Евгений Свеев

Тролль

Глава 1

Предисловие.

Я не знаю, на чей суд чаще будет попадать мой рассказ: обычных ли теплохладных обывателей, читающих всё подряд и не особенно интересующихся достоверностью прочитанного, или же наоборот - к суровым скептикам, разящим наповал мощным своим анализом и считающих своим долгом уберечь ближних и дальних от суеверных заблуждений. Но всё же я уверен, что не так мало найдётся среди читателей тех, кто сам переживал нечто, что лишь поверхностному взгляду кажется невероятным: от чего не остаётся никаких прямых доказательств и следов, кроме собственного свидетельства. Я же, в свою очередь, не буду пытаться кого-либо убедить в истинности этого повествования, но вполне буду доволен, если оно, по крайней мере, не оставит воображение иного, даже критически настроенного читателя не развлечённым.

Всё началось с того, что меня страстно потянуло на природу. Побродить среди деревьев, постоять над каким-нибудь диким озером, которому купол – безмолвное небо; вкусить отрешённости лесной пустыни от людской суеты – эти мечты посетили меня ещё весной того года, и напоминали о себе до самой осени; и привлекательность их становилась всё более непреодолимой, пока я наконец не поучил возможность предпринять достаточно основательную вылазку на природу.

В выборе места мне помог Денис, - товарищ, который учился со мной в одном университете и, как и я, был аспирантом; но я подвязался на этом поприще уже третий год и начинал читать лекции, а он только поступил на первый курс. Денис много раз бывал в походах – групповых и одиночных, и его опыту в этом деле я вполне доверял. Мне было обещано «полное погружение» в искомую мной атмосферу и, конечно же, даны инструкции, как подготовиться к походу.

Я хорошо помню тот осенний день: была пятница, стояла тёплая погода; небо тревожило своим непостоянством: то радостно светило солнце, то на него набегали тучи, будто вот-вот пойдёт сильный дождь; то они вновь рассеивались, так и не уронив на землю ни капли воды.

Вот я выхожу на станции, где меня ожидает мой знакомый. Собран и я: помимо рюкзака со всем необходимым, я взял с собой длинный нож сакс – подарок от … , давно уж лежавший у меня на книжной полке без дела. Вещь весьма красивая и занятная, - почему бы и не взять её в лес? – подумалось мне перед выходом…

- Ого, -сказал Денис, видя, как я достаю сакс из сумки и привешиваю его на пояс, - Ты решил вооружиться? Да, атмосферная вещица! Отличная реплика, кстати.

Отойдя от станции на километр, мы пошли по тропе через какой-то сосновый бор и стали подниматься через него на взгорье. У меня одновременно радостно и отчего-то тревожно дрогнуло сердце, когда мои глаза стали различать лежащее пространство за стволами сосен, и я стал предвкушать ждущий нас величественный вид. И я не ошибся.

Когда мы поднялись на самый гребень взгорья, оказалось, что внизу склон его гораздо длиннее и круче чем с той, восточной стороны, с которой мы взошли на него.

- Вот, погляди-ка вниз, - сказал тогда Денис, -там наша цель: В-ский лес.

Он протягивает руку перед собой, и я оглядываю окрестности. У меня дух захватывает от открывшегося вида: бескрайнее лесное море, расположившееся на холмах и изрезанное речками в низинах. Вокруг нас, под давящим огромным небесным шатром, царит такой первозданный покой, что вдалеке, в весьма отдалённом месте, можно услышать, как, вспорхнув с верхушки ели, кричит ворон, и я даже замечаю чёрную крылатую его фигуру, летящую не меньше чем в версте от нас. Тут необъяснимый испуг и тоска закрадываются в сердце непрошенными гостями вслед за охватившем меня восторгом. Кажется, мы - песчинки в этом океане тишины,- легко можем сорваться с какого-то невидимого обрыва в безмерную пропасть и совсем исчезнуть.

Мой проводник тем временем объясняет мне наш маршрут:

- Мы пойдём вон до той горы, что еле виднеется вдали прямо на западе. Там сделаем привал и заночуем. Завтра же, к полудню субботы мы дойдём до одного домика – там стоит деревушка, и на окраине её живёт один дед, он мне уже знаком. Он одинок и всегда готов приютить на ночь, только бы ты ему компанию составил - и уж он тогда тебе выговорится. Это уж я знаю по опыту практики, когда мы ходили по деревням собирали местный фольклор. Можем в тот же день, если захочешь, не останавливаясь, просто дойти до станции и рвануть назад в город или ко мне на родительскую дачу – там сейчас никого. А можем заночевать в деревне и отправиться домой уже в воскресенье.

Пёс моего товарища, Альв, носится в разные стороны, обнюхиваясь. Он подбегает к нам, приветливо высунув язык и виляя хвостом. Я даю ему какое-то лакомство и он, проглотив его, лижет мне руки. Отвлекшись на пса, я забываю о своих нехороших предчувствиях, и одолевшее меня было желание сократить прогулку вполовину, ограничившись лишь одним световым днём, исчезает. Мы начинаем спускаться в долину со склона, но перед этим Денис показывает мне свой амулет, что висел у него на шее.

- Я тоже кое-что прихватил с собой, - говорит он, доставая из-под рубашки висящий на шнурке на шее молоточек Тора.

- Вот, это подарок моей знакомой. Мы познакомились на лекции по сбору своего первого комплекта для новичков в нашем реконструктороском клубе. Потом мы делились, что нового добавили в образ, что пошили, что купили. И она мне подарила этот Мьёльнир, простенький самый. В общем, остались хорошими друзьями. До сих пор переписываемся и на мероприятиях встречаемся. Знаешь, к ней у меня самые тёплые чувства, но без романтики. Тёплые чувства… И я храню её подарок до сих пор. И я – добавил мой друг немного смущённо – и я даже верю, что это правда символ… ну, какой моей удачи, что ли…

- Да, - отвечаю я, рассматривая действительно самый простой, без орнамента, сделанный из латуни Мьёльнир. - Такая вещь должна быть связана с сердцем человека, которого оберегает, это ты хорошо уловил, как я думаю. И хорошо, что она имеет сердечную ценность для тебя, но не в любови к женщине, одарившей тебя, её цена. Почему я так думаю, я и сказать не могу.

- Я тоже так почему-то подумал. – задумчиво сказал Денис.

- А мне всегда был интереснее образ коварного Одина, чем Тора, защитника людей. - добавил я.

- Ну так, ты ведь не норвежский крестьянин…

Спустившись со склона, мы скоро оказались под сенью старого леса и шли вначале по отчётливо видной тропе. Однако вёрст уже через семь границы тропы стали гораздо менее чёткими, и вскоре мой проводник уверенно шествовал предо мной посреди лесной чащи, ведомый лишь собственным опытом и знанием местности.

- Знаешь, -сказал он, - мы углубляемся во всё более дикую местность. Тут могут случиться и встречи с диким зверьём: медведи и лоси, иногда кабаны. Лучше бы нам разговаривать в этих местах и шуметь, чтобы они обходили нас стороной. Я знаю, что кто-то даже берёт с собой что-то шумящее, например колокольчик. Давай разговаривать. Ты ведь что-то новое написал недавно, как раз про лес. Не продекламируешь?

Я соглашаюсь, и начинаю читать своё стихотворение про лес. Вдруг, на середине его я прерываюсь, потому как Альв, бежавший впереди нас, настороженно останавливается, глядя в одну сторону, и начинает громко лаять. Мы оба слышим какой-то шум невдалеке от нас и замечаем движение. Это оказалась косуля, которая пустилась от нас прочь на север, вглубь леса.

- Вот видишь, - сказал Денис, - мы уже углубились достаточно, - нас привечают местные жители. Но Альв у нас надёжный охранник, - врага не пропустит. Иногда, правда, может увлечься… Кстати, местные считают, что тут кое-где не только звери водятся… Но да не подумай, чтобы я в это особо верил…

С этими словами мой друг треплет пса за ухом, даёт ему лакомство и похлопывает его по спине, зазывая с собой: «Идём, Альв». Я знаю, что Денис очень любит своего пса и с ним не расстаётся. Он даже не стал уезжать в другой город на учёбу, потому что не мог бы взять с собой пса - там ему предлагали и рабочее место на кафедре, но он выбрал продолжать обучение у нас. Впрочем, конечно, такому решенью были ещё и другие причины. Он говорил, что ему не захотелось никуда уезжать и бросать многое начатое в нашем городе. Вообще, он вёл, как это называется, весьма насыщенную жизнь, в которой была и наука и сильные увлечения, и множество связей, и планы на будущее, и проекты. А в лес он ходил иногда для того, чтобы отвлечься и побыть одному – так он сам мне когда-то сказал.

Дальше мы шли, ведя разговор обо всём, что придёт на язык. В частности, Денис делился со мной своими переживаниями по поводу любви к одной девушке, которую мы оба знали.

