Тринадцать нехороших рассказов

Ириска

В апреле зима неожиданно вернулась. Снег раскинулся по огородам шкурой гигантского далматинца, соседи вытащили с антресолей и из шкафов спрятанные пуховики и свитера.

Снег перемежался с дождем, грязные ручейки обтекали наледи, построенные северным ветром за ночь. Настроение было аховое. Раздражала каждая мелочь.

Сергей Денисыч подошел к окну, потянул носом сырой воздух. Поднял руки, хрустнул позвонками. Увидел себя в прозрачном отражении: сухой, седой, совершенно старик.

На подоконнике в двухлитровой банке под островком зеленоватой плесени плавал одинокий огурец. Лучи утреннего солнца проходили сквозь рассол, отбрасывая на пол желтый отсвет, напоминавший сгусток таинственной энергии из старых фантастических фильмов. Сергей Денисыч зачем-то потрогал блик ногой.

Серый день.

Подобно звонко голосящему птичьему клину, пронзающему мглистое небо, полусонное сознание прорезала мысль о скором возвращении Леночки. И верно, ведь сегодня приезжает.

Немного приободрился.

Жена на двадцать лет моложе. Как только до сих пор не бросила старика? Веселая, жизнерадостная, пахнущая всегда каким-то новым парфюмом. Ворвется в унылые будни, растормошит, закружит, заставит почувствовать нужным. Сварит фирменные щи с рассолом, а Сергей Денисыч будет нарезать помидоры в салат, украдкой любуясь Леночкиными бедрами. До чего славная.

После вкусной еды позовет ласково: "Иди сюда. Ну чего ты опять такой? Иди ко мне". И все будет хорошо.

Потом и зима кончится, желтая мать-и-мачеха потянется к солнцу, займется весенний хоровод дел. Собрать листву, обрезать ветки, вскопать, посадить, удобрить, полить. Сергею Денисычу хотелось почувствовать приятную ломоту в спине, войти на веранду, намахавшись до устали лопатой, схватить кувшин и прямо из горлышка пить холодный деревенский квас "с гнидками".

Без Леночки все не то и не так. Первый год на пенсии словно исключил Сергея Денисыча из числа живых. У знакомых другие заботы, не спешат делиться ими при встрече, разговор все чаще сводится к общим темам. "Почем вишня?" Или хуже того. Хлопают по плечу и заводят раздражающее: "Ну, ничего, ничего, вижу, ты бодряком, бодрячком - держишься". Какое "держишься"? Ему что, девяносто?

Контакты терялись, связи рвались. В конце концов, Сергей Денисыч переехал в деревню. И хоть терпеть не мог оставаться один, предпочел невидимости добровольную ссылку.

"Лучше, пусть кругом ни души, чем когда толпа, а все равно будто никого", - объяснял он Леночке. Жена осталась жить в городе, аккуратно приезжая на выходные. Леночка любила работу, баловала печеньем молоденьких девчонок из бухгалтерии, опекала совсем юную секретаршу директора. Сергей Денисыч понимал. Своих детей бог не дал. Пусть хоть так. На селе все равно работы нет.

Маршрутка пришла строго по расписанию. Леночка не приехала. Сергей Денисыч забеспокоился. В голову лезли тревожные мысли. А когда увидел спешащего к дому участкового, сердце екнуло и оборвалось.

Позвонил знакомый гаишник, рассказывал участковый. По дороге с автовокзала Леночка попала в аварию. Мужайся, Сергей Денисыч. Участковый зачитал по эсэмэске. Такси, ВАЗ двадцать один ноль девять, влетело в КАМАЗ, от полученных травм водитель и два пассажира скончались на месте. Вот так.

Сухие строчки полицейской сводки в минуту перевернули жизнь.

За сорок дней дом пришел в запустение. Делать не хотелось ничего. Сад постепенно зарастал, а Сергей Денисыч все сидел и сидел на крыльце, глядя на пролетающих вдали птиц. Казалось, зима в сердце поселилась навечно.

В один июньский день, ближе к середине месяца, на пороге дома появилась маленькая собачка с большим рыжим пятном во всю спину. Дворняжка вела себя спокойно, сидела в сторонке, миролюбиво поглядывая на хозяина. Сергей Денисыч не прогонял, но и приваживать не спешил. Потом свойственная натуре жалостливость взяла верх. Достал из кладовки алюминиевую миску, накрошил хлеба, вылил остатки супа из рыбных консервов, добавил колбасные очистки и зимовавший в морозильнике крошечный кусочек сала.

Дворняжка без колебаний приняла угощение. Острые уши потешно подрагивали, когда она уплетала еду. С того дня Сергей Денисыч и Ириска (так он прозвал собачку) подружились.

Иногда она часами сидела у крыльца, ни разу не попытавшись забежать в дом. Бывало, пропадала где-то на весь день, но всегда возвращалась к ночи. Через месяц Сергей Денисыч соорудил Ириске конуру из трех фанерок и старой скамейки. Внутрь постелил драповое пальто двадцатилетней давности, неизвестно как сохранившееся на чердаке. Перед конурой поставил две миски - для еды и воды. Чувство одиночества понемногу притуплялось.

- Ошейник я тебе предлагать не стану, - разговаривал Сергей Денисыч с Ириской. - Ты собака свободная. Захочешь уйти, слова не скажу. Захочешь щенков тут завести, всегда пожалуйста. Все необходимое у меня имеется, так что можем всю пенсию на корм спустить. Думаю, мы с тобой друг друга хорошо понимаем.

Ириска внимательно смотрела на Сергея Денисыча, положив мордочку на лапы, и, кажется, не понимала ни слова. Она всегда оставалась сдержанной, охотно принимала любую еду, часто спала в конуре, но своим хозяином Сергея Денисыча, по всей видимости, не признавала. Ириска не бегала за ним, виляя хвостиком, как это делают домашние псы, не выпрашивала ласку, ни разу даже не попыталась лизнуть в лицо. Сергею Денисычу это нравилось. Претил дух рабства, без труда читавшийся почти в каждом представителе собачьей породы. Ириска оставалась независимой.

Сергей Денисыч несколько раз видел, как Ириска бегает с другими собаками, но ожидаемого приплода так и не случалось. Он даже начал беспокоиться о здоровье Ириски, но потом решил: как будет, так и будет.

Причина ирискиного бесплодия неожиданно прояснилась в сентябре, теплой ночью в разгар бабьего лета.

Сергею Денисычу не спалось. Долго ворочался на влажной от пота подушке, потом поднялся, прошлепал к холодильнику, собираясь разогреть молока. Тут внимание привлек странный голубоватый свет за окном.

"Мальчишки балуются", - проворчал мысленно Сергей Денисыч. Прикрыл дверцу холодильника и тихонечко подкрался к занавеске. Отдернул тюль, собираясь напугать проказников, но вместо того замер, потрясенный открывшимся зрелищем.

Ириска сидела рядом с конурой, широко распахнув пасть. Из пасти исходил мощный голубой луч, устремленный куда-то в небо. Тело собаки издавало негромкий вибрирующий звук, а глаза источали такое же сияние, только гораздо менее сильное.

Сергей Денисыч потер глаза. Ничего не изменилось.

Страха не ощутил, вообще не почувствовал ничего необычного. Все было так, словно так и должно быть. Будто за окном не собака превратилась в необъяснимый ультрафиолетовый прожектор, а унылая соседка в платке плелась куда-то с ведром.

Постояв еще немного, Сергей Денисыч развернулся и пошел спать. Ноги замерзли, а вмешиваться в сеанс связи с инопланетянами - или что это там было? - не хотел.

Наутро Сергей Денисыч наполнил миску тушенкой и внимательно наблюдал, как Ириска с аппетитом поедает лакомство. С виду в дворняжке все осталось по-прежнему.

- Ты это, ты скажи, - попросил Сергей Денисыч, пытаясь заглянуть собачке в глаза. - Если есть чего сказать, ты скажи. Я пойму. Я тебя не выдам. Ты это, если что, не бойся. Я на твоей стороне.

Ириска молчала. Она тщательно вылизала миску, полакала воды и довольная разлеглась у входа в конуру.

Сергей Денисыч наблюдал. Ириска доверчиво покосилась на него карим глазом, чуть слышно вздохнула и положила голову поверх лап, собираясь поспать.

"Энергию копит, - решил Сергей Денисыч. - Ночью опять сеанс будет. Как же я раньше-то не замечал? Да и как тут заметить? Я ж ложусь, считай, во сколько? Я в девятом часу уже ложусь, ну. А сеанс у ней во сколько? Когда я проснулся-то? В три что ли? Или в два. Ну вот".

- Не боись, я тебя ученым не сдам, - прошептал Сергей Денисыч спящей Ириске. - Связывайся со своими на здоровье. Я мешать не стану. Посмотрю еще пару раз, вот чисто из любопытства, а потом и смотреть перестану.

Обещать проще, чем сделать. В течение двух недель каждую ночь в половине третьего Сергей Денисыч подкрадывался к занавеске и наблюдал за голубым сиянием, исходящим из собачьей пасти. В пасмурную погоду луч упирался в тучи, в безоблачные ночи - устремлялся далеко ввысь. Сергею Денисычу казалось, луч пронзает мглу космоса до самых дальних звезд. "Как еще в НАСА не заметили? - думал он. - А наши тоже хороши. Не мычат, не телятся, а у них тут прямо под носом такое вот".

Режим сна сбился совершенно. Спал Сергей Денисыч теперь с четырех пятнадцати утра до полудня. В четыре прокрадывался на крыльцо на цыпочках, будто собака не могла обнаружить его по запаху, чтобы оставить Ириске завтрак.

"Вот она и не щенится, что не собака вовсе, - размышлял Сергей Денисыч. - Но мне-то это все равно. Собака ты или нет. Главное, что друг. У иных там бегает всякая сволочь подхалимская, о сапоги трется, а у меня друг настоящий, из иных миров. Да, у нее своя цель, но мне-то что? Если б хотела нас уничтожить, давно бы уничтожила".

Сергей Денисыч сходил в сельскую библиотеку, изрядно напугав старушку-библиотекаря. Последний посетитель у той был в мае, когда местные детишки искали результаты прошлогоднего ЕГЭ. Собственно, библиотеку и не закрывали только из-за старушки, которая приходилась дальней родственницей главе поселковой администрации. Ходили слухи, что старушка расписывается за одну сумму, а на руки получает другую. Но до этого Сергею Денисычу никакого дела не было. Он искал книги по уфологии.

- Ты б в интернете лучше поискал, - старушка водрузила перед Сергеем Денисычем изрядную стопку обтерханных журналов и замусоленных книг.

- На прогресс денег нет, бабка, - отмахнулся Сергей Денисыч. Выбрал из стопки то, что на его взгляд не казалось совсем уж откровенным бредом, и потащил домой.

Ириска спокойно встретила у крыльца.

- Вот, - Сергей Денисыч указал подбородком на библиотечные сокровища в руках, - про тебя почитать решил. Раз уж ты молчишь, может, умные люди чего подскажут?

Но ни в книгах, ни в журналах не нашлось ни слова о собаках, испускающих из пасти в небо голубые лучи. Зато Сергей Денисыч много узнал про сигарообразные объекты и похищения пришельцами коров в США. А еще выписал на бумажку телефон российского общества уфологов.

Долго сомневался звонить или нет. Потом решил, что за спрос не бьют, и набрал номер. Трубку сняла молоденькая девушка, внимательно выслушала и попросила ответить на несколько вопросов. Сергей Денисыч догадался, что вопросы нужны, чтобы понять, вменяемый ли человек набрал номер или шизо в стадии осеннего обострения? Потому терпеливо ответил на все. Девушка записала адрес и телефон, пообещала передать информацию "куратору по области". И просила ничего самостоятельно не предпринимать.

Сергей Денисыч и не собирался ничего делать. Он сидел на крыльце, любуясь осенью, которая в этом году выдалась особо богатой на золото.

"Куратор по области" связался с Сергеем Денисычем неожиданно быстро, не прошло и двух дней. Представился Игорем Леонидовичем. Уточнил, сможет ли Сергей Денисыч принять его ночью, чтобы иметь возможность самолично убедиться в наблюдаемом явлении и зафиксировать на камеру. Сергей Денисыч ответил, что никаких проблем нет, разве что угостить визитера ему особенно нечем, так как живет он на пенсию, стало быть, не шикует. "Куратор по области", видимо, шутя, пообещал прихватить "уфологический сухой паек".

Игорь Леонидович оказался невысоким толстячком с редкими светло-русыми волосами. Он действительно привез полбатона "Докторской", белый хлеб, пачку майонеза "Слободской" и безымянную заварку в многократно свернутом альбомном листе. Сергей Денисыч наварил картошки, надергал с огорода лука и петрушки. Поужинали, обсуждая политику и рост цен, почти не касаясь причины приезда уфолога. После заката принялись ждать. Сергей Денисыч подремывал, прислонившись к стене, Игорь Леонидович терпеливо сидел у занавески с маленькой видеокамерой в руке.

Пробило два ночи, три, четыре. Ириска мирно спала в конуре.

Наутро Игорь Леонидович с плохо скрываемым разочарованием прощался с Сергеем Денисычем. "Да, что ж, всякое бывает, может, в другой раз".

Недоеденную колбасу уфолог увез с собой.

Сергей Денисыч почувствовал себя виноватым. Подошел к Ириске, присел на корточки.

- Ты уж это, извини, что я так, - попросил он прощения. - Ну, приехал, подумаешь? Ничего же не произошло страшного, - Сергей Денисыч чуть ухмыльнулся. - Только я, наверное, как жулик выглядел. Или сумасшедший.

Ночью Сергей Денисыч занял привычный пост у окна, но сеанса связи не произошло.

Голубого луча не случилось и на другую ночь, и на третью.

Сергей Денисыч заволновался.

- Ты послушай, я ж извинился, - с тревогой в голосе говорил он Ириске. - Я понимаю, влез в твое пространство. Приволок чудика этого с колбасой. Я обещаю, ты поверь уж, больше не буду так. Давай, пусть все станет, как и было, а?

Ириска не реагировала. Сергей Денисыч не на шутку испугался.

- Да ты поверь мне, - умолял он собаку. - Не скажу никому, все. Ты только снова начни, а? А то, как же? Твои-то, поди, сигнала ждут? Волнуются, ну. А его нет и нет.

Карий собачий глаз смотрел спокойно и безучастно.

- Ирисочка, родимая, не бойся, он не вернется, - убеждал Сергей Денисыч. - Я никого сюда не пущу больше. Я тебе клянусь. Ты только выходи опять на связь, а то у меня душа не на месте. Смотрю и думаю, взял и испортил все своим любопытством, дурак старый.

В конце концов, Сергей Денисыч расплакался, опустился перед дворняжкой на колени и жалобно прошептал:

- Милая, Ирисочка, засияй снова, я тебя очень прошу.

Ириска повернула к нему не по-собачьи умную морду и внезапно, впервые за все время их знакомства, доверительно ткнулась холодным носом в стариковскую ладонь.

Той же ночью ровно в половине третьего она села напротив конуры, раскрыла пасть, и голубой луч пронзил ночное небо.

Сергей Денисыч со счастливым выражением на лице, не скрываясь, наблюдал из окна. Он ощущал полное согласие со всем миром - умиротворение такой невероятной неохватности, что не сумел бы передать словами. И чувствовал - в жизнь вернулась гармония.

Единственный

Сережа посмотрел на Диму, словно сомневаясь в решимости спутника.

- Ну что?

- Да нормально все, - черные брови Димы поползли вверх, на какой-то миг он стал похож на возмущенного совенка. – Что, договорились же? Ну и все.

Мальчики шли по направлению к огромной трубе теплоцентрали, протянувшейся высоко над оврагом. Сережа в кедах и шортах до колен, в клетчатой рубашке. Высокий шестиклассник, худой как скелет, поверх русой шевелюры лихо заломлена модная кепочка "милитари СФ" – подарок старшего брата, пилота-стажера. Дима в таких же кедах, серых штанах и синей курточке, среднего роста, не худой, но и не полный, с аккуратным пробором в прямых черных волосах.

Солнце спряталось за горизонтом, но облака еще светились тяжелой охрой. В траве громко стрекотали кузнечики, назойливой песней встречали душный летний вечер. Из оврага тянуло сыростью, пахло дымом от костра.

"Наверное, это из поселка, - решил Дима. - Фермеры вечно что-то сжигают. После эпидемии так и вовсе на кострах помешались".

Он внимательно выбирал путь, стараясь ступать на толстые, в два метра шириной, фиолетовые лопухи. Вспомнил про крошечные, едва заметные болотца, что оставались в ложбинах после терраформации. Мальчик совсем не хотел промочить ноги.

Дима бросил короткий взгляд на трубу. Он прекрасно понимал, чем рискует. Упади с такой высоты, непременно разобьешься. И это в лучшем случае. В памяти всплыла виденная где-то иллюстрация: мальчик-инвалид, неспособный самостоятельно заботиться о себе. Изо рта торчит трубка, глаза смотрят так отрешенно, что становится понятно, он уже даже о смерти не мечтает.

За спиной остались "лесневские" трехэтажки. Типовые строения по проекту Леснева возводили в любом поселке инженеров. Просторные домики на две семьи, первый этаж под гараж и склад, остальные жилые. Всего сорок строений, заселенных – восемнадцать. Они образовывали почти ровный круг, в центре которого располагалось убежище на случай стихийного бедствия. Впрочем, за всю историю освоения никаких серьезных катаклизмов, за исключением эпидемии, на планете не происходило. Бушевавшие на полюсах бури не достигали экватора, где находились все пятьдесят поселков.

По ту сторону оврага виднелись начавшие ржаветь два года назад терраформ-пиллары. За ними на двадцать километров по периметру раскинулись фермерские усадьбы и поля. От некогда крупного сельскохозяйственного "куста" в сто дворов уцелело лишь с десяток серых двухэтажных бараков. Остальные заброшены, их потихоньку разбирали на части. Неподалеку, наконец, начали возводить агро-купол с гидропоникой, судьба старых ферм была предрешена.

- Я бы посжигал их, - с азартом произнес Сережа.

- Кого? – не понял Дима.

- Да рухлядь эту серую, - Сережа мотнул головой в сторону ферм. – Прикинь, как полыхнуло бы? Здоровски! Мне отец рассказывал, на Земле старые дома всегда сжигали. Даже когда жильцы не хотели выселяться.

- Прямо с жильцами? – не поверил Дима.

- Башка ты дурья! – усмехнулся Сережа. – Кто ж с людьми сжигать станет? Их выводили. Потом, наверное, отправляли куда-то.

- Куда? – заинтересовался Дима.

- В другое место, - Сережа поморщился от раздражения. – Где еще были дома. Или в новый селили. Почем мне знать? Ты про пожары будешь слушать? Или тебе не интересно?

- Интересно, - смиренно проговорил Дима. – Я слушаю.

- Так вот, - в глазах Сережи вновь зажегся мечтательный огонек. – На Земле места было мало. И строить новые дома негде стало. Тогда старую рухлядь начали поджигать. И по всей, по всей планете горели дома. Даже из космоса, наверно, было видно. Как думаешь?

- Думаю, если существовала подходящая оптика в те времена, можно наблюдать и из космоса, - поддержал Дима.

- Эх, жаль, на стройку материалов не хватает, - с досадой произнес Сережа. – Я бы эти серые курятники подпалил.

В голове Димы невесть откуда всплыло воспоминание, что в каждом деревенском доме на Земле прописывалось по десять человек родственников, чтобы при возможности получить квартиру от строительной фирмы. Но мальчик не вполне понимал значение слова "прописываться" относительно дома. Возможно, речь шла о том, чтобы написать имя семьи на двери, чтобы остальные знали - дом занят.

Увлеченный мыслями Дима не заметил, как они с Сережей пришли к трубе. Неохватная, черного металла труба лежала на восьми бетонных столбах. Часть приваренных сбоку металлических скоб давно проржавела и оторвалась. Мальчикам предстояло забраться по скобам на трубу, а затем перейти по ней к фермам, чтобы наворовать яблок. Для чего это понадобилось, ни один, ни другой не имели ни малейшего понятия. Яблоки поставлялись в поселок инженеров каждую неделю, как и вся остальная продукция. После эпидемии недостатка в еде никто не испытывал.

Если бы Диме хватило смелости признаться, что перебегать пятьдесят метров по трубе, висящей над оврагом на высоте третьего этажа, ему совершенно не хочется… Но какое там! Слово прозвучало, теперь предстояло доказывать, что не трус.

Сережа вцепился в нижнюю скобу и полез по столбу, ловко отталкиваясь ногами от бетона в тех местах, где скобы недоставало. Дима чуть помедлил, зачем-то сорвал и растерзал пальцами травинку. Потом полез следом.

Куртка сразу же испачкалась.

"Порвется, наверное", - подумал Дима и покрепче прижался к столбу. Назад дороги нет. Он и помыслить не мог, что откажется от вызова. Сережа назовет его "зассатым" и расскажет Рыжику о случившемся. Дима не хотел, чтобы его дразнили "зассатым". И чтобы Рыжик думала, что он трус.

Перед лицом замаячили Сережины кеды. Мальчик на секунду замешкался, потом вдруг резко подтянулся и вскарабкался на трубу.

- Горячая, - сообщил он радостно. Дима поторопился подняться к верхушке столба. Когда предпоследняя скоба осталась позади, Дима взглянул вверх и похолодел. Понял, почему замешкался Сережа. От последней скобы до верха трубы решительно не за что зацепиться. Как же он взобрался?

Заметив колебания Димы, Сережа ткнул пальцем:

- Вон, видишь, кусок ваты? Цепляйся. А потом ногой сюда, - и Сережа указал носком кеда, куда, по его мнению, следовало ставить ногу.

Из трубы действительно торчал приличный кусок стекловаты, оставшейся от содранного утепления. На чем он держался, Дима не мог представить.

"Наверное, клей", - мальчик ухватился потной ладонью за стекловату. Материал оказался очень неприятным и колким на ощупь. Второй ладонью Дима оперся о верхушку бетонного столба. Теперь предстояло подтянуться - рывком, одновременно закинув ногу на самый верх трубы.

Дима собрался с силами, считая в уме до десяти. Потом рванул. Скоба под ногой зашаталась и отвалилась. В последний миг мальчик успел переставить ногу на шершавый бетон столба.

Забраться на трубу. Близко и одновременно так далеко.

И Дима осознал, что не сможет сделать этого никогда. А еще понял, что обратно слезть тоже не сумеет. Он застыл в раскорячку, чувствуя, как по спине сбегает холодная капля.

- Ну что? – потешался Сережа. – Зависло? Над бездной толстое нависло, обосралось и зависло.

