... Он?

Тётя Доня нежно провела посиневшими, покрасневшими пальцами по стене.

— Как же кто?.. Егорка.

Имя она протянула, так будто ей каждая буква сахарком на язык.

— Егор же остался на Домострое?..

— Ой, бред это всё. Каждый день, каждый день он к нам приходит. Ночью чаще. Ты вот послухай, послухай, Тимочка, послухай... Вот то, что в стенах стучать стало. Это Егорка к нам приходит. Я его попрошу и к тебе, и к тебе зайти.

Стук. Тимур улыбнулся и кожа на обветренных губах треснула болезненно.

Голос у тёти Дони скрипучий такой, вязкий, как застывший к зиме мёд.

— Попрошу, пусть навестит вас... И Лиличка наверняка, наверняка скучает.

Тимур лежал на бугристом матрасе из которого уже высыпалось порядком перьев и отчётливо ощущались спиной пружины и пол. Потолок казался невероятно низким, близким. Протяни руку — и коснёшься кончиками пальцев, каждую трещину, каждый лопнувший пузырь краски нащупаешь. За окном стук отошедшей слегка трубы о стену дома, слева тяжёлое дыхание отца и матери, неразборчивый сонный шёпот Лили и скрип тихий её раскладушки.

Стук. Перекатывающийся бугристый, стук о метал труб. Да, конечно, конечно... По трубам. Как же ещё можно пробраться в стены, если не по трубам?

На следующую ночь матрас он потащил ближе к стене.

В стене перекатывалось. Скользило, ползло по трубам, тихо постукивая. Тук-тук. Тук-тук. Передвигалось. Будто видно было, видно... Слышно... Запах гари и сырости, мягкое мясо растекавшегося в железистой воде, мягкое под жёсткой огрубевшей кожей, постукивавшей своими мозолями, мясо, вываливавшееся через расходившиеся от давящих чугунных стен трещины в коже, хлюпающее мягкое сладкое мясо в стойкости металла и лицо, лицо с порезом от спаек трубы расплывалось улыбкой и зубы выбиты были и кровоточащие дёсны, глаза широко, широко открытые, руки прижатые, раздавленные, расползлись соскользнувшим, разорвавшимся, разошедшимся медовым мясом по костям и стук пальцев. Тук-тук.

Он приходил каждую ночь, а иногда и днём. Слышно было, как кости выскальзывают из плоти и стучат, пока он ползёт; вместе с пальцами они скреблись вслед. Светлые, золотистые, пшеничные волосы Егора все были залиты кровью, они почернели, запеклись хрусткими корочками. Ногти были почти оторваны, выдраны будто бы щипцами или ножом, изломанные; они скреблись, скреблись по бугристой ржавчине, под обрубками ногтей до самых кутикул скопились грязь и кровь. Тук-тук. Когда он движется по трубам вперёд, кожа оголяет мясо, скрипит, из разрывов ползут, бьются маленькими телами о стенки труб белые личинки. Белые, как скатерть под Новый год, как взбитое без желтка яйцо, как фарфор, запертый в серванте, как кусочки сала в колбасе, как снег, как вата, как плохая сгущёнка. Тук-тук. Выскальзывают из-под кожи и — тук, тук, тук — о металл. С каждым днём в мясе всё больше мёда. И стук всё громче.

Ту ночь он запомнил отчётливо. Родители ушли на день рождения к дяде такому-то, который, ну ты помнишь, на руках тебя носил, на шее катал, крестил саморучно, жизнь тебе спас, от пасти крокодила вытащил и из горящего дома вынес — ну как же ты его помнишь. И в комнате он остался с одной Лилей. Ничего, никакого звука не было, кроме стука, скольжения, хлюпанья, скрежета в трубах. Лиля не шептала, не бормотала, не ворочалась, не вздыхала даже шумно. И даже форточка не хлопала. Её плотно закрыли родители перед тем, как уйти.

Тимур сидел на матрасе, вжавшись в стену, вслушиваясь. Гремело. Гремело, шуршало, выло, плескалось, рвалось, било. Так громко, как никогда не было.

Тимур испуганно отшатнулся. Он понял.

Егор хочет выйти. Выползти, вытечь... На волю, на воздух, прочь из стискивающих в оковы труб, прочь. Тимур на ощупь обнаружил старую трещину в стене. Длинную, размашистую, глубокую. Губами почти касаясь стены, тихо зашептал:

— Е... Егор. Не надо. Я читал... — Тимур попробовал пролезть пальцами через трещину в стену, к трубам. — Я читал, что вот... Сейчас получается... Трубы держат тебя. А если без них... Без них ты развалишься. Совсем, совсем развалишься.