Из его рассказа было очевидно, что та к нему вовсе не испытывает взаимного влечения. Даже более того: кажется, избегает сближения с ним. Однако мой друг всячески старался не замечать признаков безнадёжности своих чувств.

- Чёрт возьми, я бы всё отдал, чтобы просто быть с ней рядом! И если ради того, чтобы её встретить, нужно было пожертвовать карьерой и не уехать тогда, я сделал тогда правильный выбор, сам того ещё не зная!

- Что ж, может, и так. Главное, чтобы ты не ошибся. Знаешь, иногда на влюблённую голову многие вещи видятся как в тумане. Особенно это касается как раз наличия ответных чувств. Я бы посоветовал тебе не быть слишком напористым, если хочешь, конечно, моего совета. Больше ничего пока сказать не могу.

- Ты так думаешь? Мне нужно быть готовым к тому, что она меня не полюбит? – встревоженно спросил Денис.

- Я не утверждаю этого. Но надо уметь уходить в тень. На время. Не исчезать, а просто поддерживать приятельские отношения. Просто быть хорошими коллегами. Иначе ты сейчас перегнёшь палку, напросишься на свидание и получишь отповедь: хлёсткую, неприятную и недвусмысленную. Это больно и унизительно. Вспомни, ведь чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей… Но, конечно, я могу и чего-то не понимать.

Денис нахмурился и помолчал. Затем он сказал:

- Может быть, так и надо. Ты не подумай, я ведь и сам вижу, что есть что-то странное в общении между нами. Я не понимаю, что она подразумевает и что думает на самом деле обо мне. Иногда она говорит такие вещи и ведёт себя так, словно о чём-то догадывается. А иногда я думаю, что это всё мне только показалось. Она может поделится такими личными переживаниями и мыслями со мной, словно мы очень близкие друзья. Но при этом что-то всё время не договаривает. Что бы это значило?

...

Мы делаем остановку примерно в шестом часу вечера на какой-то лужайке среди леса. До намеченного места ночёвки мы немного не дошли: Денис заметил мою усталость и предложил поставить палатку на этом месте, так как оно выглядело вполне годным для ночного отдыха.

Наша лужайка была небольшой и вся озарялась алым пламенем костра. Безлунная ночь с её тишиной и сгущённым под кронами деревьев мраком была как немой исполин. Пустынность, чуждая человеку, была безгранична и враждебно обступала наши фигуры. Я заметил, что ближе к полуночи даже Денис - привыкший к ночёвкам в лесах - словно бы робко примолк, и если и говорил, то как-то отрывисто, робко, будто он вслушивался к тиши в промежутки между словами. Пёс его, Альв примостился с ним рядом, сел совсем близко, и жался к хозяину, настороженно вглядываясь в чащу и временами тоже прислушиваясь к чему-то, хотя мы не слышали ни единого шороха.

- Знаешь, - наконец заговорил мой товарищ, - знаешь, когда мы ходили во время учёбы в экспедицию, нас одна бабка, особенно разговорчивая, настойчиво учила никогда не давать мало незнакомым людям себя хвалить: «сдавать такую похвальбу надо назад»; говорила, называть себя и кривым, и косым и плешивым, короче себя унижать. Вообще-то, мы и на занятиях подобные фольклорные поверья разбирали, но когда я сталкнулся с этим в реальной своей практике, то у меня даже мурашки по спине побежали. Даже самому поверить во всё это захотелось.

- Вот как? А это зачем?

- Чтобы не сглазили, не попортили. Но это общее место в народных поверьях. Считается, что похвала привлекает злых духов.

- Хорошо, а если твой друг или брат тебя хвалит?

- Вот это уже другая история. На самом деле, это в её изводе, той бабки, нужно чтоб незнакомые лишь тебя не хвалили. А так, если родственник, то он ведь «свой» человек, вы одной крови. В чём-то это рискованнее… Но что касается незнакомцов, здесь мысль проста: ты не знаешь его мотивов. Может быть, он какое-то зло затаил…

В этот момент Альв вскочил на ног. Он было зарычал, но тут же жалобно заскулил и страшно задрожал, уставившись в лесную чащу, заполненную непроглядною тьмою. Хвост он поджал, а изо рта у него потекла слюна.

- Альв, Альв, ты чего? – сказал Денис, тоже бледнея и глядя во тьму.

- Чего это он?

- Не знаю. Учуял чего.

Денис прижал к себе Альва, стараясь успокоить; а сам напряжённо всматривался в ту сторону, куда смотрел его питомец. Я сидел, не смея пошевелиться, как ребёнок, которому в комнате померещилось что-то пугающее, и он боится и вскрикнуть, и спрыгнуть с кровати, чтобы пуститься к родителям, - как же остро я тогда ощущал всю нашу беспомощность в этом глухом месте!

- Кабы не медведь.

- Вряд ли. Они здесь редко встречаются, я же говорил. Альв обычно облаивает зверьё. Думаю, это нервы у него разыгрались отчего-то – не у одних нас они шалят. – отвечал Денис, хотя в его голосе не было уверенности, и он не отрывал взгляд от тьмы.

Альв стал жаться к хозяину и скулить. Он, грозный и крупный пёс, выглядел щенком в тот момент. Мы долго сидели так, не зная, чего ожидать. Ощущение, что вот-вот из темноты к нашему костру выйдет некто, было столь будоражащим и живым, что я не имел в себе сил убедить себя в том, что то было лишь игрой растревоженных нервов. Подобная развязка казалась не менее реальной, чем визит начальника в кабинет. Быть может, читатель обвинит меня в пугливом малодушии. Но поистине, та загробная тишина, что отрезала нас от людского мира, в тот час была одновременно завораживающей и невыносимой. Казалось, можно вызвать гнев всего таящегося в ней любым неосторожным звуком; и наш костёр уже давно привлёк чьё-то хищное внимание.

- «Пустота выходит в поле -

Путник добрый, берегись.

Из руки бездонной тролля

В чистом поле не спастись.»

- такие странные строки сами собой заползли в мой ум тогда, явились неведомо откуда, сложившись удивительно легко; и я ощутил, как внутренности у меня, где-то в животе, отяжелели, как налились свинцом, и язык онемел – то ли от сильнейшего испуга, то ли от неимоверного восторга; и если я когда и ощущал, что на самом деле означает расхожая фраза о вставших на голове дыбом волосах, то именно в тот момент.

«Нет пути, и нет спасенья

Тем, кто сам пришёл к нему.

И в свой час, как лист осенний,

Погрузится он во тьму…»

Каково было продолжение этого стихотворения, уже замаячившее в моём сознании, я не осмелюсь придать огласке - никому, как бы мне того ни хотелось. Его ужасающая причудливость и глубина поставили мою душу в тот миг на грань безграничного безумия, и я, объятый тёмным кошмаром от собственной дерзости, едва не признал себя посещённым неким божеством, нашедшим мой скромный талант!… Но благо мне: я не обезумел ни в ту ночь, ни в какую последующую. И мне хватило робости, чтобы просто испугаться за своё душевное здоровье… Моя правая рука сама собой потянулась в лежавший рядом рюкзак, где лежала фляга с крепким джином – такое понятное и прямолинейное средство, чтобы вернуть ход мыслей в более приземлённое русло, если, конечно, иметь в виду именно эту цель, прибегая к нему.

- Давай-ка хлебнём джину. У меня морской. А то в этой тишине сойти с ума можно.

- Давай. У меня самого нервы разошлись… Ух, крепкий, жгучий. Где ты такой достал?

- Мне отец как-то подарил.

Мало-помалу мы стали привыкать к ощущению западни и засады (или оно само отошло от нас) – напиток сделал своё дело и притупил взбудораженные чувства. Пёс тоже приутих, хотя и выглядел нервным; и, как скоро ничего не случалось, Денис заговорил вновь. Голос его звучал приглушённо, и речь его была медленной.

- Недавно я понял, что меня предали. Все знакомые по нашему проекту. Уговорили меня остаться и не поступать тогда в тот вуз. Я в конце концов решил довести дело до конца и остался. И что в итоге? Я вижу теперь, что не так уж и нужен был всем нам (он горько ухмыльнулся): со мной обращаются, как со своим вассалом, всюду зачем-то напоминая, что я заменяем. Я не выдержал и сказал одному своему… человеку, скажем так, перетянувшему одеяло на себя, старшему коллег: как же так? Я наше дело не оставил, я же всё бросил, я согласился на меньшее ради нас, а ты за моей спиной мою же идею тихой сапой своровал… А он мне в ответ: ну, это твоё решение остаться. А моё решение идти вперёд. Я мол ничего сверхъестественного не делаю, ты упустил то, что я взял в свои руки. Расторопнее надо быть, видите ли…. И вроде, он прав… Но я не мог спать после этого неделю: я как вспоминал эти слова, у меня аж сердцебиение заводилось. Вроде всё справедливо, всё идёт по законам этого мира, но… что в этом не так?