Дима побледнел. Во рту стало сухо, сердце бешено колотилось. Мальчику вдруг померещилось, что пальцы сейчас ослабеют, он отпустит стекловату и вот-вот рухнет вниз. Дима представлял, как в коротком падении в отчаянной попытке удержаться хватается за скобы - но, конечно же, не сумеет, и ничто не спасет от неминуемой гибели. Перед глазами всплыла картинка с ребенком-инвалидом. Дима судорожно потянул носом воздух, пытаясь побороть слабость в ногах. Забыв о гордости, жалобно пролепетал:

- Сереж, помоги, а?

А Сереже всё смешно. Устав дразнить Диму, он присел над ним и делал вид, что испражняется тому на голову. Он даже пукнул, залившись неудержимым смехом. А потом повернулся лицом, чуть свесившись, и стал шептать страшным голосом:

- Все, писец пришел, пришел писец, сейчас вниз полетишь, - и принялся как бы невзначай болтать рукой над головой Димы, слегка задевая его приглаженные волосы кончиками пальцев.

Ни о чем в жизни Дима не мечтал столь отчаянно, как о том, чтобы все происходящее оказалось дурным сном. Мальчик ощутил, как скопившаяся в мочевом пузыре жидкость неудержимо рвется наружу. Рефлекторно попытался сжать ноги, поняв, что почему-то не может сдержать мочу привычным способом. "Перчик" просто отказывался повиноваться. Но очень сложно сдавливать свой "перчик", когда одна нога все время соскальзывает по бетону, а другая крепко прижата к краю столба.

Струйка мочи предательски потекла по внутренней стороне бедра, прямо в штанину и наружу, окропив столб под верхней скобой. Сережа заметил это и повалился на трубу, держась руками за живот.

- Обоссался, обоссался, наш засранец обоссался, - заливался он.

На глаза Димы навернулись слезы. Стало невыносимо жалко себя. Дима совершенно не представлял, что теперь делать.

- Хнык-хнык, - передразнивал сверху Сережа, корча гадкие рожи. – Обоссался и заныл, обосрался и завыл.

- Сережа, помоги, - снова попросил Дима. – Пожалуйста.

- А как я тебе помогу? – кажется, Сережа говорил серьезно. – Руку подам? Я тогда вместе с тобой вниз шмякнусь. Не, Диман, ты давай там сам - спускайся потихоньку, если уж залезть не можешь.

- Я спуститься тоже не могу, - жалобно проскулил Дима. – Скоба выпала.

Сережа выругался на том витиеватом жаргоне, что используют между собой фермеры. Что-то про кобылу с двумя яйцами и ее грязную сраку. Что-то с ней предлагалось делать, но Дима не знал такого слова.

- Может, я куртку потихоньку сниму, рукав тебе кину, а ты упрешься ногой и как-нибудь уж вытащишь, а? – предложил Дима.

- Ну, давай, пробуй, - мрачно проговорил Сережа. – Только смотри не шлепнись, пока с курткой возишься.

Дима попытался отнять руку от столба и подтянуть к груди, одновременно вцепившись зубами в воротник и стаскивая куртку с плеча. У него почти получилось, но стянуть рукав без помощи второй руки он не мог, а отпустить стекловату не решался.

- Не получается, - пожаловался он Сереже, вернув руку на прежнее место на столбе. На бетоне еще виднелся влажный отпечаток ладони, и почему-то было важно попасть именно на то самое место.

- Ладно, держись пока, - бросил Сережа и побежал, быстро перебирая кедами по скользкому металлу трубы. – Я сейчас помощь приведу.

Солнце давно зашло, охра облаков погасла, наступила быстрая фаза ночи. Первая луна взойдет через час. А до той поры все погрузится во мрак.

Дима уже не различал лопухов внизу, казалось, он висит в скафандре в межзвездном пространстве, прицепившись тросом к корпусу галактического лайнера. Мальчик почти поверил в это, если б не холод, что пробирал по ногам от мокрых штанов. "Надо плотнее прижиматься к бетону, - сообразил Дима. - Материал еще не успел остыть. Будет не так холодно".

Вскоре он потерял счет времени. Казалось, что Сережа не вернется никогда. Пальцы затекли и сильно болели, но Дима боялся разжимать их. Решился только немного пошевелить плечом.

В небе одна за другой загорались звезды. На ферме неподалеку залаяла собака. Потянуло печным дымом, фермеры готовили ужин. Дима вспомнил, что с обеда не ел. В животе немедленно заурчало.

"Эх, сейчас бы теплого хлеба с яблочным джемом. И рисовых шариков. И вяленого мяса. Я не люблю вяленое мясо, но сейчас бы съел", - думал Дима. И тут в голову пришло очевидное решение.

"Может быть, позвать на помощь?" - Дима укорял себя, что не сообразил такую простую вещь сразу.

Мальчик попытался крикнуть, но получился какой-то слабый хрип. Горло саднило. Дима попытался крикнуть еще, изо рта вырвался жалкий шепот, и мальчик с ужасом понял, что осип. Крик не выходил, а сипение с каждым разом становилось все тише.

Дима совсем уж отчаялся, как вдруг услышал далеко внизу знакомый пинг-сигнал. Рыжик!

Решение пришло мгновенно. Уже не боясь сорваться, Дима принялся сдирать о столб с ноги кед, расцарапал щиколотку в кровь, но все же успел. Дернул ногой, кед полетел вниз, в темноту.

Сперва мальчику показалось, что промахнулся, и Рыжик не заметила. Но потом пинг-сигнал смолк, и она гневно спросила:

- Ну? Кто там шалит? Я вот сейчас покидаюсь!

Дима судорожно заерзал на столбе, сипя так громко, как только мог.

- Я все слышу, - заявила Рыжик, явно не разбирая, что именно слышит, и откуда доносятся звуки.

- Помоги, сними, - отчаянно сипел Дима. Сердце гналось в груди, подстегнутое нежданной надеждой на близкое избавление.

- Сейчас фонарик включу, - то ли пригрозила, то ли предупредила Рыжик.

- Я тут, наверху, - сипел Дима, лихорадочно соображая, как стянуть второй кед.

Наконец, внизу зажегся ровный круг света. Рыжик медленно повела лучом по сторонам, наткнулась на столб и к облегчению Димы догадалась посветить вверх.

- Дима, - констатировала она.

Мальчик повернул голову, насколько позволяло положение.

- Сними, - обессилено просипел он.

- И как мне тебя снять? – рассуждала вслух Рыжик. – Констатирую наличие скоб. Произвожу оценку расстояния. В трех местах обнаружен изъян конструкции. Использование дополнительных манипуляторов обосновано. Приступаю к операции спасения.

Дима услышал, как с треском рвется ткань комбинезона, который обычно носила Рыжик. "Высвобождает наспинные манипуляторы", - с облегчением подумал Дима.

Вскоре услышал повизгивание сервомоторов, на лопухи посыпалась бетонная крошка, а потом горячая ладонь уперлась в зад.

- Мокрый, – заявила Рыжик. – Непрактичное тело, нелогичные действия.

- Да, - просипел Дима. – Мочевой пузырь вдруг освободился. Надо физиологический справочник посмотреть.

- Не трать время, - сказала Рыжик. – У людей точно также.

- Тогда хорошо, - Дима попытался улыбнуться. – А я уж испугался, что сбой программы.

Рыжик медленно продвигалась к верхушке столба. Дима вздрогнул, когда трехпалый манипулятор вдруг возник слева и цепко вонзился в бетон.

- Я тебя поддержу, - предложила Рыжик. - А ты отпускай руки. Только не прыгай. Медленно сползай по столбу. Потом развернешься боком, ухватишься за шею, и вместе потихоньку слезем. Понял? Сможешь?

- Понял. Смогу, - просипел Дима. – Наверно.

- Хорошо, - произнесла Рыжик, и Дима ощутил вторую ладонь у себя на животе. – У людей принято давать отсчет. Дать?

- Давай, - кивнул Дима. – На три.

- Раз, два, три, - отсчитала Рыжик, и Дима, наконец, отпустил стекловату. Освободившиеся пальцы отозвались острой болью. Мальчик перенес вес на вторую руку и чуть не сорвался.

- Держу, - спокойно произнесла Рыжик, подхватив Диму за пояс. – Сползай.

Мальчик медленно заскользил по столбу, обдирая о бетон щеку и живот. Рубашка зацепилась и задралась. Потом Дима неловко развернулся и вцепился спасительнице в густые рыжие волосы.

Девочка выглядела чуть младше Димы. Скуластая, с прямым взглядом зеленых глаз. Почему-то колонисты обожали зеленоглазых скуластых андроидов с рыжими волосами.

- Отпусти волосы, - спокойно проговорила Рыжик. – Это ненадежно. Руками за шею. За шею.

Дима послушно обхватил девочку.

- Не так сильно, - попросила она. – Риск повреждения вокодера.

Дима ослабил хватку.

Через минуту все закончилось. Дима сидел на траве, испуганно таращась на девочку, которая протягивала мальчику отброшенный им кед.

- Ну и? – совсем по-человечески спросила Рыжик. – Что у вас опять стряслось?

- Сережа захотел забраться на трубу, - объяснял Дима. – Он залез, а я не сумел. Думал, поможет, а он убежал.

- Это его право, - ответила Рыжик. – Он наш хозяин. Мы его игрушки.

- Помощники, - поправил Дима. – Друзья.

Она открыла крошечную панель на плече Димы, повозилась со шлейфом коммутации.

- А, ясно, почему ты на трубу полез, - произнесла девочка. – Он тебя перенастроил, Дима. Вместо набора "охрана, защита, предостережение" выставлена "омега-друг".

Дима поежился.

- То-то я думаю, чересчур эмоциональная реакция, - заметила Рыжик. – И нелогичные заявления.

- Это программа, значит, - вздохнул Дима. – Функции перенастроены.

- Да, - легко согласилась девочка. – Сейчас верну.

Рыжик быстро сморгнула несколько раз, посылая по шлейфу необходимые корректировки.

- Готово. Итак, а если бы Сережа сорвался?

- Я бы успел подхватить, - вспыхнул Дима. – Он упал бы на меня. Повреждения были бы минимальны.

- Но были бы, - отсекла Рыжик. – Почему не сообщил родителям о его затее?

- С Сережей все в порядке? – уточнил Дима.

- В порядке, - подтвердила Рыжик. – Ужинает. Потом теплая ванна и гибернация на восемь часов. Завтра первый день занятий по индивидуальной программе.

- Мы ведь тоже пойдем? – обеспокоенно поинтересовался Дима. Он обул кед, встал на ноги и теперь отряхивал куртку. От былого испуга не осталось и следа.

- Куда пойдем? – удивилась Рыжик. – Он единственный выживший после эпидемии ребенок. Уверяю тебя, к единственному ребенку на планете все учителя приедут на дом.

Море жизни

Белоснежное кольцо станции ТФ-3 медленно вращалось на орбите красной планеты. Впрочем, это год назад Марс был красным, теперь под тонкой плёнкой атмосферы казался нежно-сиреневым.

Лера отвернулась от иллюминатора. Небольшой спортзал забит до отказа. Сюда приходят отдохнуть. Космонавты, учёные-терраформеры, просто будущие поселенцы. Некоторые с детьми.

Лера подняла руку, чтобы поправить русые локоны, замерла. Кривая усмешка скользнула по губам. Вчера в очередной раз поссорилась с отцом и, чтобы доказать что-то - то ли ему, то ли самой себе, - остриглась "под мальчика".

Отец категорически против её выбора. Видит дочь учёной, спокойно делающей карьеру на орбите. На худой конец, преподавателем академии в строящейся на пике Ломоносова столице колонии - Марсограде. Но сегодня отец отправился на Землю, в Новосибирскую академию. Что-то там выбивать для поселения. Значит, до выпускного скандалов не будет.

"Как я рад, как я рад, полечу я в Марсоград, получу мильён наград, буду счастлив и богат". Это Игорёк придумал дразнилку. Ясно же, если девчонка на станционных соревнованиях по логическим салкам побеждает главу научного сектора Баронова, тёпленькое местечко под столичным куполом ей гарантировано.

Лера не хотела в Марсоград. Капитан океанского лайнера - вот мечта! Три такие махины собирались роботами на конвейерах где-то возле долины Маринера. Скоро запустят проект "Океан-М". Планета покроется морями и реками, нужны будут капитаны. А лайнера пока - всего три. И Лера станет первой на планете... От этой мысли кружилась голова.

Ладно, одной из первых. Лучших учеников в мореходке трое. Серж, Игорёк и она. Спортсмен, шутник и зубрила. Лера поискала глазами. Конечно, на мульти-площадке, где же ещё?

Серж обошёл Игоря на повороте. Спортсмен, одно слово. Вечно выглядит, будто выскочил из рекламного проспекта ГТО: высокий атлет, голубоглазый, светловолосый, с волевым подбородком.

Игорь чертыхнулся. Чернявый, костлявый, совершенно неподходящая внешность для плаката. Вечно соперничают во всём, хотя и дружат с первого курса. Уверенный, немного надменный Серж и добрый, постоянно балагурящий Игорёк.

Лера принялась наблюдать, как изящно Серж ставит препятствия, как тщательно Игорёк изучает ловушки. Мульти-площадка - хитрое развлечение: и спорт, и математика, и стратегия.

Натаскивают на реакцию в неожиданных ситуациях, подумала Лера. И правильно делают. Океан - штука опасная. Вспомнились учебные фильмы, что на каждом занятии показывал Митрич. Старик единственный из колонистов, кто плавал на настоящем корабле по настоящему земному морю. Остальные - молодежь - никогда не видели ничего шире убранного в аккуратный канал марсианского ручья. Вода в каналах бурая, неочищенная после радиоактивного вмешательства. Наверное, первые двадцать лет придется бороздить просторы в антирадиационном скафандре. Зато потом - ширь, гладь, свобода!

Лера мечтательно прикрыла глаза. Ей мерещились чайки над бурунами, отражение звёзд в ночном море и обязательно солёный запах, что в фантазиях почему-то имел клубничный привкус.

- До выпуска месяца три ещё, - возмущался Игорёк, не успев отдышаться после поединка. - С какого перепуга они решили, что под занавес именно ты будешь речь толкать?

- А вот ровно поэтому, - прицыкнул Серж, - что я её буду произносить, а не толкать.

- Не понимаю, - сокрушался Игорь. - Оценки у нас одинаковые.

Серж приподнял бровь.

- Хорошо. По физической подготовке у тебя лучше. Но если усреднять до общего показателя...

- Игорёк, ты реально не понимаешь, - фыркнул Серж. - Это первый выпуск первого мореходного училища на Марсе.

- И что?

- И то, что им нужна картинка, - Серж растянулся на матах, лениво провел средним пальцем по кубикам идеального пресса.

- Ага, - прищурился Игорь. - Истинный ариец?

- Хотя бы и так. А ты, уж извини, несколько коряв для торжественных случаев.

Игорь насупился.

Лера спрятала усмешку. Как могут дружить два настолько разных человека?

После обеда Митрич показывал старый фильм про экспедицию на Южный полюс. Лера смотрела с восторгом. Так искренне переживала, - даже ахнула, когда диктор сообщил о гибели геолога Теплинского, - что Митрич сделал ей замечание.

- Вам, кадет Местецкая, необходимо избавиться от излишней романтичности, - Митрич морщился всякий раз, поправляя ручной протез. - Начать вырабатывать в себе волевые качества. А то, что же это за капитан, который ахает по поводу и без?

Потом они говорили о море. Митрич рассказывал, что знал, отвечал на вопросы. Как правильно повести себя, что сказать подчинённым. Митрич суровый только для виду, а на деле мудрый и добрый.

На Земле его звали Дмитрий Олегович Прокофьев. Капитан первого ранга, участник Третьей мировой. В сражении у Уолфиш-бей потерял руку, полковник в отставке. Митрич натаскивал кадетов мореходки ещё на ТФ-2 на орбите Венеры. Теперь совсем старый стал. Иногда с конкретных примеров, которые так обожал Серж, пускался в пространные философские рассуждения, что так нравились Лере.

- Море дарует жизнь, а уж как её прожить, каждый решает сам, - Митрич пристально смотрел Лере в глаза. Аж дрожь пронимала.

Занятие окончилось раньше положенного. В каюту заглянул Лемешев, начальник охраны станции. Пожурил за отключенный коммутатор (Митрич всегда отключал на время урока, чтобы не мешали). Сухо попросил преподавателя Прокофьева срочно явиться на собрание в научный сектор.

Лере опять снилось море. На этот раз она стояла на капитанском мостике. Ветер задувал под платье, ногам было холодно. На палубе рвался к Лере, протягивал руки, что-то неслышно кричал Игорёк. В дверях замер Серж - почему-то мрачный, какой-то чужой. А над водой в поисках мелкой рыбы сновали жестокие чайки.

Она проснулась за минуту до мерзкого зуммера будильника, встроенного в изголовье. Подняла руку к волосам. М-да, к этому ещё предстоит привыкнуть.

Веерная азалия на тумбочке тянулась к кувшину с водой - редкая мутация цветка, что по прогнозам учёных может прижиться на Марсе. В будущем. Потому как ужасно влаголюбивое растение. Поливать нужно каждый день, иначе к вечеру увянет.

В дверь каюты постучались. Как гость из сна в коридоре материализовался Игорёк. По блестящим глазам Лера поняла, что-то произошло. Нечто важное.

- Лерка, - выдохнул Игорь, - "Океан" завтра!

- Что? - спросонья не поняла Лера. - Какой океан?

- Запуск перенесли! - Игорёк бесцеремонно ворвался в каюту, тут же засунул нос в маленький холодильник в поисках сока. - Представляешь? Что-то там пересчитали и в последний момент поменяли дату. Круто же!

Лера не знала, как отнестись к новости. С одной стороны, событие грандиозное. С другой, время выпускного никак не приближает. Решила, что уместнее радоваться.

С утра были теоретические занятия, перед обедом привычная физкультура с повышенной гравитацией. В столовой только и разговоров, что о предстоящем запуске проекта. У всех лица словно светятся.

Серж отвел Леру в сторону.

- Сегодня отмечаем, - решительно заявил он. - Надо отпраздновать.

- Хорошо, - кивнула Лера. - Игорьку сказал уже?

- М-м-м, видишь ли, какое дело, - Серж отвёл глаза. - Мы с Игорем немного поспорили недавно...

- Поссорились что ли? - удивилась Лера. - Вот и помиритесь заодно.

- Не в этот раз, - цыкнул Серж. - Будут ещё совместные праздники, я уверен.

Как могут дружить два настолько разных человека?

Серж - старший сын спонсора экспедиции, Геннадия Чиркова, владельца "Галактических линий", "Лунного транзита", учредителя Венерианского фонда. Мать - известная актриса Лозовская, потомственная аристократка, ведущая род аж от самих Шереметевых. Серж всегда стремился быть первым во всём: лучшим спортсменом, лучшим кадетом, лучшим капитаном. Да парень с такими родителями иначе и не мог!

Игорёк - сирота. Вечно весёлый, жизнерадостный, иногда до невозможности обаятельный. Но Лере казалось, в глубине души он всё время плачет. Было что-то такое в его лице, едва уловимое. Будто тень поперёк глаз.

Обычно, если двое дружат, один верховодит, другой во всём слушается, подчиняется заводиле. Игорь с Сержем соперничали. Причём, соперничали вяло, лениво, почти грациозно. Ни тебе накала страстей, ни искр от столкновения характеров, ни всплеска эмоций.

Что-то их объединяло. Но Лера никак не могла понять, что?

Конечно, вечеринка удалась. Серж всё делал с размахом. В большой каюте собралось человек двадцать кадетов, парни и девушки, стол ломился от угощений, музыка сотрясала переборку. И Лемешев не явился с проверкой, несмотря на шум.

- Это что? Алкоголь? - Лера не поверила глазам.

- Да расслабься, сегодня можно, - Серж скрутил пробку, сделал большой глоток. - Ух! Хорошо пробирает. Попробуй.

Протянул фляжку Лере.

- Я не хочу, - она пыталась перекричать музыку. Потом решила, проще отхлебнуть для вида. Жидкость приятно обожгла горло.

Серж пригласил Леру танцевать. Они скользили в ритме постдаба, и казалось, станция растворяется в космосе, и двое парят над сиреневой поверхностью Марса.

- Как хорошо!

- Что?

- Хорошо, говорю!

- Я не слышу, - Серж немного изменился в лице. - Пойдем в соседнюю, поболтаем!

- Что ты делаешь?

Пальцы Сержа сомкнулись на талии. Грубо притянул к себе. Попытался поцеловать. Леру обдало запахом алкоголя, видимо, Серж зарядился ещё до начала вечеринки.

- Не надо, пожалуйста.

Повалил на кушетку, прижал всем телом.

Сердце затрепыхалось крохотной пташкой.

Сильные руки нагло рванули юбку вверх. Лера задыхалась, отталкивала, умоляла. Серж не слушал, продолжал давить. А потом вдруг отпрянул - шальной, с хмельной слюной в уголке рта - и с такими злыми глазами, что Лере показалось, это не он, это кто-то другой. Да и не мог это быть он!

- Недотрогу строишь? - цыкнул Серж. - Да ты кто такая? Тебе вообще за счастье должно быть!

Лера лежала, не веря ушам.

- "Не надо, пожалуйста", - передразнил противным голоском Серж. - Мне отказываешь? Мне?

И ударил наотмашь. Звонко. Больно. По лицу. После чего Лера уже не сопротивлялась, тихо лежала и смотрела в потолок, где в самом верху у воздуховода трепетала тонкая ниточка.

Она не помнила, как добралась до своей каюты. Долго стояла под душем и беззвучно рыдала.

Как он мог? Она считала его другом. Они же должны были стать капитанами. Вместе бороздить океанские просторы и при встрече отдавать честь.

Лера оделась, попыталась привести себя в порядок, но никак не получалось замаскировать синяк под глазом.

Снова разревелась. Зарылась лицом в подушку и так пролежала не меньше часа.

- Слушаю, - Лемешев поджал губы.

- Я хочу подать рапорт согласно внутренней инструкции о правонарушениях, - Лера протянула начальнику охраны пластиковую карточку, заверенную электронной подписью.

Лемешев вставил карточку в наладонник, наискосок просмотрел рапорт.

- Кадет Местецкая, вы хоть понимаете, что вы затеваете? А главное, когда? - Лемешев не скрывал презрения.

- То есть, как, "что я затеваю"? - Лера задохнулась от возмущения.

- А так, - отрезал Лемешев, - что на частном мероприятии, посвященном переносу сроков запуска программы "Океан-М", по меньшей мере, десять свидетелей видели, как вы распивали спиртное. Распивали же?

- Да всё по-другому было! - запротестовала Лера.

- Правда? - прищурился Лемешев. - Думаете, я первый день в космофлоте? Я такое дерьмо разгребал, что вам и не снилось. И отличить изнасилование от "вечером согласилась, наутро передумала" вполне даже могу.

Лера судорожно всхлипнула.