Загрохотало с новой силой. Казалось, что Егора только разозлило его предложение. Он заскрёбся так, что Тимур стал медленно отползать от стены. Свалился с матраса на пол, вскочил. Сердце бешено, бешено колотилось, в ушах стучала кровь, в висках. Он почти свалился на Лилю. Раскладушка скрипнула, чуть не перевернувшись. Лиля открыла глаза.

— Лиля! Лиля! Егор, Егор...

— Какой ещё Егор? — в глазах её ни капли понимания, только туман сна.

По щекам Тимура давно катились слёзы. Он вцепился в её руку со всей силы.

— Наш Егор, Егор. Он там! Он в трубах, в стене Егор. Он сейчас выползет, выползет.

Грохнуло, ударилось, хлюпнуло. Здесь. Рухнуло.

И Егор его коснулся. Коснулся влажно, хлипко, сыро — коснулся ступней.

Мир в миг перевернулся перед глазами. Ему казалось, что сердце не бьётся. Что оно ушло в голову, подальше от касания Егора и стучит, колотится вместо мозга, вместо глаз и ушей.

Лиля подскочила. Загорелся свет.

Что было дальше, толком он не запомнил. Лиля потом говорила, что всё время, пока она бегала по соседям, искала тряпку, вёдра, пока будили местного горе-сантехника, всё это время Тимур сидел в центре комнаты, подальше от любых стен, сидел, укутавшись одеялом, спрятав под ладони уши, сидел бледный.

***

Машинка загудела, в кружку плеснулось несколько капель кофе, гудение выровнялось, кофе зажурчало мягко, распространяя стойкий, почти едкий аромат.

Тимур тяжко опёрся на стол.

Утро пробивалось тонкой линией из-под края плотных тяжёлых штор. Резкая полоска от края до края, игнорировать которую было ужасно сложно.

Звук работающей машинки и льющегося кофе забивал всё вокруг, но из-за оконного стекла упорно пробивался рокот двигателей первых ранних машин.

Машинка плюхнула, буркнула и замолкла. Тимур вытащил вилку из розетки, прерывая стрекот электричества, и поставил вторую чашку кофе на стол.

Он провернул, вытащил холдер — в нос ударило водянистым сереньким ароматом. Тимур вытряхнул таблетку в мусорное ведро, включил кран. С минуту стоял, прикрыв глаза, слушая равномерное течение воды, опускающейся на дно раковины. Об окно что-то ударилось. Тимур отмер, увеличил напор и промыл холдер, тонкой щёточкой оттирая остатки кофейной гущи. Он вставил холдер обратно в машинку.

— Доброе утро.

Тимур обернулся. Она стояла в дверном проёме — в чёрной шёлковой пижаме, с волосами, распавшимися множеством прядей по плечам и спине. По её лицу тонкой плёнкой была размазана чёрная студёнистая маска, пахнущая до застывания тиной и водорослями.

— Доброе. Я сделал тебе кофе.

Она улыбнулась. Маска сморщилась множеством складок.

— Спасибо.

Розоватый свет вылился по бокам штор. Тимур подошёл к окну, провернул ручку, открывая форточку. Утро ударило свежестью и выхлопным запахом. Машины носились множеством огней где-то внизу — красных, жёлтых, оранжевых. Четыре полосы сверху почти не различались — сплошная смесь огней и ровный гул моторов. Небо было ещё тёмным, звёзды ещё видны, и только по подолу горизонта струился первый свет.

Тимур отошёл, задвигая шторы, оставляя окно на проветривание.

Она уже сидела за столом, размешивала кофе ложечкой. Тук-тук по керамическим стенкам кружки. Тук-тук, звяк-звяк. Тимур улыбнулся и сел рядом, на диван, притягивая к себе второй кофе. Уже со сливками и… он сделал глоток — и с сахаром.

— Ну, как спалось? — в её голосе было беспокойство, напряжение, и он понимал, что она ждёт ответа.

Тимур поднял глаза от кружки — на неё: серьёзную, замершую, переставшую стучать ложечкой о керамические стенки.

Они молчали. Только двигатели машин гудели далеко внизу.

— Хорошо. Хорошо спал.

Она не стала продолжать расспрашивать. Отпустила ложечку, отпустила кружку и обняла его. Мягкость ладоней на предплечьях, шёлк пижамы, запах корицы от волос и сирени от кожи. Тимур обнял её в ответ, положил руки ей на спину.

В тишине он отчётливо услышал, как сложились морщинами, чуть расползшись плотью, щёки человека в стенах.

Егор им улыбнулся.

Тимур улыбнулся в ответ.