Он помолчал, затем добавил с придыханием, неуверенно посвящая меня в тайны своих переживаний:

- Знаешь, иногда мне даже приходит мысль, и я её уже не боюсь – вот, что страшно: что я не очень-то хочу жить… Просто, вот нас всех на всех наших выпускных выпускают, говорят красивые вещи, про корабли, про свой путь, про свет и добро, про дружбу… а где оно всё? Ведь кругом одно… дно… Грязное, вонючее, липкое дно. Света-то нет. Где он? Может, выдумали его, это счастье? Да, точно, выдумали…

Эти слова прозвучали в глуши: среди ночи в дикой лесной чаще. И они прозвучали ужасно. Мой взгляд пересёкся в этот момент с глазами сказавшего их – и ничего более устрашающего я в этой жизни не видел (разве только то, что мне предстояло увидеть уже в скором времени). С этой минуты я больше не мог прямо смотреть в лицо моему товарищу – столь отвратительно было то одинокое отчаяние, что на него наложило свою печать. Где его прежняя бодрость? Где та весёлость, с которой он говорил со мной ещё в полдень? А может, и не было вовсе никакой весёлости? Я корил себя за это отторжение, тем более, что оно было для меня в тот час непонятно, но не мог его преодолеть, как ни хотел.

- Мне иногда интересно: что такое смерть? Как это, пересечь эту черту? Однажды в детстве мой дед исчез. Был-был, приходил к нам, говорил какие-то странные вещи. Меня они завораживали. А потом вдруг однажды все засуетились, что-то стали обсуждать на кухне, а меня не пускать. И вообще в те дни со мной никто не общался, никто на меня не обращал внимания, все отмахивались от моих расспросов. Я только понял тогда, что это как-то связано с дедом. А потом всё затихло. А мне только сказали, что дедушка ушёл навсегда. Куда, я спросил? Ну, сказали, в другую страну, которая на небе. И я потом долго думал про эту страну: что это за страна такая? Всё думал, как туда попадают, спрашивал про неё, а мне – хе-хе!- отвечали, что туда попадают в старости. Что однажды все старики уходят… А потом на обычном уроке я в пятом классе узнал, что людей убивают, и что мы вообще-то все смертны. Я поверить не мог, что так бывает. А мне сказали, что бояться не надо: мы все сливаемся с миром, становимся травой. Это обычное мол дело. И я потом часто смотрел на землю, как заколдованный, пытаясь понять: как это стать землёй? Вот если я стану землёй, это как происходит?.. И до сих пор, порой глядя на землю, об этом думаю. Впрочем, уже не так. Уже я думаю: как-то будет, не я первый, не я последний – будет покой.

Денис замолчал. Я и забыл о всех беспокойствах, связанных с ночёвкой в лесу. Только фигура Дениса – понурая и вялая от джина, поглощала мой ум. Но со взглядом его сами мои глаза невольно не хотели теперь пересекаться. …

О том, что я попытался сказать своему другу, какие ещё беседы меж нами велись в ту ночь, как мы улеглись спать, нет смысла рассказывать. Достаточно сказать лишь, что никакие мои слова, по-видимому, не оказали сколь-либо существенного влияния на одержимость моего друга глубокой печалью. В конце он только добавил чуть более бодрым голосом:

- А насчёт моей этой любви. Знаешь, может быть ты и прав, и я подозреваю, что всё в этом деле не в мою пользу. Но я ещё поборюсь за это своё счастье. Я всё это время боролся – просто никто не знает, с чем и как долго… Вот и сейчас поборюсь! Это единственный выход. Больше я ничего не вижу…

Ночью мы оба спали весьма дурно. Альв не хотел ни за что остаться сторожить палатку снаружи – мы привязывали его к дереву – он истошно выл – и поэтому пришлось впустить его внутрь. От него наше пристанище наполнилась животным духом, впрочем, достаточно тонким, и я быстро к нему привык. Но сон мой словно кто-то похитил, и не смотря на усталость и выпитый джин, навязчивая, никак не притуплявшаяся ясность мысли не позволяла мне расслабиться, подобно как горящий свет не пускает вползти в комнату полночным сумеркам.

Около двух часов ночи сквозь окутавшую было меня пелену дремоты ко мне прорвался откуда-то сверху и со всех сторон одновременно яростный шум от внезапного и мощного порыва ветра. Сквозь дрёму я решил на мгновение, что на нас кто-то напал, и ощутил себя маленькой и беспомощной фигуркой среди окруживших лужайку великанов, которые ходили меж стволами деревьев, – то качались громадные сосны над нами и звонко поскрипывали. Было похоже, что палатку вот-вот сметёт огромная сила. Её тент то продавливался глубоко внутрь под напором ветра, то трепетал, громко хлопая. Во всём творящимся вокруг чудилась то ли ненависть, то ли торжество. Ветер затих также внезапно, как и обрушился, и вновь нас окружила небывалая тишина.

Заснуть я не мог до самого рассвета. Наконец, когда ночной мрак начал редеть и в палатке стало немного светлее, я осмелился осторожно выбраться наружу, чтобы попытаться отвлечься от бесплодных попыток заснуть. Денис, как видно, тоже не спавший, последовал за мной.

Опушка была заполнена ещё синими сумерками пасмурного рассвета. Я стоял в незашнурованных ботинках. Ночное напряжение словно ослабила хватку, а тревога притаилась на время, и мне всё бывшее начало казаться лишь нервным возбуждением. Я на мгновенье забылся: величие осеннего утра, строгого и молчаливого, было непередаваемо. Небо было затянуто низкими тучами, в воздухе ощущалась сырость. Вдруг над нами раздался звонкий гортанный хрип, и тут же появились три громадных птичьих силуэта: бесшумно, как тень, над лужайкой, довольно невысоко летел филин; он был такого неимоверного размера, что у меня перехватило дыхание. Он нырнул в чащу на другом конце лужайки. Его почти настигали два ворона, тоже большие – как два чёрных пятна. Они громко перекрикивались друг с другом, мешали филину лететь, попеременно пикируя на него. Они моментально скрылись среди деревьев, лавируя между стволами сосен с невероятной ловкостью.

- Брр, что-то тут всё ненормальное вокруг,– заговорил Денис. –Или мне это кажется? Но сосны здесь какие-то жуткие, ты посмотри на них.

Действительно, росшие в этом месте деревья, словно питались какими-то неведомыми соками из земли, недоступными обычным деревьям. Они не были столь уж необыкновенно высоки, хотя и заметно выше среднего; зато вширь они были могучи весьма, и не меньше, чем в три человеческих обхвата были некоторые из обступавших нас стволов сосен. Крупные наплывы коры, причудливо искривлённые толстые ветви, казалось, кипели какой-то неестественной, животной силой, - всё здесь ощутимо дышало угрозой. И как мы не пригляделись, когда остановились на ночлег, к этому месту? Как не поняли в каком заповедном уголке решили развести наш вечерний костёр? Неужели мы настолько были поглощены в тот момент заботами о пище и грядущем сне, что вся эта завораживающая неотмирная картина древнего и пугающего лишь коснулась нашего зрения и не задела внимания? Больше всего здешние виды напоминали сказочные картины Билибина или Васнецова.

Но самым кошмарным зрелищем в том месте был исполинский дуб. Он стоял, немного отступив от границ лужайки, среди других деревьев, которые, словно питая к нему трепетное почтение, редели пред видом его грозно черневшей коры. Только несколько молодых елей росли пред ним, наподобие пажей, предшествующих своему господину, символически ограждая царя сего заповедного уголка от беглого взгляда с лужайки, - может, поэтому мы вечером не заметили этого гиганта, стоявшего прямо перед нашим взором; и в их изящной утончённости – редкой для этого святилища - тоже виделся робкий страх перед дубом. Ширина его была поистине выдающейся: для того, чтобы полностью опоясать ствол, понадобилась бы не меньше, чем одиннадцатиметровая цепь, или шесть раз мог бы мужчина крепкого телосложения обхватить этот дуб. Мы, испытывая непонятную робость, подошли к нему. Вблизи сразу стало заметно, что свои листья и жёлуди, все до единого, он сбросил уже давно, - куда раньше своих собратьев (если только он вообще может стоять в одном ряду с другими деревьями) – под раскидистой сенью его кривых, как пальцы старой ведьмы, ветвей уже догнивал ковёр из листьев, успевших слепиться друг с другом и сильно истлеть в то время, как кроны остальных, нормальных деревьев лишь недавно пережили пик своего золотого горения и пока только сыпали на землю своё одеяние, едва избавившись от него наполовину. Самый запах гнилой листвы отчётливо выделялся в воздухе рядом с дубом, как аромат крепкого напитка вырывается резко наружу у горла бутылки.

Не проронив ни слова, мы вернулись наконец в палатку и, утомившись окончательно от бессонницы и впечатлений последних часов, быстро заснули. Альв больше не просился к нам: он остался снаружи…

Я проснулся около одиннадцати часов утра, когда мой товарищ уже давно был на ногах и готовил нам пищу. Его пёс сидел тут же рядом с ним: он был так тих и беззвучен, так безучастен, что это выглядело даже странно после вчерашней его тревожности: он просто сидел на своём месте, не шевелясь, и уставившись куда-то в чащу.