- Вот только не надо тут истерик, - поморщился Лемешев. - Хотите совет? Забирайте рапорт и не портьте жизнь ни себе, ни другим.

Лера смотрела на Лемешева и не видела его. Всё существо её на какой-то миг сжалось до размеров булавочной иголки. Ледяная сосулька кольнула в сердце.

- И не вздумайте метаться по станции и сеять слухи. Я уже проконсультировался с Бароновым. Этого мы вам не позволим, имейте в виду. Сергей Чирков, в конце концов, наш лучший кадет. Отправитесь на Землю в секунду. Всё ясно?

Лера не знала, что делать, побежала к Митричу. Он добрый, он мудрый, он посоветует. Оказалось, ещё утром старика поместили в госпиталь. Посетителей не пускали. Врач развёл руками - старость не радость.

Вернулась к себе. Думала, хуже дня в жизни не было. Взгляд остановился на завядшей веерной азалии. Забыла полить утром. Вот ведь.

Чёрная тень поглотила сиреневый Марс.

Лера сидела на кушетке и считала про себя до ста, а потом в обратном порядке, и снова до ста. Наверное, надо просто пережить всё это.

Не слышала, как вошел Игорь.

- Лер, что случилось?

Он ещё не знает.

- Что ты молчишь? Я же вижу, что-то не так.

Пусть лучше не знает, подумала Лера, и слёзы ручьём потекли из глаз.

- Да что происходит, в конце-то концов?

И она вдруг рассказала. Рассказала ему всё. Открылась, доверилась так, как не доверилась бы, наверное, даже маме. Ей нужно было кому-то всё рассказать.

А потом она посмотрела в его глаза и отчётливо поняла - зря.

Церемония выпускного превзошла все ожидания. Кают-компания никогда ещё не выглядела так торжественно: всюду гирлянды, разноцветные ленты и плакаты с напутствиями.

- Это высокая честь - говорить от имени всех выпускников. И я бесконечно счастлива, что эта честь выпала мне.

Ей казалось, заученные слова прозвучат фальшиво, но зал реагировал прекрасно. Кто-то даже всплакнул.

- Мы выходим в новый мир, чтобы сделать его лучше. И каждый из нас приложит все силы, чтобы оправдать возложенные на нас надежды. Иначе никак, иначе мы не можем - ведь мы первые.

Зал рукоплескал.

На лице не дрогнула ни одна жилка - нельзя, теперь она капитан-стажёр.

Лера на миг сомкнула веки, перед глазами вновь промелькнули воспоминания о событиях трехмесячной давности.

Жуткие вопли из спортзала. Она спешит по коридору с остальными. Застывший взгляд Сержа. Страшное лицо Игоря, которого волокут по полу трое охранников. Он что-то кричит ей, но она не слышит, она видит только его окровавленные руки.

Наверное, этот груз останется с ней на всю жизнь.

Лера глубоко вздохнула, дочитала речь и сошла с трибуны.

За иллюминатором бушевала синева. На долгие полгода Марс превратился в планету гроз и ураганов. Пока учёные на поверхности колдовали с терраформерами, стабилизируя климат, поселенцам оставалось наблюдать с орбиты, как рождается океан.

Это было похоже на сон. Тысячи тонких линий от выщербленной ледяной шапки стекались к долине Маринера. На месте бывших сочленений каналов кружились воронки - появлялись первые течения. Никто не мог спрогнозировать, какими они будут. Волны высотой в сотни метров возникали будто из ниоткуда, яростно сшибались, разлетались гигантскими хлопьями. Берегов не было видно, всё поглотила безумная синева. И облака. Первые марсианские облака рваными крыльями разметались над планетой.

Лера прислонилась лбом к ледяному стеклу иллюминатора. На миг ей показалось, где-то внизу промелькнула чайка.

Белая комната

Проклятие настигло Еремеева восьмого числа в десять утра. Взбалмошный пес Винтик, крутившийся под ногами в ожидании прогулки, вдруг выронил поводок из пасти на пол и отчетливо произнес: "Сегодня, хозяин. Оно придет сегодня". Еремеев ощутил холодок, в левом глазу кольнуло, заныл лет пять назад залеченный зуб.

Еремеев не работал, то есть, как и все в стране, кроме отчаянных экстремалов и любителей природы, работал удаленно, поэтому вполне мог позволить себе роскошь не выходить из дома. За окном моросил октябрь, в холодильнике были яйца, кетчуп и лимон, под столом в пакетике лежал лук, на столе два сорта зеленого чая. Ни малейшего резона покидать уютное жилище.

Все же принялся одеваться. Во-первых, надо выгулять Винтика. Пес хоть и киборг, а матрица натуральная. Перетерпеть-то он перетерпит, но к чему обижать доброе создание? Во-вторых, необходимость подчиниться какому-то там проклятью возмущала, пробуждала желание сопротивляться отчаянно, до последней капли... нет, не крови, конечно. Вида крови Еремеев не переносил.

"Жизнь - движение, хозяин", с грустной интонацией произнес Винтик, и Еремеев машинально кивнул.

- Сейчас на площадку на часок, потом в магазин за апельсинами и домой.

По дороге к игровой площадке для кибердогов Еремеев размышлял о проклятии. У него не было сомнений, за что. Характер скверный, неуживчив, бываю резок, понятно, за что. Непонятно - кто. Врагов Еремеев старался не заводить. Хотя...

Вика Полищагина - это раз. С ней крутил роман в позапрошлом году, да так и не докрутил, хотя все располагало к свадьбе. Вика была из тех прижимистых баб, что любят строить семью по старому образцу: муж - добытчик, жена - домохозяйка, всё на пробор, на все пуговички, черный низ, белый верх.

Олька Пузырева - это два. Еремеев сперва влюбился, потом бросил, узнав, что когда-то Оля была Олегом. Корил себя потом страшно, но никак не мог избавиться от гадливости, возникавшей всякий раз при мысли о соитии. Олька не обижалась, но робко просила о коррекции психики. Ведь это ненормально, так относиться. Еремеев и сам понимал, что ненормально. Но на коррекцию так и не пошел.

И Дубль-Еремеева - это три. Откладывал кредиты с каждой халтуры, отказывался от привычных покупных радостей вроде нейро-массажера, лишь бы заказать идеальную женщину из собственного ребра. А она получилась так отвратительно похожа - не внешне, нет, по складу характера - на него самого, что ни о какой романтике и речи быть не могло. Все равно, что мастурбировать, глядя в зеркало.

Пока Винтик резвился с прочими животными - на площадку кибердогов приводили не только собак, а вообще любых домашних питомцев, от банальных тигрольвов и котавров до экзотических носорагамаффинов и крокоморов - Еремеев достал "мерцалку". Искрящееся полотно тридцать на сорок послушно распласталось в воздухе под рукой. Над "мерцалкой" зависли три визуал-сферы. В продвинутой модели сфер было пять, но Еремеев так привык к старенькой "Эр-визии", что никак не решался на апгрейд.

Взглядом выбрал крайний левый, мысленно сформулировал запрос - буквы впечатывались в строку поиска мгновенно и будто заплывали свечным воском - работала шифровка "от посторонних глаз". Еремеев подмигнул, вызов отправился адресату. На всякий случай позвонил сразу двум бывшим. Почему-то был уверен, что ответит только одна. Но ответили обе, и Еремееву пришлось сбивчиво объяснять Вике, что не ошибся, но перезвонит чуть погодя. Злить трапа Ольку он не рискнул.

- Привет, - просто сказала Олька Пузырева. Лишенное эмоций лицо, словно выточенное из мрамора, высветилось в средней сфере (в правой нетерпеливо постукивала ногтями по подбородку пышка Вика). - Хотел чего?

Еремеев нервно сглотнул.

- Оль, тут такое дело, - забормотал он. - Понимаешь, с утра вроде бы ничего, а теперь - хоп! и началось. Я вот и думаю...

- Прокляли что ли? - прервала Еремеевское лепетание Олька. - Поделом.

- Так это...

- Не я, - отрезала Пузырева. - Ни волдырей на роже, ни кровавого поноса нет?

- Нет, - побледнел Еремеев.

- Не я, - уверенно повторила Олька. - Я бы качественно сделала, чтоб уж, знаешь, плотненько так вошло, сочненько, по самый корешок. А на тебе, судя по всему, обычное анхэппи уровня пятого максимум. В общем, не горюй, само пройдет.

С этими словами Олька отключилась. В сфере еще некоторое время тлел послеобраз, но уже через несколько секунд античная краса была разрушена гневным вторжением Вики.

- Меня? Ждать? Ах ты, скунс сучий! - Вика ругалась размеренно, понемногу накручивая сама себя. - Чтоб я ждала? Пока ты с какой-то шалавой ля-ля? И ведь специально, да? Чтоб унизить, да? Ах ты, сука скунсячья!

Интонация все повышалась и повышалась, пока не достигала пика, где на Эвересте гнева, выпучив глаза, Вика принималась нести уж полную околесицу.

- А я все сижу и жду! Мне-то что? Я-то кто? А он годами, годами! С подзаборной! Ша-ла-ва!

Еремеев терпел, знал уж, Вику хватит минут на пять, потом можно будет спокойно поговорить.

И верно, через пять минут Вика выдохлась, с усталым укором глянула на Еремеева. Пухлые губки чуть подергивались, в сиреневых глазах закипали слезы. За эти годы Вика заметно подурнела. Отчетливо выступил второй подбородок, волосы потускнели, и лишь неестественно красивый носик-курносик топорщился среди океана щек памятником мастерству пластического хирурга.

С Викой Еремеев почему-то никогда не робел. Хоть тяжела на руку, а все ж домохозяйка - тыл. А с тыловиками не церемонятся.

Разговор от проклятия, которого, разумеется, Вика тоже не накладывала, плавно перешел на упущенные возможности.

Сама того не сознавая, Вика поглаживала себя по животику, грустно посапывала в паузах между фразами. Очень ей хотелось ребенка. Своего, чтоб самой, а не пробирочного.

Еремеев когда-то был для нее очередной последней надеждой. А как ушел, вместо чтоб искать другого, впала в депрессию, набрала вес и совсем было запустила себя, если б не открыла истину "Лесных Внуков".

При упоминании модной секты древопоклонников Еремеев несколько напрягся. Но вспомнил, что официально проклятия запрещены. Вряд ли "Внуки" рискнут лицензией ради Викиной не утоленной жажды мести.

- Вот и ты бы, Еремеев, пришел к нам, - с жаром уговаривала теперь Вика. - Подобрали бы тебе дубок или ясень. Впитал бы земные соки - от корня к стволу, от ствола к ветке, от ветки к листику. А кто мы, Еремеев, если не листики на ветру мироздания?

- В подворотне вечности, - пробурчал Еремеев.

- Все остришь? Ну, остри, остри, - печально проговорила Вика, впрочем, угрозы в ее словах не было. - Ты пойми, Еремеев, проклятие оно за прошлые грехи настигает. И избавиться от него можно, но только покаявшись и попросив прощения. С чистой душой.

К обеду Еремеева совершенно скрутило. Бросало из жара в холод, кончики пальцев покалывало, а на животе явственно проступил бурый символ Сансары.

Поводив пальцем по колесу, Еремеев решился на звонок Дубль-Еремеевой. Она взяла имя Светлана, но потом передумала и просила всех знакомых звать ее Ланой.

Лана ответила не сразу. Занималась ментальным тролльдо, любимым спортом сетевых псевдоинтеллектуалов. Чуть запыхавшаяся, она долго возилась с сенсорным ворсом, прикрепленным к вискам. Симпатичная. И беспечная, как и сам Еремеев.

- Привет, глупый, - голос Ланы прозвучал тепло. А что? Фактически, вторая половина.

- Привет, лапа, - кивнул Еремеев.

- У тебя проблемы, - констатировала Лана. - Дай угадаю, финансы?

- Нет, - Еремеев потер живот, кажется, символ Сансары начал вращаться. - Прокляли. Не пойму никак, кто.

Лана постучала костяшками пальцев по столу.

- Я приеду сейчас. Разберемся. Хотя, знаешь, лучше ты. У тебя же Белой комнаты нет? Ну, вот и приезжай.

Белой комнатой называли виртуальный кабинет психоанализа. Модная штуковина не была предустановленной программой в "мерцалках", потому слакеры вроде Еремеева ей пользовались неохотно. А вот мастеру тролльдо разгрузка и самоанализ попросту необходимы.

Еремеев покосился на Винтика.

- Стереги дом. Вернусь к вечеру.

Но Еремеев не вернулся ни к вечеру, ни даже к следующему утру.

В Белой комнате уютно. Время свернулось сбоку в тонкую полосочку состояния, где поначалу быстро бежали секунды, затем мерно отсчитывались секунды, а потом уж и вовсе тяжело падали секунды.

Звуков тут не существовало, никакого дыхания или биения крови в висках, что так отвлекает во время обычной медитации.

Звук мог родиться лишь в сознании. Вполне отчетливый Звук, весомый Звук, единственный Звук.

То же касалось и запахов. Невесть откуда вспомнившийся аромат дыни теперь заполнял все пространство.

Еремеев парил в теплом потоке, постепенно растворяясь в нем. Пропали ноги, бедра, плечи погрузились в приятную влагу. Еремеев прикрыл глаза и исчез полностью. И в тот миг, когда веки его нежно истлели, в глаза хлынул резкий белый свет.

Еремеев не испытал ни боли, ни раздражения. Чистый поток света приятно счищал с сознания шелуху.

Испарялись воспоминания об обычных днях, ночные кошмары, скандалы с соседями и досада на себя за несбывшиеся мечты. Словно на центральной улице большого города одно за другим становились прозрачными здания, превращались в невидимок автомобили, люди, голуби. Оставались лишь тяжелые красные кирпичи глубоких взрослых обид Еремеева и черные блоки детских травм.

Мама. Мама никогда не уделяла достаточно внимания. Вся в делах, дома раз в неделю. Карьера сама не построится, сынок! Это ты называешь "сделал домашнее задание"? Ты хоть немного будешь мне помогать? Ты мужик или кто?

Просто обними меня, мама! Просто. Обними. Меня.

Похороны отца. Пришло так много народа. Каждый подходил и похлопывал по плечу. Знаешь, каким человеком был твой отец? А ты чего ж? Долго еще будешь ерундой страдать? Пора, пора браться за ум. Собираешься соответствовать? Ради памяти!

Какое вам всем дело? Я - это не мой отец!

Первая любовь. Сокурсница Фаинка. Глупая и надменная. И эти смеющиеся глаза. Эти вечно смеющиеся над ним глаза. Какой он у тебя маленький. Ну что, ты уже все? Ничего, это со всеми бывает.

Я тебя не люблю! Это все гормоны! Купи себе вибратор, дура!

Вика Полищагина. Образ вспыхнул и погас.

Что-то странное. Еремеев не мог вспомнить ничего про Вику. Неужели их отношения с Викой были не значимы?

Хм. Дальше. Дальше Олька Пузырева. Она же Олег. И опять ничего. Пусто. Пусто-пусто.

Еремеев забеспокоился. Мысли метались по Белой комнате в поисках следующей ступеньки. Не может быть, не может такого быть!

Ни-че-го.

Обмануть можно себя, но Белую комнату не обманешь.

Ты сумасшедший, Еремеев, обычный свихнувшийся городской псих, каких теперь много. Безобидный, испуганно забившийся в ракушку вымышленного мира и сочинивший там собственную взрослую жизнь.

Которой не было.

Еремеев поерзал на диване. Лана присела в кресло напротив.

- Неужели? Все - ложь? - Еремеев с трудом сглотнул. - Но я же говорил с обеими по "мерцалке"!

Лана молчала, грустно, понимающе рассматривала Еремеева.

- А ты? - на душе стало совсем погано. - Ты тоже плод моих фантазий?

- Нет, глупый, - Лана чуть качнула ногой. - Я настоящая.

- Так получается, что я сам себя проклял? - догадался Еремеев. - За то...

- За то, что так и не решился начать жить, - Лана подняла руки над головой и с хрустом потянулась. - Я бы предложила тебе переспать, но знаю, что это ничего не изменит. Проблема не в том, сколько секса у тебя было, а в том пороге, что ты так и не решился переступить. Стать взрослым.

- Я обречен? - улыбнулся Еремеев.

Лана подошла, присела рядом и погладила его руку.

- Если хочешь, переоденусь в мужское и попрошу у тебя прощения. Получится, что ты как бы сам у себя прощения просишь. Смешно, да?

- Очень, - Еремеев тяжело вздохнул. - А знаешь, кажется, проклятие уже спало.

Конечно, проклятие спало! Оно и не могло не исчезнуть, ведь Еремеев воспользовался сертифицированной Белой комнатой последней модели от производителя!

ООО "Сайко-модинг"! Только у нас Белые комнаты европейского качества по приемлемым ценам!

Каждому предъявителю этой листовки - скидка в 20%! Акция действует до конца года. Спешите!

А ТЫ УЖЕ КУПИЛ БЕЛУЮ КОМНАТУ?

Существо

Мотор УАЗика заглох в километре от лесной развилки. Коля поковырялся под капотом минут десять. Больше для виду.

- Я еще в гараже предупреждал, колымага древняя, капризная, - Коля вытирает ладони коричневой от впитанного масла тряпкой и швыряет ее под сиденье. Оглядывается, с хрустом потянувшись.

Золотая осень. Один из последних теплых дней.

- Прогуляемся? - предлагаю я.

Коля не возражает: - Пять сек. Фонарик только возьму.

В деревушке дорогу описали предельно четко - после развилки направо, затем прямиком.

- Сквозь кусты что ли? - я молодецки расправил плечи, демонстрируя, что готов хоть сквозь заросли, хоть через буераки.

- Сквозь кусты, - без тени улыбки подтвердили местные. - Где-то с три километра по лесу. Там выйдешь на поляну. Домик ее прямо посередине стоит.

И долго отговаривали идти.

Про лесную знахарку, живущую в чаще леса под Березняками, я прознал еще в Темноводске. Забежал к знакомому репортеру из фабричной многотиражки. Думал отправить по почте самому себе готовый отчет о полесских колдуньях, да в отделении связи как назло не было больших конвертов. Провинция.

- Слухи недобрые про нее ходят, - знакомый угощал чаем. На потертой газетке пара кусков колбасы, неровно нарезанный хлеб, пригоршня карамелек. - Порчу эта старуха наводит. Говорят, на сельскую свадьбу являлась, что-то там нехорошее потом вышло. Будто звери ей прислуживают. И сама превращается черти в кого.

- Звери прислуживают? Это как? - усмехнулся я.

- А так, - репортер отхлебнул из старомодного граненого стакана. - Заяц морковку принесет, волк - мяска, а медведь медку подкинет, - и ни малейшего намека на иронию в голосе. Предупредил со вздохом: - Будь осторожнее. Это тебе не Полесье, где каждая кочка на болоте знакома.

Аж мурашки по коже.

- Долго еще? - Коля, всего полчаса назад весело пинавший листву, заметно приуныл.

Который раз замечаю невысокую выносливость водителей. Профессиональное что ли? Привыкли всю жизнь за рулем рассиживаться. Впрочем, я и сам погрустнел, едва увидев непролазные заросли кустарника. Ветки больно хлестали по рукам, под ногами время от времени что-то хлюпало.

- В болото бы не зайти, - бурчу я, - по запаху чую, топь где-то рядом.

- Я ничего не чувствую, - Коля отмахивается от назойливой мошкары. Не без шарма закидывает папироску в уголок рта. Одессит.

- У меня с детства нюх отличный, - не упускаю возможности похвастать. - И запахи неплохо распознаю.

- Это хорошо, - Коля глубоко затягивается. - А что мы ей скажем, когда придем? Колдунье этой.

Кустарник расступается, теперь мы идем по едва читаемой тропке. Коля заметно приободряется и уверенно сшибает ботинком верхушки трухлявых пней.

Влажная прохлада леса в жаркую погоду принесла бы умиротворение, но осенью легкий запах гнили, витающий повсюду, настраивает на тоскливый лад.

- В смысле, что скажем? Правду и скажем. Собираем местный фольклор, интересуемся легендами и преданиями про ведьм, колдуний и все такое прочее, - я смотрю на небо. До захода солнца часов пять.

- Да не, Макс, впрямую нельзя, - Коля на секунду задумывается. - Давай так - мы путники, сбились с дороги, хотим водицы испить. А то на "ведьму" эта знахарка обидится еще.

- Способность придерживаться двух противоречащих идей одновременно есть признак гениальности, - мой учитель, профессор Феликс Арнольдович Серебряков захлопнул потертый блокнот с записями. Через мгновение труд последних двадцати с лишком лет шлепнулся на мои колени.

- Профессор, вы уверены? - я слегка опешил.

- Максим, поверьте, мне это уже ни к чему, - седовласый ученый прошелся по кабинету вдоль высоченных книжных шкафов. Невесть откуда взявшийся тополиный пух ютился на остывших углях в давно погасшем камине. - Я хочу, чтобы вы продолжили труд всей моей жизни. Думаю, вы сумеете отличить правду от слухов и баек.

- Почему я? - спросил, едва сдерживая ликование. Признан!

- Потому что, мой мальчик, по глазам вижу, циничная птица реальности еще не свила гнездо в ваших мозгах. Вы верите, хотя сами этого не признаете. А это очень важно для исследователя.

Поляна возникает словно по волшебству. Вскоре мы видим покосившуюся избушку. Крыша поросла густым синим мхом, вместо оконного стекла торчат какие-то тряпки, картонки.

Тяжелая дверь со скрипом открывается, уволакивая за собой невод паутины, и мы замираем на пороге не в силах пошевелиться. У обвешанной травами стены в глубине избушки сидит старуха в сером ватнике и пристально сверлит нас тяжелым взглядом.

Я чувствую, как волосы на шее встают дыбом. Коля тоненьким от волнения голоском принимается лепетать свою несуразицу про сбившихся с дороги путников и водицу.

- А чего ж не испить? - голос старухи неожиданно чист и мощен. - Вон, кадка стоит в углу. Пей, сколько хочешь.

Коля сдвигается с места и неловко черпает воду маленьким ковшиком.

Старуха же, помедлив, роняет: - И вообще, вся вода твоя.

Коля, весь бледный, пятится к двери, путаясь в каких-то сушеных кореньях, разбросанных по полу. А я зачем-то оправдываюсь перед старухой: - Мы уже пойдем, наверное. В самом деле, пора нам, пора. Скоро стемнеет.

А под конец ухарски хлопаю Колю по плечу и брякаю: - Пойдем, Николай, пока луна не взошла.

- Как взойдет, сама тебя разыщу, - в полутьме избушки лицо старухи, испещренное морщинами, кажется хищным. И я почему-то знаю, не шутит.

Не помню, как мы добрались обратно до УАЗика. Уверен, всю дорогу мы бежали, не чуя под собой ног от необъяснимого ужаса.