Пока мы завтракали, я заметил, что Денис выглядит встревоженным: он рассеянно вёл разговор и часто переглядывался.

- Денис, всё в порядке? Что-то случилось? - спросил я.

- Н-нет, ничего. – отвечал тот не сразу и неуверенно.

- Ты не болеешь? Выглядишь как-то не очень

- Нет, нет, всё нормально. - замотал головой Денис, немного оживляясь, Мне просто уже мерещится тут всякое…

Подкрепившись, мы стали собираться в дорогу. Денис во время сборов всё делал быстро и молчаливо. Казалось его что-то подгоняет скорее сняться с места ночёвки. Меня же, напротив, охватила равнодушная медлительность: предстоящая дорога вделась ужасно долгим и невыносимым испытанием, которого нельзя было никак избежать, но которое непреодолимо хотелось отложить ещё хоть на один час и провести это время погрузившись в вязкий полуденный сон без сновидений.

Денис в какой-то момент даже раздражённо прикрикнул на меня, когда я замедлил с укладыванием спальных вещей в чехол.

- Ты чего киснешь? Хочешь тут до вечера сидеть?

Мой друг, впрочем, использовал несколько более грубые выражения, чем я привёл здесь. От этого окрика я тоже пришёл в раздражение.

- Что истеришь?

- Ладно-ладно, извини. Давай только побыстрее, я очень прошу поторапливайся.

Он нервно подёргивал коленом, уставившись на меня.

- Ты просто не знаешь, что тут случилось.

- Что же? Расскажи, зачем секреты?

- Потом скажу, когда выйдем отсюда. Ну-ну, торопись.

Я отходил от палатки набрать воды в маленьком ручейке, чтобы залить угли. Обернувшись уже с полным воды котелком, я неожиданно для себя увидел Альва. Видимо пёс сел у меня за спиной, пока я набирал воду, и с любопытством уставился на меня. Я отпрянул от неожиданности и вскрикнул.

- Тьфу ты, Альв. Чего как хвост прицепился?

С этими словами я раздражённо швырнул в него попавшуюся под руки небольшую шишку. Пёс пошёл прочь. Эту сцену увидел его хозяин. Когда я оказался рядом с ним, он дотронулся до моего предплечья и, заглядывая мне в лицо всё с тем же встревоженным выражением, произнёс:

- Ты чего творишь? Что он тебе сделал? Никогда не надо так с собаками. Слышишь. Не надо. Они ведь всё понимают тоже, с ними только лаской надо, только словами.

Я извинился перед Денисом за несдержанный поступок в отношении его питомца (и всё старался отвести взгляд от встречи с его взглядом - всё из-за упомянутой непонятной брезгливости).

- Люди иногда хуже животных поступают. – добавил тот негромко . – Вообще, иногда хочется ничего этого не видеть. Заниматься своими делами и жить одному, где-нибудь в лесу, у моря.

В голосе моего друга прорывалось такое тяжёлое расстройство, которым, когда объят человек, весь мир становится ему несносен до тошноты, до глубочайшего внутреннего удушья. Он поманил к себе Альва, присел на корточки и приобнял его за шею.

- На вот, съешь. Хороший пёс. Замёрз у меня совсем, холодный такой… Ну да ничего, сейчас пойдём, подсогреешься. Мы тобой не пропадём…

Наконец мы двинулись в путь. Может быть, чудовищные размеры исполинского дуба, может быть наше расстроенное состояние внушили вопреки всякому рациональному рассуждению держаться от него подальше, - и мы обошли это святилище, выходя с лужайки. С непонятной тревогой я старался не смотреть на него, покидая место ночлега.

Я не почувствовал существенного облегчения, даже когда мы отошли на достаточное расстояние от лужайки. Неотвязчивое беспокойство, тревога, словно о забытой на месте стоянки вещи никак не проходили. Денис шёл молча, с нахмуренным лбом, он часто поторапливал меня и ускорял шаг, словно его кто-то подгонял. Когда мы достигли той горы, что должна была стать нашим местом привала по первоначальному плану, мой проводник остановился у её подножия, сбросил с себя сумки и жестом пригласил меня присесть на стоявший там валун, а сам прислонился к другому большому камню.

- Ну, вот, что я тебе сейчас расскажу. – начал он возбуждённо и в то же время тихо-тихо словно боясь, что его слова, раздавшись в воздухе могут попасть в какую-то невидимую паутину и привлечь к нам какую-то угрозу. – Может, я спятил, а может место то было и впрямь плохое.

- Да что случилось, расскажи наконец.

- Короче, дело было так. Мне что-то не спалось совсем: какая-то гадость снилась после того, как мы с тобой из палатки вышли. Мне снилась такая гадина, что бррр... нарочно не выдумаешь. Серо-бурая тварь с лосиными рогами. Оно сидело на ветке дерева, затем слезло и подошло ко мне.

- Кто оно?

Денис не ответил на мой вопрос и продолжил всё так же возбуждённо.

- Я проснулся и не мог пошевелиться, мне казалось, что кто-то в палатке. Затем отпустило, и я решил больше не спать. Было уже десять. Стал готовить нам завтрак. И тут чёрт меня дёрнул сделать «ванильное» фото с моим амулетом. Что-то вспомнилась моя та знакомая и захотелось ей послать фотографию, вроде как помню её, ношу её подарок. Я повесил его на ветку ели. В этот момент отвлёкся на что-то, вроде, Альв опять заскулил. На одно мгновение отвлёкся, оборачиваюсь назад, а амулета как не бывало. Я его искал, искал. Думал, может, на землю упал. Нет его! А меня ещё холодком, помню обдало таким нехорошим, когда я отвернулся от ели.

Потусторонний ужас влился в моё сердце от этих странных слов моего друга, как будто мы были сообщающимися сосудами. Я действительно заподозрил его помешательство; но одновременно я ощутил, как тишина окрест нас сгустилась и словно вперила в нас сотни пар глаз. Мне очень захотелось вырваться поскорее из леса к людям, в понятный и шумный мир, где нет ежечасного ощущения западни. Усталость как рукой сняло – вместо неё меня охватило желание панического бегства.

Он ещё понизил голос и застыл, долго заглядываясь прямо мне в лицо – и я прятал свой взгляд от него, хотя и стыдил себя за безучастность.

- Как думаешь, что это могло быть такое? Это ведь могли, ну, просто птицы украсть, да ведь?

- Не знаю, может и птицы.

- Тогда, наверное, птицы. – с облегчением вздохнул Денис.

- Ладно, ладно. Потом с этим разберёмся. Это всё, что ты хотел мне сказать? Нам ведь идти надо. Мы ведь успеем до темноты?

- Да, пожалуй, успеем. Нам ведь главное на электричку успеть, а они до девяти ходят оттуда. Давай, пойдём.

Мы блуждали. Дважды мы к своему неописуемому ужасу и недоумению выходили вновь к окрестностям той горы, на которой сделали остановку. Как это могло произойти, учитывая то, что Денис хорошо знал местность и более того, использовал навигатор, объяснить невозможно, иначе как мороком. Казалось, кто-то вцепился в нас, как в добычу. После второй неуспешной попытки Денис сел на поваленное дерево с совершенно растерянным выражением на лице и схватился за голову. Он сидел, тупо уставившись перед собой. Я тоже не чуял под собою ног от волнения. В тот момент я готов был поверить самым причудливым суевериям, хотя остатки здравого смысла ещё удерживали меня от этого последнего шага в пропасть безграничной паники.

- Я вообще ничего не понимаю. Может, нас и вправду леший кружит? – спрашивал Денис, то ли меня, то ли себя самого.

- У тебя такого никогда не бывало? – спрашивал я в ответ.

- Нет.

- Но, может, это всё же навигатор сбоит. Бывает ведь.

- Всякое бывает, но ведь я здесь не в первый раз. Мы и по компасу идём, и по карте сверяемся, и я опытом своим ведусь. Не может быть, чтобы мы кружили на ровном месте просто так.

Денис помолчал немного и проговорил со странной улыбкой, чуть слышно:

- Нас, похоже, действительно, леший кружит.

- Не говори глупостей. – возразил я с шаткой интонацией в голосе.

- Нам, похоже, придётся заночевать тут, если он нас сегодня не отпустит.

- Что ты несёшь? Прекрати! – с раздражением воскликнул я. – Что за бабьи сказки!

- Знаешь, это только такой кабинетный горожанин с двумя дипломами может так говорить. А я в наших экспедициях и разведках кое-чего повидал. И сейчас мне не по себе. Правда, мне как-то очень не по себе. Нутром чую, всеми потрохами, что-то неладное, что-то дурное.

– Ты, неверное, просто устал, вот тебе и мерещится. Давай поменяемся: я возьму твой телефон и компас и поведу.

Так мы и сделали. Немного передохнув и перекусив кое-чем, мы двинулись в путь снова – и нужно было спешить: уже вечерело. Мы могли не успеть засветло добраться до деревни. Денис шёл теперь позади меня; с ним брёл, тоже понурый, Альв. Вообще, пёс выглядел действительно грустным и шёл как-то совсем медленно, хотя ещё накануне он имел обыкновение забегать немного вперёд нас, и его приходилось поторапливать.

- Может быть, он заболел? – предположил я.

Наконец завиделась перемена в окружавшей нас чаще: деревья перестали выделяться своими размерами, и нам стало больше попадаться молодых сосен и берёз. Денис оживился.

- Так, похоже конец нашим скитаниям. Узнаю эти места. Мы должны быть уже недалеко.

И я был бы рад в тот момент ещё ускорить шаг, услышав эти слова, но со мной приключилась неприятность: мой ботинок стал сильно натирать мне правую ногу, да и в левой пятке уже ощущалось жжение. Я с трудом превозмогал тяжелейшую усталость, набиравшую силу всё время пути с самого выхода нашего с той злосчастной лужайки. Никаких других мыслей, кроме как, о душе или бане, сытном ужине и – больше всего – о сне у меня не осталось. Даже неотвязная тревога отступила перед усталостью.

Вот уже замаячило за деревьями открытое пространство – поле, залитое синими сумерками. Это поле оказывается каким-то пастбищем. Денис узнаёт эти места, я отдаю ему его принадлежности – компас и навигатор, и он ведёт меня к деревне.

- Знаешь, ты как хочешь, а я что-то не могу идти дальше. Сколько до станции? – сказал я, ощущая неимоверную усталость.

- Ещё километров семь-восемь.

- Я столько не пройду. – застонал я в ответ. – И в поле ночевать очень не хочется.

- Понимаю тебя. Я сам готов душу продать. Лишь бы не остаться ещё на ночь в поле. Хватит, натерпелись. Хочется в какой-нибудь дом: хочется стен и потолка… Но да ничего, здесь делу помочь можно. Я же говорил, здесь есть знакомый домик. Как раз недалеко, на отшибе села. Там дед пастух живёт. Очень необычный. Только его бы чем-нибудь угостить.

Денис повёл меня через поля, и вскоре мы подошли к их окраинам, которые полого спускались к небольшой реке. За ней, на небольшом возвышении, но меньшем, чем на том берегу, где стояли мы, простиралась деревня. Мы перешли реку по мосту, довольно широкому, и вот, мой проводник ведёт меня прямо к какой-то избе: небольшой, в два окна и с печной трубой, стоящей на некотором отдалении от остальных домов. К ней примыкает дощатый забор и ещё кое-какие постройки.

Когда мы приблизились к дому, в одном из его окон, внезапно зажёгся свет, хотя до этого окна были плотно завешаны шторками и темны, что немного смущало Дениса, когда мы подходили, потому что, по его словам, пастух не должен был спать в это время. Денис занёс руку, чтобы начать стучать в окно, и я заметил, как замер на миг, словно от нерешительности. Нам долго не отвечали. Затем кто-то тайком глянул на нас одним глазом из-за штор, из-за занавесей выпорхнула рука, – и она была женской. Окно отворилось и из него выглянула женщина лет сорока. Она сердито и недоверчиво поглядела на нас и быстро проговорила:

- Ну, чего нужно?

Денис опешил от неожиданности: по его словам, старик-пастух жил здесь один, и мой проводник оглянулся в недоумении - не ошибся ли он с домом? Женщина меж тем с каменным выражением испытующе вперила в нас зоркий свой взгляд. Слегка прищурясь, всмотрелась она сначала в меня, – мне не понравился этот взгляд: что-то глубоко неприятное мелькнуло в нём; глянула на Дениса, а затем уставилась на его пса, - и я заметил, как выражение её лица приобрело какой-то задумчивый вид.

Мой друг в это время переминался с ноги на ногу и что-то смущённо собирался сказать. Наконец он промолвил:

- Здравствуйте, а Николай Иваныча нельзя позвать? Мы к нему.

Женщина ответила не сразу:

- Нет тут никакого Николая Иваныча.

- Но как же, вроде бы жил ещё здесь с год назад?

- Нету его – помер зимой.

- А-ах, вот как, оказывается. – проговорил Денис, почёсывая затылок. – Ну, а что, хозяйка, ты-то нас не приютишь до утра?

- Нечего по лесам шляться. Шлялись-шлялись себе, вот бы и шли, ночевали бы в поле.

Говорила она вкрадчиво, быстро и чеканно, как будто бы внутрь себя, не интересуясь при том, как услышат её окружающие.

- Эге, бабуся, да ты приметлива, как я вижу. – говорил Денис, стараясь принять непринуждённый вид и говорить заигрывая.

Женщина тонко ухмыльнулась, глядя на него.

- Уж вижу, что из лесу, не догадлива что ли?

- Догадлива, догадлива, - качал головой Денис, что-то соображая. – Вижу, что догадлива. Ну да нам-то не многого надо. Нам бы ночлег, а мы уж не потесним. На чём спать у нас есть. Да в поле-то как-то совсем неуютно вторую-то ночь. Сами не знаем, как вышло, а плутали по лесу больше, чем следовало. Не откажи в приюте.

Женщина задумалась. Она глядела то на меня, то на Дениса, и нехорошо, ох нехорошо! разгорались её глаза на всё также неподвижном лице с застывшей тонкой ухмылкой на губах. Потом она говорит, как бы желая поторговаться.

- С чего ради мне вас пускать?

- Мы по лесу плутали и очень устали. Нам бы в доме переночевать: помыться, поесть в тепле и в сухости.

- Мне самой есть надо, я только на себя готовлю.

- Мы уж сами как-нибудь прокормимся. Пусти нас, хозяйка. Уж очень утомительно искать другой ночлег.

- Идите вон ставьте палатку – вон она у вас.

- Да устали мы очень. И к тому же видишь какие тучи надвигаются. Как дождь пойдёт, совсем плохо будет.

- Ну, пустить-то пущу, а что мне за то будет?

Денис посмотрел в сторону, не зная, как дальше вести переговоры.

- Ну-у… Хочешь, можем и деньгами заплатить… - нуверенно проговорил он -Только пусти нас. Да, вот ещё что. У вас там ларёк открыт ещё? Могу сбегать туда, тебе чего купить, если надо... Может, тебе чего для веселья захочется?

Тут он посмотрел лукаво на хозяйку, очевидно смекнув, какое средство можно пустить в ход, и, кажется, не ошибся.

- Винца не хочешь сладкого? Или, может, водочки, настоечки? Могу и такого добра тебе раздобыть, хоть на неделю запас тебе сделать.

Тут глаза у хозяйки вспыхнули ещё сильнее, и она быстро облизнула кончиком языка губы.

- Ну, так что?

- Три с вас за ночь и сходи до ларька.

- Что, три? так и в отеле в городе заночевать можно. А у тебя номер-то явно не из дорогих. Тут только тысячу могу дать.

- Давай две.

- Полторы.

- Ладно уж. Давай две, а то проваливай к лешему своему.

- Ну ладно, уговорила.

- Только ты поторапливай до ларька. Закроют ведь вот-вот.

Денис пошёл за покупками. Он обещался купить что-нибудь и нам двоим на ужин. Я же прошёл в дом, с облегчением скинул с себя натёршие ноги ботинки, рюкзак и прелую верхнюю одежду; умыл лицо - вода в умывальнике была с металлическим запахом. Хозяйка на мои вопросы, обычные для постояльца, отвечала коротко и неприветливо. Это была коренастого и статного телосложения женщина, среднего роста; лицо у неё было широкое, волосы – белокурые, но с обильной проседью, а глаза – крупные голубые, остро смотревшие из-под нависших век. Видно было, что она, несмотря на немолодой возраст, всё ещё вынослива и крепка здоровьем.

Дом её внутри представлял из себя небольшой четырёхстенок, наверное пятидесятых годов постройки, с русской печью, хорошо сложенной, и с неглухой дощатой заборкой. За заборкой этой располагался кут, занимавший примерно треть внутреннего пространства избы у самой дальней стены. Там хозяйка что-то делала, издавая то шорох, то тихое позвякивание жестяной посуды. Затем она стихла, и в избе воцарилась тишина. Я как раз вернулся из тёмной нетопленной бани, где я умывал натёртые ноги, терпя несносное жжение от ран, и расположился на скамье у стены при входе, - за ней были сенки. Это коротковатое ложе было единственным прибежищем для меня, где можно было принять горизонтальное положение. Кровать же хозяйки была у самой печи, изголовьем обращена она была к стене, но, разумеется, проситься прилечь туда было невозможно. Я лежал на спине в непросохшей одежде, свесив ноги и подложив кое-что из наших вещей под голову, и неприятная сонливость, какая посещает человека, принявшего не самое удобное положение, туманила мои мысли. На мгновение мне показалось, что кто-то ходит рядом со мной, и я попробовал подняться, но не смог; и в этот же момент у меня перехватило дыхание, – так длилось несколько секунд. Наконец меня отпустило, я проснулся и вижу, что хозяйка сидит за столом боком ко мне и будто что-то штопает, поглядывая иногда в мою сторону. Я тут же и говорю:

- Тьфу, приснится ж всякая дрянь.