- Да что ж за места-то здесь такие? Никто шуток не понимает, - мы заливали страх дешевым вином из пакетов в придорожной корчме "У Арчика". Алкоголь убаюкивал, загонял тени вглубь. Но муторно было на душе, серо. Осадок после поездки остался такой, что хоть вой на луну.

Следующая экспедиция была намечена через неделю. Я старательно придерживался графика, как учил меня профессор. Потому позвонил Коле за два дня, чтобы обговорить детали и избежать накладок.

Трубку сняла жена. По голосу я сразу же понял - беда. Пошел на рыбалку и утонул. Завтра похороны.

- Конечно, приду. Света, если чем-то могу помочь, только скажи, - а в ушах эхом отдается голос старухи: "Вся вода твоя. Вся вода твоя. Вся вода твоя".

Большую часть зимы я просидел взаперти. Разбирал записи, много читал, даже пытался медитировать.

Ранней весной депрессия, наконец, отступила, и я отправился за город. Хотелось побродить по лесу, вдохнуть весеннюю свежесть.

Прогулка удалась на славу. Но на обратном пути произошло нечто такое, что сложно объяснить логикой.

Я сидел на пустой автобусной остановке, двадцать четвертый должен был вот-вот подойти со стороны Климушек. Из-за поворота показалась маршрутка. Я махнул было рукой, но так и замер, не завершив движения, увидев за стеклом знакомое морщинистое лицо. Глаза были наполнены такой злобой, что я нервно сглотнул.

Все длилось несколько секунд. И никакой уверенности - было или померещилось?

- Померещилось, конечно. К тому же полнолуние сегодня, а ты у меня чувствительный, - Ленка протянула упаковку таблеток. - Мягонькое седативное. Можно без рецепта, не переживай.

- Как ты меня терпишь? Пропадаю неделями, прихожу без звонка...

Потерлась щекой: - Есть в тебе что-то такое, настоящее. Не знаю, как объяснить.

Я постарался заснуть.

Сон был мутный, тягучий.

Я сижу у самой кромки леса, жадно вдыхаю ночные запахи. Читаю их, как книгу. Внезапно тишину рвет чужой вой. Враг приближается. Уже мерцают во тьме опасные глаза.

Еще мгновенье, и из-за деревьев крадучись выступает жуткое существо. Под лунным светом кожа кажется сизой, вытянутая голова покрыта белесой шерстью, руки такой невероятной длины, что пальцы почти касаются земли.

И я знаю, что будет дальше. Вскакиваю на ноги и бросаюсь в черноту леса. Существо срывается с места и мчится за мной. Почти сходя с ума от адреналина, я даже не кричу, а дико вою на бегу. Ноги скользят по мху, спотыкаюсь и, обернувшись, вижу, как пасть существа распахивается совсем рядом от моего бока. Захлебываясь воздухом, уворачиваюсь. Луна скрывается на миг в мрачных тучах.

Ленка будит меня, пихая в бок. Уже одета и собрана. Такой характер.

Вкусно пахнет кофе и еще мятой от ее зубной пасты.

- Обожаю кофе по утрам, - пытаюсь поймать Ленкину руку.

- Знаю. Специально для тебя в магазин сбегала, - Ленка игриво отмахивается. - Кстати, вот ведь ужас. Соседка такое сейчас рассказала. Представляешь, в посадках нашли тело женщины. Вся в крови и горло рваное.

- Да ну тебя, Лен, - хмурю брови. Холодный пол по дороге в ванную приятно бодрит. - С утра пораньше всякую ерунду.

- А вот и не ерунда. Тебе омлет пожарить?

- Пожарь.

- У нее сын в полиции служит. Говорит, волки.

- Лен, откуда у нас в посадках волки? - открываю воду. Зачерпнув полные ладони ледяной, с удовольствием умываюсь. Отражение в зеркале выглядит уверенно. Не качок, но и не тюфяк. Побриться бы не мешало. Растираю морщины на лбу. Под глазами синяки. Надо уже начинать режим соблюдать, надо. Меж зубов застрял седой волос. Проклятая старуха.

Чистилище

Боль прекратилась. Сергей умер.

Перестал воспринимать тело, осознал себя небольшим светящимся сгустком. Спустя несколько мгновений темноты стал видеть.

Видел непривычно. Всё, что происходило вокруг и сразу: сверху, снизу, сзади, с боков. Впрочем, кто знает, есть ли у него теперь бока?

Понял, что способен на такое, и с десятой попытки усилием воли сократил обзор до привычного.

Смотреть-то особо и не на что. Какое-то мерцание во мгле, размытые полутона, неясные тени.

А, нет. Ошибочка. Плохо сфокусировался. Еще усилие - картинка обрела четкость. Линии света во мраке высоченной арки, подобные огромным белым змеям, медленные реки тлеющего сияния в просторном здании. Замок, не замок? Собор, не собор? Что-то прохладное и романтическое.

Сгусток Сергея лежал на белом столе. Рядом серебристые весы и серая металлическая корзинка - напольный офисный баскетбол.

Затем Сергей разглядел Переливчатого. Тот стоял совсем рядом. В руках какие-то искорки, умные глаза смотрят внимательно, по-доброму.

- Так, что тут у нас? - деловито протянул Переливчатый, склонившись над сгустком Сергея. - Несчастный случай? Понятно. Что ж, приступим, пожалуй. Сперва удалим посмертный дискомфорт.

Ночная подворотня взорвалась вспышкой. Ледяной ветер ударил в лицо. Сергей стоял в полутьме, сжимая-разжимая резиновый эспандер. Куртка из "рыночной кожи" намокла под моросящим дождем, воротник неприятно лип к шее. Сергей потер коленки, пожалел, что не надел шерстяные штаны, дешевые треники - защита от ветра так себе. Достал почти разрядившийся карманный "филипс". Тусклый фонарик выхватывал фрагменты двора, завоеванного осенним тленом: лужи на асфальте, комья грязных газет, сбившиеся в кучу окурки у подъезда.

Сергей разглядывал стены, испещренные кривыми надписями. Вспомнил, как читал про мэра Нью-Йорка, что приказал отмывать каждый вечер вагоны поездов в метро. В результате уровень преступлений снизился вдвое. "Разруха не в сортирах, а в головах", всплыла запомнившаяся со школы неприкаянная фраза. Или это из фильма?

Почти год Сергей привычно встречал Танюшку с работы. Вторая смена, мало ли что? Люди болтают про каких-то наркоманов. Сам-то, как Таня говорит, "устроился в тепле", руководитель подростковой секции при местном стадионе. Еще по выходным помогал знакомому азербайджанцу на рынке. Погрузить, разгрузить, посторожить. Учитель физкультуры - это несерьезно. Они все спиваются.

Денег теперь хватало, и Сергей пытался отговорить Танюшку от вторых смен, но соседка-врачиха посоветовала оставить, как есть. "Так ей легче, чем дома сидеть", - сказала соседка. - "Дома такое переживать вообще тяжело. А на работе отвлечется".

У кого-то на первом этаже свистел чайник - все нетерпеливее, яростнее, пронзительнее. Сергей резко втянул сырой воздух. Скорее б уже приехала. Можно тогда обнять и, не подавая виду, пожалеть про себя. Бедная моя, бедная, любимая моя, Танюшка. Она так хотела дочку.

Из подворотни хорошо видны сонные киоски у остановки, две маршрутки с погашенными огнями, и ни души. Грязно-желтое такси обнадеживающе маякнуло фарами, но тут же нырнуло в соседний двор. Сергей ощутил легкое разочарование. Ничего. С минуты на минуту должна приехать. Выключил фонарик, поддел носком кроссовка камешек.

Потом что-то пошло не так. "Вспоминай, вспоминай, что именно", - шептал тихий голос Переливчатого. Танюшка все не шла, вместо нее появилась соседская шпана. Пьяные, глупые, озлобленные. Лезут вечно, куда не просят. Почему они? Зачем? Где Таня? Я хочу видеть мою Таню! Сергей испытал острое чувство обиды, что в последний год стало сперва частым гостем, а потом и знакомым попутчиком. Ведь всё, всё сделал правильно, почему не как у людей? Чем такое заслужил? "Тихо, тихо, не надо так болезненно. Всё уже позади", - успокаивал голос Переливчатого. - "Вспоминай. Вспоминай, что случилось".

Шпана прошла мимо, даже плечом никто не задел. Хмурые, съежившиеся воробьи. Тоже озябли на промозглом ветру вонючей подворотни. Сверкнули фары поворачивающей легковушки, покрышки прошуршали по влажной листве. Машина остановилась на углу, открылась дверца, в осветившейся кабине Сергей увидел знакомое лицо. Танечка! "Вот где-то здесь. Внимательнее", - попросил голос Переливчатого.

- Пусти! Пусти, я сказала.

Таня вырывалась. Водитель схватил за рукав и что-то говорил с сальной улыбкой. Сергей бросился к машине.

- Таня! - и водителю: - Э, слышь, руки убрал от нее!

- Сереж, не надо, ты не так понял, - Таня вовсе не испугана, водитель примирительно поднял ладони. - Это коллега мой. Витя Коняхин.

- Извини, друг, шутка дурацкая, - виновато поясняет Витя. Смотрит с уважением, оценил фигуру Сергея. (Еще бы, зря, что ли, в "качалку" ходил?) - Заработались до синих кругов перед глазами. Срочный заказ, пойми. Подвез и говорю, давай, поцелую на прощанье. Без поцелуя не отпущу. Извини, братиш, ерунду сморозил. Моя вина. Тупо устал.

И он устал, и я устал, мы все устали.

До подворотни шли молча. Потом Таня взялась под ручку, ткнулась лбом в плечо.

- Злишься? Не злись, глупо выглядит, понимаю, - интонация у нее в такие моменты, будто кошка мурчит. Мудрая, надежная кошка. Которая не бросит, не променяет, не предаст. Сергей и сам понимал, глупо. Тоже мне, герой-любовник, Витя Коняхин, живот дирижаблем. Нашел, к кому ревновать.

"Сейчас", - прошептал голос Переливчатого.

Две тени отклеились от стены. Тревожные тени, нехорошие. Сергей вспомнил соседские сплетни про наркоманов, ощутил прилив адреналина.

- Сумку, часы, бабло - всё гони, - колючая сталь впилась в правый бок. Один схватил за руку, другой оттащил Танюшку в сторону.

- Сережа, - взвизгнула Таня.

Сергей рванулся. Сейчас я их! Зря, что ли...

- Отпусти ее, ты... - не успел договорить. Острая боль пронзила живот, грудь, снова и снова. Поперхнулся кровью, ноги ослабели.

"Не трогайте ее, не надо, пожалуйста". Через боль, через неосознанный еще страх.

В глазах помутнело. Кажется, ударили по голове.

"Не трогайте ее".

Потом боль прекратилась.

Переливчатый запустил пальцы в сгусток Сергея, извлек маленький темно-синий комок.

- Ну, вот, - вздохнул он. - Самое главное.

Ловко бросил комок в металлическую корзинку, и тот канул в темной бесконечности дна.

- Легче?

"Легче. А Таня?"

- С Таней все в порядке, - заверил Переливчатый, и Сергей как-то сразу поверил и успокоился.

- Дальше проще. Теперь пойдем с самого начала, - Переливчатый выудил серый комочек.

- Детская обида. - Пояснил он Сергею. - Кто-то пугал червяками в яслях, а ты всю жизнь не смог простить. Боязнь так и осталась, даже на рыбалку ни разу не ездил. В сторону это.

- А тут что? Школьные годы. - Переливчатый выуживал из Сергея комок за комком. - Хулиган обидел, учительница несправедливо наказала, одноклассники объявили бойкот, признался девочке в любви, а она посмеялась.

- Никогда не понимал, зачем вы, люди, таскаете этот мусор всю жизнь? - Серые комки один за другим отправлялись в корзинку.

- Первая сигарета, первая рюмка, просто гора вины из-за мастурбации. Откосил от армии - и снова угрызения совести. А это что? - Переливчатый нахмурился. - Ага, началось.

С осторожностью извлек из Сергея маленький черный шарик, похожий на жемчужину, весь окутанный фиолетовой дымкой.

- Настучал на сокурсника, - Переливчатый поцыкал неодобрительно.

Сергей живо вспомнил глупую студенческую историю. Тогда Артем увел у него Людку Сизареву. Сергей и не любил-то ее толком, но обиду на друга затаил крепко. Выбрал время, пошел в деканат и сообщил про шпоры на экзамене, изобретательно спрятанные внутрь наручных часов.

- Гаденький поступок, - резюмировал Переливчатый. Черный шарик не отправился в корзинку, но тяжело упал на чашу серебристых весов.

- Первый год работы в школе. Женский коллектив. Ошибки, пустяковые ссоры, мелкие дрязги. Женился, поменял работу из-за денег. Жалел потом всю жизнь. Не сдержался, высказал. И снова вина, вина, вина.

Сергей мысленно поежился, глядя, как растет горка фиолетово-черной гадости на серебристой чаше.

"Я теперь попаду в ад?" - подумал Сергей.

Переливчатый хмыкнул:

- Нет никакого ада.

"Разве это не чистилище? Суд? Весы вон".

Переливчатый хохотнул.

- Что за каша у вас, современных, в голове? Во-первых, это не весы, просто мне так удобнее мусор сортировать. Во-вторых, никто никого судить не собирается, не напрягайся. А насчет чистилища, пожалуй, что верно.

"А рая тоже нет?" - мелькнула мысль, Сергей тут же отругал себя за глупость.

- Не-а, - протянул Переливчатый. - Но достигнув просветления при жизни, душа вполне может перейти на следующий уровень. Стать техником. Правда, для этого особой чистоты мало, нужно еще... Как бы это назвать-то? Озарение.

Переливчатый оглянулся по сторонам.

- Ладно, так и быть, покажу, - протянул обе руки к Сергею и поднял его сгусток над головой. - Все равно забудешь потом.

Сергей вмиг очутился в магическом лабиринте, где стены - сама ночь, испещренная звездами. Бесконечная темная анфилада пересечена тысячами сияющих линий. Комнаты, комнатушки, закутки. Вот седобородый за что-то отчитывает синего джинна; вот трое переливчатых начищают песком хромированную колесницу - возничий хмур и молчалив; вот темное ничто поглощает серые комки из длинной вереницы корзинок. Под мерцающим потолком куда-то вдаль утекает тонкий серебристый конвейер. Время от времени снизу поднимается переливчатый, бережно кладет очередной сгусток на серебро полотна.

Сергей присмотрелся. Седобородый теперь казался ему рогатым козлом с пентаграммой во лбу, под пронзительной сталью глаз страшно сверкали оскаленные зубы. Джинн превратился в бледно-сиреневую русалку - в левой руке черный меч, в правой о чем-то безмолвно умоляют пустые глазницы выбеленного черепа. Колесница полыхала огнем, отбрасывая блики на запачканную кровью кирасу возничего. Только темное ничто осталось прежним.

Сгусток Сергея вновь опустился перед Переливчатым.

- Вот как-то так, - подмигнул техник Сергею. - Каждый видит свое. И всякий раз по-другому.

"А бог, бог есть?" - спешно подумал Сергей.

- Бог? Бог есть, - немного погрустнел Переливчатый. - Только Он все время занят. Понимаешь... Как бы тебе объяснить-то? Нет такого в человеческой природе, чтобы понять бесконечность. Не заложено. Вечность человек понять может, так как душа вечна. А у всего остального непременно должны быть начало и конец. Бог нас творил по своему подобию. Смекаешь, куда клоню?

"Бог похож на человека?" - сморозил Сергей.

Переливчатый вновь вытащил черный шарик.

- Глупости, Сереж. Причем тут внешность вообще? Вы потому Богу подобны, что также как и вы, Он не может постичь Бесконечности. И тратит на это всю свою Вечность. Грустная, в общем, история.

Сергей принялся думать, как это, должно быть, одиноко, сидеть на краю Млечного пути, болтая ногами в звездной заводи, и разбираться в механике того, что ты сам и сотворил. Как можно сотворить неизведанное? А потом понял - иначе было бы невыносимо скучно.

Черных шаров Переливчатый больше не извлекал. Серые комки сменились бледно-серыми и светло-сизыми. С каждым разом Сергей ощущал всё большую легкость, пока всё его нынешнее существо не переполнило неземное счастье. Да, вот верные слова - неземное счастье. Ничто не омрачало души, мир представлялся прекрасным и открытым, каким он всегда и был. Сергею захотелось познавать и творить.

Наконец, Переливчатый бережно обхватил Сергея и вспорхнул к серебристой линии.

- С тобой я закончил. Отправляйся назад, дружок. Будь хорошим мальчиком и все такое, - Переливчатый погрузил сгусток на серебристый конвейер, и Сергей медленно поплыл в небесном мерцании среди тысячи таких же, как он.

Легко и свободно, как никогда прежде. Зеленоглазая фея подбросила вверх волшебный порошок, и теперь его крупицы белой вьюгой надежды кружили рядом.

"Кем я стану в следующей жизни?"

Haunted house

- Когда ты оставаться насовсем? – однажды спросила Эмбер.

- Если б я знал, как, - пробормотал Макс.

- Ты должен придумать. Иначе ты не сумей помочь, - Эмбер насупилась, быстрым движением убрала со лба рыжую прядь. Господи, до чего же она мила!

За больничным окном шумела листва. Золотистый покой летнего утра нарушил нежный девичий голосок, доносившийся из-за каменной ограды. Максим с кряхтением поднялся. Пригладил непослушные русые вихры. Всего месяц назад был первым спортсменом во взводе, стригся только наголо без насадки, а теперь обленился, еле голову от подушки отлепил. Шершавый холод тапочек куснул ступни. Макс подошел к облупленному подоконнику.

Девочка оказалась очень милой, под стать голосу. Тощая симпатяжка лет шестнадцати в джинсовых шортиках и короткой желтой майке. Она что-то объясняла бородатому уличному торговцу - о чем-то просила, кажется. Кавказец хмурился, отводил взгляд, начинал перекладывать с места на место фрукты в ящиках на капоте авто.

- Покупаете в магазине. Делаете наценку, а качество то же. Не надо так. Берите у оптовиков. У них и посвежее, и вообще - жильцам лучше, и вам прибыль. А у вас получается что? Получается обман! - Девочка до того мила, что Максиму немедленно захотелось оберегать ее, создать ей условия, чтобы она была счастлива. Потому что такое наивное, искреннее создание непременно столкнется в жизни с хамством и глупостью, или того хуже – с подлостью. А так хочется уберечь нежную фиалку от грубой подошвы реальности.

В голове возник образ возможного прибежища для таких "фиалок". Некая помесь библиотеки с кухней, где подобные неземные создания пьют чай и читают книжки, не ведая бед и забот. А потом, конечно, ангел полюбила бы Максима, вышла бы за него замуж и согласилась разделить с ним ложе, покрытое почему-то лиловой простыней. Затем суровая правда жизни взяла бы верх, ангел стала бы тянуть из Макса деньги, возвращаться домой под утро и во хмелю. Добрые соседи обязательно бы рассказывали, где и с кем проводит время "фиалка". Максим поначалу бы все это терпел, но в один прекрасный день выставил бы ангела за дверь, сопроводив тычок в спину горьким: "Я так больше не могу". Или более пространным объяснением. Что-что, а рисовать в воображении мелодраму Максим умел. "Ты была такая наивная, добрая, умная. Я так любил тебя. А теперь что? Теперь сплошной обман".

Максим цыкнул, возвращаясь к действительности. С усмешкой подумал: "Не бывать счастью". Когда теряешь левую руку, иронии учишься в первую очередь.

Чтобы скрасить досуг Макса, бывшая жена, Людок, притащила в госпиталь подарки. Миниатюрная блондинка посидела минут двадцать напротив кровати. Говорили о пустом. Оставила пакетик с бананами и апельсинами - вечно забывает, что Макс терпеть их не может. И настольную игру. Прислали родственники из Англии. "Haunted house". Похлопала по плечу, передала привет от тещи, Зинаиды Валерьевны. И ушла.

Макс засунул было игру в тумбочку, с глаз долой, но сосед по палате, дядя Жора, заинтересовался.

- Сразу видно, импортная штука. Ишь, как все блестит! У дочурки похожая есть. Может, от того же производителя? Там внутри, если коробочку разложить, получается выпуклый дом, как в дорогой детской книжке, - восторгался дядя Жора. – И должны быть фигурки еще. Не картонное говно, как у нас, а нормальный пластик. В цвете. Помнишь, резиновые индейцы в детстве?

Макс не помнил. Его детскими игрушками были трансформеры из соседнего киоска и супергерои размером с две ладони - без имен, с неизвестными сверхспособностями. Но сосед чуть не в два раза старше, тогда с игрушками вообще была напряженка. Отец хвалился, что всех своих солдатиков делал сам. Брал у друзей на время пластмассовых, вдавливал в глину, в получившийся отпечаток заливал расплавленный в консервной банке свинец. Солдатики получались красивые, блестящие, только плоские с одного бока, потому частенько плохо стояли. Да кого это волновало, если можно было на ватманском листе нарисовать весь ландшафт, рассказывал отец, а потом разложить по нему армию. Даже интереснее выходило, как иллюстрация к книжке про войну.

- Какая аккуратная работа, - рассыпался дядя Жора. - Видно, нарисовано с душой. Даже собачка. И этот, как его, старик в ливрее.

- Лакей, - подсказал Макс.

- Ага, точно, точно, - закивал больничный сосед, обрадовавшись, что Максим проявил интерес. – В Англии самые вымуштрованные слуги, - добавил дядя Жора и рассказал безвкусный анекдот про двух джентльменов и дохлую лошадь в ванной. Макс из вежливости улыбнулся и принялся рассматривать коробку, чтобы уйти от разговора.

На обложке классический – по крайней мере, Макс так думал – английский особняк. Может, даже поместье, хотя Макс не слишком понимал разницу. К дому коричневого кирпича с черепичной темно-зеленой крышей и увитой плющом стеной прилагался сад. А еще пруд с беседкой в нескольких метрах от берега, к которой вел белоснежный резной мостик. Две лодочки сбоку. К побеленному входу в особняк от кованой ограды шла широкая дорожка, посыпанная темным гравием. По бокам росли стриженные "под круг" и "под овал" кусты, названия которых Макс не знал. В голове почему-то всплыло "орешник", но скорее всего, это был какой-то другой кустарник.

На крыльце особняка в кресле с высокой спинкой сидела девушка в строгом платье. Вытянутое лицо аристократки, рыжие волосы тщательно собранные на затылке, "английская" бледность. Холодная и вместе с тем безумно манящая, загадочная, романтичная, она показалась Максу знакомой. Девушка явно ждала кого-то. Вот сейчас он вернется, весь в ранах и шрамах, - как поется в известной песне: "в бинты удетый и за душу задетый" - она бросится ему на грудь, отринув врожденную чопорность и позабыв великосветские манеры. Всплакнет: "О, милый Джордж, что они с тобой сделали?" И все у них будет хорошо. Тихое счастье. Дай бог всякому.

Чуть позади кресла вытянулся дворецкий. Вот как это правильно называется, вспомнил Макс, а никакой не лакей. Пожилой мужчина, с сединой в проборе, строгом костюме и подносом в руке. На подносе чашки, чайник, стандартный набор для английского файв-о-клока.

Художник очень постарался. Во взгляде вытянутого как рапира дворецкого тлела затаенная скорбь. Еще бы, дом-то с привидениями! Вот, кстати. Максим поискал глазами, и точно – в окне второго этажа что-то белесое, размытое выглядывало из-за занавески. Дядя Жора тоже это заметил.

- Нет, ну как тонко сделано, а? – заливался он. – Наши бы что? Намалевали через всю коробку рожу пострашнее. А тут – загадка, тайна, еще поищи. Да, там тебе не тут.

- Почему сразу "наши"? В России вроде бы вообще таких игр не делают, - пробормотал Макс.

- Ну, американцы. Какая разница? – охотно согласился сосед и, видя, что Макс увлеченно изучает игру, отстал.

Внимательно рассмотрев рисунок на коробке, Макс заглянул внутрь. Картонка открылась с тонким всхлипом. Пахнуло свежей краской и чем-то еще, кажется, миндалем. Внутри под полупрозрачным листом папиросной бумаги, не шелестящей, а как-то по-особенному дребезжащей, оказался сложенный вдвое макет дома, точь-в-точь с обложки, пакетик с фишками и игральными кубиками, коробочка с фигурками – хозяева и гости поместья.

Максим высыпал пластиковые фигурки на серую больничную простынь и принялся рассматривать. Не небрежная штамповка, а миниатюрные скульптуры, каждая на подставке. Кто-то старательно зачистил все линии по бокам, возможно, - да какое "возможно?", так и есть, - раскрасил вручную.

Девушка в платье с кринолином, дворецкий с подносом. Поднос оказался пустым - тут уж, извините, всему есть предел.

Остальных Максим определил в гости. Дама с собачкой на руках, худой мужик во фраке и с трубкой, толстый мужик с тростью и парень с девушкой – последняя пара одной фигуркой.

Перевода инструкции на внутренней стороне коробки на русский язык не было, английский Макс счастливо позабыл еще в школе, так толком и не выучив, поэтому пришлось полагаться на интуицию.

Впрочем, ничего сложного не оказалось. Макет раскладывался, хитро сложенные изображения дома, кустов, беседки и даже ограды поднимались, отрываясь от картона, обретали мнимый объем. Сделано было и в самом деле классно. Художник старательно нарисовал каждую травинку, каждый листик, даже рыбки в пруду не плавали по поверхности, словно оглушенные динамитом, а лишь угадывались по силуэтам сквозь толщу воды.

Дорожки к дому, к пруду и саду были расчерчены на квадратики, некоторые с номерами. У ключевых квадратиков изображен рисунок, отсылающий к набору карточек с текстом.

Потом переведу, решил Макс. Внезапно он ощутил уют, самое настоящее спокойствие, какого не испытывал уже давно. Да и то сказать, с чего взяться уюту, если работа собачья, все время в командировках, все по приказу, по расписанию. А иначе никак, иначе при его профессии - полный швах. Тут только дисциплина выручает и четкое следование инструкциям. Это тебе не в войсках, где все через "твою мать!" делается. Макс поморщился, вспомнив о руке. Поправил себя мысленно: "При моей бывшей профессии".

Наверное, подсознательно Макс ждал этого, - слишком уж изящна была игра, чтобы оказаться просто картонкой - потому совсем не удивился. Проснулся посреди ночи, из-под крышки исходило синеватое свечение, точь-в-точь как в дешевых фильмах. Даже показалось, кто-то зовет тихим голосом. Макс приподнялся на локте, заглянул под крышку, провел пальцем по сияющему газону, фосфоресцирующим кустам. Чуть коснулся фигурки девушки – и тут резко дернуло куда-то вниз, потащило через ослепительный вихрь. Яркий свет, терпкий вкус орехов во рту, тупая боль в левой руке. Рука! Макс поднес ладонь к лицу. Рука была на месте. Стоило ли удивляться остальному?

Он стоял у пруда, напротив знакомого резного мостика. В небе уже зажглись первые звезды, но на западе в косматых тучах еще тлели угли заката. Вечерняяпрохлада пробиралась под клетчатый костюм тонкой английской шерсти. От пруда исходил запах тины. Волны стучались в борта лодочек. Тут и там над водной гладью сновали светлячки, цикады пели свою колыбельную. Где-то вдалеке залаял пес.

Свихнулся, спокойно подумал Макс. Ну и хорошо.

Людка понять можно. Зачем ей калека? У них и так в последний год все кувырком. То он в разъездах, то она на каком-нибудь семинаре. Знаем мы эти семинары. А с другой стороны, детей нет, ничего, по сути, не держит. Пусть себе начинает новую жизнь, раз уж с Максом не задалось, он не в обиде.

Серьезного разговора не было. Все образовалось как-то само, без лишних слов. Помог ей собраться, вызвал такси, старались не смотреть друг другу в глаза, неловко чмокнулись в щеку на прощанье, она ляпнула: "Ты, давай, выздоравливай". Поняла, покраснела. За это и любил, вот за такую детскую непосредственность что ли. Да чего теперь горевать, все в прошлом. Уехала.

Позвонила теща, Зинаида Валерьевна, вежливо и холодно поинтересовалась, не нужно ли чем помочь? Нет, не нужно, спасибо, конечно, но как-нибудь сам. Да уже и привык почти. Сухо попрощалась. На этом с прошлой жизнью было покончено.

В полупустой квартире кроме старой мебели остался холодильник и телевизор. "Зомби-ящик" Максим решительно выдернул из розетки и повернул экраном к стене. Это Людок любила всякую сериальную муть, он даже новости не смотрел, прекрасно зная истинное положение дел. По работе полагалось.

В холодильнике нашелся чуть просроченный кефир и открытая банка бычков в томате. Макс взял со стола вилку, потянулся было левой рукой к банке, замер на полпути. К этому придется привыкать. Вернул вилку на стол, вывалил содержимое консервы в блюдце, сел, принялся ковырять холодные куски рыбы. Теперь все как полагается, сидя за столом, салфетку бы еще, и прямо Англия.

Игра лежала в потертом кресле под плащом. Ждала его. Умиротворяющая, единственная, кажется, вещь в мире, всем своим видом располагающая к неспешности. Макс усмехнулся. Во сне рука была, тут руки нет. А главное, там ждала Эмбер. Так какого лешего я все еще тут? Подошел к коробке, раскрыл и коснулся фигурки девушки.

На этот раз переход не был болезненным. Короткая вспышка, знакомый ореховый привкус, пряный запах стриженого газона.

В первый визит в Дом с привидениями, как Максим окрестил поместье, он познакомился со всеми обитателями. Как сказать, познакомился? Кивал в ответ на витиеватые приветствия, – хотелось верить, это были именно приветствия – отвечал thank you и I'm glade to see you.

Все вышло как-то само собой. Хозяева быстро поняли, что в английском Максим ни бум-бум, потому расспросами не докучали. Пожилая леди Талия смотрела с подозрением, всё время что-то шепча на ухо миниатюрной собачке, которую никогда не опускала с рук на землю. Остальные приняли Макса вполне радушно. Дворецкий Чарльз предложил чай с бисквитом, Макс охотно согласился. Манер Максим не знал и явно что-то сделал не так, потому как очень развеселил брата с сестрой – Григора и Эдну. Впрочем, это был не злой смех, а нечто доброе, почти дружеское. Максим подмигнул в ответ и понял, что угадал – Эдна с улыбкой подлила ему сливок, а Григор предложил черутту.

Толстяка звали Фландерс. Он был хмур по натуре. Золотые часы свидетельствовали о хорошем достатке, мозолистые руки говорили, что нажито оно своим трудом. Возможно, Фландерс даже начинал с самых низов, катал бочки в порту, по вечерам корпел над учебниками, выбился в бригадиры, затем стал управляющим на верфи. Или получил внезапное наследство и вложил его в мануфактуру. Фландерс вечно бурчал что-то, высоко подняв бровь, и бродил в одиночестве по дорожке от ограды к крыльцу. Кажется, его мучили газы.

Курильщик во фраке представился как Мэтью Маккавити. Из той породы высоких и худых, что во всем находят светлую сторону. Энергичный и быстроглазый Мэтью произвел на Макса самое благоприятное впечатление. Напоминал чем-то Эдика Синевского, погибшего в последней командировке в стране, где официально никаких интересов у наших не было. Душа компании, весельчак и хохмач. Пусть земля ему…

Девушка в кринолине. Дурная шутка, но Макс готов был отдать руку на отсечение, что она явилась из детских снов о прекрасной принцессе. Умная, добрая, бесконечно симпатичная. По-английски рыжая, когда все лицо усеяно россыпью бледно-золотистых веснушек. Стройная, грациозная. С грустной улыбкой аристократки. Настоящая леди. Хозяйка поместья Эмбер Моррисон.

Макс влюбился с первого взгляда.

Дальше все было, как и полагается в хорошей романтической сказке. Катались на лодочках, гуляли по саду, учили друг друга языку. Эмбер указывала на что-то, называла, Макс в ответ называл тот же предмет по-русски. Грамматика давалась с трудом. Оказалось, в английском полное безобразие с временами и построением предложений. Нельзя было просто сказать walk garden, имея в виду "пойдем, погуляем в парке". Эмбер учила русский быстрее, чем Максим осваивал английский, так что проблема языкового барьера постепенно решалась. Как и множество других: Эмбер оказалась весьма требовательной по части этикета. Ради улыбки ангела Макс готов был на все, даже распознавать назначение вилки по числу зубцов. Кажется, он нравился Эмбер. Дважды она погладила его по плечу во время прогулки, а один раз даже не убрала руку, когда Макс накрыл бледный в золотую крапинку лепесток мозолистой ладонью. Вечно бы так. Но стоило заснуть, как происходил обратный переход, и просыпался Максим уже у себя в квартире.

Ворчун Фландерс долго отдувался, потом принялся жаловаться. Тридцать лет в строительстве, еще бы, а тут такое дело – опора на чердаке с дефектом. Да был бы инструмент! Это разве трудность? Раз, раз – и готово. Пытался заказать, да шут его разберет, этого Чарльза. То он обходителен, то игнорирует элементарные просьбы. Как, как, - вот вы человек с аппетитом, я вижу, - как можно отказать в лишнем куске мясного пирога? Мало ли что обед через полчаса? Я бы и сам, может, исправил тут многое, да годы не те, здоровье. Починил бы, да. И опору, конечно. Тридцать лет, своя бригада. Теперь гуляю вот.

О детстве Эдна не помнила ничего. Странно, да? Она всегда была с братом, помогала в работе с архивами, Эдна умильно закатила глазки. Если б еще понимать, над чем Григор работает? Какая-то заумная монография. У брата совсем нет вредных привычек, что вы, только курит эти вонючие сигареты, а дым остается в занавесках, потом никак не выветришь. Так что вас интересует? Прошлое? А кому оно нужно, если сейчас все так хорошо?

Живчик Мэтью и рад был бы помочь, но решительным образом не помнил ничего. Травма. Так врачи говорят. Должно быть, авария. Какие врачи? Ну, как "какие"? Обычные. Наверное. Не помню. Черт, зачем мы о грустном? Давайте лучше партеечку в вист? Третий? А мы Григора заставим. Да врет он и не краснеет, наш святоша. Еще как умеет. Ночами не спит, мечтает из нас последние гроши вытрясти. Мало ли что сан не позволяет? Все позволяет, надо только уметь просить.

От игры в вист Григор вежливо отказался. Сегодня никак, увы, надо разобрать кое-какие документы. Работы накопилось, знаете ли, до Второго пришествия. Раньше-то? И раньше с бумагами, по большей части. Всю жизнь, сколько помню.

Леди Талия вовсе ничего не сообщила о себе. Однако, пребывая, видимо, в хорошем расположении духа, заметила, что розы сегодня издают особенно пряное благоухание.

Дворецкий Чарльз долго уходил от разговора. Наконец, отвел Макса за угол дома, решительно взял под локоть, тихо зашептал на ухо. Да, да, да, что-то нечисто. Давно уже подозреваю. Письма пропадают из ящика, обратная почта не приходит, а главное – совсем нет птиц. Вы заметили? Как такое возможно? И эта комната в мансарде, от которой у всех мурашки по коже. По слухам, что-то нехорошее. Откуда слухи? Да как-то, признаться, и не помню. Странно, конечно, но за бытовыми хлопотами забываешься. Да и природа тут, сами видите. Благодать.

Макс все больше времени проводил в Доме с привидениями, возвращаясь в реальность лишь для того, чтобы наскоро перекусить, принять душ и соскоблить щетину. Старался не смотреть на отсутствующую руку. Дважды в месяц заходил на почту за пенсией, а на обратном пути – в магазин. Денег хватало на все, и даже с избытком. Макс приобрел серебряный столовый набор. Бессмысленная покупка, так как практиковаться одной рукой было решительно невозможно. Телефон отключил, е-мэйл не проверял, в общем, всячески рвал последние нити с реальной жизнью. Только раз остановился и долго рассматривал в витрине клетчатый пиджак, – точь-в-точь такой был у него там, - но покупать не стал.

- Когда ты оставаться насовсем? – однажды спросила Эмбер.

- Если б я знал, как, - пробормотал Макс.

- Ты должен придумать. Иначе ты не сумей помочь, - Эмбер насупилась, быстрым движением убрала со лба рыжую прядь. Господи, до чего же она мила!

Максим встревожился: - В чем помочь?

Неужели этот толстый пердун Фландерс посмел… Да нет, чушь, не может такого быть.

- Понимаешь, тут быть злой дух, - пояснила Эмбер.

Ну, конечно, как же иначе? Это же Дом с привидениями.

- Он появляться только, когда ты заснуть и исчезнуть, - продолжала Эмбер. Тоненькая жилка от волнения забилась на ее белоснежной шее. – Нас всех страх-боязнь. Я раньше думать, это один из нас. Но не есть так. Много раз проверять ночь, все спать, а дух все равно бродить. Ты помочь?

- Я бы рад, но как, как? - Сердце Макса бешено колотилось. Кто-то смеет угрожать моему ангелу!

Эмбер заметно смутилась, обычно бледная кожа чуть порозовела.

- Ты ведь любить? – тихонько произнесла она.

- Да, да, - Максим бросился к ней, упал на колени, схватил за руку. - Любить, я тебя любить!

- Тогда нам нужно married, стать муж с жена, - Эмбер смотрела ему в глаза, и Максим больше не сомневался. – И тогда ты смочь оставаться. И ты победить злой дух. И мы быть счастье. Вместе. Всегда.

- Счастье. Вместе. Всегда, - Макс поднялся, обнял Эмбер и нежно поцеловал.

Тем же вечером Григор обвенчал их в беседке у воды под пение цикад. Фландерс и дворецкий Чарльз выступили свидетелями, Эдна вызвалась быть подружкой невесты, а Мэтью счел за честь стать другом жениха. Даже ворчливая леди Талия произнесла короткую речь.

- Жил как кот драный, - бурчала Зинаида Валерьевна, - и помер как кот драный – в одиночестве. Всё рыскал непонятно где, ничего не говорил. Что за работа, как так можно, руки лишиться?

- Мама, хватит, - Люда паковала оставшиеся от Максима вещи: книги, новенькое столовое серебро и сервиз, подаренный пять лет назад кем-то на их свадьбу, но так толком и не пользованный. Одежду решила выбросить.

- А что, я не так говорю? – Зинаида Валерьевна неприязненно покосилась на запыленный компьютер. – Кто знал, что у него на уме? Потому вы и развелись, что доверия не было.

Люда нервно хлопнула стопкой книг по столу. Ушла на кухню, открыла там воду.

- Внуков так и не дождусь. - Зинаида Валерьевна подняла с пола коробку с настольной игрой и принялась собирать рассыпавшиеся фигурки. Парочку на одной подставке, кажется, баптистский священник с прихожанкой, старушку с собачкой, толстяка с тростью, тощего курильщика, дворецкого с подносом. И еще одну парочку – рыжая аристократка в платье с кринолином и подтянутый русый парень в клетчатом костюме.

- Ха-ун-тид хо-у-се, - по складам прочитала Зинаида Валерьевна и поморщилась. – Черти что навыдумывают.

Проклятые листья

Весь вечер по небу скользили беременные вьюгой тучи, но ни одной снежинки так и не упало на землю. Лишь к ночи, когда запылал большой костер в центре становища, пошел снег. Мокрые хлопья влетали в разверстую пасть каменного колодца, проносились мимо верхних пещер, тлеющих очажных ям, гротов, занавешенных шкурами, смешивались с брызгами, летящими от водопада, и таяли на площадке у костра. Сучья неспешно потрескивали в огне, то и дело выбрасывая в темноту яркий сноп искр. Оранжевые блики равнодушно плясали на обглоданных костях Большерога. Вкусно пахло недавним пиршеством – жареным мясом и печеной кровью. Сегодня собиратели ели вместе с охотниками, как всегда бывало в день похорон.

Тело Хара еще засветло раскрасили охрой для защиты от Неспокойного зверя, спутали ноги, чтобы Хар не мог приходить к живым, связали руки, чтобы не крал новорожденных детей безлунными ночами, а рану на голове замазали синей глиной. Старейшина Варой принес старую накидку из шкуры Трубящего и Топчущего. Хара обернули в мех, положили в одну из дальних ниш за водопадом и завалили камнями, а сверху забросали грязью со льдом, как делали это для всех умерших соплеменников. Уже пятый раз за зиму.

Акан поежился – снег, падавший на длинные черные волосы, таял и стекал на спину. Ноги, обмотанные обрывками кожи, промокли. Заныла старая рана на правом бедре. Но собиратель не спешил возвращаться в пещеру. Прошедший день - от рождения Огненного яйца до момента, когда оно коснулось дальних скал и разбилось о край земли, - проносился перед глазами.

Началось всё с зыбким утренним туманом. Ручейки от подтаявшего ночного ледка весело сбегали по стенам каменного колодца, где зимовало племя рурава. Огненное яйцо разогнало тучи. Люди поднимали головы к пронзительной сини неба и понимали, суровое время осталось позади. К полудню лишь тени редких хмурых облаков напоминали о пике зимы, иногда прикрывая расщелину, идущую от верхних пещер к узкому проходу в самом низу. Лучи пробивались сквозь водопад, отражались ото льда у кромки заводи, весело разлетались по скалам множеством светлячков. Привычный грохот воды смешивался с разговорами. Скоро снег растает, охотники отправятся за свежим мясом. Можно будет больше не тревожить старух у ледника, выпрашивая лишний кусочек из зимних припасов.

Акан сидел в пещере и мучился неясной тревогой от знакомого сна. В детстве Маленькие Клыки ударил его в спину, с тех пор Акан хромал и не мог ходить с ватагой охотников за добычей. Ночь за ночью полосатый боров набрасывался на Акана и всякий раз юноша пытался увернуться. Казалось, еще чуть-чуть, всего лишь оттолкнуться сильнее. Болотная жижа хватала за ноги, не пускала, а Маленькие Клыки с визгом приближался, крошечные, налитые кровью глаза горели злобой... Прошло тридцать зим, а сон приходил вновь и вновь.

В теплое время Акан охранял собирателей. Зимой смешивал охру, мастерил скребки и следил за очагами. "Слишком мало от меня пользы рурава", - думал Акан. Вот и теперь - подобрал сломанный дротик, старался прикрепить тонкой полоской кожи кусок камня к суку. Поперек, так, чтобы удобно ковырять землю, добывая корни. У Олои, женщины Акана, такие красивые пальцы.

Снаружи раздался звук, тихим эхом прокатился по сводам просторной пещеры. Какое-то тревожное постукивание и шаги. Не суетливый топот Орхи, не шарканье старой Валги, не едва различимый шорох Румы – вечно она не ходит, а крадется. Тяжелая поступь недалеко от входа. Так звучат шаги вожака охотников Мурая или заклинателя гроз Чоры, но им незачем приходить к собирателям так рано.

Акан втянул сырой воздух, стараясь узнать запах, но не почуял зверя или Детокрада, что является в новую луну и убивает ребенка в животе матери. Да и откуда в становище взяться зверю? Проход снизу перегорожен деревьями и камнями. Акан сжал обломок дротика, осторожно выглянул из пещеры.

На пологом спуске, по бокам усеянном выбеленными ветром костями зверей, стоял старейшина племени. Варой кутался в меховую накидку, придерживая ее левой рукой, в правой сжимал длинное копье, украшенное перьями Атакующего сверху. Глаза под спутанными седыми космами смотрели угрюмо. Акан понял, случилась беда.

- Теплого очага и сытного мяса тебе и твоим детям! – древко стукнуло о камень, Акан узнал звук, что примешался к шагам. От удивления собиратель потерял дар речи. Старейшина Варой заговаривал с ним только в канун Большого снега, когда на ледник относили запасы на зиму. Обычно указания Вароя передавал кто-то из молодых охотников.

Старейшина смотрел вопросительно. Опомнившись, Акан отбросил дротик и поспешил ответить на приветствие:

- Теплого костра и долгих лун мудрости тебе, Варой.

Акан подумал, стоит ли напоминать старейшине, что у Акана пока нет детей, но вместо этого посторонился. Варой знаком показал, что желает говорить у входа. И Акан обратился в слух.

Скоро снег подтает, сказал Варой, ватага Мурая пойдет на восток, к гребню скалистых гор, люди Сома отправятся к реке, остальные переберутся в летнее становище у кромки дальнего леса. Варой поднял над головой окровавленный амулет. Один охотник не пойдет никуда, сказал Варой, Хар останется здесь. Акан слушал.

За зиму умерли пятеро, сказал Варой. Заза оступилась и разбила голову о лед, Дук, Рах и Тила заболели и однажды не проснулись, а Вум наелся белых грибов, уснул у ледника и замерз насмерть. Но никто из рурава никогда не убивал своего. Варой еще раз поднял над головой окровавленный амулет. Акан смотрел и слушал.

С приходом ватаги Сома с племенем стало сложнее говорить, сказал Варой. У крепких мужчин сильные мысли. Варой не может сам искать убийцу. Но и забыть о случившемся нельзя. Если убийца из людей Мурая, вожака охотников станут меньше уважать. На его место давно претендует Сом, молодой и сильный - но чужой для рурава. Лучше бы это был один из собирателей, сказал Варой, хотя вряд ли кто из вас умеет убивать. А если виновен кто-то из людей Сома, всем придется научиться. Потому что мы перестанем быть единым племенем.