Хозяйка ничего не ответила. Тут в ворота стал стучать Денис, и хозяйка пошла отворять ему. Они долго не входили внутрь, и я видел в окно, что Денис словно о чём-то спорил, на чём-то настаивал.

- Ого, а этого раньше не было, - сказал мой товарищ, указывая на заборку, когда наконец вошёл в избу. Вид у него был недовольный, немного расстроенный. Оказалось, что хозяйка не позволила пустить его пса даже во двор, ссылаясь, что от собак она болеет. Такой предлог показался мне странным: для деревенского жителя иметь какую-либо аллергию на собак - вот это причуда, подумалось мне. Наверное, и Денис недоумевал по этому же поводу и явно сердился – лицо его покрылось красными пятнами от сдерживаемой досады.

Альв остался привязанным кое-как на длинном поводке к ручке двери снаружи – положение для пса куда как странное. Впрочем, лично мне было уже всё равно на все странности: я до смерти хотел поужинать и лечь спать скорее.

Владелица избы покойного пастуха не без скрываемого трепета взяла из рук Дениса наше подношение и отнесла три принесённых бутылки куда-то в кут. В общении с нами она оставалась немногословной и неприветливой. Ходила она по избе в вязанных носках, словно кошка бесшумно, и недобрая её настороженность внушала мне какие-то смутные опасения. Не особенно давая себе отчёт в своих действиях, я инстинктивно старался держать вещи или поблизости или в поле зрения, и, наверное, напоминал птицу, расправившую крылья над птенцами в минуту тревоги.

Сели ужинать мы с хозяйкой во одно время, чему та была не рада. Я сидел напротив Дениса, который расположился под окном, хозяйка - по правую руку от меня. Она быстро и тихо сжевала две варёные картофелины да два каких-то полежалых пирожка, запив их плохим чаем, заваренным из пакетика, и удалилась в свой кут, возможно, единственно с намерением не видеть нас, потому что я не слышал оттуда никаких звуков обычных кухонных работ.

Когда мы остались с Денисом одни за столом, он молча достал из сумки и поставил на стол бутылку креплёного вина. Затем ещё одну. Мы не без труда смогли откупорить первую с помощью плохонького винтового штопора из его мультитула. Себе на ужин мы сварили десяток яиц в воде, в которой хозяйка варила картошку; кроме того у нас была колбаса, хлеб и кое-какие остатки из пайка, взятого в дорогу: банка фасоли в соусе и небольшой армейский сухпаёк на одного с кашей, печеньями и джемом.

- И сколько ты потратил на всё? – спросил я.

- Не важно, - отвечал мой друг. – Я хочу напиться…

Близилась полночь. Мы распили уже бутылку вина и Денис стал откупоривать вторую. Я стал отказываться пить ещё, так как чувствовал, что опьянел сильнее обычного, а к тому же у меня начинала болеть голова. Но Денис всё же налил себе ещё стакан.

- Ладно, как знаешь. А мне в этом гостеприимном клоповнике хочется ни в чём себе не отказывать. – сказал он.

Я всё же попробовал выпить ещё полстакана. Мой друг между тем сказал.

- Альв плохо как-то ест, наверное, всё-таки приболел чем-то, не знаю. Как раз последние остатки корма. Но ничего, завтра ему вот колбасы дам.

И Денис отрезал кусок колбасы, примерно чуть более трети от оставшейся части. Надо сказать, что в ходе ужина он периодически подходил к окну и звал своего питомца, предлагая ему лакомства с нашего стола. Вот он вновь подходит к окну, и подзывает пса.

- Ну что, старина, не любят тебя здесь. На-ка вот, съешь бутербродик, съешь.

Пёс в ответ жалобно заскулил – жалобно, так, что мне самому вдруг стало тоскливо, как приговорённому. Голос пса звучал до резкости осмысленно, будто это была и впрямь обращённая к хозяину речь.

- Да-да, дружище, ты нас извини… что? А знаешь, это мысль.

Денис вдруг повернулся ко мне, после того, как скуление пса стало настойчивее. Он посмотрел куда-то мимо меня, а затем захмелелым голосом проговорил медленно:

- А чего это я должен её слушать? Тут ведь можно и по-другому поступить. Эй ты, там, хозяйка, ну вот что! – начал он, говоря громко и приподняв голову, словно перебрасывая свои слова за кут. – Хочешь ты или нет, а я своего пса во двор к тебе заведу. И в сенки проведу, если надо, потому что дождь может пойти, а собаку под дождём оставлять - дурное дело. Слышишь?

Ответа не последовало. Денис, впрочем, его и не ждал - он направился к выходу, слегка пошатываясь, и вернулся вскоре, пса он оставил в сенях – тот был необыкновенно послушен и не стал рваться в избу. И тут мне на мгновение показалось, что собака осмысленно подмигнула хозяйке, как-то ехидно. Я вздрогнул, но поскольку это видение было невероятно мимолётно, не предал ему значения, решив, что мне померещилось. Денис сел опять на своё место, стараясь не глядеть на хозяйку, – та в это время показалась в проёме заборки, прислонившись к её косяку. Она пристально посмотрела сначала на Дениса, затем на его пса, и у неё стал ещё мрачнее недовольнее, чем был до этого. Так она постояла какое-то время и вновь удалилась, не сказав ни слова.

Я не знал, как реагировать на поступок друга: с одной стороны, требование не пускать пса даже во двор, не говоря уже о сенях, было странным и, пожалуй, возмутительным для хозяина собаки. С другой, - меня не покидало ощущение, что мы – гости в чужом доме, и, хотя хозяйка успела за последние три часа внушить мне одновременно брезгливость и навязчивые опасения, я всё же ощущал неловкость перед ней. Так неуютно и тоскливо было на душе, так тяготила мысль о предстоящей ночи в чужом жилище, в опрятной, до омерзения опрятной и при том скудной обстановке, что я хотел было налить себе ещё вина, но передумал.

«Странно, - вдруг подумалось мне, - что эта ведьма не ложится никак? И нас не поторапливает на боковую? Неужели от огромной деликатности?». Денис в это время что-то говорил мне, но я, погружённый в свои мысли, прослушал начало его фразы. Наконец вслушиваюсь я в слова товарища

- … И я вот думаю, - а ведь этак можно и неплохо развить эту теорию. И даже написать в будущем монографию. Здесь я первопроходец. Только надо вот тему диссертации поменять, - я уже ведь заявление подал… Да, так и надо сделать, решено…. Эй, Альв, иди-как сюда.

С этими словами Денис поманил своего пса, и тот вошёл в избу. Тут только я обратил внимание, что за эти двое суток питомец моего товарища изрядно исхудал; исхудал настолько, что у него проступили рёбра на груди. К тому же он выглядел довольно испачканным: местами грязь коростой приросла к его бокам. «Бывает же такое,- подумал я, - а ведь он действительно, похоже, чем-то приболел».

- Иди сюда, дружочек, дай, я тебя покормлю, как следует. Что? Да-да-да, на выпей.

С этими словами Денис налил воды в свою кружку и подсунул кружку под нос псу. Тот стал громко лакать воду и завилял хвостом. «Что ж, по крайней мере, это не бешенство» - усмехнулся я про себя. Мой друг в это время присел на корточки перед Альвом и подчивал того очередным куском колбасы, намереваясь скормить ему и целое яйцо. Он гладил свою собаку, хватал её за голову обеими руками и игриво потрясывал в разные стороны.

- Ну, кто тут у нас грустный пёс? Вот грустный пёс. А где довольный пёс? Ну-ка, превращайся в счастливого пса, в сытого пса.

И тут я заметил нечто, что никогда раньше не замечал в собаке моего друга: глаза у него были немного разного размера: левый был поменьше правого и слегка косил. Но в тот момент Альв смотрел прямо на хозяина, исподлобья не отрывая взгляд, как-то очень сосредоточено, и мне стало не по себе от того, что животное может так смотреть на человека. Альв как раз подал голос, издав одиночный и громкий лай, от которого я вздрогнул вновь.

- Ага, да, вот как ты говоришь. Правильно. – проговорил в ответ Денис ленивым нетрезвым голосом. – Ну да, надо, надо. Эй, слушай, дружище, - сказал он, обращаясь ко мне. – а ты видел когда-нибудь слегка подвыпившего пса? Сейчас увидишь.

Денис поднялся, взял бутылку и налил до краёв кружку.

- Что ты делаешь, Денис? – недоумевая, что происходит, спрашиваю я. – Ты чего, он и отравиться может.