- Старейшина хочет, чтобы я узнал правду? – спросил Акан. Улыбка Серой пташкой на мгновение раскрыла крылья и вспорхнула с лица.

- Ты много думаешь. Пытаешься принести пользу. А летом, пока охраняешь собирателей, подмечаешь каждую мелочь вокруг, - сказал Варой. И добавил:

- Одна полная луна и зима кончится. Тогда виновный уйдет, обо всем забудут. На время, - хмурый Варой постучал копьем по льду. - Рано или поздно станут выбирать вожака охотников или вождя племени... Кто знает, о чем вспомнят люди?

Варой оторвал от копья одно из перьев Атакующего сверху и протянул собирателю, чтобы рурава знали – Акан задает вопросы не из любопытства, а по велению старейшины.

Рума прибежала к Акану – быстрая, как Большерог, сильная, как Рычащий из пещеры. Молодая охотница обхватила Акана руками, словно хотела переломить надвое, жарко зашептала собирателю на ухо.

Олоя, женщина Акана, покосилась на Руму с улыбкой. Уже привыкла к взбалмошным выходкам сестры. Обе рыжие, смелые, с открытыми лицами, но вся сила будто досталась Руме, а Олоя получила всю кротость.

Что за день, что за день! Рума шла от водоема к пещере Тарка, шептала Рума. А навстречу охотник в шкуре Рычащего из пещеры. Так укутан - лица не видно. Зачем, спрашивается, охотнику прятать лицо? Акан слушал.

Тут Рума заметила драку и поспешила наверх. Рума расскажет дальше, но сперва Акан должен поцеловать ее. Акан поцеловал Руму в щеку. Рума рассмеялась и сжала собирателя еще сильнее. Акан вздохнул и слушал.

"Это моя женщина!" – кричал Тарк. – "Никто не дарит ей шкуры кроме меня!" Рума увидела, как Тарк дерется с кем-то у входа в свою пещеру. Противник в маске из коры дуба, в которых танцуют перед охотой, в шкуре Крадущегося по снегу.

"Моя мать была из племени кронов!" – кричал Тарк, хрупкий как девушка. – "Я тебе покажу, что такое настоящий охотник!" Рума хотела влезть в драку, но ей стало смешно, и она решила посмотреть.

Человек в маске из коры ловко стукнул Тарка в живот. Юноша упал на колени. И пока Рума смеялась, этот в маске пробежал мимо - куда-то вниз, к водопаду. Рума решила помочь Тарку, и правильно сделала, потому что дальше стало еще веселее, шептала Рума. Акан слушал.

Рума привела Тарка в пещеру, тут из ниши, где Тарк хранит дротики, выскользнула эта хитрая Жалящая ядом, женщина Тарка Лим.

"Что случилось?" – спросила Лим. А глаза у самой бегали, как блики по камням у водопада. – "Все ли хорошо? Что за шум?"

"Я шел к тебе, а напротив пещеры какой-то охотник в маске", - сказал Тарк. Глупый, наивный Тарк. – "Это кто-то из ватаги Сома решил прийти к моей женщине, пока меня нет. Хорошо, что не ударил камнем. Кажется, у него в шкуре был большой камень".

"Камень?" - тут Лим бросилась искать Хранителя очага. У них такой приметный Хранитель очага – зеленый, будто застыл кусок болотной воды, шептала Рума. Акан слушал.

"Где Хранитель очага?" – Лим визжала, как самка Маленьких Клыков, заступившая хищнику дорогу к детенышам.

"Откуда мне знать? Наверное, среди шкур лежит. Где ты его обычно прячешь?" – Тарк жаловался, как подраненный Большерог – глупый, наивный Большерог. Я убила пять раз по пять таких в прошлую осень, сказала Рума.

Рума заскучала и собралась уже уходить, как вдруг Лим бросилась к нише, в которой спят.

"Куда тут можно спрятать? Не пещера, а гнездо Серой пташки", – Лим отдернула шкуру, за которой ниша, где спят. А там стоит испуганный скорняк Гула, из людей Сома. Совершенно голый. И между ног у Гулы болтается огромный балам-балам. Рума никогда не видела такого большого.

"Тепла вашему очагу", - пробасил Гула.

Тарк сразу: "Ага! Кто это? Только не ври мне!"

Лим в ответ: "Это скорняк, принес шкуру. Я выпросила у старейшины Вароя шкуру потяжелее, чтобы ветер не задувал в пещеру".

А Тарк ей: "Что он делает в нише, где мы спим?"

И бросился на Гулу. Теперь, наверное, уже убил. Хотя Рума надеется, Гула победит Тарка в драке, шептала Рума. Ведь жалко будет, если пропадет такой балам-балам.

Акан схватил перо Атакующего сверху и поспешил к пещере Тарка. Рума и Олоя кинулись следом – одна с улыбкой, другая с тревогой на лице.

Тарк двумя руками пытался обхватить шею Гулы. Наверное, чтобы задушить. Гула вяло сопротивлялся. Это не составляло труда. Гула ростом выше Тарка, и тому приходилось подпрыгивать. Лим не обращала никакого внимания на мужчин, рылась в обрывках шкур, лежащих на полу пещеры. Акан выставил вперед перо Атакующего сверху и произнес как можно увереннее:

- Станьте тише Речной проныры.

То ли перо произвело должное впечатление, то ли взгляд стоявшей за спиной Акана Румы. Тарк отпустил Гулу и тихонечко сел на пол, нахохлившись, как Серая пташка.

- Что происходит? – Акан так спешил, что совершенно забыл про ногу, теперь рана некстати разболелась.

Тарк кивнул в сторону Гулы:

- Хочет мою женщину отобрать. Я знал, к Лим кто-то ходит!

- Ты пытаешься увести женщину Тарка к своему очагу? – Акан осторожно, стараясь, чтобы никто не заметил, потер ноющее бедро.

Гула потупился:

- Нет. Гула-скорняк принес шкуру. Варой сказал принести. А Лим попросила сшить вместе с той, что висит на входе. Чтобы теплее было. Зиму, значит, так пережила, а теперь замерзла. Но Гуле все равно. Попросила, Гула сошьет. Костяная игла и жилы есть, чего ж не сшить?

Тарк с презрением сплюнул под ноги Гуле:

- Голышом пришел, скорняк? Снег, буран, вьюга, а могучий Гула пришел голышом?

Гула удивленно покосился в сторону входа, где лёд подтаял от лучей Огненного яйца, от чего внутрь натекла небольшая лужица. Какая еще вьюга? Пожал плечами:

- У Гулы шкура Рычащего из пещеры. Большая, почти до пят. Гула сшил так, что ходить удобно, и сделал дыры для рук. Гула ее здесь снял.

Пришла очередь Акана удивляться:

- Зачем снял?

- Гулу раздел какой-то охотник, - отвечал Гула.

- Что за бред? – встрепенулась Лим.

- Гула-скорняк, - Акан направил на Гулу перо Атакующего сверху, - не ел ли ты сегодня бледных грибов?

- Гула говорит правду, - выражение лица здоровяка стало точь-в-точь как у обиженного ребенка.

- Пойдем к водопаду, - решил Акан. - Там нас не услышат, - и строго посмотрел на Тарка и Лим. – С вами поговорю потом. А пока Рума проследит, чтобы вы не подрались. – Про себя же подумал: "А Олоя проследит, чтобы Рума вас друг с другом не стравила".

Гула подхватил с пола облезшую шкуру Воющего на луну, прикрылся кое-как и поспешил за прихрамывающим Аканом.

Гула пришел, так велел Варой, сказал Гула. Лим улыбалась, голос звенел весенним ручейком, изгибалась, как самка Кровожадного охотника в пору, но Гула не хотел драки с ее мужчиной. Хотя Гула знает, Тарк слабее. Лим показала, где лежат ветки, лоза, жилы и ушла за костяной иглой. Гула ждал в нише сбоку от входа. Тут вбежал незнакомый охотник, не из ватаги Сома, сказал Гула. Акан слушал.

Ватага Сома прибилась к рурава посреди зимы. Их становище разорили Кровожадные охотники, напав ночью. Редко хищники нападают ночью. Выжившие бежали в горы, трусливо бросив женщин и детей. Потом наткнулись на людские следы. Старейшина Варой не хотел поначалу принимать лишние рты в разгар сурового времени. После рассудил, сильные принесут больше пользы, чем мертвые после неизбежной схватки за зимнее становище.

Люди Сома всё понимают. Потому Гула не поднял руки ни на Тарка, хотя мог бы легко побить его, ни на того охотника. Гула знает, что такое быть благодарным, сказал Гула. Акан слушал.

Тот охотник велел Гуле снять шкуру Рычащего из пещеры.

- Ясно… - поморщился Акан. Боль в ноге стала почти нестерпимой. Все из-за пробирающей до костей сырости, волнами поднимавшейся от водопада. Но лучше места для разговора не найти – шум воды заглушает каждое слово для посторонних ушей. - В нише, где спят, ты как оказался?

- Как только тот охотник убежал, Гула высунулся в пещеру, - сказал Гула. – Услышал возле входа ругань. Гула подумал, сейчас начнется драка, Гула не сдержится, убьет кого-нибудь. И решил спрятаться.

- Да, я кричал! – заявил Тарк. - Вижу, чужой пришел к Лим. Отбить, значит, мою женщину хочет. Я и подрался.

Акан потер ногу и спросил:

- Лим, а что за охотник раздел Гулу?

Лим отвела глаза:

- Какой еще охотник? Скорняк этих наелся, как их, грибов белых. Вот и…

- Может, не было никого? – вскипел Тарк. - Может, и вправду, наелся грибов и моей женщине балам-балам предлагал?

- Гула вообще грибов не касается! – не выдержал Гула. - В ватаге Сома - плохой знак, если кто грибы ест.

Тарк задумался:

- Погоди-ка, а я ведь как от водопада вверх шел, с каким-то здоровенным охотником столкнулся. И был он укутан с ног до головы в шкуру Рычащего из пещеры.

- Он! – вскричал Гула. – Большая шкура, с выскобленным рылом! Вот он и раздел Гулу.

Кровь схлынула с лица Тарка:

- Лим! Так ты сразу с двумя? Я по всему становищу ей беличье мясо разыскиваю, а моя женщина сразу с двумя балам-балам?

- Да с кем я балам-балам? – заверещала Лим. Акану захотелось поскорее заткнуть уши сухой травой, лишь бы не слышать этого пронзительного свириста. Не зря Лим прозвали Жалящей ядом. Словно десяток гремучих тварей одновременно заползли в пещеру.

"Что Тарк нашел в этой женщине?" - подумал Акан и покосился на грудь Лим, подобную двум лунам.

А Лим всё не унималась:

- Даже если и так? Если и балам-балам? Я, между прочим, женщина! Ты все время где-то пропадаешь, про меня совсем забыл!

Тарк застыл с раскрытым ртом:

- Ты сама говорила, ближе к весне нежного мяса хочется. Вот я и пошел к старухам на ледник, клянчить пару тушек.

- Хватит! – Акан не ожидал обнаружить столько твердости в собственном голосе. Все замерли. – Тарк, Гула, оставайтесь в пещере, и чтобы без драки. А ты, Лим, со мной, к водопаду.

- Будь чистой и прозрачной, как вода родника, - посоветовал Акан грудастой Лим. - Я узнаю все равно, а так сбережем время. Был другой мужчина, не тот, что кормит и делит с тобой тепло?

- Да… - призналась Лим. - Любовник у меня. Большой балам-балам, долго. Не то, что Тарк.

- Не Гула?

- Нет. Скорняк случайно тут. Но это все мелочи, - Лим вдруг вспомнила что-то важное. Глаза ее заблестели. - У меня пропал Хранитель очага!

- Без куска зеленого камня, понятно, вам придется туго, - усмехнулся Акан.

- Он был обернут в листья хому-хому, - пояснила Лим. – Чтобы они не рассыпались, когда засохнут.

Брови Акана взметнулись вверх:

- И много листьев?

Мерцающие во тьме листья хому-хому находили редко, только весной и только в ночь полной луны. Случалось, собирательница тайно хранила ценное растение. Как Лим.

- Еще оставалось по пять раз сколько пальцев на руках и ногах, - сообщила Лим.

Акан присвистнул.

- Если твой любовник раздел Гулу, мог и Хранителя с листьями прихватить заодно?

- Не мог, - упрямо покачала головой женщина. - Зачем мужчине листья хому-хому?

- А он знал, что это за листья?

- Нет… откуда? – Лим задумалась. - Я вообще про них молчала. Хотя… Как-то раз я лучшим подругам рассказала. Ко мне пришли Сиви и Орха, чтобы помочь делать плошки. Это было еще в теплое время. Тарк натаскал синей глины. Сиви нашла Хранителя очага и рассматривала. Все знают, такой Хранитель есть только у нас – зеленый, полупрозрачный, будто кусок моря заледенел. Сиви сказала, красивый. Я вспоминала историю, как Тарк добыл его. Только она, по-моему, не слушала, все допытывалась, почему шаманы не используют хому-хому?

- Раз любовник не знал, что это хому-хому, мог подумать, что балу-балу, - сомневался Акан.

- Не мог он украсть! – отрезала Лим. - И не нужны ему балу-балу. Он крепок, как Трубящий и Топчущий. Да и не мерцают балу-балу в темноте.

- В пещере один оставался? – Акан покосился на обнажившуюся левую грудь Лим.

- Да, - Лим поправила накидку. - Я скорняка впустила к очагу. Потом Тарка увидела, ветер шкуру у входа приподнял. И сказала Мур… ну, любовнику… Он меня в нишу с копьями и дротиками затолкал. Сиди, говорит, не высовывайся.

"Мур - Мурай, значит?" - подумал Акан.

Мой возлюбленный Акан, свет моего очага, тепло моего дыхания, стук моего сердца, сказала Олоя. Когда ты позвал, я спорхнула с ветки своих грез, чтобы помочь тебе. Иди к заклинателю гроз Чоре, велел ты, и я поспешила. Вожак охотников Мурай мог вспылить и отказаться отвечать женщине собирателя, а вот шаману племени – другое дело. Чора разговаривал с духом Трубящего и Топчущего, что рурава убили поздней осенью, чьим мясом питались половину сурового времени. Я просила помочь, упав на колени, и Чора согласился, сказала Олоя. Акан слушал.

Кровожадный охотник Мурай – сутулый и грозный - шел в шкуре Рычащего из пещеры от водопада к своему очагу. Чора окликнул его по имени. Мурай остановился и ждал, из глаз его будто сочилась талая кровь, настолько они были мутны от белых грибов.

"Решил превратиться в Рычащего из пещеры?" – спросил Чора.

Мурай просипел: "Перестань чирикать, Серая пташка, а то Кровожадный охотник Мурай оторвет твою глупую голову".

"Конечно, все знают, Мурай – Кровожадный охотник с густой гривой. И ходит в шкуре Кровожадного охотника. А эта, Рычащего из пещеры, откуда она у тебя?" - спросила тогда я. – "Похоже, накидка скорняка Гулы".

Мурай вращал глазами, выставив вперед подбородок, даже оскалился. И были б у него когти вместо пальцев, думаю, он выпустил бы когти.

"Не знаю никакого Гулы", - сказал Мурай.

На что Чора возразил: "Ну как же? Скорняк из ватаги Сома. Ты раздел его в пещере Тарка, когда навещал Лим. Так что? Пойдем к очагу, чтобы твоя женщина тоже послушала?"

И тогда Кровожадный охотник стал похож на блеющего Большерога.

"Быстрая птичка", - просипел Мурай. – "Откуда тебе всё известно? Я даже до пещеры не дошел, а ты уже чирикаешь у моего уха".

"Духи нашептали", - сказал Чора. – "Помнишь охотника Хара? Он пропал. Нигде нет, зато есть амулет, покрытый кровью. Его амулет. А рурава не убивают своих".

Мурай задумался: "Хар? Что ж, слушайте. Не знаю, чем это поможет. Я, в самом деле, только что от Лим, даже не успел смыть с себя пот ее тела".

"Зачем Кровожадный охотник забрал Хранителя очага?" – спросила я.

Мурай отвечал: "Никакого Хранителя я не трогал. Мы лежали в нише после того, как я взрыхлил своим могучим рогом землю ее стонов. Тут я услышал шаги у входа. Лим сказала, это не Тарк. Она послала его за беличьим мясом к старухам, что хранят запасы племени на леднике. Я накрылся шкурой и видел, как пришел скорняк. Потом Лим заметила, что Тарк возвращается. Моя мысль летела молнией в одинокое дерево посреди каменной пустоши – никаких преград. Я приказал Лим сидеть в нише с дротиками, сам отобрал шкуру Рычащего из пещеры у скорняка. Большая, с выскобленной головой – очень удобно, чтобы прятать лицо".

"И когда ты шел вниз, Тарк тебя не узнал", - решил Чора.

Мурай же просипел: "Я вожак ватаги, Кровожадный охотник, я не гнусный Тявкающий у падали. Я добываю племени пищу, стал бы я опускаться до кражи да еще у своей же любовницы? И Хара я не трогал. Если б пришлось, стоял бы над трупом, а не бежал, как Длинноухий в нору".

Я сделала всё, как просил меня свет моих дней, Акан, а Чора направился в пещеру старейшины. Так сказала Олоя. И Акан услышал её.

Перед тем, как пойти за Аканом к водопаду, Тарк отхлебнул кислой мховой настойки из глиняной плошки. Гула-скорняк мялся в углу, вопросительно поглядывая на собирателя. Акан попросил скорняка посидеть в пещере Тарка еще немного.

- Рассказывай, - у водопада Акан направил перо Атакующего сверху в лицо Тарку.

Тарк весь вытянулся, втянул воздух, будто понюхал перо, и начал нараспев:

- Суровое время почти прошло. Скоро охотники пойдут за свежим мясом. Потому можно с ледника брать, что повкуснее. Варой не против, если всем достанется поровну. И вот Лим послала меня за бельчатиной.

- Не так подробно, - поморщился Акан, потирая ногу. - Начни с того момента, как вернулся в пещеру.

- Хорошо, - с готовностью согласился Тарк. - Старухи белку не нашли. Я бы подождал. Ради Лим. Но старухи даже искать не стали. Кончилась бельчатина. Дали язык Большерога. Вот я и вернулся пораньше. По дороге столкнулся с охотником в шкуре Рычащего из пещеры, но внимания не обратил. Напротив очага, смотрю, стоит кто-то и в мою пещеру заглядывает. Думаю, к Лим любовник пришел, отбить хочет.

- Лицо видел? – спросил Акан.

- А то! Глаза такие наглые, а про остальное сказать не могу. Маска на лице была. Что из коры делают для танца перед охотой.

Тут Тарк вытаращил глаза и хлопнул себя ладонью по лбу. Да так сильно, что пошатнулся.

- Я только понял! – вскричал Тарк. - Еще кое-что пропало!

Акан поспешил за ним к пещере. Тарк бросился к нише, в которой спят, принялся рыться в шкурах.

- Нету! Украли! – причитал он.

- Да что украли-то? – спросил Акан. - Скажи уже толком.

- Шкура Крадущегося по снегу, - чуть не плача стенал Тарк. - Почти новая. Вычищенная до блеска, промытая. Я для охоты готовил – чтобы ни запаха, ни вида. Ни один зверь чтоб не почуял.

- А та женщина не могла взять, что у пещеры подслушивала? – спросил Гула. – Гула, когда поднимался от водопада, заметил, женщина стоит. Она потом к водопаду спустилась. Но, может, и вовсе ушла.

- Женщины не видел, - возразил Тарк. - А охотник был. Куда он тогда делся?

- У меня голова кругом. Не день, а пляска перед охотой, - Акан важно сел на пол пещеры, откинул черные волосы на спину и с хрустом потянулся. – Я расскажу, как это выглядит со стороны. Если что не так – говорите. Итак, Лим пускает скорняка в пещеру, сразу проводит его в нишу.

- Верно, - кивнула Лим.

- Затем Лим говорит со своим, гм, знакомым охотником…

- Попросишь еще нежной бельчатины, - вскинулся было Тарк, но Акан направил в его сторону перо Атакующего сверху, и Тарк сник.

- После чего Лим уходит в нишу с дротиками, а ее знакомый охотник - в нишу, где спят. Там он заставляет скорняка отдать шкуру Рычащего из пещеры.

- Всё так, - потупился Гула.

- Знакомый охотник Лим выходит и сталкивается на спуске к водопаду с Тарком.

- На полпути, - согласился Тарк.

- Значит, с полпути от водопада до пещеры Валги – шагов два раза по пять раз по пять, - рассуждал Акан. - Потом камни, кустарник и еще шагов пять раз по пять раз по пять до пещеры Тарка. С передыхом или без?

- Отдышался немного, - признался Тарк.

- Выходит, у той женщины, что подсматривала в пещеру, было мало времени, чтобы прокрасться, схватить Хранителя очага, да еще успеть накинуть шкуру Крадущегося по снегу и надеть маску. Не представляю, как это возможно, - Акан потер ногу.

- Да зачем вообще кому-то Хранитель? – отмахнулся Тарк. - Он приметный, найдем же рано или поздно.

- Либо она взяла Хранителя очага, потому что листья хому-хому ценны для нее, - рассуждал Акан. - Либо знала, листья хому-хому ценны для Лим. – Перо Атакующего сверху уткнулось Лим в грудь. - Есть такая женщина в племени, что желает тебе зла?

- Я тихая, как Речная проныра, и добрая, как Серая пташка, - прошипела Лим по прозвищу Жалящая ядом. – Вокруг одни друзья.

- Гула-скорняк, может быть, ты видел лицо женщины, что заглядывала в пещеру Тарка?

- Нет, - отвечал Гула. – Гула думал, кто-то за балам-балам подсматривает. Обычное дело же.

Руме надоели расспросы Акана. Сколько можно спрашивать всех вокруг об одном и том же? И Рума пошла к старой Валге, потому что та живет в пещере на полдороге к водопаду. Старуха могла видеть все своими глазами.

"Тепла очагу, Валга", сказала Рума, когда старуха выбралась из пещеры на свет. "Видела странное сегодня? У Тарка всякое творится, а у водопада нашли амулет в крови. Амулет охотника Хара. Видела странное сегодня?"

Валга прошепелявила беззубым ртом: "Вышла к водопаду. Спуск-то льдом покрыт. А поверх вода талая. Вот и я подумала, обойдусь, чем по такому смертоубийству вниз топать. Вернулась обратно. Решила, скажу охотникам, пусть наледь подробят дубинками. Собралась варить сухую ягоду. Слышу, возле верхней пещеры кто-то шаркает. Дай, думаю, гляну. Тут уж не до наледи. Тихонечко поднимаюсь, а там женщина рыскает. И злится очень. Говорит так: "Вонючий Большерог, ты пошел к моей лучшей подруге, а меня оставил у стынущей золы очага". А еще говорит так: "Я придумаю, как тебе отомстить!" Я послушала и ушла к очагу. Еще б постояла, но ото льда кости ломит. Не те уж кости стали. Чуть холоднее, и ломит. А когда-то я быстрее всех в племени бегала. Ох, много, слишком много зим я помню. Опять собралась варить сухую ягоду. Слышу – ругается кто-то. Выглянула. Вижу, женщина в шкуре Крадущегося по снегу. Вниз бежит. Прямо по льду. Ловкая такая, аж завидки берут".