- Расслабься, - махнул на меня рукой товарищ. – Мой хо… мой собак знает, что делает…

С этими словами Денис подносит к морде собаки вино. Альв жадно принимается лакать напиток, громко чавкая. Это выглядит очень странно и нехорошо. Я поглядываю то на пса, то на его хозяина.

- Денис, опомнись. -говорю я, но тот не обращает внимания на меня, его глаза становятся стеклянными, а лицо как каменеет. Тут он берёт за лапу своего питомца и усаживает его за стол; как человек сидит Альв на табурете, где сидел до того Денис.

«Эге, - думаю я, цепенея от страха, - да это и не собака вовсе. У собак бывают ли такие копытца, словно у лося? Да кого же мы привели с собой?! Кто же мог так пригибаться и бежать на четвереньках всю дорогу с нами, притворяясь псом Альвом, псом моего друга?».

Между тем, тот, кто притворялся псом, рос видимо в размерах, и вот он уже держит вторую кружку вина в своих лапах и жадно её пьёт.

- Ещё! – говорит он, громко опуская кружку на стол и утирая морду. Голос у него низкий, хриплый, волчий. В голосе том дышит страшная жадность.

Описывать то чудовище, которое выцвело у меня на глазах из обычного животного, я отказываюсь. Скажу только, что ужаснее картины я не видел ни до, ни после. Оно было выше любого человека головой почти касалось стропил. Денис же напротив, ссутулился, и выглядел как робкий ребёнок, которого отчитали за провинность, и тот не может прийти в себя от строгости выговора. Он трясущимися руками взял бутылку, в которой оставалось уже совсем немного напитка, и стал наполнять кружку чудовищу. Я встал на ноги к тому моменту и пятился назад, вглубь избы, ближе к печи.

- Стой! - вдруг сказала эта тварь и сердце моё упало куда-то в пропасть от ужаса, но обращение это было не ко мне – на-ка вот, твоё – сказал оборотень.

С этими словами он непонятно откуда протянул Денису его потерянный прошлым утром амулет. Денис подошёл ближе и чудовище надело на него амулет.

Тут откуда не возьмись является хозяйка. Её фигура оказывается между мной и чудовищем, и она что-то бросает зверю под ноги.

- Вот, держи, бери этого и убирайся к себе. – говорит она спокойно и как всегда быстро.

- А, старая, чё не хотела пускать, хотела сама позабавиться?

- Моя изба, чё хочу, то ворочу. Бери его и забавься сам.

- А что, вон, этого не поделим с тобой?

Чудовище указало на меня. Меня сотрясала дрожь так сильно, что зубы стучали. Хозяйка повернулась ко мне и сверкнула страшно глазами, - я увидел настоящий всполох в её глазницах.

- Мне самой надо его для кое-чего…– пробормотала она негромко по своему обыкновению словно обращаясь внутрь себя.

Вмиг она очутилась прямо перед моим ухом и стала нашёптывать такие страшные и одновременно нелепые вещи, что я и вспомнить бы не смог, что именно она говорила – так это было нечеловечески странно. Дениса я видел лезущим на четвереньках в мешок, который любезно одолжила этому троллю хозяйка избы. Это чудовище меж тем ходило взад и вперёд по избе, поглядывая в мою сторону, и преграждая мне выход в сени.

- Ну, щас посмотрим сами, чей он – сказал он ужасным голосом, скалясь и облизываясь. С этими словами он мотнул головой и разбил рогом висевшую на проводе лампу. Стало темно как в могиле.

Я, не соображая ничего, повернулся спиной к оборотню и попробовал двинуться к выходу в кут – там должно быть ещё окно, через которое можно вырваться прямо на улицу – спасение! Я пробую это сделать, но наталкиваюсь на хозяйку, которая, меж тем распустила свои седые волосы, которой взгляд полон безумного злорадства. Она неожиданно сильно толкает меня рукой назад и я валюсь на пол – сила её рук была стальная, и я почувствовал, что не могу ей противостать, как не может иной пловец совладать с большой волной. Ещё бы мгновение, и я бы пропал совсем, потеряв самообладание, и уж наверное достался кому-нибудь из этих прислуг тьмы..

Но тут моя правая рука как-то сама собой нащупывает на поясе рукоять моего сакса, с которым я не пожелал расставаться ни на минуту, оказавшись в избе – такая то была хорошая вещь! В то же мгновение мужество вновь посещает меня. Я вскакиваю на ноги и вновь бросаюсь к выходу через кут. Меня вновь встречает лицом к лицу ведьма, но я, сам не осознавая, что делаю, выхватываю нож и колю наугад перед собой…

У моего сакса острие было сведено под тупым углом. Кроме того, саксы не имеют ни гарды, ни выемки под палец. Мои же ладони были в тот момент потными и от небывалого страха я не очень крепко сжимал нож и бил неверно. Из-за этого рука соскользнула с рукояти ножа. Острие же, очевидно, угодило в ребро колдунье или между рёбер, и (к большому счастью!) нож не смог нанести ей глубокой раны. Зато я почувствовал жгучую боль – это лезвие врезалось в пальцы, как жадный хищник. Хозяйка тоже вскрикнула приглушённо и отшатнулась от моего пути. Сакс я выронил.

Моё тело еле подчинялось мне, и, казалось, я нёс и толкал вон из избы. Из распахнутого окна я просто-напросто вывалился, но тут же поднялся, и собрав последние усилия, побежал куда-то по улице, пока (очень скоро) не упал, как убитая птица, на землю. И меня покрыла густая тьма.

Тяжела была моя болезнь, вернее, две моих болезни, которые мне довелось прихватить с собою из той жуткой ночи. Когда я очнулся, вернее, когда я приоткрыл глаза, я видел только светлую комнату деревенского дома с низким потолком и слышал голоса людей, которые я не мог различить, пребывая в горячке. Кроме того, в бреду мне мерещилось, что какой-то волк или лис спал, вцепившись в правую руку – она горела от жара.

Недоверчив был дознаватель из отдела полиции города Красноорлинск, н-ского района н-ской области, посетивший меня в больнице. Как оперативникам удалось выйти на мою персону, всего на третьи сутки после того, как я не пришёл проводить в понедельник занятия в университет, а Денис не пришёл на работу, для меня загадка. Дознаватель, судя по всему, не совсем безосновательно подозревал меня в убийстве друга. Однако вскоре он изменил ход своих мыслей.

Я, несмотря на риск быть заподозренным в убийстве, а также прекрасно осознавая, что подставляю себя уже под вполне ненадуманное уголовное преследование за нападение на пожилую женщину, сообщил лейтенанту, как мог, где мы провели ночь, и что моему другу угрожает опасность, отчаянно надеясь, что ещё можно спасти моего товарища. А о полученном ранении я сообщил следователю, что был пьян, баловался своим сувенирным ножом и воткнул его в дверной косяк, отчего и получил ранение. А о том, каким образом я очутился улице, где упал без сознания уже и не помню. «Будь, что будет» - решил я, наблюдая за недоверчивым взором полицейского.

По моим смутным описаниям дом пастуха нашли и наведались туда вместе с понятыми и волонтёрами-спасателями. Дверь им отворила ведьма, которая, как заметили, немного прихрамывала на левый бок. Когда её спросили о нас, она сказала, что не знает, что произошло с нами; мол мы всю ночь пили и орали в её доме, потом я куда-то вышел и не вернулся, а Денис остался у неё. Про моё ранение она якобы ничего не знала, и про своё не рассказывала. Когда же её спросили, что же сталось с Денисом, она, как ни в чём ни бывало, ответила, что тот остался у неё жить и помогать по хозяйству. Она якобы позвала моего друга выйти и показаться искавшим её. На удивление всех поисковиков перед ними предстал Денис, собственной персоны, точь-в-точь, какой он был на имевшихся у них фотографиях. Правда, говорили также, что в его внешности было нечто необъяснимо неправильное, странное, размытое. Хотя никто не мог бы сказать, что именно. Он стал разговаривать с поисковиками, но в какой-то момент вдруг резко повернулся к ним спиной, странно улыбаясь, и ринулся через двор в дальний его конец. Затем неестественно легко перемахнул через забор и понёсся в сторону леса с невиданной быстротой. Видевшие это были совершенно поражен этим немыслимым и безумным поступком и поспешили окинуть порог дома ведьмы. Этот очевидный морок был принят дознавателем, который сам это видел, за действительного моего товарища Дениса Мотылькова, две тысячи третьего года рождения, и в рапорте своём он, очевидно, не без облегчения и довольства своей находчивостью подобрал довольно сухие и не бросающиеся начальству в глаза выражения. Он указал, что разыскиваемый «скрылся в направлении лесополосы». Доследственная проверка была прекращена, а поиски пропавшего силами волонтёров продолжались ещё месяц. Увы, безрезультатно.

10.