Рума спросила: "Ты уверена, что это женщина была?"

Валга ответила: "А как же? Шкура на бегу распахнулась, сразу видно всё, чего у охотников нет. Женщина, даже не сомневайся. По всему выходит, та, которая подслушивала. Но лица не видела. Она маску нацепила. Кусок коры в глине, лозой перетянутый. Испугалась я немного, спряталась. Но тут Орха пришла".

Рума узнала это от старой Валги и побежала наверх, сказала Рума, но Акан уже ушел в пещеру старейшины, где собрались Чора и Варой. Рума закончила рассказ. Акан, Чора и Варой слушали.

Варой постучал копьем по полу пещеры:

- Осталось узнать, кто эта женщина в шкуре Крадущегося по снегу.

Вход не был занавешен. Варой поднялся и принялся ходить взад-вперед. Чора, Акан и Рума следовали за ним. Свет свободно проникал внутрь, четыре тени скользили по стенам просторного жилища вождя.

- Поначалу я решил, она зашла в пещеру после того, как вышел Мурай, - рассуждал Акан.

- А на самом деле как было? – встряла Рума.

- Теперь я понимаю, эта ловкая Речная проныра проскользнула сразу за Гулой-скорняком.

- Видимо, зарылась в старые обноски, что в углу свалены, пока Мурай в нише с Гулы стаскивал шкуру Рычащего из пещеры, - догадался Чора.

- И выскользнула сразу после Мурая, - добавил Акан.

Варой тряхнул седыми космами:

- Он укрылся шкурой Рычащего из пещеры, она - маской и шкурой Крадущегося по снегу. Оба хитры и друг друга стоят. Догадались, что по гривастым шкурам Кровожадных охотников их опознают.

- Именно, - кивнул Акан.

- Так это была… - глаза Румы широко распахнулись.

- Ревнивая женщина Мурая – Сиви, - подытожил Акан. - У пещеры с ума сходила, ненависть накопила, но выплеснуть не решилась. Надумала ударить по больному месту Лим. Утащила Хранителя очага с листьями хому-хому.

- Странно, зачем она взяла камень, могла бы просто листья забрать? – вставил Чора.

- Они крошатся, когда высыхают, - пояснил Акан.

- А она знала про листья? – спросила Рума.

- Конечно, знала! – Акан уверенно взмахнул пером Атакующего сверху, которое не выпускал из руки ни на мгновенье. - Лим рассказала, что показывала хому-хому подругам. Сиви там была. А Мурай с Тарком друзья. Тарк делает лучшие дротики и копья в племени. Еще бы им не дружить. И Сиви с Лим подруги. Обе злые. Кто с ними еще дружить будет, кроме их самих? Потому Кровожадные охотники и устроили это переодевание, что дружбу не хотели потерять.

- Изощренная месть, - стукнул копьем по полу Варой. - А шкуры Кровожадных охотников?

- Уверен, лежат в пещере Тарка под грудой старья. Лим, конечно, знает, только Тарку не скажет ни за что.

- Так что же с Харом? – спросил Чора.

- Думаю, он узнал Мурая, - решил Акан. - Что там произошло, сложно сказать. Повздорили. Или Хар захотел подарок за молчание. Может, Мурай просто убил его без раздумий и лишних слов. А то, что Мурай это отрицает – так он не хочет, чтоб часть ватаги отвернулась от него.

В пещеру проскользнула Олоя. Взглядом попросив разрешения, произнесла:

- Я сидела напротив пещеры Мурая и слышала, как он ссорился со своей женщиной.

Варой кивнул и постучал копьем. Олоя продолжила:

- Мурай говорил Сиви, что любит только ее. А Сиви в ответ спросила, зачем он ходит в пещеру Тарка, когда хозяина там нет? И Кровожадный охотник принялся петлять, словно юркая Отбрасывающая хвост. "Мы же дружим не только с Тарком, но и с Лим", сказал Мурай. "Видела, что я вернулся в шкуре Рычащего из пещеры? Это я занавешивал вход от ветра. И по ошибке повесил шкуру Кровожадного охотника вместо этой". Сиви только руками всплеснула: "Как можно перепутать? И что значит "по ошибке"? Ты зачем вообще раздевался?" А Мурай ей в ответ: "Там жарко было, вот и разделся. И потом, крепить шкуру – дело сложное. Надо знать, какую ветку куда вставлять". Тут Сиви стала кричать: "Вот что ты наловчился, так это ветку вставлять". Вдруг - тишина. А потом Мурай как закричит: "А это еще что такое? Откуда здесь шкура Крадущегося по снегу? Кто к тебе приходил?"

- Крадущегося по снегу, - задумчиво произнес Акан. - Вычищенная и промытая. Я пойду к Мураю и Сиви. Кажется, мне все стало ясно.

- Учти, собиратель, сегодня перо Атакующего сверху дает тебе голос и право спрашивать, а завтра торчит из твоего зада, - Мурай легонько приподнял Акана над землей, посмотрел в глаза и осторожно поставил на мокрый снег.

- Так я могу войти? – невозмутимо спросил Акан. - Холодает.

Сутулый Мурай нехотя посторонился.

- Тепла очагу, Сиви, - Акан вошел внутрь просторной пещеры Мурая. - Покажи мне ту шкуру Крадущегося по снегу, о которой вы говорили. А еще скажи, где зеленый Хранитель, что ты забрала у Лим?

- Тепла очагу, - ответила белокурая Сиви с озадаченным видом. - Какой Хранитель? Ничего я не брала. И причем здесь шкура Крадущегося по снегу? Я взяла ее сегодня у скорняков, чтобы выстлать дно колыбели, - Сиви с улыбкой провела рукой по животу. - Выбрала, какую получше.

- Колыбели? – У Мурая вытянулось лицо. - Но почему ты молчала?

Акан повертел шкуру в руках.

- Хм, новая. Пахнет зверем. Вычищена плохо.

- Молчала, потому что не была уверена, - произнесла Сиви.

- А Тарк говорил, чистая, чтобы зверь запаха не чуял, - размышлял Акан вслух. - Значит, сегодня ты в пещеру Тарка не заходила?

- Нет, не заходила, - ответила Сиви. - Я знала, что Мурай у другой женщины, ревновала, конечно. Я давно знала и… привыкла что ли? А сегодня накатило что-то - решила проследить, куда он пойдет.

- Значит, Хранителя ты не брала.

- Зеленый камень, обернутый в мерцающие листья хому-хому, чтобы они не раскрошились? Я что, сумасшедшая? Зачем мне эти листья теперь? – ответила Сиви. - Я постояла у пещеры, послушала, что происходит внутри. Злилась, конечно.

- Выходило так гладко – один в пещеру, другой в нишу, третий из пещеры… Но я что-то упустил, - Акан заметил шрам на груди Сиви, след нападения Кровожадного охотника. Мурай с той поры особенно сильно невзлюбил опасных тварей и мстил им при каждой удобной возможности. – Ведь Рума рассказала мне, что узнала от Валги. А я и забыл поговорить со старухой.

С этими словами Акан попрощался с Мураем и Сиви и поднялся к пещере Валги.

Сморщенная от многих пережитых зим Валга грела руки у очага напротив пещеры. В глиняной плошке дымились вареные ягоды. Летний запах вился невидимой струйкой, щекотал ноздри и уносился ввысь, к чистому небу.

- Валга, когда ты видела женщину у пещеры Тарка? – спросил Акан.

- Огненное яйцо смотрело прямо горло каменного зверя, - Валга обвела рукой неприступный колодец, испещренный большими и малыми пещерами, указала на огромную брешь вверху скалы.

- У нее был шрам на груди? – спросил Акан.

- Да, она самая, - прошепелявила Валга. - У пещеры ходила, шипела и плевалась.

- А женщину в маске и шкуре Крадущегося по снегу когда ты видела?

- Я ушла в пещеру и делала иглу. Протерла острым камнем дырку в тонкой кости. Солнце сдвинулось едва. – Старуха задумалась. - А и верно, у этой, второй, что в шкуре Крадущегося по снегу - шрама не было.

- А драка у пещеры Тарка?

- Почти сразу после.

- Сиви уже в своей пещере была, - пробормотал Акан.

- Я бы точнее сказала, но меня Орха отвлекла, - поведала Валга. - Притащила охапку рванья. Сказала, чтобы к ногам древесную кору крепить, когда придется идти по грязи к становищу у дальнего леса.

- Можно на это рванье посмотреть? – попросил Акан.

Валга с кряхтением поднялась, вытащила из пещеры обрывки шкуры Крадущегося по снегу. Акан взял тонкий лоскуток, помял, понюхал.

- Почти без запаха зверя, вычищена и промыта, – задумчиво проговорил Акан. - А Орха где?

Валга позвала дочь. Ловкая Орха выбежала из пещеры, на ходу собирая волосы в хвост на затылке при помощи тонкой полоски вымоченной кожи. Увидела в руках Акана обрывок шкуры. Сразу все поняла.

- Хранитель очага и листья хому-хому у тебя? – осторожно поинтересовался Акан.

- У меня… - прошептала Орха чуть слышно. Грациозная, как Быстроногая бегунья, она замерла, боясь опустить руки.

- Зачем ты это?

- Я встречалась с одним охотником, но он не захотел взять меня к себе в пещеру. Потом я поняла, лунной крови нет, значит, появится ребенок, - шептала Орха.

- И взяла листья хому-хому.

- Я не могла просить. Пошел бы слух, что меня не хочет брать к очагу мой мужчина. Никто больше не посмотрел бы в мою сторону. А ждать до весны, чтобы искать свежие листья хому-хому, я не могла, - чуть слышно сказала Орха.

- Маску и шкуру Крадущегося по снегу ты надела, чтобы никто не узнал тебя? – спросил Акан.

- Я за скорняком следом вошла в пещеру Тарка. Думаю, спрошу углей для очага, если заметят. Потом вижу, нет никого, все в нишах возятся. Хранителя схватила и тут поняла – как я выйду с приметным камнем в руках? А вдруг кто увидит листья?

- Спрятала под шкурой, и на входе подралась с Тарком. Он хилый, не справился с женщиной. Потом ты побежала к водопаду. Сразу в свою пещеру не пошла – Валга сидела у входа.

- Я решила изорвать шкуру. Выбросить маску. Придумать, как пронести камень к себе в нишу.

Страшная догадка посетила Акана, но он не смел произнести вслух.

Акан направил на Орху перо Атакующего сверху. Маленькое перо, в один день сделавшее калеку-собирателя причастным к кругу старейшин. Акан молчал.

Пусть лучше скажет сама. Пусть скажет.

- Я столкнулась с Харом у воды, - прошептала Орха. - Он увидел хому-хому. Всё понял. Стал кричать. Зачем он стал кричать? Я испугалась, ударила его этим проклятым зеленым камнем. И Хар упал. Прямо вниз, в водопад. Если бы я могла исправить всё. Сделать, как лучше. Чтобы всем хорошо. Проклятые листья. Я совсем не желала убивать своего мужчину.

Снегурка

- Был у нас в цеху мужик по фамилии Дураков. Он потом женился на грузинке, стал Джапаридзе. Вот смеху-то было. - После обеда Виталич заметно добрел. Толстяка тянуло на истории из прошлой жизни, нелепые притчи без морали.

- Ты про Снегурку ему расскажи, - подмигнул ехидный Каратаев. Бригада неспешно трамбовалась в экзоход, что стоял под парами у кромки четвертого марсианского канала. На Земле пересохшим руслам давали имена, тут стало проще обходиться цифрами.

- Снегурка, - протянул Виталич. Он на мгновение повернулся, и я увидел собственное искаженное отражение в защитных очках бригадира: рыжий, долговязый, в застиранном оранжевом комбинезоне среди толпы таких же наивных мечтателей-марсопроходцев.

- Логинову месяц как бригаду дали, - начал рассказ Виталич. - Поехал он, значит, с парнями в бороховскую подземку. Договариваться о землекопах. Борохи помогали охотно, не то, что сейчас.

Приехал в пещеру, встречают, всё чин чинарём. Тут видит, девочка между ними бродит. Землянка. Лет на вид двенадцать. Волосы белые - до попы отрасли. Сисечки уже наметились, но форма еще не та.

Бригада дружно хохотнула.

- Логинов сразу выяснять: кто такая, откуда взялась? - продолжал довольный Виталич. - А девчонка по-русски ни бум-бум. Вообще никак ни бум-бум. Только мычит, руками показывает на север куда-то, да на песочке галькой купола чертит.

- Это мы потом поняли, что купола, - встрял Каратаев. - Сперва решили, девка того немного. Не в себе.

- На север ехать, дураков нет. Кроме Джапаридзе, - сострил Виталич. - Жестко на севере. И сейчас жестко, и тогда было. В общем, отобрал Логинов девчонку у борохов. Наши за белые волосы прозвали Снегуркой. Одели, накормили, напоили. Стала вроде талисмана. Души в ней не чаяли.

На кухне обжилась, помогать начала. Где с посудой, где стол вытрет. А глазами все ищет что-то на горизонте. Каждую свободную минуту норовит в обзорную улизнуть. И там все на север пялится.

С полгода назад Кузнецов со своими пробился сквозь шлейф, распечатал северный тоннель. Мы не знали еще, плакать или радоваться, так как оно, конечно, открытие, а с другой стороны - лишние хлопоты.

Тут кузнецовские находят те купола, что Снегурка рисовала. Аккурат пять штук. Остатки первой колонии. Оказывается, они выжили. Даже инфраструктуру развернули. Без связи, без ничего продержались почти шесть лет. Угодили в северный тоннель, в самую яму, выбраться не могли - механизмов подходящих не было. И сигнал не пробивался, чтобы на Землю сообщить. Глубоко там очень.

Потом порода обрушилась. Четыре купола сразу, пятый частично. В общем, борохи Снегурку нашли только через три года, приютили.

- Так Снегурка, выходит, типа Маугли? - пролепетал я потрясенно.

- Ага. Выходит. - Виталич вдруг засопел обиженно и отвернулся. Каратаев закончил историю за него.

- Она, Вань, одна в куполе жила. Представь. Шутки шутками, конечно, но... После аварии там никто не уцелел, а Снегурка в саду оказалась. И сидела в этой гидропонной ловушке три года. Еда есть, вода есть, воздух очищается. Помещение сорок на сорок. Три года. Шестилетняя девочка. Одна. Представь. А потом у борохов в сырой пещере еще года два с лишком.

А на север рвалась, потому что родителей искала. Так док сказал. Он с ней какие-то сеансы проводил. Да только все бестолку.

- Сейчас ее на Землю отправили, - Виталич смахнул соринку, залетевшую в глаз. - Там у нее родственница нашлась. В Австралии. Сперва, понятно, в институт, анализы, все такое прочее. Потом отпустили. Так-то вот.

Мы молча ехали по красному песку в сторону шахты. Климатизаторы на экваторе работали на полную мощность, от этого воздух после рассвета наполнялся влагой. Пыль тяжелыми хлопьями взлетала из-под гусениц, толстым слоем забивала иллюминаторы. Экзоход слегка потряхивало. Я машинально переключал фильтры в очках и размышлял, что сейчас делает Снегурка на Земле? Научилась ли говорить? Вспоминает детство и родителей или старается забыть?

А почему, собственно? Она же здесь родилась. Для нее красный песок и разрушенная колония на дне канала - родина. Может, ей плохо на Земле?

Каратаев толкнул под локоть.

- Вань, ты голову не забивай. Вижу, мысли у тебя крутятся. Это ж не первый случай такой. Вон, на Венере - целый детский лагерь в ядовитый туман погрузился. Так местные трилоподы километровый кокон соорудили, чтобы, значит, детишек спасти.

У нас с инопланетными во многом разногласия, но что касается детей - все понимают. Это как на одном языке говорить.

Третий закон тайги

В очередной дозор командир взвода Мицкевич отрядил старшину Быльнова, коренастого здоровяка со шрамом на небритом подбородке, и рядового Корнеева, хлюпика-москвича из последнего призыва. Самогона с собой не дал, выделил большой термос с крепким чаем, десяток вареных яиц и три огурца бочкового посола, ядреных до того, что шибало в нос.

Кое-как обустроившись, бойцы принялись изучать местность. Из окопа открывался вид на стылое поле, когтистую дубраву вдалеке и нежно укутанное снегом Якунино.

В селе вторую неделю квартировал разведвзвод. Пили картофельный самогон, разоряли погреба на той улице, что была уничтожена пожаром, да таскали девок помоложе в баньку. Местные не слишком возражали. Особенно некому было. Война забрала мужчин младше пятидесяти. Оставшиеся на улицу выходили только по нужде.

Поле, лес, село в вате снега, на околице подбитый года два назад "Абрамс", загаженный изнутри по самый люк.

Корнеев покосился на старшину. Тот явно чего-то ждал. Быльнов напряженно всматривался в ночь - зимний пейзаж освещала полная луна.

- Что, может по чайку? - с деланной бодростью предложил Корнеев.

- Тссс, - зашипел в ответ Быльнов. - Тихо.

Корнеев замер, ветер тут же донес чей-то разговор.

- Ноги промочила, - пожаловалась женщина. Судя по голосу, за шестьдесят.

- Мам, меняй носки сразу, - посоветовал мужчина, кажется, лет сорока.

Они остановились. Женщина неловко присела и принялась расшнуровывать ботинки.

- Давай, помогу, - сын опустился на корточки рядом. - И носки сразу привяжи к сумке, пусть сохнут пока.

- Куда ж я их привяжу? - засомневалась мать. - И потом, вдруг кто увидит, что подумают? Шляется тут с носками наружу.

Сын тут же вскинулся - усталость накопилась и теперь вылилась в глупое раздражение:

- Кто подумает? Кто скажет? Мам, ты о чем вообще? А если не высохнут, пойдешь в мокрых, и что?

- Что? - не понимала она.

- Ноги собьешь мигом, вот что! - сын перешел на крик. - И мне тащить на себе придется - оба ведь сдохнем!

Мать поджала губы. Сын ощутил вину, снизил тон.

- И какая разница, кто что скажет, подумает? Мам, уже не до внешнего вида и не до запаха, - он помог матери подняться. - Пройдем мимо села, потом мимо колонии, а там к реке.

- А может, в колонию? - с надеждой спросила мать. - В колонии охрана, они же под присягой - накормят, напоят.

Сын только всплеснул руками:

- Какая присяга, мам? Они там и зеков-то, поди, уже не кормят. Не, если б тебе было лет двадцать-тридцать, может, и накормили бы - в обмен на кое-что. А сейчас в лучшем случае прогонят.

Мать притихла.

- Так что придерживаемся плана, - сын подтянул лямки на рюкзаке. - Из города выбрались и то счастье. Теперь к реке и вдоль, пока не найдем лодку или паром. А на том берегу мелкими перебежками к себе на дачу.

- Да, на даче консервация кое-какая осталась. У соседки козы. Там уж как-нибудь, - закивала мать, и тут же снова усомнилась. - А если паромщик позовет кого?

- Плохо, если позовет, - ответил сын. - Сейчас властей толком нет, одни банды, на законы всем плевать. Тебя, может, и отпустят, а мне кирдык. В лучшем случае, определят навоз выгребать. Если еще осталось, из-под кого грести.

Они двинулись дальше по полю, две полупрозрачные белесые тени, гонимые ледяным ветром.

Корнеев прижал к груди видавший виды калаш с чужими насечками на прикладе и судорожно сглотнул. Быльнов со значением посмотрел на него - понял теперь?

- А я-то думал, местные, - зашептал Корнеев. - Видели, видели - ног нет? До пояса есть, а ниже - туман!

- Туман, верно, - хмыкнул старшина. - На то и тени. Но от этих вреда никакого. Побродят и все.

Корнеев по-гусиному высунул шею из окопа и тут же нырнул обратно.

- Вроде ушли.

- Да не шепчи, - хлопнул по плечу Быльнов. - Уже можно, теперь не вернутся.

- Они часто появляются? - рядовой понемногу осознавал, насколько мало еще знает о мире, и с жадностью внимал более осведомленному старшине.

- Каждую ночь почти, - поежился Быльнов. - Мать всегда ноги промочит и переобувается. Я вот думаю, если ног нет, как она носки меняет? - Быльнов помолчал. - Сегодня хорошо, сегодня вдвоем. Бывает, один сын приходит. Тогда беда...

- А что тогда? - глаза Корнеева округлились.

- Всю ночь до утра по полю кругами бродит. И стонет. Жутко так, с надрывом. И зовет: "Мама, мама, ты где?! Мама, мама, ты где?!"

Корнеев побледнел.

- А здесь когда было-то? - поинтересовался он спустя полчаса и две кружки чая, когда ужас, сковавший сердце, немного отступил. - События, в смысле.

- В шестнадцатом, - охотно ответил Быльнов. - Страшный год. Я еще у Вахтерева служил в роте. Ему потом замкомполка дали...

И старшина принялся рассказывать про войну, унесшую жизни трети населения. Про пятую колонну, про предателей, ударивших в спину, когда, казалось, все было уже решено. Как после этого попросился в разведку - сил не было гнить в неоднородной каше пехоты, где товарищ по оружию в любую минуту мог оказаться врагом. Про то, как пришлось стрелять в своих, потому что уже не разобрать было. И про закон тайги, воцарившийся на всей территории некогда могучей империи: прав сильнейший, делит старший и... Внезапно Быльнов бросился на Корнеева, огрел термосом по голове и потащил куда-то вверх ничего не соображающего, совершенно ошалевшего от неожиданности рядового.

Метрах в десяти от окопа Корнеев пришел в себя и принялся отбиваться. Он только с виду выглядел хлюпиком - КМС по рукопашному бою, дважды чемпион района. В легком весе, конечно.

Быльнов не ожидал отпора, но тоже не лыком шитый, сдернул с пояса нож. Дело принимало неприятный для рядового оборот. Краем глаза Корнеев увидел движение за спиной старшины. Тени вернулись!

В отчаянном броске, даже не пытаясь уклониться от ножа, он толкнул Быльнова в грудь. Старшина замахал руками, стараясь сохранить равновесие - и тут тени схватили его. Раздался тошнотворный хруст костей и нечеловеческий вопль старшины, пресекшийся отвратительным булькающим звуком.

Корнеева замутило. Он упал набок. Мысли лихорадочно скакали в голове. Хотел меня им скормить? Хер тебе, сука!

Отталкиваясь локтями и пятками, кое-как добрался до окопа. Вжался в сырой чернозем, будто выкопанная в земле яма могла его защитить. Но, казалось, тени насытились и игнорировали рядового.

Корнеев лежал на дне окопа, боясь лишний раз вздохнуть. Облепленный грязным снегом калаш валялся всего в метре, но рядовой решился потянуться за автоматом, только когда окончательно рассвело.

По дороге в Якунино, Корнеев вспомнил третий закон тайги. Он слышал эти два слова сто раз, но так и не понял до конца, счел за глупый фольклор. Теням жертвуй. Теперь ясно, о какой жертве шла речь. Чтобы не лезли тени к людям, не совались в село, и взвод мог всю зиму спокойно жрать самогон и трахать девок. А по весне ушли бы в другое место, где потише.

Корнеев коротко доложил командиру взвода о происшествии. Мицкевич не удивился ничуть, помолчав, швырнул через стол ефрейторские лычки. Взгляд командира был полон невыразимой тоски. Конечно, он все знал и все понимал. Просто не видел иного выхода.

Корнеев вспомнил услышанную краем уха байку, что во взводе каждую неделю кто-то пропадал без следа. Тут же с внутренним холодком понял, что однажды снова придется идти в дозор.

И хорошо, если не одному.

Максимум

Она назвалась Таней Максимум. Глупое прозвище, как по мне, и не вполне приличное, если вдуматься.

Потом уже, после всего, когда мы сидели в комнате общежития, а я допытывался, как ее настоящая фамилия - уж больно много в лице было то ли азиатских, то ли кавказских черт - подошла к окну, потрогала задвижку и сказала:

- Шпингалет.

- Что? - не сразу понял я. - Да нет, обычная задвижка. Видишь, там нет паза...

- Фамилия - Шпингалет, - пояснила Таня. Тощая, коротко стриженная, с задорно торчащими под маечкой сосками и худыми, почти мальчишескими ягодицами она, в самом деле, походила на шпингалет.

Я приоткрыл рот, но так и не нашел, что ответить.

От наших спортфаковских девчонок, вульгарно бесцеремонных, по-рыночному бесстыжих, Таня отличалась не только телосложением. В каждом грациозном жесте, в изящном повороте головы, наклоне подбородка сквозила аристократичность. Взгляд таил столько недосказанности, что хватило бы на крутой триллер. Очень, очень романтический образ сложился у меня в голове. Притягательный, по-сказочному невинный. Этому не мешал даже тот факт, что мы зашли сюда ради минета.

- Никакая она не Шпингалет, и не Максимум, - объяснял на следующее утро Олежек. - Придуривается. Но фамилия у нее и в самом деле боевая - Кутузова. Не понимаю совершенно, какой резон стеснятся такой крутой фамилии?

- Ты откуда ее знаешь? - мы шли мимо городского парка, под ногами было сухо, но в воздухе пахло грозой. Я где-то читал, что растения раскрывают поры навстречу влаге, поэтому перед дождем в воздухе стоит аромат цветов и листьев.

- Тусили вместе пару раз, - Олежек свернул к киоску. - Вовика помнишь, с Заводской?

Я кивнул.

- Вот у него зависали. Родаки на дачу уехали, шланги ворочать. Мы и оттянулись, - Олежек купил две банки пива.

Продавщица спрятала покупку в пакет, протянула в окошко - глаза воровато бегали. Видно, полиция уже делала предупреждение, но без торговли алкоголем и табаком точку просто не было смысла держать.

Олежек вытащил банки из пакета, одну протянул мне.

- Спонсирую.

- Благодарю, - я принял пиво. Я всегда говорил друзьям "благодарю", а малознакомым или неприятным людям "спасибо".

На первую лекцию можно было забить. Старушка Фридман опять станет бубнить значимые даты в истории педагогики. Да, если б не армия, сидел бы я на вашем идиотском спортфаке, как же!

Я поддел "пуцку", с улыбкой прислушался, как внутри пенится янтарь. Настроение улучшалось.

- Танька вообще с тараканами в башке, - рассказывал Олежек. - То по городу ночью топлес шляется, то пенсионерке газон в черный выкрасит.

- Тяжелое казантипское детство? - усмехнулся я. В темно-сиреневом небе мелькнула молния, спустя несколько секунд громыхнуло.

- Типа того, - Олежек покосился со странным выражением. - Она вроде как художница.

- Даже так? - мне все больше и больше нравилась Таня. Во-первых, всегда хотелось стать частью чего-то богемного. Во-вторых, у нее такая клевая попочка.

Второй раз я встретил Таню в пятницу у входа в музей. Кажется, она ждала кого-то, но увидев меня, мгновенно поменяла планы.

- Пойдем, покажу чего, - схватила за рукав и бегом потащила куда-то внутрь и вверх, мимо изумленной вахтерши, кричавшей нам вслед, по прохладным музейным коридорам, увешанным тусклой живописью местных дарований.

Мы остановились только на чердаке, среди посеревших досок и какого-то художественного хлама: пыльные рамы, ржавый багет с присохшими тюбиками масляной краски, выцветшие буклеты трехлетней давности. Немного пахло плесенью, из приоткрытого люка заметно сквозило.

- Раздевайся, - скомандовала Таня. - А то у меня еще дела.

Челюсть моя отпала, Таня стрельнула глазками и прыснула в кулачок. Пояснила:

- Мы не будем трахаться. То есть, будем, конечно, но не прямо сейчас и не здесь.

- Успокоила, - я пытался выглядеть раскрепощенным, но сердце билось так часто, что казалось, вот-вот вырвется из-под рубашки ярким алым комочком и запрыгает по полу в неистовой чечетке.

Таня выудила блокнот и карандаш из самодельной сумки, сшитой из джинсовых обносков. Посмотрела вопросительно:

- Ну?

Я принялся раздеваться.

Она рисовала больше часа. Пару раз я пытался превратить этюд в нечто иное, но Таня качала головой и строго указывала пальцем - на место! Под конец я совершенно окоченел. А Таня, хитро прищурившись, чмокнула в щечку. От нее сладко пахло духами м немного потом. Аромат дурманил и манил. Я ощутил внизу живота приятную истому. Признаюсь, в следующую минуту был готов не на шутку возбудиться. В голове промелькнуло: "Поцелуй? И это все? Вот уж нет!" Я шагнул было к Тане, но она отстранилась. Задумчиво покосившись на одежду, лежащую кучкой на полу, выскользнула прочь.

- Я тебе просто как другу, а ты обижаешься, - Олежек пинал обломок рыжего кирпича. - Я ж не из головы выдумал.

- А кто сказал?

- Да эта, как ее, Лерка!

- Ей-то какое дело? - насупился я.

- Может, запала на тебя, почем мне знать? - Олежек отправил кирпич в полет и тут же зашипел - ушиб большой палец.

- Думаешь, ревнует? Так она и наврет.

- Точно тебе говорю, поспорила на тебя Танька эта, с подругами. Что трижды разденет догола, а сама будет в одежде. Или что-то вроде того.

- Тоже мне, трудность, - пробурчал я. - Я перед любой козырной девчонкой и сам разденусь, раздевать не надо.

На душе скребли кошки. Будто разбивался хрустальный замок, рассыпалась искрящимся песком мечта о...

А о чем, собственно? Несбыточном романтическом чуде? Что девчонка из художественной тусовки западет на тупого спортсмена?

Прав отец, надо было не валять дурака, а идти в армию. Там бы из меня сделали мачо. И было б мне сейчас строго пофиг. Вернулся бы, нашел нормальную телку, без закидонов. Варила бы мне борщ свой вонючий.

Нехороший разговор вышел. Глупый и злой. Таня с непроницаемым лицом ковырялась в планшете, отвечая лишь односложным угуканьем.

Вот что бесит больше всего, когда девушка с тобой не говорит. Чувствуешь себя полным подонком, даже если и прав.

Может, и не стоило высказывать? Подумаешь, поспорила. Гордиться должен, что на меня спорят.

В итоге обиделась, бросила "давай, пока" и упорхнула в ночь. А я сидел на лавочке, и злость брала за свою дурость. Хотел догнать, представлял, как на колени встану. И побежал бы, просил прощения бы даже, наверное. Что-то остановило. Будто внутри натянулась холодная мембрана. Вернулся в общагу, закрылся в душевой и долго, ожесточенно мастурбировал.

В списке деканата никакой Леры-Валерии не было. У заочников нашлись сразу две, обе замужем, обе с детьми.

- Ничего не понимаю, - наседал я на Олежека. - Может, объяснишь, что за Лерка такая, что ни в одном списке нет?

- Наверно, имя перепутал, - Олежек отводил глаза.

- Только не ври, я тебя прошу, по глазам вижу - врешь, - я хлопнул ладонью по стене. - Ну?

Олежек молчал.

- Сам на Таньку запал, а мне наврал, так? Чтобы самому с ней затусить? - заорал я.

Олежек вспыхнул.

- Да не так все! - видно было, он готов признаться в чем-то важном, но никак не решается переступить незримый порог. - Не люблю я ее. Я вообще их не люблю!

До меня не сразу дошло. А когда понял, растерялся, потому как не был готов к ситуации и не знал, как себя вести. С Олежеком мы дружили с первого курса. Никогда и мысли не возникало, что он...

- Ладно, понял, - буркнул я. - Потом тогда. Поговорим еще.

Я все-таки стоял на коленях. Кричал. Чувства захлестнули девятым валом, мне было все равно, лишь бы достучаться. Казалось, от Тани отделяет жалкая микронная пленка - совсем чуть-чуть и прорвется, и все снова будет хорошо.

- Прости, прости, прости! Хочешь, я тебе цветов принесу? Сто букетов! Или давай, давай поедем за город? Я могу такой шашлык организовать! Веришь, я сальто сделаю? Не веришь? Прямо тут, на асфальте. Сейчас...

Поначалу Таня делала вид, что не слушает, потом понемногу начала улыбаться, а когда дело дошло до сальто, подняла глаза и засмеялась. Я понял, больше не обижается.

- Ладно, - сказала она позднее, когда мы шли по парку к ларьку с мороженым. - Я тебя прощу. Но ты должен пройти испытание.

- Любое!

- Хочу, чтобы сегодня вечером, когда в парке будет полно народа, ты прогулялся от той ограды, - Таня указала рукой на северный вход, - до той. - На южный. - Голышом. - Заключила она.

- Шутишь, надеюсь? - опешил я. Внутри всколыхнулась обида. Неужто и правда поспорила?

На лице Тани не осталось и следа улыбки. Она смотрела пристально, серьезно и, кажется, готова была уйти.

- Но зачем? Зачем эта глупость? Мы же можем без этих твоих... - я начал было протестовать, но тут Таня взорвалась криком.

- Потому что ты весь такой клевый, добрый, сильный! Но ты болен этим дурацким обществом, их тупой моралью! Она душит. Я же вижу, как ты ведешь. Будто кандалы. Мечешься, не знаешь, куда деться. Знаешь, почему? Ты себя личностью не чувствуешь, а лишь кирпичиком в стене! Тебя надо лечить!

- Лечить? Да это тебя лечить надо!

- Меня, может, тоже надо, но тебе помощь нужнее. У меня, может, с головой не все окей, я не спорю - но у тебя-то душа в клетке! Но знаешь, я освобожу твою душу. Я тебе обещаю.

На мгновение я испугался, может, правда она совсем того? Но увидел лицо Тани и обессилено опустил руки. Нет, не может быть этот бесконечно милый, пришибленный на всю голову ангел света ничем злым.

- Хорошо, Тань, - послушно сказал я. - Повтори, что мне делать?

В назначенное время я стоял сбоку от северных ворот. Понурый Олежек поочередно принимал на хранение куртку, джинсы, майку, трусы. Поколебавшись, я стащил и носки, и водрузил кроссовки поверх груды на руках Олежека.

- Спасибо.

- Дим, я...

- Забудь. Я так решил.

- Ладно, - Олежек обреченно прижал к груди мои вещи.

Я стоял совершенно голый. Ветер холодил тело, и от этого было непривычно легко.

Я знал, Таня ждет меня на другой стороне парка.

Нужно пройти между лавочек, где сидят парочки, мимо эстрады, где полно народа - от студентов до пацанов с района. Надеюсь, полиция не схватит меня по дороге. Почему-то мне очень хотелось пройти этот квест до конца.

Сердце стучало в такт мыслям.

Я люблю ее, люблю, люблю, люблю.

Это все, что я знаю наверняка.

И это все, что сейчас имеет значение.

Я глубоко вздохнул и сделал первый шаг.

Роковая полоска

Дело было в селе Красное Щепиловского района. Одной девочке родители подарили на День рождения щенка. О самой девочке что-то особенное сказать сложно. Обычная первоклашка семи лет. Щенка я опишу подробно, поскольку это важно для повествования. Это был необычайно милый золотистый ретривер с досадным недостатком в окрасе. Рыжую морду наискосок пересекала черная полоса. Впрочем, никто по этому поводу не переживал. Во-первых, родители сэкономили на покупке, во-вторых, девочка считала полоску очень красивой.

В те дни в Красном у родственников гостил столичный музыкант по фамилии Брыкин. Юноша окончил консеваторию по классу скрипки и приехал отдохнуть. По большей части отдых сводился к употреблению местной самогонки, которую тетя Зина, производитель зелья, по советской привычке называла "ГэДээРовкой" (аббревиатура от "гоню дома регулярно"). Брыкин ближе к вечеру стучался в окошко к старушке, просовывал дрожащей рукой деньги, а та передавала через форточку теплую бутылку свекольной сивухи.

Поздним вечером двенадцатого августа изрядно употребивший Брыкин сидел на лавочке под фонарным столбом в компании красновских пацанов, слушая деревенские страшилки. Рассказывали про ведьм-оборотней, домовых, что хватали спящих людей за ноги, и утопленников в погребе.

В одной истории сельская ведьма обратилась собакой и прибежала на свадьбу, так как не получила перед этим подарка. Приезжий студент ударил собаку кнутом по морде. После чего собака с воем скрылась в кустах. А наутро вся деревня увидела свежий шрам на лице одной старухи.

Брыкин в страшилки не верил. Однако в глубине души скапливался иррациональный страх, над которым у музыканта не было никакой власти.

Тем временем на дороге появилось несколько действующих лиц, о которых стоит рассказать отдельно.

С левой стороны сельской улицы по направлению к столбу двигался отец девочки, возивший ретривера на прививки к ветеринару. Щенок плелся сбоку, разумеется, без поводка и намордника. Отец девочки работал в бухгалтерии СПК "Красное". Хозяйство было на грани банкротства, а нервы бухгалтера на пределе.

С правой стороны улицы по направлению к столбу мелким зигзагом пробирался пожилой комбайнер Фролкин. Он рассчитывал поживиться у молодежи остатками сивухи. Взамен Фролкин желал предложить дольку колбасы и два куска хлеба, оставшиеся от столовского обеда, а также надкусанный малосольный огурец. Кулинарные излишества были аккуратно обернуты салфеткой.

И тут случилось событие, которое любой рассказчик страшилки со значением выделит интонацией, подняв палец вверх, а любой трезвый слушатель сочтет нелепой случайностью. Щенок почуял колбасу.

Маленького ретривера покормили в обед кашей. Затем он трясся в душной сумке, вдыхая автобусную пыль. Шумная электричка оглушила и напугала щенка. Потом пришлось два часа сидеть в очереди к ветеринару, прислушиваясь к чужим страданиям - бухгалтер не знал, что нужно записываться заранее. После чего мучения долгой дороги не завершились, а повторились вновь, но уже в обратном порядке.

Щенок был голоден и измотан. Конечно, он почуял колбасу. Даже сквозь плотный перегар, исходивший от Фролкина. Минуя пропитанный машинным маслом карман. Через слой салфетки и хлеба. Отделив от малосольного огурца.

Щенок звонко тявкнул.

Брыкин, за секунду до этого наблюдавший за приближением Фролкина, перевел взгляд на ретривера. И увидел черную полосу поперек золотистой морды.

Музыкант взвыл от ужаса. Весь покрытый ледяным потом, Брыкин вскочил с лавки и бросился бежать. Красновские пацаны на всякий случай прыснули врассыпную - кто-то сразу домой, кто-то притаился за ближайшим амбаром. Фролкин, едва не физически ощутив, как на голове проступает седина, опустился прямо на землю. Ослабевшие ноги не держали. Сердце выстукивало такой ритм, что задай его на уборке урожая, СПК быстренько выбралось бы из долгов. Перепуганный бухгалтер нервным шагом удалялся в том же направлении, откуда пришел, совершенно забыв про щенка. Посреди дороги остались маленький ретривер и осунувшийся Фролкин.

В этот момент на место действия вернулся Брыкин, сжимая в руках скрипку. Его глаза горели пламенем возмездия. Из-за пояса торчал невесть где добытый кнут. Брыкин замер под фонарем с гордо поднятой головой, прошептал что-то вроде: "Изгоню, демона" и отчаянно вжарил первое, что пришло на ум. Над притихшим селом раздалась партия из концерта для скрипки номер два Иоганна Себастьяна Баха.

Фролкин не ожидал такого поворота. Сперва его чуть не покусала собака, потом откуда-то с небес раздалась разрывающая душу музыка. То ли от избытка чувств, то ли от невозможности принять рассыпающуюся на части реальность, комбайнер потерял сознание. Щенок воспользовался этим и попытался вытащить злосчастный кусочек колбасы из его кармана. Брыкин понял, пришла пора действовать.

Отбросив скрипку на траву, музыкант рванул кнут из-за пояса. Размахнулся что было сил. Сыромятная кожа весело просвистела, разрезая воздух. Издав воинственный вой, Брыкин ударил со всей мочи, намереваясь, видимо, рассечь "ведьму-оборотня" на две части. И в этот миг кончик плети предательски извернулся за спиной и ужалил скрипача в глаз. Брыкин упал на колени и взвыл сильнее прежнего, теперь уже от невыносимой боли.

Неделей позже музыкант выписался из больницы. Лечащий врач обещал, что зрение вернется. Рано или поздно. Нужно только все время капать вот эти капли и не пропускать плановый осмотр. Фролкин надолго завязал со спиртным. Он все пытался вспомнить какой-то план, способный помочь родному хозяйству, что озарил его тем вечером, но так и не вспомнил. Ретривер с черной полоской на морде благополучно вернулся к хозяйке. А местная коллекция страшилок пополнилась еще одной историей.

Рассказчики называли ее "Про красную скрипку", и она не имела ни малейшего отношения к собакам.

Синяя баба

- Потому что там демон живет, - дед вытряхнул на ладонь мятую папироску. Спичка на миг осветила морщинистое лицо, обрамленное огромной седой бородой. Сладковатый дым самосада заполнил комнату. - Потому и Черный лес.

- Какой еще демон? - внук осторожно приоткрыл печную заслонку. Маленькие лепестки пламени нетерпеливо перескакивали с щепки на щепку. Уже можно подкладывать поленце покрупнее.

- Самый настоящий демон. Души похищает, детей в лес уводит, кровь пьет, - старик задумался. - Выглядит, сказывают, как голая синяя баба с хвостом и рогами. Только умеет превращаться в обычную. И одетую.

- Копыта? - смекнул внук.

- Верно. Копыта остаются, - дед одобрительно кивнул. - Так только и отличишь. А как распознал - беги что есть мочи и не оглядывайся.

- Это всегда так, - внук прикрыл заслонку. Можно ставить горшки в печь. Сперва мясо, потом кашу из отрубей.

- Да. Оглядываться никогда нельзя, потому что прошлое - тоже демон. Пьет кровь почище синей бабы, - дед вздохнул. Суставы опять заныли. Скоро погода переменится.

- Еще лесовики бывают, - внук поправил пожелтевшую шторку. Зимняя ночь за окном медленно одевалась новым снегом.

- Бывают, - кивнул дед. - Только у них отношение к человеку разное. Случается, идет какой забулдыга тропкой, обидит лесовика, тот его в чащобу и заведет. Навсегда, стало быть.

- До смерти?

- Да нет, навсегда, - старик потянулся к висящей на стене перечной мяте. Отщипнул от пучка несколько листьев и бросил в кашу. - Есть у них особая магия. По тайной тропке водить могут век за веком. Но так насолить им - это нужно умудриться. Вообще-то лесовики добрые. Свои цели соблюдают, да за прохожим наблюдают. Мяса не едят, только ягоды, орехи и мед. Иногда охотников спасают.

- А синяя баба? - внук поежился.

- Синяя баба - демоница. Из местных, - дед поставил в печь горшок с мясом. - Раньше у нее тут капище было, еще при удмуртах. Звали ее Кутысь. Очень злой дух. Болезни насылала, если заблаговременно не задобрить.

- Задобрить? - внук отодвинулся подальше от окна.

- Жертвой, - пояснил дед. - Теперь вот капища не осталось. Старики, что помнили, перемерли все давно. Лютует баба.

- Так, может, капище поставить обратно? - засомневался внук. - И козленочка зарезать. Вдруг перестанет детей в лес уводить?

- Было бы неплохо, но место знать надо. А как лесовики с водяными воевать перестали, так и все сильные места сокрылись, - дед вздохнул. - Цивилизация. В прежние-то времена каждый полдень между ними стычка была. Я раз из-за холма наблюдал. Такое не забудешь. С одной стороны десятка два лесовиков. Все с рогатинами и дубинками. С другой, значит, водяные. Эти с корягами. У водяных женщины тоже бойкие, драться любят. И вот началось, - дед взмахнул рукой. - Эх! Словами не описать. Такое...

- А кто кого? - в глазах внука горел неподдельный интерес. Мальчишка еще.

- Не помню, - дед улыбнулся в бороду. - Сбежал тогда. Перепугался, что заметят. Кашу ставь, можно уже.

Каша поспела быстро. И уже через несколько минут старик раскладывал по мискам запеченное мясо. Достал из серванта графинчик с настойкой. Плеснул в рюмку. Для аппетита.

Ужинали молча. За окном завывал ветер. Погода и вправду переменилась, не обманули суставы. Совсем недавно медленно круживший снег теперь несся вдоль улицы с бешеной скоростью. Не дай бог в такую пору оказаться в пути.

А внук думал о синей бабе и неожиданно для себя - пожалел. Каково ей сейчас в лесу одной-одинешеньке? Бедная, бедная. Может, от того и злая, что одна? Нужно, нужно устроить капище. Пусть ее балуется козьей кровью. А детишек в лес не надо уводить. Глаза его слипались. Под мерное тиканье настенных ходиков он погрузился в сон.

Приснилась белая поляна посреди Черного леса. Деревья замерли, согнувшись под тяжестью снега. Часы отбили полночь, и на поляну по едва заметной обледеневшей тропке вышла красивая демоница. Она трижды ударила ногой, из-под ее копыт на сияющий под светом луны хрусталь льда посыпались сапфиры.