Излечение моё было долгим и мучительным. Указательный палец правой руки – больше всех пострадавший от моего же ножа, - загноился, и был ампутирован. Средний и безымянный пальцы тоже пострадавшие от лезвия ножа, но их удалось сохранить с большим трудом. Помимо инфекции от ран, у меня в больнице разыгралась ужаснейшая ангина, которая оказалась не меньшим испытанием. Она долго не поддавалась лекарствам, и я часто впадал в тяжелейший бред, в котором меня мучали кошмары. Я думал иногда даже, что не вырвусь уже из крепчайших рук моих болезней и мучений. Но я поправился, - впрочем, только телом, но не душой.

Как оказалось, больное тело приглушало половину тех ужасов, которые нахлынули на меня с неимоверной силой вскоре после того, как я в надежде на домашний покой, исхудавший, измождённый и поседевший в свои почти ещё юные годы, покинул больницу, где провёл без малого месяц.

Первой моей болезни не выдержала девушка, с которой я жил. Я опостылел ей своей отчаянной нуждой быть с ней рядом, настолько близко, насколько возможно; в те дни я иногда почти не выпускал её из своих оцепеневших объятий, и мог часами сидеть с ней в таком положении уставившись в одну точку и не говоря ни слова. Она просто ушла, извиняясь и сожалея, что не может быть со мной вместе, что не выносит этой ноши и не имеет на то сил… Да, всё то время, я действительно был несносен, и для себя самого и для окружающих – настолько мучительно искалось что-то мною во тьме, окутавшей меня, и отрезавшей от всего прошлого и даже настоящего; от всего, что я когда-либо знал и что любил… То был нестерпимый внутренний холод и опустошение, - в них не было не мыслей, ни желаний, - только безотчётный поиск и блуждание во тьме. И запредельный ужас не отпускал меня из своих рук. Кошмары довели меня до того, что я стал бояться засыпать: мне являлись во сне то кровавые птицы, разбивавшие окно и влетавшие в жилище; то какие-то отвратительные карлики, указывавшие на меня пальцами; то вампиры, с бледно-зелёными лицами и фосфоресцирующими глазами, встающие над моей кроватью или свисающие вниз головой с дверного косяка. Во рту я не ощущал вкуса еды и ел лишь по обыкновению и необходимости. Мои увлечения, стихи, научные работы – все казались мне ложью. И до чего же я боялся остаться хотя бы на четверть часа один!

Поэтому, когда моя сожительница, только закрыла за собой дверь, я тут же бросился звонить своим друзьям и знакомым, умоляя их провести со мной хотя бы одну ту первую ночь без неё в съёмной квартире. Сама мысль остаться один на один с пустотой съёмной квартиры ночью была невыносима: мне казалось, что её тишина и недвижимость вмиг вскипят, порождая невиданные кошмары, и те просто проглотят ослабевшую человеческую фигуру, разорвав её на части.

Приехавший ко мне на помощь знакомый на утро после проведённой в моём обществе бессонной ночи, собрался в магазин за продуктами. Я пошёл с ним. Когда мы вернулись и открыли дверь одна находка в прихожей повергла нас в безмолвный трепет: рядом с ковром на полу лежал отрезанный и высушенный собачий хвост. Я без труда признал в нём хвост пса моего сгинувшего друга. Как он мог оказаться в запертой квартире мы оба недоумевали.

И в этот самый момент я окончательно признал своё бессилие против той силы, что вцепилась в меня ледяной хваткой и не хотела отпускать, желая что-то получить. Временами слабо ободрявшие меня мысли, вроде: «ну ничего, ещё поборемся» или «держись старина» потеряли совсем свою силу. Я ощутил, что безнадёжно тону в море безграничного страха и едва не закричал во весь голос, дико и безотчётно от отчаяния. И вот, на мгновение на горизонте моих мыслей тихо-тихо появилась мечта о самоубийстве. Именно мечта, пока ещё фантом, призрак… И в последний момент я испугался самой картины вообразившегося мне на секунд исхода… Я встал с пола и неожиданно твёрдо для себя произнёс своему приятелю:

- Здесь оставаться долее нельзя. Я немедленно собираю пожитки и уезжаю. К родителям в родной город. Поможешь мне собраться и донести вещи до вокзала?

11.

С того самого момента я веду отчёт началу своего исцеления. Уже на следующий день (помню, это был выходной) весьма рано с утра оказавшись перед дверьми родительского дома, нанеся с собою на ботинках много-много снегу, я впервые за многие-многие годы разревелся…

12. Послесловие.

Моё исцеление от сковавшей меня душевной болезни – депрессии, тревоги, помешательства – пусть каждый читатель назовёт это состояние в меру своего видения – было не скорым. И даже когда я через полгода нашёл в себе силы вновь жить самостоятельно, я долго ещё мучился от неотступных мнительности и страхов – по самым разным, даже незначительным поводам. Долго казалось, что из запутанного В-ского леса ко мне приходил страх, как неотвязчивый инспектор; как имеющий на меня какие-то права..

Моя научная карьера продолжилась, и в дальнейшем была вполне благополучной. Впрочем, хотя с тех пор прошло уже более пяти лет, я живу с ощущением, что после тех событий мир для меня перестал быть прежним. Передать это чувство сколь-нибудь достоверно невозможно. Если бы кто-нибудь мог наблюдать мою повседневную жизнь со стороны, даже в те минуты, когда я остаюсь один, то он точно бы не заметил ничего отличающегося от других обывателей. Но кто бы мог подумать, какое глубокое недоверие к видимому окружающему миру стоит теперь за каждым моим действием и поступком. Недоверие это ничего не имеет общего с мнительностью, и не сковывает меня в повседневной жизни. Но оно оставляет свой отпечаток на многих моих делах незаметным для окружающих образом.

Вообще же, чудом является то, что мне удалось не только вырваться тогда из того проклятого и заселённого злом жилища, но и справиться с пережитым потрясением от явственного созерцания кошмара (леший, тролль, Лемпо, Вендиго?). То был древний ужас, непонятный, бесчеловечный и хищный. Он скрыт от наших глаз, быть может, достаточно надёжно. Но если он вторгается всё же в человеческую жизнь, то рушит со страшной силой всё прежнее - понятное и заученное, чем была занята душа. Но чудо моего спасения вливает в меня новые силы всякий раз, когда я чувствую, что уныние и страхи о будущем одолевают меня.

Нынче я полюбил любоваться древними легендами о витязях, идущих сквозь непроницаемую мглу из кошмаров навстречу суженным им девам, и змееборцах, спасающих народы. Потому что после пережитого мне хочется света.

Свет! Он должен быть достаточно иным, чем сам человек, он должен быть прикосновенным, чтобы им можно было насытиться, как хлебом; достаточно иным и отделённым от человеческого естества, чтобы быть способным обжигать его сердце и осенять его дела. Иначе, ни у кого бы не хватило сил противостоять мраку, и не появилось бы никакого желания сражаться с ним. А значит, истинный свет не может быть рождён из людских мыслей и поступков. Он должен быть живым и беспредельно реальным, иначе всё в этом мире ложь и самообман, в том числе и наша людская мораль.

Это я понял сам, пережив и осмыслив всё, что было здесь изложено. Этого образа мыслей я теперь держусь, и он кажется мне столь же ясным и простым, как и глоток холодной воды.

…

Я хотел наведаться к «ведьминому» дому. Надежды на то, что я смогу получить хоть какие-то подсказки о судьбе моего сгинувшего друга, у меня почти не было, но всё же меня влекло туда, и долго я не находил себе покоя от мысли моём бездействии. Но всякий раз, как я получал возможность приехать в ту деревню и начинал готовиться к этой поездке, я или сильно заболевал и оказывался прикован к кровати, либо от моего предприятия меня отвлекали срочные и неожиданные дела. В конце концов я смирился с тем, что сила куда более твёрдая, чем моя воля препятствует мне осуществить задуманное, а потому оставил свои попытки совсем.

Про В-ский лес я пытался потом навести справки. Он какое-то время после тех событий приобрёл своеобразную популярность среди некоторый туристов и любителей кемпинга. Туристические фирмы и студенческие объединения избегали организовывать туда походы из-за неопределённого правового статуса леса. Но кое-кто в одиночку или в паре, или небольшими группами, в него всё же пробирался (несколько трагедий с подобными путешественниками остались не известными для общественности, но мне они известны). Я не упускал возможности узнать что-либо от таких «диких» походников об их опыте и впечатлениях. И одни сообщали о разных неприятностях и пугающих случаях, приключившихся с ними в том лесу. Многие говорили, что ощущали на себе гнетущую тишину, окутывавшую их внезапно, и острое ощущение чьего-то недоброго взгляда, вперившегося в их фигуры. Другие же говорили, что ничего подобного с ними не случалось, а походы их проходили совершенно обычным образом. О посещённой мной и Денисом опушке, ставшей нам местом стоянки, или о похожих картинных местах и необычно больших деревьях я ни от кого из посещавших В-ский лес не слыхал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге