Тринадцать баек, или сказки не для всех.

Варенькины именины

ВАРЕНЬКИНЫ ИМЕНИНЫ

- Нет, нет и нет, папенька! Бал! Не иначе, бал! – юная особа по имени Варенька топала толстыми ножками по паркету и махала, в сердцах, руками, требуя от родителя в пятнадцатые её именины устроить маскарад с фейерверком, пуншем и музыкантами. И пусть даже придется он на самый день Пасхи.

А надобно вам сообщить, что девицей Варенька росла до последней крайности избалованной. Папенька её, потомственный купец, Осип Карпович Лисянский, нужды в деньгах не знал и оттого доченьку свою баловал часто и щедро. Но был он человеком верующим и допустить маскарада в день святого праздника не мог.

- Душа моя – говорил он – ну потерпи же один только день! Уж после Пасхи я тебе такой чудный бал устрою, что ни одной графине не снилось! И костюмы, и музыка будет, и гостей, и подарков полон дом! Один только денечек подожди! Ну негоже гневить Господа !

- Ах, негоже? Негоже, папенька? Ну так и не надобно мне бала! Празднуйте Пасху и будьте покойны, что не стоит тратиться на мои именины. А я удалюсь к себе и, пожалуй, умру от слёз и разбитости!

- Милая моя! Ну ведь одно дело отпраздновать именины за домашним ужином, а другое – устроить маскарад в Христово Воскресение! Какой грех! Ну подожди же один только день!

Но Варенька не желала слушать. Она громко топала по ступеням, поднимаясь в комнаты, и растирала по щекам горючие слёзы. Важнейшей и тайной причиной её печали было то, что каждый год, аккурат на Пасху, в дом купца Лисянского приезжал Федор Петрович Горин, генерал - аншеф и давний друг папеньки. Так повелось, что два друга уже много лет справляли Светлый Праздник вместе, в окружении своих родных.

В компании генерала Горина, обыкновенно, пребывал его сын Павлуша, который занял собою совершенно всё сердце капризной девицы. А так как желанные гости в доме Лисянских дольше пары дней никогда не задерживались, у Вареньки было крайне мало времени на то, чтобы насладиться компанией Павлуши и произвести на него приятное впечатление. И это время она мечтала провести в пышном празднестве.

- Всё! Не надобно более слов, папенька! Я стану умирать! – ответила родителю Варенька, громко хлопнула дверью и защёлкнула замок.

Ночь Осип Карпович провёл беспокойно. Он ходил без сна по дому, стукал потихоньку в дверь детской, а услышав в ответ всхлипывания, сам едва не плакал. А поутру за чаем, когда Варенька скушала вместо пяти привычных булочек с вареньем две, он окончательно обеспокоился и сломался в своём решении.

- Ладно же доченька – молвил Лисянский – Будет тебе бал. Всё будет! Ты только, милая, не хандри! А уж всё остальное устрою непременно!

И так, значит, юная особа обрадовалась решению своего родителя, что скушала от счастья еще три булочки и поспешила на двор, к крестьянским девицам, веселящимся за окном.

А Осип Карпович, не откладывая дел в долгий ящик, выдал помощнику Луке денег и отправил справлять покупки, так как осталось до праздников времени всего ничего и отлагательства в приготовлениях были недопустимы.

В доме гремели сковороды и кастрюли. В главном зале накрыли столы на пятьдесят человек, а стены и полы были до блеска натёрты. Прислуга без перерыва сновала взад- вперед по дому, исполняя многочисленные приказы хозяев. Варенька беспрестанно крутилась у зеркала, примеряя красивые платьица, в нетерпеливом ожидании заветного дня. И он настал.

С самого пробуждения покрикивала девица на нерасторопную прислугу по мелочам и меняла, один за другим, туалеты. Когда приспело время ехать на пасхальную службу, с сердечными поздравлениями по поводу, одновременно, Пасхи и именин, в комнате Вареньки показался Осип Карпович.

- Нет! Увольте меня, папенька! Разве вы не видите, какими важными делами я занимаюсь? Поезжайте к службе без меня! А уж праздновать станем вместе! – суетливая каприза спряталась за ширму и ни в какую не собиралась оттуда выходить.

Зная упрямый нрав дочери, Осип Карпович только развел руками и поехал в церковь сам, в сопровождении нескольких мужиков. А Варенька, между тем, распорядилась накрывать столы. На белые скатерти, в фарфоровой и хрустальной утвари, были тесно взгромождены жареные индейки, большой печеный хряк с яблоком во рту, осетры, студни, разнообразные колбасы и разносолы. И, конечно, куличи и крашеные яйца. На столике поменьше, что стоял в углу, наставлены были вкруг блестящего самовара ароматные пирожные с морожеными ягодами и огромный торт с кремом и затейливыми вензелями. До приезда из церкви папеньки и долгожданных гостей оставалось совсем мало времени. Варенька в пышном параде взгромоздилась на подоконник с миской медовых орехов и стала ждать, вглядываясь в даль полей.

И вот, на проселке показались несколько бричек. Они лихо неслись, наперегонки друг с другом. Мужики свистели и гикали. Остановившись на широком дворе, папенька и гости, под восклицания «Христос Воскресе!» обнялись, поцеловались и дружно ввалились в дом.

- Христос Воскресе! – гикнули гости разом, когда перед ними в полном параде, в нарядной маске, появилась Варенька и кое- кто из прислуги.

Варенька проглотив ком обиды от того, что никто не восхитился её пышным туалетом, выдавила из себя «Воистину воскресе», и добавила :

- Вапчета у меня сегодня именины! Разве ты не сказал им, папенька? – под маской Вари брови были сердито сведены, а сердце от досады готово было разорваться.

- Долгая лета! С Днем Ангела, Варенька! Счастьица вам, милая! – загудели гости, которые, конечно, были осведомлены о двойственности праздника, и стали девицу поздравлять и дарить ей подарки. У Вареньки отлегло от сердца. Она рассыпалась в поклонах и приятных улыбках, принимая поздравления, и вдруг перед нею возник Павлуша, её долгожданный гость. Был он даже статнее и красивее, чем прежде. Широкоплечий, с горящими глазами, в военной форме – молодой человек пошёл по следам отца – генерала, став военным. Он улыбнулся, шаркнул ножкой и поцеловал руку именинницы.

- Будьте счастливы, Варенька! - промолвил он, и полные щечки девицы зарделись румянцем от смущения.

В ожидании остальных гостей, те, кто уже приехал, угощались чаем, плюшками и вином в малой гостиной. Варенька в уголке болтала со своими подругами, Лизаветой и Настенькой, веселыми красавицами- сестрами, которые, подобно имениннице, скрыли кокетливые глазки за цветастыми масками. Варенька всё время поглядывала в сторону Павлуши, который сидел на диване и частенько бросал взгляды в её сторону, от чего она краснела и тут же отворачивалась.

К трем часам гостей стало прибывать всё больше. Поздравляя друг друга с Пасхой , а Вареньку с именинами, они толпились в вестибюле. Стол в дальнем углу ломился от подарков, и Варенька была очень довольна началом праздника.

Вот двери зала распахнулись. Перед гостями, во всем великолепии, предстал стол с восхитительным угощением, и все присутствующие поспешили занять места вокруг него. Скрипки, труба и клавесин заиграли торжественный марш, и праздничное застолье началось.

- Какой прекрасный пасхальный стол! – довольно произнес подпоручик Дубровин, старательно прожевывая гусиный паштет- В жизни таких не видывал!

- Не пасхальный он! – сердито отвечала ему Варенька. – Именины! Именины у меня!

Её, откровенно говоря, очень злило, что гости всё больше поздравляли друг друга с Пасхой, чем её с Днем Ангела, а потому сидела она молчаливая и недобрая, и только Павлуша смягчал своим видом её сердце. Варенька ждала танцев. Как хотелось ей заплясать рука об руку со своим долгожданным гостем!

И вот, когда за окнами стало темнеть, прислуга зажгла в зале свечи. Гости, изрядно наевшиеся и довольные, откинулись на стульях в ожидании танцев. Столы были сдвинуты к стенам, и не заставил ждать себя тот момент, когда был объявлен вальс и музыканты заиграли нежную мелодию. Варенька, пребывавшая в компании Лизы и Настеньки, раскраснелась, видя , как к ней идёт Павлуша и уж было протянула ему ручку, как нежданно молодой человек, откланявшись, пригласил на танец Настеньку, а та, к досаде Вареньки, приняла приглашение.

Именинница была вне себя от злости и разочарования! Наружность её, конечно, была спокойна, но внутри она клокотала, словно кипящий самовар. Она ненавистно глядела на подругу, которая стройно кружила в танце с её, Вариным, возлюбленным, и приветливо улыбалась. Когда вальс был окончен, Настенька вернулась к подругам.

- Ах ты, гадкая разлучница! – прошипела, словно змея, Варенька.

- О чём вы, милая? – не понимала негодования подруги Настенька, которой были совершенно неведомы сердечные дела именинницы.

- Еще раз пойдешь с ним танцевать – повыдергиваю твои безобразные космы! Пущай со мной танцует! – Варенька была очень сердита и даже сжала кулаки.

Настенька не успела ничего ответить, как вновь подоспел Павлуша и, попросил её на задорную венгерку. Девица не отказала, а напротив, взглянув на Вареньку и гордо вздернув кверху носик, подхваченная кавалером, весело затанцевала.

Такого поворота событий именинница не ожидала. В слезах, она бросилась к папеньке и потребовала немедленно остановить бал, на что получила решительный отказ.

- Как же можно, доченька? – отвечал он – то устрой бал, то отмени его! Чего же ты хочешь? Нет уж! Здесь и мои добрые знакомые, и твои друзья. Мы не имеем права оскоробиться перед ними! Так что изволь, драгоценная, веселиться и не перечить мне!

После танца Настенька рука об руку с Павлушей, вернулась к подругам. Целуя её ручку, молодой человек проговорил:

- Надеюсь, милая Настенька, вы не откажете мне в удовольствии еще одного танца! – на что девица согласно кивнула головкой и подарила кавалеру очаровательную улыбку.

Затем Павлуша нагнувшись к имениннице, прошептал:

- А вы, Варенька, прошу , не трогайте волос Настеньки! Они диво, как хороши!

На том кавалер удалился, а Варенька, не выдержав сердечной муки и неудобства ситуации, в голос заревела и бросилась прочь из зала. Укрытием её стала полутёмная каморка при кухне, где она уединилась с блюдом мясного студня и стала безудержно горевать.

Часы в прихожей отбили полночь, а значит, пребывая в печали, Варенька провела в кухне не менее трех часов. К слову, выйти имениннице хотелось уже давно, но гордость не позволяла ей вновь появиться перед мерзкой разлучницей Настькой и гадким, ничего не понимающим Павлушей, будь он теперь триста раз неладен! Так Варенька сидела и злилась, доев студень и скрестив руки на груди. И вот, когда безделье уже стало изрядно ей докучать, а ожидание, что все бросятся её искать, не оправдалось, Варенька собралась, было, выйти, как в дверь каморки заглянул занятный молодой человек.

- Ах, вот где вы, моя дорогая Варенька! – воскликнул он и бросился целовать ручку именинницы – А я уж и не надеялся вас более увидеть! Какое счастье, что вы сыскались!

- Красиво балакает! – подумала девица, но вид молодого человека не казался ей знакомым.

Был он прекрасно одет, длинноволос и статен, и даже более красив, чем Павлуша. Манеры его и обходительность были головокружительны .

- Я с вами незнакомая, а потому очень уж вас стесняюсь – раскраснелась Варенька.

- Полно вам, милая! Зато я гляжу на вас весь вечер! Сердце моё замирает при виде вас и в день именин я приготовил вам подарок!

С этими словами из- за пазухи незнакомец вытащил шкатулочку, которую он тут же передал Вареньке. Открыв её, именинница с восхищением увидела коралловые бусы, о каких она совсем недавно стала мечтать, но еще даже не успела сказать о том папеньке.

- Ах, какая дивная прелестность! – воскликнула она! – А вы, стало быть, богатый?

- Не беден – отвечал гость – Но главное моё богатство здесь! – схватил он руку Вареньки и приложил к своему сердцу. – Чувствуете ли, как бьётся оно в присутствии вас, моя милая?

- Оё-ё-ёй! – закраснела Варенька, окончательно смутившись – Фи, какие ужасные манеры! А танцевать вы умеете?

- Конечно же, моя милая! – отвечал страстный незнакомец – но всем пышностям балов я предпочел бы пребывание с вами здесь, в этой чудной кухонке!

- Ах, я сейчас стану умирать от смущения! – сказала Варенька .

- А чем это так дивно пахнет от вас? – потянул носом гость.

- Чем же? –смутилась Варенька и принялась себя обнюхивать.

- Какой запах! Как же!- воскликнул гость – Это же мясной студень! Обожаю!

Варенька готова была сгореть от стыда, а гость между тем, продолжал:

- Студня у меня с собою, конечно, нет, но есть коробочка чудесных конфект, припасенных специально для вас, а потому, чтобы нам никуда не торопиться и приятно скоротать время вдвоём, давайте же пить чай!

Варенька , как смогла, заварила чай и подала на стол. Она, найдя, кажется, своё новое увлечение, открыв рот, с интересом слушала диковинные истории прекрасного визитёра и смущалась от его комплиментов. Определенно, он Варе нравился даже больше, чем бессердечный офицерик Павлуша! Гость же, делая паузы в своих рассказах, всё пытался Вареньку поцеловать, а та ловко уворачивалась, набивая рот конфектами и кокетливо хихикала.

И вот, в очередной раз, когда гость потянулся к ней, конфекту Варенька обронила. Нагнулась поднять. Глядит – а под столом, вместо ног человечьих у гостя – копыта. Выглянула Варенька из- под стола, не жива, не мертва от страха, а гость встал, глядя сердито, да и говорит:

- Ага, раскусила меня, шельма!

А потом изловчился и вмазал Вареньке кулаком по лбу так, что она скатилась под стол! А сам шмыгнул из каморки в кухню, прыгнул в дымоход и был таков!

Поутру Вареньку нашли, испуганную и совершенно косоглазую , лежащую на полу каморки. На столе, вместо шкатулки с драгоценными кораллами, лежала охапка сырых, прошлогодних листьев тополя, а вместо конфект дурно пахли козьи горошки.

Так Варенька дальше и жила, косоглазая и капризная. Годы спустя, она всё же нашла свою любовь в одутловатом, неуклюжем отпрыске статского советника Туркова. Они наплодили с десяток детей и до конца дней своих счастливо жили в имении купца Лисянского.

Настенька же с Павлушей обвенчались следующим годом. Она, прелестная, живая и восхитительная, состоялась как замечательная мать и хозяйка, а он, подобно своему отцу, дослужился до генерала и имел множество высоких наград.

И, сдается мне, для всех героев эта история закончилась очень даже неплохо.

Сундук городничего

СУНДУК ГОРОДНИЧЕГО

Люблю я, братцы мои, истории диковинные и замысловатые. Прямо до того люблю, что если кто заведёт рассказ о чем- то непостижимом и таинственном – так я сижу, раскрыв рот, не в силах оторвать своего внимания от повествователя и живо представляю себе всё то, о чем он говорит. Особо любимы мне истории нашей необъятной русской земли. Уж столько в её закромах интересных сказок да историй хранится, что за всю жизнь не переслушать.

Фантазия у меня живая и игривая, а потому любое интересное повествование я принимаю близко к сердцу и откладываю в своей памяти надолго. Но случается и так, что нерадивый рассказчик такой чепухи да напраслины поведает, что хоть плюй ему под ноги, жалея потерянного времени. И уж точнее некуда, совершеннейшей чепухой я счел бы представленную далее историю, если бы её свидетелем не явился мой добрый знакомец, бондарь Иван Никитич Хомков, которому я считаю нужным доверять.

Много лет назад, по соседству с цехом Ивана Никитича, содержал свою мастерскую сапожник Максим Назарович, по удачному совпадению с ремеслом – Сапожников. Мастером был он не ахти каким, частенько халтурил, а всё оттого, что любил выпить по поводу и без, да потрепаться о том- о сём с забегавшими к нему по пустякам товарищами – бездельниками. Через ту безалаберность частенько бывал Максим Назарович в ссоре с супругою своей, Галиной Львовной и её помощницей, девкой Глашкой. А потому, с горя, начинал он пить еще больше, и толку от его ремесла становилось всё меньше. В такие хмурые дни жил сапожник Сапожников в каморке при мастерской, и тесная обитель его наполнялась едким запахом крепкой махорки, сивухи и лука с уксусом, который гнал всякого зашедшего к нему, на противоположную сторону улицы, к более толковому мастеру.

В один из слякотных осенних дней, как раз в ту пору, когда Сапожников состоял в ссоре со своею супругой и пил уже третий день, в жарко натопленную мастерскую, в прекраснейшем настроении, вошёл его любезный приятель Тимошка Грищенко.

- Здорово – говорит- Максим Назарович! Ты чего без дела скучаешь?

- Тебя не спросивши! – хмуро ответил Сапожников, сидя на не заправленном топчане и выпуская из ноздрей едкие, густые облака табачного дыма.

Не глядя на приятеля, Максим Назарович плеснул из бутылки в стакан остаток водки, и опрокинув залпом в широко открытый рот, поморщился, занюхивая противную горечь засаленным рукавом зипуна.

- Ты – то чего приперся? – обхватил руками хмельную голову Сапожников – И не сидится тебе дома в этакую слякоть!

- Какой ты, друг, сегодня хмурый! – самым веселым голосом отвечал Тимошка – Ты лучше принимай-ка магарыч за мою обнову!

С этими словами приятель достал из- за пазухи пузырь зеленого стекла с лучшей водкой, которую принято было покупать по самым значительным поводам.

- Какую такую обнову? – в первый раз поднял на приятеля глаза Сапожников и обомлел.

Прежде неопрятный, рябой и очень просто одетый Тимошка теперь был чист и франтоват. На нем красовался новехонький сюртук, очень великоватый и не по погоде надетый, шляпа на англицкий манер поверх нечесаных рыжих волос, новые безразмерные шаровары в зеленую полоску и неношеные блестящие калоши. В этаком модном виде явился Тимошка к своему приятелю.

- Ты куда это так вырядился? – вскинул в изумлении брови Сапожников. – Откудова это у тебя, шельмец, барыши на такую одёжку?

- Ээээ, братец мой – улыбался, открывая бутылку, Тимоха – слыхал, наверное, скончался у нас на днях городничий? Ну так вот, схоронили его , честь по чести, а человек он одинокий был и не бедный, надо сказать. А из родственников у него – только сестра, дай ей Бог здоровья. Приехала барышня аж из самого Петербурга. Так вот, чтоб вещички покойного с собой не везти, она их за недорого продаёт. И ей хорошо, и людям радость! Да я бы при своих занятиях с полгода на такой гардероб горбатился! А тут – полный ансамбль, и что характерно, за сущие гроши!

Максим Назарович с тех слов протрезвел вмиг. Глаза его прояснились и почти просверлили Тимоху ошеломленным взглядом.

- И много ль добра осталось? - горячо поинтересовался он.

- Много. Но и желающих приобрести немало.- весело ответил Тимоха, наполняя стаканы.

Отвергнув протянутую выпивку и достав из- за печки узелок заначенных денег, Сапожников стрелой вылетел из мастерской и помчался к дому покойного городничего.

- Быстрее бы добежать! Диван куплю с зеленой обивкой! И сервиз! Тот, фарфоровый, в розовый цветочек, который я видел, когда носил городничему починенные сапоги! Ух, успеть бы только, а то налетят всякие оглоеды на дармовщинку – то!!! А если уж всё совсем хорошо сложится, то куплю резной буфет, что у городничего в кухне стоит. И из одёжи чего-нибудь! И из обувки модной! То- то тогда будут знать Галина Львовна с девкой Глашкой, кого олухом и пьяницей называть!!! Не иначе, умницей и кормильцем величать станут! - так думал Сапожников, пока бежал к дому городничего, и тем злее он становился, чем больше ему навстречу попадалось народу, идущего в противоположную сторону с большими узлами, полными всякого добра.

Вот идут веселые бабы, судача о дешево купленной одежде, шторах и покрывалах. Вот на скрипучей телеге проехал с ворохом иного добра чудесный диван с зеленой обивкой и резным буфетом рядом. Вот идёт одноглазый дед Григорий и продаёт фарфоровый сервиз в розовый цветочек за пять рублей. А сам – то, поди, за рупь купил, старый спекулянт! И дальше всё – люди, люди, люди… Сердце Сапожникова сжималось от горя. Он уже почти умирал от отдышки, когда влетел в пустые комнаты дома городничего.

- Есть ли какое ещё добро? – почти крикнул он, едва завидев вышедшую на его топот сестру покойного.

Барышня удивленно округлила глаза и указала Максиму Назаровичу на треснувшее овальное зеркало в резной белой раме, одиноко висящее на стене и на раскрытый старый сундук, не представивший для Сапожникова ровно никакого интереса.

-И всё? – раздосадовано выдавил он.

-Вы пришли чересчур поздно, всё остальное мы уже продали - сухо ответила дамочка.

Максим Назарович корил себя за то, что в пьяном забытьи он пропустил известие о таком выгодном предприятии, происходящем у него под носом и которым он не смог принести себе хотя бы малой пользы.

- И сколько же оно всё стоит? – после горьких раздумий спросил Сапожников.

- Да, пожалуй, забирайте за так – отвечала барыня – Зеркало треснувшее, а у сундука разболтаны петли.

- И на том вам моё огромное мерси! – откланялся Максим Назарович, приладил зеркало поверх сундука и в одиночку поволок выгаданное добро по осенней слякоти.

До дому он добрался, до нитки промокнув под проливным дождём, бранясь на непогоду и на тяжесть своей бесполезной ноши. Однако, за порог ступил, горделиво округлив грудь и задрав важно нос:

- А ну, бабы – крикнул он – принимайте-ка добро!

Галина Львовна с девкой Глашкой выглянули из кухни, а увидев принесенные Сапожниковым вещи, стали смеяться:

- Ходил, небось, на распродажу к покойному городничему, да не успел на горяченькое? Ха-ха-ха, ха-ха-ха!!!

-Ну-ка, цыц! – нахмурился Максим Назарович – Много вы понимаете в нужных вещах! - и не разуваясь, под возмущенные восклицания баб, поволок грязный сундук с зеркалом поверх крышки в спальню.

Войдя в комнату и плотно закрыв за собою дверь, Сапожников уселся на скрипучую кровать и стал внимательно осматривать принесенное добро.

- И не страшно – думал он – что зеркало треснуло! Зато вон какая рама красивая! Какие вензеля да узорчики! А у сундука новыми гвоздями петли прихватить – и как новый будет! А в остальном он вместительный и крепкий! И самое главное - эти вещи с чудесными качествами достались мне совершенно даром! Кто еще так умудрится? Разве не молодец я, Максим Назарович Сапожников?

Ход мыслей Сапожникова становился спокойным и даже чуть сладостным. Он почти уже не испытывал сожаления о том, что не успел сегодня сделать других, более грандиозных приобретений.

Он разделся, стребовал у Глашки горячего чаю с сушками и сначала прибил к стене зеркало, аккурат напротив кровати, а потом стал размещать в сундуке все вещи, которые только попадались ему под руку. И даже стянутые с ног немытые сапоги он разместил там же. Затем, удовлетворенный проделанной работой, Сапожников, чуя тяжесть в еще хмельной голове, рухнул на кровать и забылся крепким сном.

Проспал Максим Назарович до глубокой ночи. И спал бы он ещё, если бы не шум, который доносился из дальнего угла спальни. Похоже было, что кто- то тихо стучал внутри сундука.

- Что за нелегкая? – подумал Сапожников, лениво поднялся с постели и прошёл в угол.

- Кто это там стукает? – робко спросил он, уставившись на сундук сонными глазами.

Ответа не последовало, и Сапожников открыл крышку своего приобретения. Увиденное его совершенно потрясло.

Под крышкой сундука кипела и клокотала геенна огненная. Да, да, прямо таки огненная адова пропасть с кипящею лавой, бьющейся где- то далеко внизу. А посреди этой пропасти парил покойничек – городничий! Провалиться на месте – парил, аки херувимчик, только страшный, с усами и в фуражке, и злобно так смотрел на Максима Назаровича. И Максим Назарович смотрел на него. Изумлённо. Еще бы! А как бы вы изволили смотреть, увидев у себя в сундуке геенну огненную, или, положим, в шкапчике – райские кущи?

Так смотрели они друг на друга с минуту, не обмолвившись ни словом. Потом Максим Назарович, придя в себя, молча захлопнул крышку и что было мочи, заорал:

- Галяяаааа!!!!

Спустя несколько мгновений примчалась из передней комнаты его заспанная супруга в чепце, вооруженная, на всякий случай, кочергой, а следом за ней прискакала с метелкой наперевес девка Глашка.

- Ну и чего ты орёшь, дурень?- хмурилась Галина Львовна, подозревая нерадивого супруга на предмет белой горячки.

Максим Назарович и впрямь стоял белый от ужаса и горячий от обдавшего его жара из преисподней, но с признаками болезни это мало совпадало.

- А открой-ка, Галенька, будь так любезна, этот самый сундучок! – запинаясь, с загадкой в голосе попросил он.

Галина Львовна, недолго думая, открыла крышку и с непониманием происходящего посмотрела на пьяницу – мужа.

В сундуке, небрежно сложенные, лежали вещи, размещенные в нем накануне Максимом Назаровичем. Подозрительным было только одно - поверх этих самых вещей не было сапог. И ведь что интересно – грязь от сапог была, а самих сапог не было.

Максим Назарович не нашел ничего лучше, чем сказать:

- Кажись, там мышь шуршала. Так шуршала, так шуршала, что, того гляди, это была крыса!

-Э-эх! Допился, окаянный! – раздосадовано трепала за волосы мужа Галина Львовна.

-Галечка, а не видела ли ты моих сапог? – робко справился Сапожников у супруги, совершенно даже спокойно спустив ей выдранный клок волос.

-Так ты ж, чурбан, поплёлся в них в спальню вместе со своим сундуком! Глашка после того пол перемывала! - сердито ответила Галина Львовна и удалилась досыпать. Вслед за ней убежала спать и помощница.

А вот Максиму Назаровичу не спалось. Даже уже не по причине увиденного – теперь он был почти уверен в том, что всё ему приснилось. А вот утрата сапог была вполне материальна, ощутима, и к тому же, необъяснима.

Сапожников заглянул и под кровать, и посмотрел на шкафу, и даже заглянул в угол за сундуком – сапог не было. Тогда он решил еще раз проверить свою пропажу внутри сундука, а открыв крышку, взвизгнул, вновь увидев геенну огненную и парящего в ней городничего.

И он опять призвал бы на помощь Галину Львовну, но внимание его привлекла одна значительная деталь: на ноги городничего были натянуты его, Максима Назаровича, сапоги. А кроме того, сапожником овладела боязнь вновь разгневать супругу, и еще он не в полной мере доверял своим глазам , долго бывшим залитыми водкою. Всё это заставило Сапожникова смолчать.

Парящий в огненной пропасти городничий тоже не издавал ни звука, а только исподлобья, сердито, смотрел на Максима Назаровича.

Сапожников решил говорить первым:

- А позвольте-ка интересоваться, дорогой Иван Игнатьевич (так звали городничего), а что это вы позабыли делать в моём сундуке, да еще при таких вот интересненьких обстоятельствах, как мои сапоги на ваших ногах?

Лицо городничего стало строже.

- Вообще- то , Сапожников, сундук ентот – мой! А тебе он достался по счастливой случайности! Так что, считай, я сапоги твои взял как уплату за пользование моим имуществом!

- Ах ты ж рыло! – вскипел Максим Назарович - Помер, и еще умничать вздумал! Сапоги мои пошить, почитай, семь рублей стоит, а за твой сундук стародревний никто и рубля не даст! А ну, отдавай обувку!

Городничий прищурился хитро и прям налету стал сапоги снимать. Снял, и Максиму Назаровичу их одной рукой-то протягивает: - на, мол, забирай!

Потянулся Сапожников за своим имуществом, а покойничек - цап его за руку, и ну тянуть в геенну огненную. Как заорал Максим Назарович, да как давай брыкаться и вырываться из лап городничего! На крики его снова прибежала Галина Львовна с девкой Глашкой, и обнаружили горемыку у открытого сундука с переворошенными беспорядочно вещами, крепко прижимающим к груди грязные сапоги.

Заплакал Максим Назарович, рассказал супруге всё, что видел . О городничем, о потерянных сапогах, покаялся в пьянстве своём беспробудном и пообещал в воскресенье в церковь пойти. Пожалела его сердобольная Галина Львовна. Ведь русская баба – она строгая, но отходчивая. Велела Глашке чаю справить для супруга, а после его спать с собою положила, прежде дав наказ унести завтра поутру сундук обратно в покойничий дом.

Как словом, так и делом, трезвый, но очень обеспокоенный Максим Назарович с сундуком на тележке рано поутру отправился в дом городничего. Ушел, и с тех пор его больше никто ни в городе, ни в уезде не видел. Остались в напоминание о нём только грязные сапоги в большом сундуке, стоящем у ворот дома покойного городничего.

Неразменная монета

НЕРАЗМЕННАЯ МОНЕТА

Ох, братцы мои, и поганое же это дело – пьянство! Сколько через него народу, почём зря, сгинуло да испортилось – и сказать страшно! А только, порою, неймёт человечий разум, что водка до добра не доводит, и всё тянутся, тянутся страждущие руки до заветного шкалика с горькою, гадкою, и не понятно почему, желанною, жидкостью.

В стародавние времена пьянство на Руси было не в почёте. А всё потому, что трудолюбивому да основательному деревенскому мужику недосуг было проводить время за чаркою, когда кипела работа во благо семьи да отчизны, требующая сноровки и ума, непременно, как трезвого. Еще дед мой, помнится, крепче медовухи и кваса ничего не пил, и вон, какой деловой, крепкий да веселый был! И работа у него спорилась, и песня пелась. А пьянство завсегда считалось делом постыдным и неугодным русскому человеку.

А нынче что? Трактир на трактире, винокурня на винокурне! Глянешь на громадные бочки с водкой да винами, готовыми к продаже – и понять становится затруднительно, сколько же человек надобно, чтобы такое количество питья осилить.

Всему, мои друзья, своё время- и труду, и отдыху за чаркой. Но случается и так, что увлечется человек водкою без меры, загуляет, позабудет о семье, о рабочей страде и стыде перед товарищами, да только о выпивке и помышляет. А уж, как водится, сломанных пьянством судеб и жизней уже не вернуть. И живут такие люди без дела, и помирают, зачастую, незнамо где, да без креста и покаяния.

Знал и я таких. Последние были люди! Жили бесцельно, и всё думали, где бы, да с кем, напиться. В избах у них – шаром покати, бабы да дети битые и голодные ходили, а эти всё об одном думали, да обивали при удобном случае пороги кабаков. В воскресный день они христарадничали на паперти, а что получали, то тут же пропивали. И не было на них ни совести, ни удержу. Появлялся среди них такой, который мне запомнился особо. Скотина был, а не человек!

Фёдька Бузин родился калекою с сухою рукой, в семье зажиточного крестьянина. Через свой недуг был он с детства к труду не приучен. По хозяйству справлялся его отец с батраками, да мать с сестрами, а Федьке перепадали пустяковые дела, тягчайшим из которых было пасти коров за деревенской околицей. Но и ту работу выполнял он, абы как. Было дело, проспал он, а три коровы забрели на болото да потопли. То-то горя было семье! И так непутёво да криво у Федьки выходило с каждым делом и поручением.

А какой злючий был наш отрок – просто ужас! Собаку на дворе всё палкою изводил, котейке хвост выкручивал, младших соседских ребятишек щипками да едкими словами потчевал. Любил он и воробышков угостить потравленными зернами, и котят, при случае, утопить. В целом, сквернейший был отрок! Через нелюбовь соседских мальчишек и свою фамилию, снискал сухорукий Федька прозвище Бузина.

- Бузина! Бузина идёт! – верещали ребятишки, завидев долговязую, ссутуленную фигуру и разбегались в разные стороны во избежание тумаков и обидной брани. А Федька, ненавидя своё прозвище, бросал в мальчишек камнями, или больно жёг крапивою.

Годы шли, Бузина взрослел, а толку от его существования на свете не прибавлялось. Злой, вороватый и хитрый, всё же оброс он семьёй, но и мужем, и отцом был скверным. А когда помер его батюшка, так тут всему семейству пришлось не сладко.

Без трудолюбивого хозяина богатое подворье хирело, а как стал Федька пьянствовать – так и вовсе жить стало худо. В доме было скудно, а на дворе запустело. Всё пропил окаянный Бузина. Скотинку он какую зарезал, а какую на водку сменял. Бабы да дети от такой жизни выли, а Федька, знай себе, чудил да домочадцев своих, нет-нет, поколачивал. Уж год, как поле его не засеивалось ни льном, ни рожью, и не заставила себя ждать такая пора, что и на дворе, и в кладовых, и в ларях стало пусто. Голодно стало жить. Всё испортил Федька.

В доме Бузины, порою, и хлеба не бывало, чего уж говорить о молоке да каше? Бедная матушка, жена Федьки и детишки стали побираться по добрым людям в поисках пропитания, а вскоре и вовсе, нанялись на работы в соседнюю деревню. И остался Бузина один. Чтоб утолить свою поганую потребность, стал он воровать у селян то, что плохо лежит. То портки с рубахою с веревки стащит, то растоптанные лапти, то курицу у соседа. И всё это он, аспид, в трактир закладывал за стакан водки. Не единожды был Бузина бит за воровство, но и то не было ему уроком. Так и ходил он, без царя в голове, без гроша денег в кармане, одетый в рвань, да смердел так, что у людей глаза на лоб лезли. И стали все от него шарахаться да не любить. На Федькином окаянстве и приключилась та история, которую я собираюсь вам рассказать.

Был обыкновенный день. Вторник, кажись, или среда. Бузина, больной с похмелья, проснулся рано, но подняться с постели смог лишь к обеду. Руки его тряслись, голова готова была лопнуть, словно мыльный пузырь, а во рту было так сухо, что язык едва шевелился. Не найдя в доме ни воды, ни чего – либо съестного, Федька вышел из избы. Ругаясь на яркое солнце, шаркая ногами, брёл он по широкой улице.

Бузина немного времени провёл у колодца, утоляя жажду и умывая помятую свою морду. Головная боль не утихала, а потому, не медля, решил он пойти к трактирщику Козьме, просить в долг выпивки на опохмел. По пути, прихватил Федька неудачно висящий на жердине плетня чугунок и поковылял к трактиру.

- Здорово, Козьма! – просипел Бузина, войдя в низенькую, скрипучую дверь.

- Здорово, здорово, Фёдор! – отвечал трактирщик – А ты, как всегда, помятый?

- Угу- не смог ничего возразить Бузина.

- Ты, поди – ка, пришел мне долг, отдать, а? – сощурился Козьма и строгим взглядом впился в посетителя.

- Нечем мне, покамест, отдать, но я отдам! Отдам! Ты только, братец, налей мне ещё в долг, не откажи! А я отдам, всенепременно!

- Как же ты отдашь, Фёдор, ежели не работаешь? Ты только и знаешь, как глотку водкой заливать! Иди прочь! И без денег не приходи! Ни капли не налью тебе!

- А как же я работать должен? Легко тебе глумиться над калекой! – стал трясти перед трактирщиком своею сухой рукою Федька – Налей же, братец, а я как-нибудь заработаю! Невмоготу мне! Помираю!

- Иди прочь, Фёдор! Не порти воздух в моём заведении своим запахом! А нето огрею тебя по хребту дубиной сейчас же!

- Козьма, миленький, не откажи! Ведь помру – и некому будет тебе долга отдать! Одну только рюмочку налей, и я пойду! А себе, вот, в залог чугунок возьми!

- Э-э-эх, язви тебя, окаянный! У меня твоим залогом половина кладовой без дела занята! – наливая из маленького краника рюмочку, ругался Козьма. – На, подавись, оглоед, и больше чтоб я тебя без денег не видел!

Бузина опрокинул рюмку в широко открытый рот и облегченно выдохнул, садясь на лавку под окном.

- Я сказал тебе, пошёл вон! Нечего здесь рассиживаться! – указал Бузине на дверь Козьма .

- Ухожу, ухожу! – раскланялся Федька, пятясь – Добренького здоровьица! Благодарствую за рюмочку, Козьма!

- Принеси долг! – крикнул вослед трактирщик, а Федька наспех закрыл за собою дверь.

Бузина расселся тут же, на крыльце. Дела его обстояли скверно. Выпить хотелось ещё, а денег не было. Всё, что можно было продать из дому, он давно продал. Воровать было боязно, так как все и так думали, в первую очередь, на него. А мельник Лукич пригрозил, что ежели еще чего – нибудь, да у кого – нибудь на селе пропадёт, он спустит на Бузину своего злючего пса Тумана. А то было страшно. Пригорюнился, было, Федька от безысходности, да увидел вдруг проходящую мимо бабку Ксению. С нею, как и с Федькой, честные селяне старались знакомств не водить и обходили стороною, так как была Ксения черной знахаркой, и запросто могла на любого навести порчу, или сглазить.

- Эй, бабка! – крикнул ей вслед, удивляясь собственной храбрости, Бузина.

- Чего тебе? – продолжая свой путь, ответила Ксения

- А не расскажешь ли мне, как стать богатым?

Кажется, ничуть не удивившись, бабка обернулась и спокойно ответила:

- Отчего ж не рассказать? Пошли!

В душе Бузина уже жалел, что заговорил с ведьмою. Сделалось ему страшно, но отступать теперь было поздно, и он, петляя по задворкам, ковылял за бабкой.

Старый дом Ксении, к удивлению Бузины, был довольно опрятен и строен. Покоился он в тенистой сени клёнов и яблонь. Не приглашая Федьку в дом, бабка уселась на завалинку и впярив взор в Бузину, вопросила:

- Совсем тебе, штоль, милый невмочь?

Федька был удивлён ласковым обращением бабки. Он уже и запамятовал, когда с ним вот так, спокойно и без ругани, говорили.

- Совсем, бабуля! – отвечал он

- Не любят они все тебя, не понимают? Неведомо им, через какие тяжбы проходит человек, выпивши?

- Именно так! Именно так, бабушка! Ничего- то им, иродам, неведомо! А я страдаю! Ой как страдаю! Выпить хочется, а не на что!

- Стало быть, для того и богатым хочешь стать, чтоб было, на что выпить? – старуха, сощурив глаз, беззубо улыбнулась.

- И для того, и не для того! Рассчитаюсь с Козьмой, куплю ведро водки, накуплю скотины в хозяйство и стану жить весело и беззаботно! Тебя, конечно, отблагодарю, коли поможешь!

- Мне, милый, ничего не надо! А как тебе богатым стать, я научу! Слушай!

Сегодня же излови черного кота, посади в мешок и ступай к полуночи на погост. Как идти будешь, непременно приговаривай, что идёшь топить на реку кота, да мешок – то встряхивай иногда, чтоб животинка мявкала погромче! Встретится тебе человек, который захочет кота от злой участи спасти, да станет сулить тебе за него большие деньги. Не поддайся! Торгуйся до тех пор, пока не даст он тебе один только серебряный рубль. Тот рубль неразменный! Положишь его в карман – и будешь богат всю жизнь. На том отдавай покупателю мешок и уходи, без оглядки, что бы вокруг тебя не происходило! Дойдёшь до дома – дверь запри, всё так же, не оборачиваясь, а с рассветом живи богато, как наш император! Да только не смей ни у кого с того рубля брать сдачи, и тогда он всегда будет к тебе возвращаться!

- Ишь, как! А не шутишь ли, бабка? – задёргался в предвкушении Бузина.

- Да провалиться мне на месте, если вру, милый! – топнула ногою бабка Ксения.

Еще немного побеседовав, вдохновленный Федька с лебезящим видом откланялся и поспешил удалиться с глаз ведьмы, искать черного кота. На то дело он потратил времени, аж до самого вечера, но зверушка нужного цвета ему так и не попалась. Зато Бузина приметил, что на одном невысоком заборе сидит себе спокойно рыжий котичек и щурит глазки от заходящего солнца. Его – то он и решил сцапать, за неимением черного. Но, как вы знаете, коты – существа дюже прыткие, и схватить оного Федька смог лишь за хвост, а от того был нещадно оцарапан по рукам, лицу и прочему. Одной рукой управляться было сложно, но с горем пополам, Бузине удалось запихать животинку в мешок и накрепко завязать. Ругаясь на недовольно шипящего в мешке кота, Федька вытер кровь с рук и приложил к царапинам лопух.

За отсутствием других дел, Бузина решил двинуться в сторону кладбища. По пути он умыкнул пару морковок с чьего-то огорода, чтоб хоть как-то утолить накативший голод, похлебал воды из колодезного ведра, безо всякой цели попытался завязать беседу с попавшимися навстречу хлеборобами, да вскоре оказался за сельской околицей. Нести тяжелого и брыкастого кота для Бузины представилось не самым лёгким делом, потому как, стоило ему только закинуть мешок за плечо, как кот впивался когтями в спину, а нести мешок в вытянутой руке было тяжко.

Темнело быстро. По мере удаления от деревни, Бузина всё больше робел. А еще холодало, и он, совсем уж расстроившийся, для бодрости затянул «Когда б имел златые горы». Прошёл он уже порядочно, и даже устал. Миновав тернистый перелесок, Федька увидел в отдалении погост, и ему стало не по себе. Один, в плотных сумерках, у кладбища, в ожидании незнамо, какой страсти, Федька всё же решил не отступать.

- Несу кота топить! – тихо просипел он, следуя наказу старухи, и боязливо огляделся. Но вокруг не было ни души, только позади шелестел листвою перелесок, кругом колыхалась под дуновением ветра рожь, а впереди неприветливо чернел крестами вечерний погост.

- Кота, говорю, несу топить, уважаемые! Тута вот он, в мешочке – то! Ох, и нахлебается он у меня водицы!

Федька снова опасливо осмотрелся. Не заметив никого поблизости и в этот раз, он продолжил свой путь, и почти дойдя до кладбищенской ограды, снова промолвил:

- Кота топить несу! Никому, тут, часом, кот не надобен? Купите кота за недорого, а то сгинет зверушка за так! – Бузина потряс мешком, отчего кот снова недовольно заурчал.

Никого кругом не приметив, Бузина с досады плюнул под ноги, мысленно чертыхаясь на негодную бабку Ксению и её богомерзкую науку, и пошёл обратно, в сторону села. Шагал он быстро, потому как совсем уже стемнело и ему было боязно. В какой- то момент, минуя перелесок, Федька ,незнамо зачем, оглянулся и вдруг визгнул со страху, увидев идущего прямо за ним, высокого, седого, как лунь, деда с сердито сведенными бровями.

- Чего надо-то? – выпучил глаза Федька – И чевось это ты, дед, за мною прохаживаешься?

- Где ты кота топить собрался? Река-то, почитай, в другой стороне будет! – впился колким взглядом в Бузину старик – Иль ты не топить его шёл?

- А то моё собственное дело! – опасливо пятился Федька – Кот мой и дело моё! Хочу – топлю, хочу – в мешке, вот, выгуливаю! Тебя, дед, о том не спросивши!

- А твой ли тот кот, ась, Федька? – дед сверлил Бузину взглядом, а Федька, стращаясь, не смел смотреть старику в лицо.

- Конечно, мой! Стал бы я с чужим котом тута расхаживать! А откудова это ты со мною знаком, а?

- Ну, твой, так твой! А тебя, пьяницу, тут, поди, все знают! И я тоже знаю! Всё знаю про тебя! -сверкнул дед глазами.

- Чего привязался-то, а? Чего надо? – Федька уже готов был бежать без оглядки.

Лицо старика стало мягче, и он даже улыбнулся.

- Да вот, кота у тебя хочу выручить! Он у тебя какой будет? Не черный ли?

- Конечно, черный! – соврал Федька – Стал бы я тут с другим котом расхаживать!

- Точно ли говоришь? – старик зыркнул на Федьку так, что тот не смог не сказать правды:

- Ой, спутал я чего- то! Рыжий, аки солнце, рыжий он! Но я могу в саже его извалять, и будет он нужного цвета!

- Не надо! Давай его сюда! – протянул руку дед.

- За так не дам! Лучше утоплю! – попятился Бузина.

- Чего за него хочешь? – всё ближе подходил дед

- Богатства хочу несметного, чтоб нужды никакой не знать! – закатил в предвкушении глаза Бузина.

- За кота- то? Богатства? Ха-ха-ха! – упёрся руками в колени дед – Да ты с ума спятил! Али пьяный уже?

- Ничего я не пьяный! –обиделся Федька – Не хочешь покупать – так я пошёл!

- Ладно, уговорил! – говорит дед – Вот, держи гривенник!

Бузина чуть не крякнул от радости! Гривенник за кота! Это ж надо! Счастье- то какое! Но нет! Бабка не велела! Торговаться! Торговаться!

- Мало мне твоего гривенника! – отмахнулся гордо Федька – Мой кот поболее стоит!

Старик принял вид самый суровый и подошёл к Федьке вплотную.

- Червонец я дам тебе за кота! Отдавай мне его!

У Бузины чуть глаза с такого торга не выпали, но он решил держаться.

- Нет, дед – говорит он – отдай мне за кота один только неразменный серебряный рубль, и большего мне не надобно!

Дед стал совсем чёрен. Глаза его были злы. Он протянул руку и разжал ладонь. В свете луны на ней блеснула монетка, которая тотчас оказалась в руке у Федьки. Памятуя слова бабки Ксении, Бузина бросил старику мешок и без оглядки бросился наутёк.

Бежал он, что было сил, а вокруг него кто- то жутко выл, ревел медведем и плакал, словно младенец. Чей-то голос ругал Федьку последними словами, а чей-то предлагал ему остановиться и выпить за удачную сделку . Прямо под ухом Бузины раздалось лошадиное ржание, услышав которое, он едва не упал от неожиданности в бурьян.

Долго бежал Бузина. Уже нёсся он по тёмной своей улице, а ему всё мерещились кругом жуткие звуки и тени. Он вбежал в пустую избу и с силой захлопнул дверь, накинув на неё крюк. На том страсть прекратилась. Долгое время Федька сидел без движения на лавке, в тёмной горнице и тревожно вслушивался в окутавшую его тишину. А уже под утро, с первым криком петуха, одолел его сон, и Бузина без сил рухнул прямо на затоптанный пол.

Проснулся Федька к трём пополудни. Всё его тело болело, в голове беспорядочно роились мысли и он судорожно пытался вспомнить, что же было вчера. А вспомнив, сунул руку в карман и к своей величайшей радости, обнаружил в нем новёхонький серебряный рубль. Не помня себя от радости, уже через минуту Бузина нёсся по улице к трактиру.

- Эй, Козьма! – с самым деловым видом прошёл к прилавку Федька – Я тебе долг принёс!

- Да ладно тебе! Шутишь ли, Фёдор? – трактирщик выглянул из каморы, не веря своим ушам.

- Вот, возьми! – Бузина швырнул на прилавок монету.

- Ох же! – выпучил глаза Козьма – Рубль серебром? Откудова у тебя?

- Не твоё дело!

Бузина снова полез в карман и чуть не задохся от радости, когда нащупал в нём ещё одну монету. Но, всё же, сохраняя невозмутимый вид, он достал её и так же швырнул трактирщику.

- А на эту организуй мне четверть и огурчик на закусочку! Да сдачу себе оставь!

- Как угодно, Фёдор Максимович! – не верил глазам радостный Козьма, суетясь! То теперь был не посетитель, а праздник какой-то!

Молчаливо и чванно, оттопырив мизинчик, глушил Бузина за стаканом стакан и с удовольствием хрустел огурцом.

- Бывай! – махнул он рукою Козьме – Вечером ещё зайду!

- А залог –то! Залог свой изволите забрать, Федор Максимович? – любезно окликнул Бузину трактирщик.

- Без надобности мне! Пользуй, как пожелаешь! – ответил Федька и хлопнул дверью.

Выйдя на улицу и сунув руку в карман, Бузина засмеялся и стал плясать: в кармане была ещё одна серебряная монета.

Наш богач зашёл к лавочнику Горшенёву и купил себе целый парад – полосатые шаровары, алую рубаху с добротным жилетом и сапоги. Прямо там же обрызгался он заморскими духами и, отдав хозяину три монеты, очень довольный собою, пошёл дальше.

- Эй, Алефтина! – Бузина завидел сидящую на лавке с двумя прочими бабами, вдовую красавицу - соседку –Пойдёшь ли за меня?

- Чего удумал косматый бес! – Алефтина с подругами залились звонким смехом – Пойди проспись, Федька!

- Дуры вы, бабы! А ты подумай хорошенько, Алефтинушка! Я нынче жених завидный! – одну за другою, бросил Федька к ногам красавицы серебряные монеты.

Бабы, словно курицы на зёрна, кинулись собирать их, а Алефтина рот раскрыла от удивления и долго глядела вслед гордо удаляющемуся Бузине.

Федька, весьма довольный положением дел, прохаживался по селу. Навстречу ему попался на прекрасном скакуне гордый молодец Максимка Зыков.

- Эй, Максимка! – крикнул Бузина – А продай-ка мне своего жеребца!

- Ха! Чего удумал, пьяный чёрт! Откудова ж ты денег на него достанешь? На коне одна сбруя, почитай, пять рублей стоит!

- Возьму и сбрую, и коня! Сколь бы не стоили! – гордо подбоченился Бузина и стал выкладывать перед молодцем по монете.

Сделка оставила довольными и Федьку, и Максима. Бузина, безмерно довольный, вскочил на лихого коня и повернул назад, к дому Алефтины, производить впечатление.

Конь мчался по улице, Бузина гикал и смеялся, несясь быстрее ветра. Он приказывал прохожим убираться с пути, грозился потоптать всех конём, а особо неприятным своим знакомцам, попадающимся на пути и раскрывшим рты от изумления, Федька отпускал колкости:

-Чего, Макар, рот раскрыл? Тебе- то, почитай, не по карману такой конь? Нищета! Эй, Савка, убирайся с дороги, а то прихвачу тебе кнутом поперек спины, будешь знать, как мне дорогу переходить!

Совсем, знать, обнаглел Федька, от счастья! Так и мчался он, пьяный и дурной, а не удержавшись в седле, грохнулся оземь и насмерть свернул себе шею.

Схоронили его через три дня, соседи. Тихо, по-христиански. И так уж получилось, что погоревать над ним не пришли даже родные дети. Поганый был человек Федька Бузин.

Но и это не всё. В тот же вечер бессрочно сгинули те, кому окаянный пропойца всучил свои монеты. Максимку Зыкова пырнули в подворотне ножичком мимохожие разбойники и обобрали до нитки, когда тот возвращался домой. Лавка купца Горшенёва и трактир Козьмы, находящиеся по соседству, чудесным образом сгорели вместе с товаром и хозяевами. А Алефтина и её веселые подруги потравились к ночи молодым рябиновым вином – дурковатый служка вдовы, собирая в роще рябину, вместе с нужной ягодой собрал да поставил бродить волчью.

Так-то вот, братцы! Бойтесь, сердечные, даров лукавого! И водки бойтесь! Она, окаянная, совершенно точно, до добра не доведёт!

Родня, или похороны Пузанова

РОДНЯ, ИЛИ ПОХОРОНЫ ПУЗАНОВА

Нет, друзья мои, на свете ничего более скоротечного, чем время. Мчится оно так, что остается только диву даваться! В часы досуга я люблю вспоминать с самой глубокой нежностью свои давно минувшие молодые годы, надежных, озорливых друзей и милых девиц, бывших предметами наших воздыханий, а так же безобидные приключения того прекрасного времени, что зовется юностью. И кажется мне, что цвела и щебетала она только вчера.

Это сейчас стою я против зеркала и вижу седого, опершегося на трость, сгорбленного старика, а стоит откинуться в кресле, закрыв глаза -и надета на мне шинелька и фуражечка инженерного училища, а над губой пробивается смешной пушок, который являет собою крепнущую мою мужественность.

Вот, бегу я, прогулявши лекции, с друзьями, пускать в весеннее небо воздушного змея, или тырю у рассеянной буфетчицы пирожки с капустою прямо в потёртый портфель. А потом, с такими же ловкими и пронырливыми, как сам, товарищами, краснею в деканском кабинете под увещевания и возмущения жадной тётки.

Были у нас, конечно, и дружеские встречи за стаканчиком незрелого вина – нечастые, по – курсантски скромные, но вот вам крест, такие задушевные и весёлые, каких в моей жизни больше никогда не случалось. Что там ваши балы, да светские приёмы? Тьфу, скукотища какая!

А теперь, погляди- ка, дорогой друг, на мои бакенбарды и морщины! Пойди, познакомлю тебя со своими внуками, Никиткой да Евгешей. Скажешь ли, что еще давеча гонял я голубей по крышам, да с пылкостью первой страсти лазал на балкон третьего этажа к Лизоньке Ладыниной, читать стихи, и как выгонял меня взашей её строгий папенька?

Жизнь скоротечна и всякий человек проживает её по – своему: кто – то интересно и взахлёб, а кто-то уныло и однообразно, будто в старческом сне.

Человек, о котором я хочу вам поведать, на обыденность и неинтересность своей жизни посетовать, решительно, не мог. Речь идёт о моём драгоценном товарище, с коим мне посчастливилось вкушать бурную юность, и который был таким сложным нравом, что через него нелегко приходилось и его домочадцам, и крепостным, да и ему самому, порою. А уж какие необыкновенные идеи, подчас, посещали его голову, вы вскоре узнаете.

Иван Афанасьевич Пузанов был потомственным дворянином. Имел много земли, тыщу душ крестьян и очень приличную усадьбу на берегу живописного затона. И ясное дело, что многое досталось ему по наследству от батюшки, но крепкая хозяйская рука и практичный, расчетливый нрав привели имение к пышному расцвету. И деревню Новослободка, в которой находилось поместье Ивана Афанасьевича, все величали не иначе, как Пузановка, и то было начертано даже на подорожных столбах.

Праздности Иван Афанасьевич не признавал. Любил он, идя в ряд с мужиками, ровно класть косой высокую траву , или зарубить «в лапу» брёвна на строительстве деревенской церкви. А вечером, свободный от дел, садился он на лавку вместе с работниками и выпивал чарочку горькой, закусывая редькой и черным хлебом.

Крестьян за провинности он шибко не наказывал, но отчитать их, в таком случае, распоследними словами считал необходимым, чем более напоминал не барина, а злословного, залихвацкого разбойника. Но за свою непредвзятость и простоту был он деревенским людом очень уважаем и любим.

Много соли съел на пути к процветанию Иван Афанасьевич, много набил шишек. Но если и допускал он какие промахи в делах, то горький свой опыт мотал на ус и в другой раз поступал правильно. Из того складывалась его хозяйственность и закалялся крепкий, деловой характер. И настало в его жизни такое время, когда денег хватало вдоволь, имение процветало, но виски его стали белы, брови косматы, а лицо тронуто морщинами. И всё чаще стали приходить в голову Ивана Афанасьевича мысли касаемо того, кто после его упокоения унаследует поместье, не оставив без заботы тысячу зависимых от доброго барина душ.

Супруга Пузанова, Ольга Николаевна, уж несколько лет с миром покоилась на деревенском погосте, а единственная отрада, дочь Наденька, вместе с богатым мужем жила то в дождливом Петербурге, то в солнечной Италии и отца своего навещала редко, чем очень его огорчала. Из близкой родни в доме Пузанова проживал только старый его дядька, Сергей Дмитрич. Но и на него никакой надежды в делах не было. Во – первых, был он много старше Ивана Афанасьевича и в нём едва держалась душа, а во-вторых - совершенно лишен рассудка.

История с тем была связана странная: проснулся однажды ночью Сергей Дмитрич по нужде и побрёл через тёмный двор до отхожего места. Идёт он, значит, себе преспокойно, свечкой дорогу освещает и слышит кукареканье позади себя. Странно – думает - ночь ведь, темнота кромешная! Рановато для петухов будет! На той мысли обернулся он поглядеть на раннюю птицу, и видит: сидит черт на заборе, очи красные на него пялит да кукарекает. Тут брякнулся оземь Сергей Дмитрич, и со временем стал рассудком угасать. А нынче ходил он денно и нощно без дела, слова не проронив, да только кукарекал изредка.

Как- то раз, коротая один из ясных летних вечеров, сидел Иван Афанасьевич в кресле на веранде, пыхал трубочкой и смотрел, как солнце скрывается за еловым лесом. Рядом с ним суетился, раздувая самовар, Прохор –тщедушный, но дюже шустрый мужичонка, на котором держалось управление хозяйственными делами в барском доме. Доверял ему Пузанов всецело. А Прохор, чуя его доверие, служил без нареканий, и другим крепостным, лишний раз, спуску не давал, за что многие его недолюбливали.

- Вот так вот и жизнь наша, Проша, как солнце! – задумчиво молвил Иван Афанасьевич. Сияет, сияет, а потом и угасает неотвратимо! Скоро и моё светило закатится, а?

- Долгая лета вам, барин – слюбезничал Прохор – Как же это мы без вашего благородия будем?

- И то правда! Тыщу душ без пригляду оставить не можно! Чай, пропадут, когда меня не станет! Кому дела передавать, ума не приложу!

- А как же Надежда Ивановна, доченька ваша? В наследство, полагаю, она вступит, когда светило- то ваше закатится? – сощурил глазки крестьянин.

- И чего? Толку – то с неё? Баба ведь она и есть, баба! Цацки, платьишки, увеселения всяческие! Она ж, Проша, и в огород с детства не хаживала! Чего говорить о поместье- то? Нету! Нету у ней ни ума, ни желания на то! И муж ейный, осталоп, хоть и богат, а к труду не привычный! Живёт на деньги папеньки, балы посещает, да вино в Тоскане кушает! На то только его куриного ума и хватает!

- А сестра ваша с супругом? – не унимался Прохор

- Уж три года, как не видывал их! И в гости приглашал, и сам напрашивался – то у них занятость невероятная, то нездоровье, то еще какая западня! Нету на них всех надёги и доверия совершенно!

Припомнил Иван Афанасьевич еще нескольких своих родственников, но с одними из них он уже давно потерял связь, а иным, тем, что моложе, попросту не было дела до своенравного старика из глубинки. Да и прежде, не смотря на гостеприимность и радушие Пузанова, родня в его доме появлялась редко, что очень хозяина расстраивало. А его самого в гости никто не приглашал. Иван Афанасьевич связывал это со своей мужицкой прямотой и бесцеремонностью, которых не приемлет высокое общество, в котором его кузены, сёстры и племянники вращаются.

- Вот так, Проша – говорит грустно Пузанов – Помру я, а дел - то оставить некому! И почитай, никто из родни не приедет, чтобы проводить меня в последний путь!

- Полно вам, барин, о том беспокоиться! Вы у нас человек известный, много хорошего сделавший, а потому на том мероприятии народу будет – мильён!

Почти стемнело, и Пузанов зажег под потолком лампу. Прохор разлил по чашкам чай. Ненадолго на веранде воцарилось задумчивое молчание, прерываемое хлюпаньем горячего напитка, и вдруг было окончено восклицанием Ивана Афанасьевича:

- Знаю! Знаю что делать! Помереть мне надобно! Прямо завтра! Вот и поглядим, кто из родни явится!

- Бог с вами, барин! – перекрестился Прохор – Как это- завтра помереть?

-Эх, дурья голова! Не взаправду помереть, а понарошку, проверки для, так сказать! Вот и увидим, кто приедет, да как горевать будет. Заодно погляжу, послушаю, кто чего, да как рассуждать станет, может и найдётся претендент на моё наследство!

- Да как же это, Иван Афанасьевич? Может, не надо? Как же можно? – всплеснул руками Прохор.

- Да всё так же, как будто умер я на самом деле! Справим всё чин чином! Только ты, смотри, о том никому не проболтайся!

Прохор пытался возразить, но в голове Пузанова, одна за другой, уже роились мысли, касаемые придуманного им мероприятия. Уже за полночь написал он от имени Прохора с десяток писем родственникам с сообщением о своей скоропостижной кончине. Затем Иван Афанасьевич велел помощнику свезти корреспонденцию в почтовую службу и отправить адресатам. Как не пытался мужичонка отговорить барина от дурной затеи – всё было пусто. А к вечеру того же дня выделил Иван Афанасьевич денег на все необходимые приобретения, и велел выбирать всё самое лучшее. Потом он выдал Прохору ряд наставлений и удалился в дальнюю комнату, в которой предполагал находиться пред очами своих родственников в полном траурном параде.

И вот, настал тот момент, когда верный Прохор выбежал на двор, рвя на голове волосы и вопия во всю глотку:

- Братцы! Братцы! Барин – то наш преставился! Горе – то какое! О-ё-ё-о-о-й!

- Барин помер –вторили ему голоса – Иван Афанасьевич помер! Пузанов прибрался! Ой, какое горе- то!

Бабы верещали, мужики приобрели самый задумчивый вид, а Прохор, исполнив указание барина, вернулся в дом.

Весь день в поместье прошёл в обилии дел, поручений и хлопот. Крестьяне, подгоняемые Прохором, на месте не сидели. Кто творил уборку в господском доме да занавешивал зеркала, кто рубил на дворе кур и гусей к поминкам, кто носил воду в большую кадку на обмыв покойничка. Не без услады для собственного самолюбия, Пузанов слушал сквозь приоткрытое, занавешенное окно, как ревели бабы на дворе, поминая добрым словом доброго барина, и как тяжко теперь будет их житьё. В то время, как бедняга Прохор беспокоился о похоронах и поминках, Иван Афанасьевич, запершись в комнате, впервые за долгие годы, отдыхая от дел средь белого дня, читал книгу, спал и сам с собою играл в шахматы. А к вечеру он услышал, как за дверью заходится кашлем Прохор – то был знак, что помощник идёт не один, и что барину следует лечь неподвижно на заранее приготовленную кушетку. Немного потянув время, открывая замок, Прохор вошёл в комнату в компании попа Никодима. Священник, узрев Пузанова недвижимым в полумраке комнаты, сквасил такую скорбную физиономию, что Прохор едва не пустил слезу.

- Жил раб Божий на свете, и не стало его! – возвестил поп – Но за все добродетели стану читать над усопшим молитвы всенощно, дабы упокоился в мире Иван Афанасьевич, а в час Страшного суда встал в один ряд с праведниками небесными!

Надо сказать, тема Страшного суда очень живо будоражила фантазию отца Никодима. А особо увлекал его и заставлял трепетать тот момент откровения, где мертвецы поднимаются из праха, чтобы «жить во плоти и предстать перед судом Господним». Страшным судом пугал Никодим и прихожан - мол, де, каждая мелкая провинность зачтётся им в последний день всего сущего, и без покаяния её никак оставлять не можно.

Самого же попа частенько видели в веселом от подпития расположении духа. На той радости мог он стырить у рассеянных соседей курицу, или, положим, корзинку сливы, как это случилось в прошлом году. На то разоблаченный отец Никодим, отмахнувшись от нападчиков, заявил:

- Я грешен! Но очень каюсь в содеянном! А вот вам негоже нападать на Божьего человека, тем паче, что он стоит перед вами в страшных совестных терзаниях! Что? Да верну я вам вашу корзинку! Сливу, конечно, уже не верну, а вот корзинку свою - пожалуйте, заберите!

Кроме Никодима священников в деревне не было и оттого ему прощалось многое. Должен же кто – то был крестить младенцев, покойничков, опять же, отпевать, службы воскресные вести!

И вот, прознав о том, что преставился Пузанов, поп живо примчался в его дом читать молитвы, а заодно, если повезет, испить вина и сладко покушать с барского стола.

- Надобно – говорит поп – зажечь здесь свечей поболее, а то совсем уж темно !

- Что вы, что вы, батюшка! – замахал руками Прохор, опасаясь, что при ярком свете обман барина будет раскрыт – лето ж на дворе! Мы, вон, и окна занавесили, чтоб солнце не светило на барское тело! От свечей- то, почитай, тепло пойдёт, да начнет наш покойничек тухнуть да подванивать!

- И то правда – не стал спорить поп – но пару- то я всё же затеплю – негоже покойничка без свечей отпевать !

Пока отец Никодим делал приготовления, Прохор, не желая того, чтобы живого барина отпевали, принёс в комнату две бутылки медовухи и порядочно закуски, чтобы поп не скучал, а лучше – чтобы крепко набрался и проспал до утра.

- Вы – говорит – батюшка, покушайте, меду испейте, а потом и за дело принимайтесь! Ежели чего надобно будет, так меня зовите! Я только к гробовщику съезжу, а потом буду на дворе!

Поп, важно кивая, согласно прикрыл глаза и позволительно махнул рукой, чтобы Прохор скорее удалился. Когда дверь была заперта, оставшийся наедине с покойничком Никодим развалился в кресле у стола и стал обозревать комнату.

- Хороши хоромы! – говорит он – При таких хоромах так мало на церкву жертвовать – грех! Не стану вот тебя, сукина сына отпевать, поглядим, как ты до Страшного суда на том свете маяться станешь!

Иван Афанасьевич с тех слов едва не затрясся на своей кушетке. Ведь это он, еще при старом священнике, отце Василии, построил в деревне добротную церковь, оснастил ее утварью и не пропустил ни единой воскресной службы! И не его вина, что после благочестивого Василия епархией был прислан дурковатый Никодим, толку от которого было, как с козла молока и давать денег которому было глупо – всё равно бы спустил на всякую напраслину!

А между тем, поп испил медовухи и теперь с удовольствием откусывал от вареной гусиной ножки да жевал так, что только бородёнка тряслась. И всё это он, окаянный аспид, по сторонам зырил, да примечал, что где лежит. И вот, поднялся он с кресла, подошёл к шкапчику и давай по нему, значит, шарить! Открыл шкатулочку, посчитал лежащие в ней ассигнации, пошарил еще, сунул за пазух несколько конфект из нарядной жестяной коробки, и не найдя более ничего для себя интересного, шкапчик закрыл. Потом он выпил еще меду, побродил по комнате и открыв сорокоуст, стал творить над Иваном Афанасьевичем молитву.

Читал он не долго, потому как в горле пересохло и хотелось пить, а кроме медовухи Прохор никакой жидкости не оставил. Но и это не расстроило отца Никодима. Он допил бутылочку, вышиб пробку из второй, испил еще и продолжил читать. Читал он, читал, а коварная жидкость тем временем, в голову ему ударила и речь связала начисто. И с языка его такая околесица слетать стала, что и сказать неудобно! Решил тогда поп дать себе роздыху, улёгся в кресло да зычно захрапел.

- Ах же ты, бородатый бес! – негромко, но от души, заругался, приподнявшись на кушетке, Иван Афанасьевич – Не посмотрю, что ты поп! Выволоку на псарню, да велю высечь розгами, как последнего вора! Ишь, удумал по шкапам шарить!

Негодование хозяина нарушил кашель Прохора, доносившийся из –за двери. Нарушил он и безмятежность сна отца Никодима. Иван Афанасьевич едва успел улечься обратно, а поп вскочить на ноги и начать песнопение, прежде чем Прохор вошёл. Но запел Никодим не зычно и громко, как прежде, а сипло и сбивчиво, потому как пьяным глазом своим он разглядел, что покойничек шевелился, укладываясь на кушетку, и это его очень испугало.

В комнату вошёл Прохор в компании нескольких мужиков, несущих большой, под стать барина, гроб и широкие чурки под него. Велев попу не прекращать молитв, мужики переложили Ивана Афанасьевича и вышли прочь. Но поп был лишен покоя. Когда все вышли, он подскочил к Ивану Афанасьевичу, впярил в него очи, пытаясь уловить хотя бы малейшее движение тела, затем спешно перекрестил его и положил поверх гроба деревянную крышку. На всякий случай. Потом Никодим подошел к столу, надолго приложился к бутылке и снова рухнул в кресло. Какое – то время он смотрел с опаской на гроб и вслушивался в тишину, а потом вновь, захмелевший, незаметно для себя, уснул.

- Ах, милый мой дяденька! Какая злая судьбина разлучила нас с тобою! - отец Никодим проснулся от нежданных восклицаний франтоватого господина, заломившего руки над гробом. Помимо него в комнате находились два мужика, расставляющие лавки и проворные, хлопочущие девки. Прохор стоял рядом с дверью и осуждающе глядел на нетрезвого священника.

- Сами виноватые! – поднял брови поп - А на кой это такой случай вы мне мёду аж две бутылки дали? Мне б и одной хватило! Вот теперь сидите тут не отпетые!

В другой раз следовало бы гнать попа оглоблей до самой околицы, да сегодня случай был не тот. А между тем, вновь прибывший модник разве что не катался в горе по полу. Он закатывал глаза, сморкался в платочек и голосил.

- Ах, дяденька! Как долго не виделись мы! Но я каждый день вспоминал о вас! И вот…И вот вы лежите, не в силах сказать мне и единого прощального слова! Спите ж, и будьте покойны! Ваш племянник Модест Сивцов позаботится о вашем погребении, и о вашем прекрасном имении!

- Ишь, какой шельм! – подумал Иван Афанасьевич – Позаботится он! Уж лет семь, как его в гости зазываю - и не явился ни разу! И даже на похороны своей тётки не приехал! И на письма мои не отвечал! А тут, надо же, приперся, чёрт вихрастый!

Модест Сивцов был артистом. Не первых, конечно, ролей, просто стоял в хоре таких же голосистых, как сам, господ и подвывал оперные партии. Платили за то скудно, но высоких амбиций ему было не занимать. Был он одет со вкусом, благоухал духами и вёл себя, как настоящий городской каприза.

- Ах, как кружит голова! – упал на кушетку артист – Велите принести мне чего–нибудь крепкого для успокоения!

- Ишь, какая сопля ранимая! – подумал Иван Афанасьевич.

- Принесите водки! – распорядился девкам Прохор.

- Что? Водки? – выпучил глаза артист – Чтобы такая чуткая и известная натура, как я, пил водку? Я вам не мужичьё какое-нибудь! Коньяку! Непременно коньяку! Самого лучшего, что есть в этом доме!

- Так, это… того, барин… не обессудьте, в доме у нас коньяков не водится! – отвечал Прохор – Иван Афанасьевич до них не охоч, а гости в дом только местные приходят, все люди простые да непритязательные! Изволите ли меду?

- Эх ты! Таких, как я, господ, медовухой поить? Да, Бог с тобою, неси! – махнул ручкой Модест Сивцов. – Вот вступлю в наследство, не вздумай тогда поперечить в моих вкусах!

Пузанов едва сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не устроить взбучки племяннику. Но, поборов в себе страсти, он лежал, недвижим и безмолвен.

В скором времени, в комнате воцарилось спокойствие. Прохор сидел рядом с Иваном Афанасьевичем и отгонял от него мух, поп Никодим полулежал за столом с закрытыми глазами, а Модест Сивцов стоял у шкапчика, пил медовуху и жрал конфекты из жестяной коробочки. Сидел у гроба и Сергей Дмитрич, дядя покойничка, и изредка кукарекал. Общалось собрание, изредка перебрасываясь фразами, да всё о том, кто проведет ночь с покойником.

- Увольте меня от этого занятия! – говорил Модест – Я едва с дороги и очень утомлён! Пускай бдит батюшка!

- Барин, так отец Никодим не может! Вы только гляньте на него! – отвечал Прохор.

- Убргрммхмм! – отвечал батюшка, приоткрыв глаза.

- Увольте, увольте! – отмахивался Модест.

- Что ж, тогда я! – развёл руками Прохор.

Разговор прервала кухарка Марья, заглянувшая в комнату.

- Прощеньица просим! Там еще господа, приехавши!

Прохор бросился на двор, встречать припозднившихся визитёров, а Модест Сивцов прильнул физиономией к стеклу, чтобы поглядеть, кто явился. А явилась ко двору Пузанова его родная сестра с мужем, Ирина Афанасьевна и Павел Николаевич, люди комплекции дородной и пышной, одетые в шелка и рюшечки. Владели они соляным рудником где- то на астраханщине и от того были не бедны. Но и не столь богаты, как усопший их родственник. Они вошли в комнату, немного похныкали, для порядку, над усопшим, а потом велели Прохору соорудить на стол снеди посытнее да погорячее.

Когда на столе появились горячие щи и картофель с грибами, усатый Павел Николаевич, уминая ужин, сделал замечание Прохору:

- Учти, мужик, если будешь возиться с приказами так же долго, когда я стану барствовать, буду сечь тебя самолично, пока не станешь расторопнее! Уж я-то с тобою цацкаться не собираюсь!

Иван Афанасьевич, уже изрядно затёкший от долгого лежания, сейчас с огромным удовольствием размял бы руки о наглые физиономии своей родни, но всё же, решил повременить.

- Помилуйте! Вы? Барствовать? – из рук Модеста Сивцова выпала вилка. – Да вы поглядите на себя! И с чего это вы взяли, что станете наследником?

- А с того, что Надьке, дочке Ванькиной, дела нет до поместья! И жизнь у ней и без того сладкая! А мы Ваньке самые близкие родственники после нее будем! И любил он нас прямо до невозможности! А вот вы не вякайте здесь, пока мы вас из нашего именья не попросили!

- Что? А ну, сами пошли вон, и вообще, заканчивайте – ка жрать с моего стола! Вон! Вон, же, я сказал! – завизжал Модест Сивцов.

Тут Ивана Афанасьевича словно обдали кипятком. Он вскочил из гроба и закричал:

- Хрен! Хрен вам всем, а не наследство! Сами все идите вон! И ты, и ты, и ты! И попа заберите с собою! Прохор, спускай собак!

Последствия этой выходки были для каждого свои. Модест Сивцов обмочился и в последствии в театре играть уж не мог по причине заикания. Зато вскоре он женился на старой богатой вдове и спустя малость времени унаследовал её имущество. Сестра Пузанова, Ирина Афанасьевна, вместе с мужем, голося со страху, бежали без оглядки до самой деревни и в поместье Ивана Афанасьевича больше никогда не появлялись, даже тогда, когда тот помер взаправду. Поп Никодим, увидев страшное, два дня скрывался в сарае, жарко молясь и думая, что настал Страшный суд и мертвые поднялись из своих могил. Пить он бросил совершенно, и подворовывать тоже. А под конец жизни даже заслужил любовь и уважение паствы. Сергею Дмитричу страшный случай вернул рассудок. Верно говорят, что клин клином вышибают! Он стал веселым, сообразительным и живым, как прежде. Явился он хорошим подспорьем в многочисленных делах Ивана Афанасьевича и доброй для него компанией, но, на всякий случай, в нужник по ночам больше не ходил.

А дочь Пузанова, Наденька, найдя отца в добром здравии, превелико обрадовалась и даже осталась в поместье вместе со своим мужем, которому, к слову, управление имением пришлось очень даже по душе, и именно они, в конце концов, стали наследниками Пузанова. И уверяю вас, ни Иван Афанасьевич, ни тыща крепостных о том не пожалели.

Кисет с зубами

КИСЕТ С ЗУБАМИ

Множество раз воспетая творениями наших сочинителей-соотечественников, русская зима у каждого из них одинаково крепка богатырским духом, алым румянцем на щеках веселых молодок, снежными городками, лихими катаниями на санях, да прочими разудалыми забавами. И всё это приправлено мелодикой гармони, молодецкой удалью и всеобщей веселостью . Но, скажу вам по чести, зима в русской глубинке никакого сравнения не имеет с зимой веселой, столичной, где катки, ледяные горки и веселые ярмарки делают это бесцветное, зябкое и скучное время года скоротечнее и веселее. У нас, на Олонецкой стороне, зимы другие. Суровые.

Иной раз, снега выпадает столько, что, если не расчищать, покров его к середине зимы почти полностью скрывает окна первого этажа. В юные годы мы с товарищами забавлялись тем, что прыгали в гигантские сугробы с верхотуры, а потом с азартом и смехом выбирались из холодного, белого плена.

Ледяные ветры с Белого моря приносили на онежские берега лютые морозы, которые заставляли нас подолгу не выходить, без надобности, из дому. В такие дни все печи и камины в нашем доме гудели, втягивая в черные дымоходы рыжие языки пламени. Сухие поленья трещали, рассыпаясь сотнями искр и нам с братом Николашей и сестрою Оленькой, оттого становилось тревожно и вместе с тем, очень тепло и хорошо от окутывающего нас домашнего уюта. Маменька, или няня кутали нас в одеяла и пледы и подолгу рассказывали занимательные истории, а мы в сладкой полудреме слушали, ожидая приезда с завода нашего отца-инженера, трудолюбия и обязательности которого не мог нарушить ни мороз, ни снег, ни какая другая западня. А вечером, отужинав, мы собирались в гостиной, где отец раскуривал длинную турецкую трубку и развлекал нас играми и беседою.

Время шло, и мы, некогда хрупкие дети, взрослели и уже сами вносили свою лепту в процветание и преуспеяние города Петрозаводска и во славу российской земли. Мы, крепли и менялись, а вот олонецкие зимы остались прежними – снежными и морозными.

Но и в самую лютую стынь, жизнь в нашем городе била ключом. А потому, коротая долгие зимние вечера, многие мои знакомые, зачастую, собирали в своих домах гостей.

Пасьянс, игра на бильярде, фанты или жмурки развлекали нас часами. А после, утомившись, мы рассаживались, кто куда и проводили остаток вечера за беседою. И хорошая история в таких собраниях имела вес золота. А уж если повествование таило в себе подтекст мистический, то, гарантированно, оно занимало внимание почтенного общества целиком.

Представьте: камин горит, дамы вжимаются поглубже в кресла, господа затаивают дыхание. Какой- нибудь исправник, приняв вид самый загадочный, вещает публике историю о привидении или колдунье. Всё вокруг окутано атмосферой таинственности. А я стою, как воды в рот набравши и никакого мрачного повествования мне на ум не идёт, потому как необъяснимых историй со мною, отродясь, не происходило. И потому, в подобных собраниях я более являлся слушателем, чем рассказчиком.

И всё же, в один из дружеских вечеров, характерную историю я припомнил, хотя рассказывать её собравшемуся обществу не стал. Всплыла она из глубин моей памяти, из далекого детства. Рассказана она была не мне, я лишь явился её невольным слушателем. Поведал её тогда уже очень старый, но не по годам крепкий, мой прадед, во время семейной прогулки. А приключилась та история с его прадедом. И как вы понимаете, события, о которых пойдёт речь, случились очень давно, и за достоверность их я отвечать не берусь.

Корнями своими фамильное древо наше уходит в Малороссию. Оттуда прибыл на службу к императору Петру Алексеевичу мой прадед, много лет назад, и навсегда обосновался в России. А его прадед, которого звали Грицай, жил в самом начале мятежного шестнадцатого века.

В то время Малороссия была краем, раздираемым с востока и запада неодолимыми, грозными силами. С одной стороны – королевство Речи Посполитой, взметнувшее над католическим западом свои красно – белые , словно кровь и кости, стяги. Чванная, мощная и неудержимая шляхта, дерзающая загрести малоросскую землю своими длинными, цепкими руками. С другой стороны – Русь, успевшая ко времени описываемых событий насовать по зубам и шляхте, и ее союзникам, крепко закрепившаяся в Малороссии, и компромиссов в вопросах подданства этого многострадального края знать не желающая. А с третьей стороны - народ оседлый, испокон веку живший в этих землях – гордая, как орел, немногочисленная в отношении двух остальных сил, но несгибаемая и волевая – запорожские казаки, из которых происходил мой предок. Верой и правдой служил он Богу и отчизне в чине сотника, строго бдел хозяйство богатого хутора, да стерег участок границы от ляхов.

Случилась раз между казаками и шляхетским отрядом жестокая стычка. Бились долго, много крови было пролито и с той, и с другой стороны, но ни одна из сил не брала верх. Тогда шляхетский полковник предложил решить исход битвы рукопашным единоборством, как, порою, случалось в стародавние времена, на что казацкая сила, потерявшая более половины бойцов погибшими, ответила согласием. Со своей стороны ляхи поставили огромного, глумливого панича с пудовыми кулаками, а от казацкой силы на поле вышел малорослый, грязный и тщедушный Стёпка Шалый с закатанными по локоть рукавами окровавленной рубахи. Стали смеяться над ним ляхи, не зная, что ударом кулака валил Стёпка наземь годовалого бычка. Смеялся над ним и огромный панич. Но не успел он поднять своих грозных рук, как упал замертво, ударенный в висок расторопным казаком. По такой скоротечности, не признали подлые ляхи исхода поединка и продолжили бой. Уже к ночи, претерпев большие потери, казачья сила одержала верх. Богато тогда поживились православные. Множество сбруи, коней, оружия, пороха и золота было отбито у врага. Порадовались казаки своей добыче, погоревали над погибшими братьями и разбив стан, устроились на ночлег. Достали горилки, развели костры и коротали время за беседою.

Сотник Грицай, раненый в бок польской пулей, подозвал к себе Шалого Стёпку и тяжело молвил:

- Спасибо тебе, братец, за то, что вызвался на смертный бой с неприятельским рыцарем! За храбрость и верность твою ничего не пожалею, проси, чего хочешь!

- Дозволь, сотник, мне погодить с просьбою! – отвечал Стёпка - Голова моя хмельна, а спьяну могу я попросить сущую безделицу, которая при ясном уме радости мне не доставит!

- Пусть так, Степан! – ответил сотник.

Стёпка Шалый казаком был достойным. Служил в подчинении Грицая, десятником, и жил вместе с женой и малолетним сынком на дальнем хуторе, но по первому зову мчался он, с саблей наголо, на выручку своим товарищам . В бою был он норовист и грозен, а в часы мира весел, не чурался выпить лишний раз и являлся надёжным другом для прочих казаков.

Времени прошло довольно с той ночи. Грицая выходили, и в конце лета он с несколькими товарищами и богатыми дарами отправился в Сечь просить у атамана людей для подкрепления отряда. Атаман принял сотника радушно, людей обещал снарядить и послать на укрепление границы не далее, чем в конце осени. А Грицай пустился в обратный путь. На подъездах к хутору, сотник далеко оторвался от своих провожатых. Уже видел он вдали соломенные крыши хат, слышал пение девок за околицей, спешился у ореховой рощи и побрёл шагом, смакуя каждым вдохом душистый августовский вечер.

- Здорово, пан сотник! – услыхал Грицай знакомый голос

Из рощи выходил верный товарищ его, Степан.

- Здравствуй, братец – отвечал ему Грицай – А чего это ты по кустам в потьмах шаришь? Иль приспичило?

- Не приспичило!- отвечал Стёпка Шалый – Дело у меня к тебе!

- Так, ты меня тут караулишь? – удивился сотник.

- Помнишь ли, Грицай, обещал ты исполнить, какую угодно, просьбу за храбрость мою?

- Так и чего же? – нахмурил брови сотник – Проси! Я от слов не отступаюсь!

- Отдай мне кровь свою! – завопил Стёпка, клацнул зубами и бросился на товарища.

Ударом руки сшиб он Грицая с ног, лишив чувств, а потом, надкусив, присосался ртом к вене.

В чувства сотника привели подоспевшие товарищи. Грицай рассказал им о нападении Степана, чем немало смутил попутчиков.

- Не обессудь, пан сотник – говорил старый казак Иван Запрягайло – Но Стёпку уже месяца три, как волки погрызли. Помер он недалече от этого окаянного места. Я сам его гроб землёю засыпал.

- Как так, помер? – не поверил услышанному Грицай – Здесь он был! Напал на меня!

- Думаю, пан сотник, пока выздоравливал ты, да накопившиеся дела справлял, за тем и не сумел узнать о смерти товарища. А он помер, и то совершенно точно, вот те крест!

Всю оставшуюся дорогу Грицай молчал. В хату вошёл он понурый, обнял детей и жену, сел на лавку у окна, налил горилки и выпил за помин души храброго товарища своего. А когда жена его подтвердила страшные слова Ивана Запрягайло, стало сотнику страшно.

Ночью Грицай не мог уснуть. Рана на руке болела и нарывала. Казак поднялся с постели и вышел на двор, незнамо, зачем. А поутру нашли его, с разорванным горлом, совершенно обескровленного, лежащим у калитки.

Погоревали люди над сотником, схоронили честь по чести, да стали жить, как прежде. Только вскоре стали хуторяне шептаться, что ходит к ним ночами Стёпка Шалый да всё пытается, окаянный, кровь у людей высосать. То у детей, то у припозднившихся на улице селян. Извёл он напрочь свой хутор и теперь, в поисках пропитания, пришёл на грицаевский. На той страсти, пошли мужики к могиле Степана, и увидели, что деревянный крест над могилою сгнил напрочь. Выковали тогда они крест из железа, на длинном, остром перекрестии, да вбили в холмик, пронзив насквозь гроб беспокойного мертвеца. Но и это не успокоило Стёпку, а лишь разозлило. Крест быстро ржавел, а упырь стал входить по ночам в дома и воровать кровь у спящих. В скором времени, извёл проклятый мертвец весь хутор. Лишь некоторые селяне, смекнувшие, в чём дело, сумели спастись, покинув окаянное место.

С тех пор, стоял хутор пустой и безлюдный. Стоял бы так и дальше, если бы атаман в Сечи не узнал, что изрядный участок границы состоит без охраны и что прежние его стражники чудесным образом сгинули. Отряд, обещанный им Грицаю, снаряжен еще не был, а потому послал атаман на разведку всего с десяток бывалых рубак.

На хутор казаки прибыли еще засветло. Объехали дворы, осмотрев на предмет всяческих подозрительностей, а найдя несколько обглоданных покойничков, стали смекать, в чем тут дело. И так неприятно им от своих догадок сделалось, что лучше бы отбиваться от сотни ляхов, да делать было нечего. Супостата было решено сыскать и по случаю, привезти в Сечь.

Найденных мертвецов казаки схоронили, да к вечеру стали искать ночлега. Облюбовали они для того дела сотничий дом на высоком яру. Обозрение от него – наивысшее, в закромах –съестного на целую армию. Стали товарищи развлекаться песней да горилкою.

Был в той компании казак по имени Павло Кречет. Приспичило его, хмельного, уже затемно, пойти на двор. То ли звёзды созерцать, то ли ещё чего. Вышел он, а позади себя слышит шаги лёгкие и едва ухом уловимые. Не успел Кречет обернуться, как набросился на него исхудавший да бледный, оголодавший на пустынном хуторе, Стёпка Шалый. Повалил казака наземь, да всё пытается, окаянный, зубами вцепиться.

На крики Кречета высыпали из хаты на двор его товарищи. Одного из них, умом скудного, да богатого силою, высокого да широкого, казачки называли Дубынею. Дубыня тот Стёпку за шею – хвать, да от товарища оторвал. Держит над землёю упыря, да невидаль этакую, зубатую, в подробностях, разглядывает. Бьётся в его руках Стёпка, словно взъярившийся кот, конечностями машет, когтями руку казачью издирает. Не по нраву Дубыне пришёлся такой брыкастый супостат. Сжал он кулак покрепче, да давай Стёпку по щекам лупить. Бил – бил, пока упырь все зубы свои не выплюнул.

- А это – говорит Дубыня – чтобы нечем было брыкаться!

С теми словами шмякнул он Стёпку оземь и сломал, окаянному, обе руки. Взвыл упырь, вскочил на ноги и дал такого дёру со двора, что только ветерком пахнуло. Постреляли ему вслед казаки, для порядку, собрали в кисет выбитые зубы, чтобы атаману представить, да ушли в хату.

Поздно ночью, когда все остальные казаки, растянувшись на лавках, во всю глотку, храпели, Дубыня проснулся от того, что кто – то стучал в окно. Глядит – а это упырь Стёпка лбом стукает. Руки- то сломаны!

- Чего надо? – говорит ему Дубыня – За добавкою ли пришёл?

А упырь на него глядит жалостно, да и говорит:

- Отдай зубы мои, казак! Ох, как нужны они мне! Не по праву ты их забрал!

- А ежели не отдам - говорит Дубыня – чего будет- то?

- Погибель неминуемая мне будет! – говорит упырь – Отдай, а я тебя щедро отблагодарю!

- Ой, ли! Щедро, говоришь?

- Щедро, казак, щедро! – шипит беззубым ртом Стёпка – Знаю я, где зарыт старый клад с золотом да дорогими каменьями! Нам, нечистой силе, все секреты открыты! Покажу! Только зубы отдай!

- Ух, какой хитрый! – говорит Дубыня – Я тебе зубы отдам, а ты меня и загрызёшь, пока я копать буду! Нет уж, сперва показывай, где клад, а потом и о зубах разговаривать станем!

Делать было нечего. Повёл упырь казака в лесную чащу. А тот идёт позади, факелом светит, лопату на плече крутит, да смеётся, как это смешно у Степана сломанные руки телюпаются. Вскоре дошли до места. Встали под раскидистой елью, и упырь скомандовал:

- Тут копай!

Поддел казак землицу раз, другой – звяк – вынимает из ямки ведро, войлоком укрытое. Войлок убрал – а ведро полнёхонько драгоценностями всяческими и каменьями самоцветными. Доволен стал Дубыня.

Стали они возвращаться на хутор. Идут, а казак и спрашивает:

- А скажи –ка, бес окаянный, мне вот что: получишь ты обратно свои зубы, и чего делать станешь?

- Стану я, казак, люд православный изводить да горячую кровь сосать! Искореню все хутора в округе, а потом пойду в Киев, и буду там лютовать да злодействовать!

- Экий ты страшный! – говорит Дубыня – А как же ты, кровосос, зубы свои в рот вставишь? Руки – то, почитай, у тебя нездоровые!

- И то правда! – отвечает упырь – О том я и не подумал. А поможешь ли мне во второй раз, казак? Покажу я тебе за то ещё один клад, поболее того, что ты откопал!

- Нет, мне и этого в достатке! – отвечает Дубыня – Обещание я своё сдержу, зубы свои ты получишь, а вот вставлять их не стану, уговора такого не было!

Озлобился упырь, аж ноги задрожали. Но виду не подаёт. Дошли они до хаты, вынес Дубыня на крыльцо кисет с зубами, в траву их вытряхнул, да крикнул упырю:

- Собирай!

Завыл Стёпка Шалый с той несправедливости, стал по земле ртом шарить собирая зубы, да за тем делом его рассвет застал. Бросился он, стремглав, в ореховую рощу, да едва успел укрыться в тёмном овраге до первых петухов. А Дубыня, от греха подальше, зубы собрал обратно в мешочек, на кузне их молоточком поколол да утопил в пруду за околицей.

Еще некоторое время видели люди на окрестных хуторах беззубого, поломанного упыря, выпрашивавшего ночами под окнами пошамкать сырого мясца, да за тем делом его мужики изловили и сожгли. С тех пор, никакой более чертовщины в тех местах не случалось. А храбрый Дубыня, оказавшийся не таким уж простаком, всю свою жизнь прожил в достатке и уважении товарищей.

Дом вурдалака

ДОМ ВУРДАЛАКА

Ох, и долгий же срок – двадцать пять лет на государевой службе! Что впереди у солдата – неведомо, а позади – усатые командиры, душные казармы, да звон штыков в рукопашной. И не нажито ничего, кроме воспоминаний о боевой славе. На побывке в родной деревне был единожды, двенадцать годов назад. Вспомнит ли кто его теперь, узнает ли? Как там тятька с мамкою, как любезная Елизавета с детишками? Дети – то, небось, совсем уж взрослые! Ну, ничего! Главное- до дому добраться, а там- будь, что будет. Родная земля и согреет, и накормит. Эх, и заживём же мы! Хоть полжизни уже за плечами, зато вторая её половинка еще впереди!

Шел тысяча восемьсот тринадцатый год. Ещё не успела отдышаться Россия от войны с французом, не сошли ещё с солдатских ладоней твёрдые мозоли, причиненные рукояткой звонкой сабли. Но победили ведь! Истинный, Бог, ну и задали же мы их Наполеону! Вовек не расхлебает! Ведь всё именно так, как когда – то молвил святой Александр Невский: - «Кто с мечом к нам придёт – от меча и сгинет!». Сами ни к кому с войной не суёмся, и к себе сунуться не дадим. А всё потому, что крепок и могуч русский дух, и потому, что более всех остальных земель в этом мире, Бог возлюбил православную - русскую.

Солдат войска государева Григорий Урванцев возвращался со службы в родную деревню, что укрылась меж зелёных холмов в полусотне вёрст от Тулы. Новые сапоги с пряжкой оставляли следы на пыльной дороге, на широком потёртом ремне висела именная сабля, подаренная Григорию командиром гвардейского полка за былые заслуги, кивер был чуть сдвинут набок, а за спиной висел, набитый, походный ранец.

Третий день в пути. Миновал уже и леса, и по болотам пробирался, и дождь его поливал – не унывает солдат, идёт себе твёрдым шагом в сторону родного дома. Где ночь застанет – там добрые люди приютят. А не приютят – сядет он под деревом, разведёт огонёк, сухарей достанет, забьет трубку – и сидит, не тужит. А по утреннему холодку – снова в путь.

А нынче солнце палит. Да такое, что трава в поле пожухла, а земля нагрелась так, что тепло её обжигает ноги через подмётки. Дурно солдату от жары, а кругом – ни деревца, ни тенька. Вода во фляжке на донышке плещется.

- Эх, неладная! - утёр рукавом лоб Григорий.- Где ж мне переждать эту преисподнюю?

Солдат опёрся на верстовой столб и осмотрелся: воздух, согретый полуденным солнцем, струится, на небе – ни облачка, даже птицы в такую жару не летают. Поле, поле кругом. И тихо. Только кузнечики в траве стрекочут. Вдалеке, в стороне, из которой шёл Григорий, клубится облако дорожной пыли.

- Не иначе, кто едет! – подумал солдат – Вот, и испрошусь в попутчики.

И впрямь, недолго времени прошло, как солдат увидел запряженный тройкой обоз.

- Вот и тенёк, глядишь, будет! – подумал солдат.

- Тпру-у-у! – Натянул вожжи крепкий мужик на козлах. – Здорово,- говорит -служивый!

- И сам не хворай, православный!- прищурил глаз Григорий.

- Далеко ли, солдат, путь держишь?

- Да доколе вы по этой дороге едете, до туда и я! Возьмёте в попутчики?

- А отчего ж не взять? – говорит мужик – Полезай в обоз!

Влез солдат под полог – а там тень, прохлада. Быстро он повеселел, спину выпрямил, и сидит молодцом.

Кроме доброго мужика, который назвался Василием, в обозе ехал его брат Степан, супруга Авдотья, и трое детишек – один – годов десяти, а двое – совсем маленькие. Хорошо они солдата встретили – добрым словом привечали, водой чистой напоили, да стали про житьё- бытьё солдатское расспрашивать.

И рассказывал солдат, как хмурились тучи над Бородиным полем, как звенела сталь и гремели пушки, как схлёстывались в противостоянии хвостатые драгуны, уланы, доблестные гусары, и как шла в наступление под градом пуль пехота.

Внимательно слушали солдата добрые люди, а детишки и вовсе, рты раскрыли.

Дел в дороге нет, день проходит без премудростей. Так и тут – поговорят, поспят, покушают малость, да снова поспят. Один Василий за дорогой зорко следит, да лошадок кнутиком стегает. Так и вечер настал.

Дорога шла лесом. Когда солнце скрылось за далёкими горами, из лесной чащи вышел старик. Голова - седая да растрёпанная, одет в рвань с заплатами, котомка через плечо перекинута – не дать, не взять – нищий. Встал дед посреди дороги, поднял вверх костлявую руку – и встали кони в дыбы, ржут тревожно.

Натянул Василий вожжи, да и спрашивает у деда:

- Куда, добрый человек, путь держишь?

- Да тута, недалече. Не возьмёте ли старика в попутчики? Ноги мои слабы, ночь в лесу застанет – не уберегусь от зверья. – отвечает старик. А голос у самого громкий, зычный.

Не по нраву Василию чудной старик, но по доброте душевной отвечает он:

- Ищем мы ночлега, дедушка! Ночь наступает! Коли ты не торопишься, полезай в обоз, а с утреней зорькой с нами в путь двинешься.

- Не тороплюсь. – хмуро отвечал старик- А ночлег здесь рядом – в паре вёрст есть хутор старый. Есть и крыша над головой, и колодец, и конюшня, и печка. Езжай прямо, а как увидишь сворот налево- так нам туда.

С этими словами сел старик на край телеги, спиной ко всем, ноги свесил, да глядит молча на убегающую дорогу. А коней словно подменили – тянут тяжело, не так, как раньше. Словно обоз доверху тяжёлыми камнями набит, храпят сердито.

Хотели добрые люди разговорить хмурого деда, узнать куда едет, откуда путь держит. А старик отбрехается парой слов – и дальше молчит, на дорогу смотрит.

А солдат лежит рядом с дедом и спящим прикидывается. Да только чует он неладное. Сердитый до боли дед, и пахнет от него сырой землёй да прелостью.

Скоро обоз повернул на узкую тропку, бурьяном поросшую: давно здесь никто не ездил, не хаживал. Деревья и кусты, растущие по обочинам, цепляются кривыми ветками за обоз, словно хотят его остановить. По правую руку стоят, покошенные временем, деревянные кресты – могилы живших здесь когда- то людей. Впереди – большая лесная поляна, посреди которой чернеет большой рубленый дом. Окна пустотой зияют, сгнившая крыша ввалилась наполовину и травой поросла. Дверь на ржавых петлях скрипит. Вокруг дома – плетень, на дворе – овин, стаюшки, навесы, и всё запустелое, покошенное. А ведь когда- то знатное хозяйство было!

Остановилась телега. Вылезли добрые люди, косточки с дороги размяли, собрали узелки со снедью, да идут в дом. А Григорий, знай, на деда косится, подвох чует.

Идёт старик в стороне, лицо отворачивает, словно не хочет, чтоб на него смотрели.

Через просторные темные сенцы вошли в дом. Добротный он был когда- то! Потолок высокий, в углу белеет русская печь. На почерневших стенах – полати, да раскрытые сундуки под окошком. По широким половицам разлился лунный свет, а о тусклое стекло мошки бьются. Ну, какая – ни какая, а всё же крыша над головою.

- Ну, а теперь нам огонёк нужен. – сказал Григорий. – Он и осветит, и согреет, да и вообще с ним уютнее. Сходи- ка ты, Степан, на двор, да дров наколи.

Степан без лишних слов пошёл к поленнице, а солдат, чуя неладное, к окну подошел. То на Степана посмотрит, чтоб c тем чего дурного не случилось, то на чудного деда. А тот стоит посреди горницы, и, кажись, на солдата смотрит, только одежда рваная в темноте белеет.

Тук-тук – стучит на дворе топор. Вскоре вошёл с охапкой дров Степан и стал укладывать их в тёмную топку печи.

Григорий достал из-за пазухи огниво и стал разжигать сухие щепки.

- Пойду я, покамест коней распрягу! – повернулся к двери дед.

Солдат отбросил огниво и вскочил на ноги:

- Я с тобой, дедушка! Подсоблю! А то ты, видать, устал с дороги – то!

- Нечего за мной шлындать!- недовольно сказал дед – Я тебе не немощь какая- то, с конями, погляди, управлюсь!

Не нравится старик солдату: строптивый, норовистый, не без секретов. Слышит он: снова кони ржут. Выждал он немного времени, да и говорит мужикам:

- Чудной старик этот. Будто замышляет чего.

А мужики только кивают: - согласны, мол.

- Пойду я погляжу, чего он там делает- сказал солдат и, вынув саблю, вышел из дому.

Из обоза был выпряжен только один конь. Со стороны конюшни опять раздалось ржание, и солдат бросился на звук.

Выглянул из-за угла. В распахнутых воротах конюшни он увидел лежащего на гнилой соломе коня, над которым склонился косматый старик и с жадностью сосал из мохнатой шеи горячую кровь.

Вспомнилось Григорию, как рассказывала ему в детстве бабка о неприкаянных покойниках – вурдалаках, которые по ночам встают из гробов и сосут людскую кровь. Трудно человеку совладать с силой и хитростью такого мертвеца. Говаривали, что в давние времена изводили эти чудища целые деревни.

И впрямь, а с чего бы старику землёй смрадить ? С чего лицо прятать? Страшно стало солдату. Не за себя страшно, а за добрых попутчиков своих, а особливо – за деток малых.

Быстро, но бесшумно, как по военной науке, бросился солдат в дом. Двери на засовы закрыл, да окна занавесил. Стал в ранце рыться.

В тот момент Авдотья с детьми уже спала на печи, а мужики сидели и тихо разговаривали, глядя на огонь.

- Чевось там? – поднял глаза Василий.

И рассказал солдат, что видел. Испугались мужики: на верную смерть их дед заманил. Чего делать – то, охрани, Господи?

А солдат достал из ранца кулёк с солью и сыплет её. У порога сыплет, у окон, вокруг печки. А сам молитву творит:

- Охрани и спаси нас, раб твоя, Господи! Укрой нас дланью своей бережной! Мать Богородица, Никола Угодник, придите во свидетели страхам нашим и отвратите их от нас!

Потом солдат снял с шеи нательный крест и повесил в дверях.

Мужики, перепугавшись, схватили кто топор, кто ухват для горшков, и стоят, ждут, что будет дальше. А солдат сидит на лавке, да точилом саблю правит.

- Да не бойтесь вы, мужички!- говорит он- Боженька – то он всё видит! Не даст православным от лиха сгинуть!

Тихо в горнице. Только ребятишки на печке сопят, да поленца трещат в печке. Тревожно мужикам. Луна уже высоко поднялась, светит в горницу жёлтым глазом.

Вдруг скрипнуло ветхое крылечко. Ещё раз скрипнуло. Дёрнулась сенная дверь – закрыта накрепко. Дёрнулась дважды- упали железные навесы на пол, открылась дверь. Вошёл дед в сени. Дёрнул дверь в горницу – не поддаётся. Дёрнул дважды – сломался надвое железный засов.

Стоит в дверях дед, брови хмурит, да чавкает. Глаза красные, рот открыт, а во рту – зубы, острые, как иголки. Рубаха кровью испачкана.

Хотел старик в горницу пройти – да соль заговоренная не даёт. Увидел крест, перед собою висящий – озлобился, аж дрожит весь.

А солдат встал с лавки, да и говорит ласковым голосом:

- Чего же ты, дедушка, не проходишь? Вон, мы уж и огонёк развели.

- Не хочу – говорит дед – Там лошадь издохла. Пойдём, посмотрим!

- Я тебе, дедушка, сейчас так, посмотрю, что не рад станешь!- отвечает солдат, а сам саблю поднял, рубить готов.- Так посмотрю, что глаза твои красные вовек больше не откроются!

Вытянул мертвец руки, хочет схватить солдата, да крест не даёт ему в горницу ступить.

Тут дед и говорит:

- Всё одно: всех погублю, костей своих не соберёте!

Тут солдат как кинется на мертвеца – и давай его саблей рубить! Воет дед, отступил в сени, а солдат, знай, сечёт его во всю силу. Тут и мужики налетели. Степан старика ухватом к стене прижал, а Василий топором рубит.

Секли его, рубили – семь потов со лба сошло – стоит дед. С рассеченной грудью стоит, мясо кровавое по всему телу клоками висит, руки отшибленные в углу валяются. Кряхтит дед, а зубы скалит.

И видит солдат: в груди разрубленной сердца нет.

Пятятся уставшие мужики назад, в горницу. А дед им вслед:

- Ну, держитесь, окаянные! Всё равно, по-моему будет! Живьем не уйдёте!

Да как завоет:

- Микула, Митрофанушка, и все прочие! Вставайте! Искалечил солдат окаянный родителя вашего! – и вон из сеней!

- Вот те на!- молвил солдат, передыхая в горнице на лавке.- Сколько воевал, а такого не видал!

Авдотья с детишками проснулись от воя страшного. Испугались, плачут. Степана и Василия дрожь бьет от страха: что ж это за невидаль такая с ними приключилась?

Отдёрнул солдат грязную занавесочку, и видит: шевелятся могилы на опушке леса, цепляются за покосившиеся кресты полуистлевшие руки. Лезут из гробов на поляну страшные мертвецы в белых саванах, да смотрят в сторону дома.

- Плохо дело! – подумал солдат, а мужики, увидев такую страсть, чуть чувств не лишились.

Очертил солдат с молитвой посреди горницы свят круг, да велел Авдотье с детишками в него сесть.

- А вы, братцы – говорит он мужикам – держитесь! Крепко держитесь! Ох, и жарко нынче будет!

Слышат мужики: кони на дворе ржанием исходят. Глядь в окно – а на них с десяток мертвецов повисло. Жрут лошадок, окаянные. Брыкаются кони, лягают нечисть копытами подкованными, а совладать не могут. Одолели их со всех сторон.

Смотрит солдат: тут и дед безрукий к лошадке подступил чинно. Разошлись перед ним вурдалаки, а тот к лошадиной шее и прильнул.

- Крестная сила с нами, крестная сила с нами - твердят мужики, а у самих от страха чуть сердце из груди не вырывается.

Кто- то стучит в окно в другой половине горницы. Кинулся к нему Григорий. А там- баба мёртвая с мертвым младенцем на руках.

- Пустите – говорит- переночевать! – а у самой зубы острее Григорьевой сабли.

- Экая хитрая сыскалась!- хмыкнул солдат, окно открыл, да как даст ей саблей по тонкой шее!

Покатилась по земле страшная голова, тело на траву упало. Заревел, как боевая труба мёртвый младенец.

- Дык, вот как их бить надобно!- смекнул солдат.- Стало быть, без головы и бесовщине никак!

А между тем, нежити уже полные сени набились. Пройти в горницу не могут, крест да соль заговоренная мешают – стоят, скалятся. Злые, страшные. Детишки с матерью плачут, глаза закрыли от страха.

Вперёд вышел безрукий старик и сказал стоящему рядом с ним здоровенному зубатому детине:

- А ну, Митрофанушка, принеси- ка мне сердце вон того солдатика!

- Неможно, батюшка, мне в избу войти! – отвечает страшный Митрофанушка- вишь, крест висит!.

Тут дед разбежался и грудью втолкнул в горницу своего жуткого сына.

Что с тем творилось! Упал вурдалак наземь, трясётся, воет от боли дикой – крутит его святая сила. Тут солдат не растерялся. С разбегу рубанул его саблей по шее – Митрофанушка и успокоился. Покатилась голова прямо в свят круг, где сидела Авдотья с ребятишками.

Сынок её малый так испугался, что со страху бросился в дальний угол. А мать за ним.

Не заметил солдат, что падая, Митрофанушка сорвал крест, висящий в дверях и шаркнул соль ногою. Увидали это мертвецы – и ну в хату ломиться!

Навалились толпой на Авдотью с малышом. Крик по всей округе стоит: грызут, окаянные, тело человечье.

Бросились, было, мужики на помощь, да встали перед ними вурдалаки толпою. Делать нечего: отступили в свят круг.

Плачут дети, кричит Василий, не в силах жене с ребенком помочь.

Догрызли мертвецы Авдотью с малышом, встали вокруг свят круга, сверлят глазами солдата и его товарищей.

- Ну, вот и погибель наша пришла – опустил руки Степан.

- Не бойся, Степан- говорит солдат – выберемся!

- Э, не!- говорит один вурдалак- Ты, солдат, батюшку мово искалечил, братца загубил. Сей же час на тебя управу найдём!

- Не грози, нехристь!- отвечал солдат – Господь с нами, а потому ничего с нами не случится!

- Это как посмотреть!- сверкнул красными глазами мертвец.

Схватил он метлу из угла и давай соль мести в разные стороны. Нет больше свят круга. Накинулись мертвецы на солдата и попутчиков его.

Но стоят мужики. Рубят нещадно нечисть лютую, детишек защищают. А мертвецы всё напирают.

У солдата уже руки не поднимаются, одежда потом горячим пропиталась. Совсем обессилел он. И вдруг, на счастье, вдалеке заголосил петух. Остановилась нечисть, попятилась. Зыркнули красными глазами и – вон из горницы. Смотрит солдат: ворачиваются вурдалаки в свои могилы . А иные бегут кто куда: кто – на конюшню, кто в стайке хоронится.

Подкосились у мужиков ноги, упали они с усталости на пол и слова молвить не могут. Рыдает Василий, обнимая ребятишек, оплакивая верную супругу свою и сынка малого.

Дождались мужики рассвета, честь по чести похоронили в лесу Авдотью с малышом, и молча двинулись в путь.

Скорбит Василий. Лишился он родных людей. Ведёт он за руки сыновей своих, а в глазах- слёзы горькие и тоска бескрайняя. Степан, как держал в руках ухват, так до сих пор с ним не расстался. Не покинул его страх. Даже Григорий, какой бы храбрый он не был, поседел за ночь – совсем белая голова.

Долго ли, коротко ли, добрели добрые люди до незнакомой деревни. За синие горы солнце садится, смеркаться стало. Стали мужики ночлега искать. В один дом постучат – не пускают их: страшные, растрепанные, да ещё и с детишками малыми, грязными да зарёванными. В другой дом постучат- то же самое. Отчаялись, было, мужички на ночь голову приклонить, да на счастье, ехал навстречу поп в телеге. Увидал он мужиков, да сам и заговорил:

- Откудова будете, люди добрые? Кажись, не наши?

- Издалече, батюшка- отвечал Григорий. Ночлега ищем.

Видит поп: люди, вроде, не плохие, а то, что печаль на лицах – так кого ж она не касалась? А он на то и поп, чтоб людям помогать.

- Садитесь, православные, в повозку! У меня заночуете!- махнул он рукой, и повёз мужиков на своё подворье.

Добрым человеком поп оказался. Истопил баньку, мужиков попарил, велел попадье на стол снедь приготовить.

Вечер коротали за столом, у самовара. Выслушал батюшка, какого лиха мужики натерпелись, поскорбил о почившей Авдотье и малом ребеночке. А потом и молвил:

- Разные толки о том месте ходят. Да все как один – недобрые. В те годы, когда я ещё отроком был, стоял в лесу богатый хутор, и владел им мужик Никита. Хозяйственник был добрый. Работа у него спорилась, деньги большие водились. Даже сам помещик, бывало, занимать к нему ездил. Всем тот Никита хорош был, да только скуп больно.

Проходил раз мимо его дома нищий странник, да попросил с дороги воды напиться. Жена Никиты, будучи бабой сердобольной и приветливой, подала ему ковш, да монетку подарила. А Никита, отдыхавший после дневных трудов с чарой браги, как увидал что баба денежку нищему дает, так освирепел. – Чего, мол, дурная, не собою нажитым добром раскидываешься? Так и пришиб жену на месте. А чтобы нищий о том людям не рассказал, спустил Никита на него собак.

Проклял странник Никиту перед самой смертушкой.

Недолго времени прошло, как помер и сам Никита. Бык, прежде смирный да тихий, его на рога поднял.

А опосля похорон своих наведался среди ночи Никита к своим сынам. Младшего сначала извёл, а потом и со старшим совладал. С тех пор и обходят люди то место стороною и почитают его за гиблое.

- А можно ль, батюшка, с нечистью ентой справиться? – крутит ус солдат.

- Отчего ж нельзя? – молвил поп – Можно! Только силушку надо иметь, сноровку, да дух крепкий. А ты, добрый человек, к чему интересушься? Неужто на хутор возвернуться решил?

- Дело моё солдатское – говорит Григорий - на войне не помер, чай и тут не пропаду. Глядишь, будут меня люди вспоминать добрым словом, да лесом ходить без опаски.

Задумался поп.

- Ну, коли так, и я с тобой, солдат, пойду, хоть и стар уже. – молвил он – Давно хотелось мне то место от скверны бесовской очистить, только боязно было одному идти, а люд местный ой как тех мест боится – никто со мной пойти не хотел!

- И обо мне не забудьте! – молвил Василий. – Мне за Авдотьюшку и сынка младшенького у нечистых спросить надобно!

- Дык, и я с вами!- спохватился Степан – Как же я вас брошу?

На том и порешили.

Долгая ночь прошла в усердных молитвах перед образами, а чуть свет за окном занялся, запрягли мужики бричку, взяли нужную утварь и выехали со двора.

В телеге – не пешком. Пополудни приехали они в знакомые места. Вот и свороток с дороги, и кусты цепкие, и могилы брошенные, и дом покосившийся посреди поляны. Тихо кругом, тревожно, даже птицы не поют. Боязно мужикам, лиха повидавшим. А поп и говорит:

- Склоните, дети мои, колени в молитве! Благословлю вас на дело праведное!

Послушались мужики. Молится поп, мужиков перекрещивая, да елеем пахучим мажет. А после сам перекрестился, да помазался.

Григорий, как человек в боях да переделках побывавший, рассудил так:

- Ты, Степан, дрова руби. И дом этот, и хлев, и овин – всё как одно - подчистую сожжем! Ты, Василий, сделай из жерди пику, да коли ею всякого, кто станет из огня выбираться. Ты, батюшка, очерти большой круг посреди поля, да молитву над ним прочти, чтобы нам, ежели что не так пойдет, было куда отступить. А сам я пойду колья в могилы забивать, чтоб ни один мертвец из них больше не поднялся.

Как словом, так и делом, принялись мужики за работу.

В скором времени под домом были сложены дрова, пика заточена, и круг святой очерчен. А солдат всё молотком орудует. И слышится по всей округе страшный крик вурдалаков из – под сырой земли: пронизывают их тела острые колья .

А в скором времени и дом запылал, и овин, и стаюшки ветхие. Горят так, что огонь выше елей вековых поднимается, и дым по всей поляне клубится. И вдруг, из самого пекла стали вурдалаки на свет божий лезть – с чердаков, из – под навесов, из овина, из гнилой соломы. Горят, бьются от боли, ревут на всю округу страшным криком. А Василий, знай, их пикой острой потчует, да обратно в огонь толкает. Степан все больше дров в огонь бросает, чтоб дотла сжечь проклятое место. Поп, хоть и стар, лупит мертвецов оглоблей. А вскоре и солдат подоспел. Рубит наотмашь, колет, окаянных, саблей острой.

Так и угощали мужики мертвецов тумаками, пока всё подворье в угли не превратилось.

Обрадовались мужики: нет более лиха в этих местах, извели они вурдалаков всех до одного!

- Э, нет, братцы! – говорит солдат – То ли ещё будет! Это ведь мы тех одолели, кто на дворе был. А ежели кто из них в лесу хоронится? Стало быть, не прогнали мы беды, а так, зазря старались? Если кто и уцелел, то по ночи сам к нам придёт. А там держаться надо шибче прежнего!

Делать нечего, стали ждать да приготовления кой- какие делать. Коней в свят круг загнали, чтоб их нечисть не подрала, пик наточили, а поп тем временем воду колодезную освятил.

Вдруг заметил солдат, что на том месте, где дом стоял, дыра круглая виднеется – стало быть, погреб! Решил он проверить, не схоронился ли в нём кто, не уцелел ли.

Залез внутрь – и видит: стоят в погребе лари да сундуки под замками крепкими. Сбил солдат один замок – полон сундук серебряными монетами , сбил второй – самоцветные камни переливаются. В третьем – шелка да дорогие бабьи цацки. А всего сундуков – с дюжину. Вот удача так удача!

Кликнул солдат мужиков, вытащили они добро на свет, да подивились богатой находке. Разглядывают мужики сокровища, радуются, а солдат себе один, самый маленький ларчик припас, да схоронил его в ранце.

Вскоре и вечер настал. Сели мужики в свят круг, развели огонёк, да ночи дожидаются. Боязно им, да делать нечего – ждут страшных гостей. Поп окурил мужиков кадилом, молитву прочел, да окропил круг святой водою.

Вот уже и месяц высоко, и звёздочки ясные в небе мигают, а вурдалаков как не было, так и нет.

- Видать, хорошо мы им задали! – говорит Степан – Кажись, всех извели!

Достал солдат из голенища острый нож, да порезал себе руку.

- Скоро – говорит – придут!

И впрямь, как только первые капельки крови на траву упали, вышли из лесу мертвецы, да в сторону мужиков пошли. А впереди – страшный безрукий дед.

Встали мужики со своих мест, схватили заготовленные пики, да ждут, пока мертвецы ближе подойдут.

- Ты чего, служба, на моём хуторе хозяйничаешь? – хрипит дед, да зло на солдата смотрит.

- Вот, дедушка, порядок тут навели! Тебя дожидаемся! – отвечает солдат, а сам уже рубить готов.

- Да я вас за такой порядок всех со свету сживу! – воет дед, а за ним и вся его жуткая свита завыла. Хотят мужиков ухватить, да в круг ступить не могут.

Тут мужики давай, нечистых, колоть да рубить нещадно. А батюшка всё воду святую из ведра черпает, да мертвецов ею поливает. Не могут вурдалаки до православных добраться, чахнут. Всё меньше и меньше их с каждой минутой становится, и вскоре перед святым кругом стоять остался один лишь безрукий дед.

- Ну, служивый, потрепал ты нас! Всех моих родичей извёл! А со мной – то чего делать станешь? Сердца – то у меня нет, стало быть, не сладишь со мною! А к зиме, глядишь, я новой роднёй обрасту, хе-хе!

- Это ничего, дедушка – говорит Григорий. - Зато у меня сердца два, одним с тобой поделюсь!

С этими словами достал солдат из ранца маленький ларчик, что он в погребе нашёл и вынул из него мёртвое сердце. Бросил оземь, да ногой растоптал.

Завыл дед, закрутился, да тут же и рухнул на траву. Подбежал к нему солдат, да саблей голову снёс. Нет больше нечистых!

Тишина кругом, луна над поляной ярко светит, да воздух душистыми травами пахнет. Сели мужики вокруг дотлевающего костра, да всё отдышаться не могут.

Как утро занялось, запрягли мужики коней в бричку, погрузили в нее добро, да поехали в деревню, в которой поп жил.

Часть богатства по дороге добрым людям раздали, часть на новую церковь в деревне определили, а часть поделили поровну меж собой.

Следующим утром тепло попрощались друг с другом, да отправились каждый в свою сторону.

В родной деревне солдата встретили ласково, и жил он до конца дней своих в любви и почете, нужды не зная. Саблю на гвоздь над кроватью повесил, и больше её не трогал – плуг да соха милее стали.

А по дороге лесной люди и по сей день ходят без опаски, поминая добрым словом храброго солдата и его добрых товарищей.

Занятный случай в морозную пору

ЗАНЯТНЫЙ СЛУЧАЙ В МОРОЗНУЮ ПОРУ

Вспомнил я давеча, братцы мои, один занятный случай, произошедший со мною в то время, когда виски мои еще не тронула седина, а лицо, не испещренное морщинами, было свежо и гладко, что ваше колено. Славное времечко было! В ту пору я, имея несколько ладных разномастных кобылок, зарабатывал извозом в Ачинском уезде Енисейской губернии. Летом, по желанию нанимателя, я впрягал тройку в прекрасную бричку, или высокий, вместительный фургон, а зимой, под звон бубенцов, весело подбадривая кнутиком проворных лошадок, с ветерком мчал господ по их важным делам в быстрых саночках. И очень мне дело это было по душе. А как же иначе? Тут, почитай, и денежки водились, и опять же, общение с разными полезными людьми налаживалось, и не было в городе Ачинске ни одной конторы, в которую был бы я не вхож, и где не были бы мне безмерно рады. Привезёшь, бывало, в управу земского начальника, а он мне плату подаёт и говорит:

- А извольте-ка, любезный Осип Фомич, пройти ко мне в кабинет, чаю откушать с кренделями!

А я, как человек в городе известный и сугубо занятой, ему и отвечаю:

- Никак не можно мне сейчас от дел моих оторваться, в другой раз, пожалуй, зайду!

Ну, тот расстроится, конечно, засеменит ногами в контору, да станет грустно из кучки в кучку свои бумажки перекладывать. А я далее еду пользу людям приносить.

В летнюю пору такая работа являет собою сущее удовольствие. Стоишь себе в тенечке в ожидании нанимателя, водицей прохлаждаешься, ворон считаешь, прохожих разглядываешь. А как наниматель сыщется – так ты мчишь его с ветерком да гиканьем, куда приспичит, главное – чтобы платил только.

А вот зимой в ямском нашем деле не без заусенок. И виной сему то обстоятельство, что уж больно снежны да морозны наши сибирские зимы. Это сейчас, положим, в середине января можно запросто по улице разгуливать. В тулупе, валенках, в штанах, конечно, двух, но ведь можно! А в ту пору, когда я молодым был, ежели мороз вдарит – так иные деревья от корней до макушек корою трескают – не выдерживают. Или, летит, бывало, по небу птица, отвлечется на что- нибудь, происходящее внизу, да станет реже крыльями махать – тут же валится камнем вниз, потому, как замерзает. Поэтому, зимой, сибирским нашим воронам, голубям, да прочим воробьям было бы предпочтительнее пешком ходить, нежели по небу летать. Пускай, оно медленнее, зато безопаснее.

Хорошо в лютые морозы дома сидится. Печка натоплена жарко, в горнице светло, бабы по хозяйству возятся, дитяти на печке играют, а ты сидишь в углу, гармонь развернувши, да бегаешь пальцами по кнопочкам – прям душа радуется. И уютнее, и сытнее в доме становится в злую зимнюю стынь.

Добротный дом мой, дедом ещё построенный, стоит на крутом берегу Чулыма, и город Ачинск обозревается с того места очень даже замечательно. В безветренную стужу высокими столбами струится под самое небо дым множества затопленных печей. Ясно, солнечно. А тихо так, что в ушах звенеть начинает. Красота, да и только! А умом- то своим понимаешь, какой холод за окном в это время происходит. И уж совсем не хочется без лишней надобности совать носа за порог тёплого дома.

Но и в зимнюю пору занимался я своим промыслом- а то как же? Кушать в любую погоду хочется! С пассажира брал я, конечно, втридорога, но деваться ему было некуда, потому как другие извозчики в морозы так же отказывались ездить задешево.

Меня- то, понятное дело, нанимали часто и в городе, и приглашали справить какую-нибудь дальнюю поездку, так как знали меня все очень даже замечательно и не изволили беспокоиться, доверившись мне, а вот другим моим братцам – ямщикам не всем везло.

Так вот, сижу я однажды, как раз таки, в январские морозы, в горнице, худой жупан чиню, рядом баба моя веретеном жужжит, а за окном , белым узором схваченным, уже темно, хоть глаз коли. Слышу – во дворе Жучка лаем заходится, а через мгновение вваливается в переднюю, укутанный с ног до головы в безразмерный тулуп, красный с мороза, Никитка Милькин, что служил на побегушках у уездного исправника Федора Михайловича Дубинина. Входит он, значит, и говорит:

- Вечера доброго, Осип Фомич! Прощеньица просим, что поздно пришедши! Только тут дело такое… Приболел третьего дня Федор Михайлович ,и просит вас справить для него одно наиважнейшее дельце.

- Какое такое дельце? – интересуюсь я.

-Никак не могу знать – отвечает молодец – но очень уж просит вас Федор Михайлович явиться к нему прямо – таки безотлагательно!

Тут, раз дело такое, собрался я, укутался потеплее в два тулупа, валенки на ноги напялил, да пошел следом за Никиткою в сторону исправничего дома. Снега за день намело, и оттого было всё кругом бело, и видно хорошо, словно днём. А на улице такой холод в ту пору стоял, что застыло всё кругом, и шевелились среди всего окружающего только мы с Никиткой. И небо такое ясное да прозрачное было , что каждую малую звездочку рассмотреть представлялась возможность во всяких подробностях. Идём мы, значит, идём, а нос у меня отмерзать начинает, и я всё больше мордой в тулуп кутаюсь. А от каждого дыхания моего иней оседал на бровях и усищах. И уж, когда дошли мы до места, предстал я перед исправником Дубининым с красным носом , да с лицевой растительностью цветом ,как у столетнего старика.

Лежит в жаркой комнате Федор Михайлович, ни жив, ни мертв от хвори, гогиль–могиль кушает, да сопли платочком утирает. А как меня увидел, так прям как был в колпачке да исподней рубашечке, давай носиться по спаленке, да рюмочку мне придумывать, чтобы обогреть. Ну, я ему , конечно, не велю беспокоиться, потому как он болен, а я человек бывалый и не к таким трудностям привыкший. Садимся мы друг напротив друга, а исправник мне и говорит:

- Есть у меня для тебя, драгоценный Осип Фомич, преизрядно важное и безотлагательное дельце, которое, кроме как тебе, я никому более доверить не могу!

Ну, я, конечно, внутри загордился от тех слов, но виду не подал, потому, как скромен очень. А старик продолжает:

- Завтра братец мой, помещичек, что живёт в Зерцалах, женит сынка своего, Илейку, на дочке нашего приказчика Пузырина. Чудо, что за мероприятие будет! Одних фейерверков сколько куплено! Был и я на празднование приглашен, но как ты понимаешь, поехать не смогу по причине своей невероятной разбитости. А поздравить молодых очень надобно! И потому тебя я прошу отвезти им мой свадебный подарок – Дубинин кивнул в сторону –Ну как, хорош?

Рядом с резным трюмо стояла массивная бронзовая статуйка, изображавшая толстого Амурчика с луком, стрелами и маленькими крылышками. Был он совершенно голым, и даже присутствовала маленькая пипирка. И может, я чего не понимаю в высоком искусстве, но как по мне – так срамота совершеннейшая!

- Диво, как хорош! – отвечал я.

- Из самой Москвы заказывал – с гордостью сообщил Федор Михайлович. Вот поставят молодые сию статую в своём доме, и будет в их жизни с таким охранителем мир да любовь! И еще двадцать рублей денег для них презентую! А для тебя, любезный Осип Фомич, за услугу я выделю целых три рубля, и даже предоплатою!

А я сижу, в затылке чешу, да старичку и отвечаю:

- Оно, конечно, можно было бы свезти ваш презент в Зерцалы, но уж больно лютые нынче стоят морозы, и пускаться в путь по такой страсти – это сущая погибель, а тем паче, за три рубля! Никак не можно завтра выехать!

А старичок чуть не плачет:

- Пять! Пять рублей возьми, родименький, только свези! Как же это обойдется племянничек мой, Илюша, без дядиного подарка? – а сам вскочил, в комоде руками шарит, и протягивает мне пять рублей денег - соблазняет, значит, аспид такой!

Ну, я пятак, конечно, беру, кладу в шапку, да и говорю:

- Ни за какие деньги не согласился бы я в такой мороз везти подарки за двадцать вёрст ! Ни за какие! Но только по нашей с вами сердечной дружбе я согласен!

Тут, понятно, у исправника слёзка от умиления покатилась, подал он мне сверток с подарочными деньгами, велел Никитке тащить до моего дома статуйку Амурчика, перекрестил, да всё махал мне вслед из окошка обсмарканным своим платочком.

До дому добрались поздно – Никитка, змеюка, едва шевелил ногами, неся на закорках Амурчика. А мне ему помочь было не с руки, потому как рукавица моя прохудилась, и большой палец всё норовил из неё выскользнуть, а обморозить его было никак нельзя, потому как этими самыми руками я держу вожжи, зарабатывая свой хлеб, а без хлеба мне остаться совсем не хотелось.

Ночь пролетела быстро, в сладком, глубоком сне. А по утру, еще затемно, оделся я как можно теплее, запряг трёх лошадок в сани, накидал поверх побольше сена ,овчинок и щелкнул вожжами. Амурчика я положил позади себя. Он лежал, бронзовый, толстый и не одетый и целился маленьким луком в тёмное небо.

Тройка шла бодро. Чтобы не замёрзнуть, я время от времени прихлёбывал из припасённого с собою шкалика, притопывал ногами, да бодрил себя и лошадок звонкими песнями. И так легка оказалась дорога, что около полудня, со звоном бубенцов, вздымая снежное облако, кобылки примчали меня в Зерцалы.

Где в этот день происходила свадьба, знали все. Знал даже нетрезвый дьячок, резво запрыгнувший в сани и указавший мне дорогу к дому помещика, а по приезду обозвавший меня анчихристом по причине того, что я вожу при себе бронзовое идолище толстого божка. Я возразил на то, сказав, что это никакой не божок, а самый, что ни наесть, драгоценнейший подарок дяди жениха, заказанный из самой Москвы, и обязанный оберегать мир и любовь в доме молодых.

- О-ё-ё-ёй! Страмота – то какая! – завопил дьячок, выдул поднесенную халдеем чарочку, перекрестил Амурчика и скрылся без оглядки по своим делам.

Господский дом ломился от изобилия всего: гостей, еды, напитков, веселья и, конечно, подарков. И уж очень восхищенно все глядели, когда в пороге залы появился я вместе с бронзовым Амурчиком за плечами.

- Ах, какое изысканное изящество! – шептались дамы.

- Какое прекрасное литьё! – вторили господа, протирая пенсне и рассматривая статуйку.

- Вот что означает высшее общество! – подумал я – Вот уж кто млеет от искусств!

Были рады Амурчику и жених с невестой, но подаренным двадцати рублям, правда, больше.

Очень уж огорчились хозяева, что приболевши, не смог приехать к ним на торжество Фёдор Михайлович, но превелико обрадовались, что умудрился он прислать вместо себя замечательную личность, наподобие меня.

Тут они меня раздели, за стол усадили и давай потчевать пирогами, разносолами да шанежками разными. И всё мы с ними разговоры задушевные ведём, интересуются они, как нынче в городе жизнь протекает, да справляются совета моего касательно разных вопросов житейских. Ох, и погулял я тогда, братцы! И пил, и ел, и под патефонное музицирование плясал, и кучу знакомств полезнейших завёл. Но пришло время и честь знать, так как ждала меня обратная дорога в город Ачинск. Упрашивали, меня, конечно, на ночлег остаться, но я решительно отказал. Тогда хозяева вручили мне в дорогу бутылку крымской мадеры и с десяток блинов, обняли, да и проводили с миром.

В отличнейшем настроении мчался я по заснеженному полю в направлении города. А между тем, потихонечку начинало смеркаться, а мороз – все больше усиливаться. А так как свой шкалик я приговорил еще по дороге в Зерцалы, то решил разогреться подаренной мне мадерой. Открыл я её, значит, испил – хорошо! Вкуснотища и приятность необыкновенная! Бутылочку закупорил и еду дальше. А вокруг всё темнее и темнее становится. И холодает. Я лошадок всё больше кнутиком стегаю, чтобы шли – то быстрее, а у самого на душе такое чувство вязкое да противное появилось, что хоть плачь. На том чувстве выпил я ещё.

Вскоре поднялся ветер и стала волочиться позёмка, холодная да колкая. И вдруг слышу я- батюшки мои – где-то неподалёку волки воют. И так боязно мне сделалось, что сердце из грудей выпрыгивать стало. Стегаю я лошадок, покрикиваю, а сам то и дело оглядываюсь – не догоняют ли серые? И ведь бегут! Бегут, окаянные, прямёхонько за санями!

Сунул я руку в сено да вытащил кистеньку на длинной палке – без этакой штуки наши ямщики по зиме за город не едут - поднялся на ноги, да стал ждать, когда волки по бокам зайдут, а сам на лошадок покрикиваю. А они волков чуют и сами несутся, что ветер.

И вот по правую руку волк бежит. Размахнулся я, да ка-а-ак дал ему кистенем по кумполу! Взвизгнул серый, упал, да во мгле и скрылся. Вскоре второй догнал. Слева только. И ему я по хребту отвесил. Отстал, кажется.

Еду себе дальше. Лошадки, кажись, спокойнее стали и сам я успокаиваться начал. Вынул бутылочку, снова хлебнул.

Только рано я обрадовался. Вскоре пошёл снег и началась такая сильная вьюга, какой ни разу в своей жизни я не видывал. Ветер свистел так, что я с трудом слышал ржание и храп своих кобылок. Метель колдовала вокруг, и не было видно, ровным счетом, ничего.

- Всё – думаю – помру я тута! А у меня еще пять рублей непотраченными остались!

Тройка моя еле тянет. Дорогу заметает прямо на глазах. Зарылся я поглубже, в сено, обложился овчинками, еще из бутылочки отхлебнул для согрева, да уж помирать приготовился, как увидел, что идет недалеко от меня мужичок. В тулупе, понятно, идёт, в шапке хорошей, в валенках, да на посошок опирается. И идет он молодцом. Твёрдо идёт. Не гнет его метель.

Стал я ему рукой махать: - иди, мол, сюда, и он в ответ машет – стало быть, видит меня.

- Куда - кричу ему я – добрый человек, путь держишь? А он мне:

- До Ачинска, стало быть!

- А далеко ли осталось? – вопрошаю его я, потому как изрядно уже потерялся.

- Вёрст десять!- отвечает.

Подходит тот мужичок ближе, и я оторопел от неожиданности. Оказался тот мужичок бабою. Румяной, кругленькой и очень даже симпатичной. Смотрит она, значит, глазами хлопает и улыбается. Видать, понравился я ей.

- Ну и погодка, тресни она! – говорю я ласковым тоном, ведь с бабой- то грубо говорить негоже! – Поди, засыплет нас снегом прямо – таки посреди этого поля!

- А это от тебя зависит! – отвечает она.

- Это как? – спрашиваю.

- Ну вот собрался ты на ночь глядя, в путь – говорит мне она – И даже не подумал о том, что может тебя в пути вьюга застать?

- Это да! – говорю – Не подумал. Ясно- то ведь как было всю неделю!

- Вот теперь и сам пропадёшь, и лошадей своих загубишь!

- Уж очень не хотелось бы! – отвечаю ей – Что теперь делать – то?

- Надобно тебе вьюгу задобрить! – говорит мне занятная баба и щурится хитро.

- А как? – не понимаю её я.

- Ну, вот сидишь ты в своих санях, вино кушаешь, а мог бы и с вьюгой поделиться!

- Нештоль, поможет? – спрашиваю, а сам бутылку открываю, да винцо на снег лью. Жалко, конечно, а что делать – то? Вдруг, и впрямь, поможет?

И тут она, сердечная, берет своей рукой бутылочку, к горлышку губами прикладывается , глазки закатывает в удовольствии, бутылочку мне обратно подаёт, да от саней – то отходит! И смотрю я – снег, клубясь вихрями, вслед за нею уходит. Отошла она маленько, оборачивается, да и говорит:

- А дружков – то моих больше не тронь!

Смотрю – а вслед за нею два битых волка хромают.

Тут стало мою головушку мутить и я лишился всяческих чувств.

Очнулся я в санях, на подъездах к городу Ачинску. Колокольчик звенел, кобылки резво неслись по накатанной, знакомой дороге. В снежном поле было спокойно и безветренно, высоко светила луна, и на душе было удивительно хорошо. И всё произошедшее показалось бы мне сном, если бы не клок волчьей шерсти, прицепившийся к цепке кистени.

В дом я вошёл, когда все уже спали. Тикали ходики на стене, пахло свежими щами, в печке потрескивали горящие дрова. Хорошо как!

А сон со мною приключился, или было то наяву, я и сам вам сказать не могу. Но только теперь, отправляясь в путь, я непременно, бросаю на дорогу небольшую часть взятых с собою припасов, чтобы задобрить неведомые человечьему разуму силы и больше не иметь встреч, подобных той, что произошла со мною в морозную зимнюю пору.

О происхождении одной фамилии

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ОДНОЙ ФАМИЛИИ

Фамилией я был наделен, не ахти, какой. Корягин - Болотный моя фамилия. Так уж Господу было угодно, чтобы матушка моя, происходившая из обедневших дворян Болотных, однажды была отдана в жены моему батюшке, полковнику Корягину. И как лично мне думается, по отдельности их фамилии звучат гораздо благозвучнее, нежели вместе. Но так уж было суждено, чтобы чадо офицера и графини носило двойную фамилию, которая, к слову, в своё время мне доставила немало неудобств.

Вот, например, едва я с отличием окончил навигационное училище, как меня пригласили обучать здесь же, младших курсантов, географии. И как вы думаете, они меня меж собою называли? Правильно думаете! Корягой болотной! Меня, конечно, и ранее так дразнили, но именно тогда это было особенно обидно.

Или гораздо позже, когда в географическом обществе, глашатай объявил, что, слово предоставляется профессору Корягину - Болотному, в зале то там, то сям, раздались смешки, мне тоже стало довольно обидно.

А еще, при весьма недурной наружности и состояниях, я чувствовал себя неловко при знакомствах с дамами. Шутка ли – Корягин – Болотный с ними знакомиться изволит!

Но со временем я свыкся и со своей фамилией и с искрометными реакциями окружающих, которые она вызывает. А однажды, и вовсе, в извинение за неуместный смешок, я получил весьма неплохую байку…

Случилось это лет тридцать назад, когда я был отправлен Академией наук в Енисейскую губернию, для изучения быта сибирских инородцев. Сначала я прибывал на паровозе в город Ачинск, а затем – ямским трактом в Ужурскую волость, а после того – в купеческий Минусинск. Так вот, для того, чтобы добраться из Ачинска до Ужура, мне был отрекомендован дюже шустрый мужичонка, некий Осип Фомич. О нем, как о крайне исполнительном и надежном человеке, отзывался едва ли не каждый работник земской управы.

Четко в обозначенное время к крыльцу дома, в котором я был размещен, была подана новенькая бричка, запряженная тройкой, в которой важно восседал тщедушный мужичонка в тулупе нараспашку и меховой шапке набекрень. И это в июне-то месяце!

Шустро сложив мой багаж в бричку и разместив меня с полнейшим удобством, он прыгнул на козлы, щелкнул языком и лошадки резво понеслись по улицам Ачинска.

Моему извозчику приветливо махали и перебрасывались с ним парой слов едва ли, не все попавшиеся навстречу – и дети, и мужики, и бабы, и другие ямщики.

- Стало быть, и впрямь, извозчик – персона известная и надежная – подумалось мне.

Выехав за пределы города, мы с Осипом Фомичом некоторое время ехали молча. Сосновый лес, окружавший нас, был наполнен пением птиц и приятной утренней прохладой. Бричка мягко покачивалась на кочках и я незаметно для себя самого, задремал. Но очень скоро был выдернут из объятий дрёмы восклицанием своего извозчика:

- А мне говорят, мол, свези, Осип Фомич, балясину прелую в Ужур! А я и думаю: какую такую прелую балясину? А тут воно – вполне себе прекрасный человек! А за что, дозвольте узнать, вас так оскорбительно называют? От себя лично скажу, что вы никакому такому образу не соответствуете!

Я, признаться, тогда даже поперхнулся от неожиданности. Я выпучил глаза и неожиданно, даже для себя, вскричал:

- Какая такая прелая балясина? Я Корягин – Болотный!

Ну Бог с ними, со смешками по поводу моей фамилии, но чтобы так коверкать – то было впервые!

Осип Фомич повернул ко мне свое безобидное, небритое лицо, почесал в затылке и незадачливо промолвил:

- Пардона просим, барин! Эко я перепутал – то! Неловко – то как стало!

Мужичонка был так сконфужен, что я сначала улыбнулся, а потом стал смеяться в голос:

- Прелая балясина! Ну, ты, братец, дал! Ха-ха-ха!

Смотрю – и Осип Фомич смеяться стал.

- Ну и дурканул я ,барин! Вы уж зла не держите! Не со зла я! Не понял сразу, что фамилия у вас такая диковинная! Не встречал никогда таких!

- Неужто, двойных фамилий у вас никто не носит? – вопросил, просмеявшись, я.

- Может, кто и носит, но мне таких слыхивать не приходилось! –отвечал мужичок.

- А какие же у вас чаще всего фамилии встречаются?

- Ну, Зайцевых несколько знаю, Фроловых, Ивановых, конечно, много, Кузнецовых всяких… Я вот, например, Турчинов буду!

- Всё, как у нас – отвечал я. А тебя, с фамилией Турчинов, как в Сибирь занесло? Вид у тебя вполне русский и не чернявый ты, кажется?

- Дед мой из каторжных был, из Тулы сюда прислан, за смертоубийство, на рудники. Так тут и остался. А по поводу турок у нас в семье приданьице имеется! Рассказать? – подмигнул Осип Фомич.

- Конечно! – выпрямился я и приготовился слушать.

- Ну так вот – начал Осип Фомич – как еще дед мой батюшке говаривал, давным-давно, когда рода Турчиновых еще и в помине не было, жил на свете турок, по имени Эрзин. Был он фигурой весьма шустрой и крутился в ближних кругах басурманского султана Мухаммеда, придворным оружейником. То есть, изготавливал этот субъект для султана и многочисленных вельмож сабли, кинжалы и прочие колкие вещицы с золотыми филигранями и россыпями самоцветных камней.

Умишка он был не сказать, что великого, но работу свою делал отменно, а потому нужды в заказах и деньгах не знал. Вырученных денег тратил мало, всё больше откладывал, а потому за годы искусной работы кой- какое состояние у него накопилось.

Вот, взбрело как- то в голову султану завоевать христианский город Константинополь. После долгого похода приблизился он с войском к городским стенам и велел местному императору, Константину, город сдать.

- Шиш тебе, басурманин! – отвечают Константин и его сограждане, византийцы, и давай в Мухаммеда с его воинством из луков пулять, да так ловко, что те еле ноги унесли. А за полночь, когда турки спали, византийцы проникли в их стан, да покололи три десятка бойцов шомполами в уши, а после были таковы.

- Ах, вон вы как! – воскликнул с утра, глядя на этакое безобразие Мухаммед – Ну, раз не хотите по – хорошему, вот вам подарочки! - И велел немедленно разбить стены Константинополя из катапульт и пушек.

Били, били турки по городу камнями да ядрами – много византийцам убытку причинили, а всё же стоят крепкие стены, и проникнуть за их периметр возможным не представляется.

А в ту пору оружейник наш, Эрзин, справлял кой- какие поручения султана в Венгрии, где приметил у одного мастера недавно отлитую, преогромную пушку, внутри которой легко могли поместиться трое таких человек, как мы с вами. А уж ядра к ней прилагались такие большие, что каждое из них, шатаясь и скрипя, перевозили на тележке шестеро дюжих пушкарей.

Зная, что господин его держит в осаде Константинополь и безуспешно пытается разбить крепкие стены, Эрзин смекнул, что огромная пушка Мухаммеду придется, как нельзя, кстати. Эрзин, как мог, сбивал цену и в итоге, приобрел у искусного литейщика бомбарду и десяток огромных ядер. С этаким презентом он и направился к стенам Константинополя.

- Ядрён батон! – только и вымолвил едва проснувшийся и вышедший из шатра султан – Вот это пушка! А ну, друзья мои, сарацины, шмальните- ка разок по неприятелю!

Раздался оглушительный грохот выстрела и султан с радостью увидел, как завошкались на серьезно поврежденном участке стены византийцы.

- Экая преизрядная штука!- молвил Мухаммед – Это какой же удалец такую вещицу додумался произвести? Это кого же мне тут надобно наградить?

Ну, тут, конечно, предок мой на глаза султану является и давай ему врать:

- Я – говорит – тот удалец! Меня – говорит – наградить надобно! – а сам, шельма такая, в пол скромно зырит и не краснеет!

И уже хотел было, Мухаммед велеть своим слугам осыпать нашего оружейника серебром по самую шею, как взгляд его упал на табличку, приклепанную к бомбарде, на коей, на чистом латинском языке, было выгравировано: «Отлил сию пушку венгерский инженер Урбан в году 1450 от Рождества Христова».

Тут султан нашего Эрзина и вопрошает:

- А сам ли ты эту пушку лил?

А тот и говорит:

- Ну конечно, сам! Пара подмастерьев только иногда под ногами мешалась!

- А видел ли ты, что на этой табличке написано?

- Нет! А чего там? – говорит Эрзин, который в языках был не силен, и прочесть сию табличку не удосужился.

- Ну, всё с тобой ясно! – молвил Мухаммед и велел оружейника в пушку посадить и выстрелить в сторону Константинополя.

С той поры мы, потомки Эрзина, ставшие Турчиновыми, в полном праве заявлять, что наш предок был самым первым турком, вошедшим в Константинополь, поперед своего султана. Ну, это если отпустить подробности – засмеялся Осип Фомич - а после того Мухаммед пригласил инженера Урбана к себе на службу, и тот отлил для султана еще более громадную пушку - «Базилику». В скором времени удачный выстрел из нее разрушил большой участок городской стены, и турки взяли город. Так – то вот!

- Занятно! – засмеялся я – Это и впрямь, ваше фамильное придание?

- Да вот вам крест! – ответил ямщик и стегнул вожжами замедлившую ход лошадь.

Долгой дорогой он рассказывал еще множество великолепных историй, которые навсегда остались в моей памяти, как награда за забавную, нелепую оплошность.

О человеческом предназначении

О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ.

Деревня Косой Лог уютно расположилась среди живописных холмов, в Богом забытой сибирской глубинке. Местечко, как местечко! И ничем бы оно не было отлично от сотни таких же крохотных деревень, кабы не окружавшая его природа. Красиво здесь! Неумолимо ёкает что- то в сердце всякий раз, когда приезжаешь в эти места.

На округлых холмах, справа, если въезжать в деревню, раскинулся березняк. Сюда местные ходят заготавливать дрова к зиме, собирать грибы, да поохотиться на мелкого зверька. По левую руку, чуть поодаль – меж холмов фигурно разлилось озеро Чудово. Оно богато рыбою. Ценных пород, здесь, конечно, не выловить, но карася, леща да окуня - бери хоть вёдрами. Оттого, в тёплые дни вы всегда увидите на водной глади несколько рыбацких лодочек, да торчащие, то тут, то там, из камыша, удочки.

Далее, в паре верст от деревни, начинается самая настоящая тайга. И зимой, и летом, находясь в Косом Логу, вы услышите окрест отдаленный грохот охотничьих ружей, а забредая глубоко в лес, наткнетесь на раскиданные здесь во множестве, заимки. И так изобильны живностью эти места, что нужно быть полным простофилей в охоте, чтобы вернуться из лесу без добычи. А потому, окрестности Косого Лога будто медом намазаны для разномастных охотников. Здесь встретятся и крестьяне с рогатинами, идущие поднимать из спячки медведя, и пузатый барин с заморским винчестером, разогревающийся перед волчьей охотой крепкой кизляркой.

О известности этого места скажет и то, что здесь, за деревенской околицей, в более, чем сотне верст от центра, выстроен дом для губернатора, в котором, зачастую, он принимает высоких гостей, по приезду которых местные жители от души дивятся широкому размаху пьяного веселья, да созерцают тёмными вечерами разноцветные фейерверки над макушками сосен.

Так что, братцы мои, редко в Косом Логу выпадают дни без приезжих охотников и рыболовов. Оно, конечно, к радости для предприимчивых местных жителей. Ведь одни из них приезжим комнаты сдают, другие продают домашнюю наливочку, самогон или нехитрую снедь.

Каюсь, и я, побывав здесь, не сдержался и приобрел у местного мужичка, Ваньки Молотова, четверь рябиновой настойки, чтобы скоротать вечерок со своими товарищами, а на сдачу получил весьма занимательную историю.

- Это ведь как бывает, барин – Ванька, поморщившись, затянулся крепкой махоркой и расселся на лавке, важно закинув ногу на ногу – вот живет себе человек на свете, пьёт, кушает, трудится, скрипит себе, чего-то, а истинной своей цели в этой жизни и не ведает. Вот мне, было дело, довелось воевать с турками. И в самом начале своей службы вынес я с поля боя раненого командира. Его – к жизни вернули, мне – медальку на грудь прицепили, и казалось бы , всем хорошо! Но на этом история не кончилась! Спустя три года мы к туркам в окружение попали. И так, они, значит, басурманы, по нам огонь ведут метко да отлажено, что жизни нам осталось пару часов, да еще орут со всех сторон «Руслар пес», стало быть, «Русские, сдавайтесь»! А мы не сдаемся и решительно, помирать желания не имеем! Но и боеприпаса у нас почти не осталось! И тут встает наш командир! Это тот, которого я с поля боя вынес! Встает, значит, в полный рост под свистящими пулями, усищи, браво, кверху поправляет, да и молвит:

- Один – говорит –хрен нам, братцы, тута погибать! Так давайте покажем туркам, что такое русская сталь и русская удаль! Покрошим неприятеля, как капусту, врукопашную! Ура-а-а-а!

- Ну и мы, понятно – Ура-а-а-а!

А он из траншеи – скок, и бежит на врага, шашкой машет. А мы - за ним! И такого мы тогда турку трёпу задали, так его перепугали, что кольцо окружения прорвали и были таковы.

Так вот я, барин, чего рассуждаю… Жил я в то время, парнишечка, двадцати лет от роду, хлопотал чего – то, и не ведал, что на роду мне написано вынести на руках с поля боя героя! А кабы не вынес, того гляди, и прикопал бы нас турок, с другим- то командиром в наших же окопах! Так ведь?

- Интересно рассудил- говорю – ну, а дальше – то что было?

- Ну, так, командиру орден после того дали, а потом он скушал немытых слив и помер от дизентерии.

- Стало быть, исполнил он своё предназначение, выведя солдат из окружения?

-Стало быть, барин, исполнил! Видите, какая цепочка получается? Без одного события не произошло бы другого! Того гляди, и вы для чего- то в моей жизни нарисовались, а может, и я в вашей! Так?

- Может, и так – улыбнулся я – А ещё примеры есть?

- Да сколь хотите, барин! – Иван вскинул косматые брови – Вон, в позапрошлом году у нас, в Косом Логу, случай был: Муженёк местной помещицы, Рубцовой, ушёл по зиме на охоту со своими товарищами. На ночлег остановились на заимке. А он возьми и не подели чего- то со спутниками! Выругался, хлопнул дверью, да побрёл по тайге домой. А по пути попался в медвежий капкан. Орал, орал, и никто ведь его не услышал, кроме волков. А по зиме, сами знаете, волк сытым не ходит. Так и нашли Рубцова обглоданного, до самых косточек.

А в день похорон супружница его, дама видная и молодая, устроила мужу поминки, на которые пришли и приехали все самые почтенные в округе люди. Не стану рассказывать о каждом госте в отдельности, но на двоих ваше внимание остановлю.

Первый, приезжий, некий подпоручик, Увалов, приходился дальним родственником съеденному Рубцову. Всё время расхаживал в форме, накручивал сальный, черный ус и задумчиво хмурил брови. Покойного он знал мало, но всячески делал вид, что ах, как печалится по безвременно ушедшему бедолаге. Всё время, практически, находился подле вдовы, придерживал за талию и целовал, от случая, ручку. Ел он за троих, а уж пил, так и за пятерых! А потому, к вечеру, когда все присутствующие были уже изрядно выпимши, и вместо поминовения Рубцова занимались кто пением романсов, кто игрой в пасьянс, подпоручика потянуло на подвиги и он из-под нахмуренных бровей сверлил глазами жертву своих нападок.

Той жертвой стал Жирков Павел Игнатович. Это был щуплый, тихий человек, постоянно поправляющий очки на тонком носу и оправлявший изрядно севший сюртук. Был он приезжим, кажется, из Ачинска, где трудился почтовым служащим. Натурой он был кроткой и серой, а потому, как ни старался он с самым благодушным видом наладить общение с присутствующими, у него это получалось не ахти, как. В тот злополучный день, когда был съеден волками Рубцов, Павел Игнатович был вместе с ним на охоте. И хотя он ровно никакого отношения к конфликту на заимке не имел, чувствовал себя, всё же, неловко. Тем более, из всех охотников, бывших тогда в компании Рубцова, сегодня он присутствовал один. А потому на нём, тихом, кротком, но всё же косвенно причастном к гибели помещика человеке, решил выместить свою пьяную удаль усатый подпоручик.

Увалов и Жирков сидели за столом друг напротив друга. Увалов, бокал за бокалом, употреблял вино, а Жирков хлюпал из фарфоровой чашки чай и ел кутью, пряча глаза от напористого взгляда Увалова.

- Ну что, почтарь, ты хлопаешь своими бессовестными глазами? Сгубил товарища, а теперь жрёшь за его столом? – скосил рот в пьяной ухмылке подпоручик.

-Что… ну уж позвоооольте!- протянул Жирков, даже крякнув от этакой дерзости – Да я, если хотите знать, собирался господ примирить , но меня и слушать не стали! А если б послушали, то никто бы не ушёл, и уж точно, в капкан бы не попал!

- Слушать не стали! – скривив физиономию, передразнил Жиркова Увалов – Да ты на себя в зеркало посмотри! Воробей общипанный! Как ты вообще на охоте-то оказался? Это ж не бабье дело!

- Что…ну уж позвоооольте! – еще более возмущенно протянул Жирков, не имея физической возможности справиться с огромным подпоручиком, но сносить оскорблений, в особенности пред глазами множества присутствующих не желавший – Да как вы смеете! Я требую от вас извинений! Извольте!

- Да чего ты можешь требовать ,убивец? И как тебе не совестно сидеть за одним столом с безутешной вдовой (которая, кстати, в тот момент, наигрывала на пианино «Соловушку» и любезничала с купцом Пиотровским)? Вот как тебе сейчас отвешу по мордасям, будешь знать!

- Да я… ну уж позвоооольте! Я буду принимать меры! – Жирков стал красен, как вареный рак, от возмущения, но грубить в ответ грозному оппоненту опасался.

- Господа! Господа! Я требую прекратить это безобразие! – в пылкий диалог вмешался полковник Мазурский – Вы, Жирков, наконец, имейте силы за себя постоять! А вы, Увалов, перестаньте порочить честь офицерского мундира!

Конфликтующие покорно потупили взор и в воздухе повисло тягостное молчание. А через пару минут, когда все вернулись к своим делам, Увалов налил себе ещё вина, а Жирков снова принялся есть кутью.

И всё же, Увалов униматься не спешил. Он улучил момент и метнул в Жиркова ложечку вишневого варенья. Жирков же, от неожиданности и возмущения таким безобразием, буквально выстрелил в подпоручика непрожеванной кутьёй из набитых щёк, осыпав его, с головы до ног, пережеванным рисом, изюмом и орехами.

И снова в воздухе повисло молчание. А спустя пару мгновений, Увалов перемахнул через стол и отвесил Жиркову по физиономии. Жирков упал на пол, стащив за собою со стола скатерть вместе с приборами и кушаньем и дрыгал ногами, отбиваясь от нападавшего. Подпоручик же пытавшийся подступиться к упавшему Жиркову, в злонамерении поддать ему ногой под дых, и тем не менее, не желавший, чтобы его мундир был испачкан обувью противника, стал в почтальона плеваться и сыпать бранью. В итоге, ему удалось приблизиться и влепить Жиркову еще несколько раз по физиономии. Полковник Мазурский, подскочивший разнять дерущихся , по ошибке, получил в глаз вилкой от оборонявшегося Жиркова.

В конце концов, драку разняли. Полковник под старость лет, лишился глаза, Увалова за пьяную выходку схватили и отдали под арест, а у остальных присутствующих, включая Жиркова, жизнь потекла привычным чередом.

Мой собеседник Иван сделал паузу и стал скручивать еще одну цыгарку.

- И что же произошло далее? При чем тут человеческое предназначение? –поинтересовался я.

Так вот, барин… Увалова военный суд к заключению не определил, а учтя его прежние заслуги, отправил воевать на Кавказ, где недавно наш разжалованный бывший подпоручик отбил самолично, с двумя только товарищами, у отряда польских волонтеров, что воевали на стороне черкесов, тридцать русских военнопленных. Их казнили по одному в день, для устрашения и назидания! А Увалов не струсил, ночью с товарищами проник в стан врага и порезав нескольких часовых, вывел пленных.

Увалова с товарищами, конечно, командование сначала, как следует, отчитало за оставление позиций и самодеятельность, а потом наградило и в звании восстановило.

Так-то вот, барин! Стало быть, и Рубцова нашего не зря волки съели! Ведь если бы не это обстоятельство, не встретились бы на белом свете Увалов и Жирков, не завязалась бы между ними драка и не отправили бы подпоручика отбывать наказание на Кавказ. И, глядишь, не были бы спасены три десятка человечьих душ. Только вот за Жиркова обидно. С его птичьим нравом он вряд ли чего стоящего в жизни сделает. Так что, видать, самое важное, что было ему на роду написано – это плюнуть кутьёй в лицо будущему герою!

- Занятный ты, Иван, мужик! – рассмеялся я, взял бутыль настойки и побрёл к своим товарищам.

К слову сказать, не купи я тогда у Ивана настойки, не болели бы мы с товарищами следующим днем и охоты бы точно не пропустили!

И занятно же всё устроено!

Оборотень

ОБОРОТЕНЬ

В местечке Золотушка, что недалеко от Пятигорска, в зиму 1823 года квартировались офицеры гренадерского, Его Величества, полка. Селились кто как - одни нанимали у местных жителей комнату, иные - целиком дом. А герой нашей истории, полковник Самсон Евграфович Козин, человек богатый и в удовольствиях себе отказывать не привыкший, от прочих офицеров отличился и поселился на окраине селения, в старом особняке, не лишенном антуража уютного, романтического запустения.

К услугам военного был дом и хозяйственные постройки, находящиеся в отдалении от него: конюшня, сарай, баня и даже курятник, по прихоти полковника населенный дюжиной рябых курочек и красавцем петухом.

В подчинении Самсона Евграфовича состоял расторопный денщик Николашка, постоянно находящийся при нем и двое приходящих служек, из местных крестьян, имен которых, при всем желании, я припомнить не смог.

В ту зиму Самсон Евграфович проводил время в праздности. Мог он подолгу музицировать на флейте, или забывался негою безмятежного сна после сытного обеда. Мог часами читать книги или без дела прогуливаться по селу, с удовольствием завязывая знакомства с жителями Золотушки. Так, благодаря своему добродушному нраву, обрел Козин сердечное увлечение в лице обворожительной, вдовствующей дворянки Цукановой, у которой, за чаем и беседами, мог проводить целые вечера. Часто, в компании господ офицеров, уходил он охотиться.

Зима выдалась, на редкость, морозная и к селу стали выходить, в поисках пропитания, стаи волков. От такого положения дел тихие местные жители приходили в ужас, а вот азартных господ офицеров с Козиным в их числе, это, напротив, радовало. Нередко, то тут, то там, были слышны выстрелы, капканы и петли ставились в самых неожиданных местах. Охота на серых бестий была богатой. Самсон Евграфович даже задумал пошить себе шубу из прекрасных серых шкур. И ружье его всегда было наготове, и капканы, расставленные вокруг дома, нет-нет, а щелкали.

Еще был наш полковник падок на всякого рода диковинки и интересности. В кабинете его было множество сувениров, редкого оружия и всевозможных любопытных приспособлений, назначения которых даже он не всегда мог объяснить. Нравилось ему все эти вещицы созерцать и трогать, а так же удивлять ими своих гостей. Были у него и чучела всяческих птиц и заморских зверушек, изучению которых он мог посвящать целые часы. Ох, знал бы мой читатель, каких усилий стоило бедному денщику Николашке и солдатам из гарнизона возить всё это добро по бескрайним российским весям, вслед за Самсоном Евграфовичем, который, к слову, очень ценил домашний уют и совершенно его не представлял без всех этих безделиц.

А недавно и вовсе, купил наш любитель диковинок у прохожих цыган за внушительные деньги дрессированного медведя Пахома. Живого и настоящего. Умел тот зверюга забавно плясать, кувыркаться и бить в барабан. И так полковник этими его умениями вдохновился, что решил никаких денег на содержание зверя не жалеть.

Поселился Пахом в сарае, за крепкой дверью с амбарным замком. Первое время Козин по два раза на дню самолично выводил питомца на двор, прогуляться, потчевал его сластями и всё не переставал дивиться и радоваться способностям мишки. Кормили зверя отборным говяжьим фаршем (зубы у медведя были выдерганы цыганами из соображений безопасности и есть мясо в чистом виде, он, решительно, не мог), поили чистейшей водой, баловали морожеными ягодами и едва ли не пылинки с него сдували.

Но, как вы понимаете, медведь, пусть даже ручной – это не собака какая-то, а грозный и крупный зверь. А потому у Козина и мыслей не возникало Пахома потискать, или погладить из страха того, что мишка его заломает. Нахождение полковника рядом с медведем требовало постоянной осторожности. И хоть Пахом неукоснительно выполнял команды Самсона Евграфовича, получая за то лакомства, Козину вскоре наскучили способности зверя и наш офицер стал всё реже заходить к своему питомцу.

А однажды и вовсе, увидел Козин в домовой книге, какая крупная сумма денег тратится ежемесячно на питание мишки, и выпалил:

- А не жирно ль косолапому будет? Я и то, меньшую сумму проедаю, хотя комплекции буду весьма крупной!

И порешил он так: фарш, которым медведя кормят, смешивать с отрубями в пропорции один к трём. Из них три части, конечно, отрубей. И стал Пахом на том питании хиреть да чахнуть.

Долгая зима подходила к концу. В последние дни февраля стояли такие крепкие морозы, что на улицу без надобности высовываться совершенно не хотелось. При таком обстоятельстве, Самсона Евграфовича очень радовало то, что ему не требовалось выходить на двор за дровами для обогрева, так как с этим прекрасно справлялся денщик Николашка.

И вот, день на пятый тех самых, трескучих морозов, изрядно заскучавший на безделии Самсон Евграфович решил пригласить к себе гостей. Он распорядился накрыть стол с жареной дичью, шампанским и кизляркой, велел Николашке растопить пожарче камин в гостиной и стал ждать.

Прошел час, другой, но то ли из- за мороза, то ли еще почему, из многочисленных приглашенных гостей в комнате собрались только штабскапитан, Петр Ильич Кукушкин, престарелый доктор из Пятигорска, Иван Францевич Гук, вдова Цуканова и давний друг Козина, генерал Рудов. Последний прибыл в гости в изрядном подпитии, а потому, войдя в натопленную гостиную с мороза, быстро был разморен и теперь, полулежа в кресле, храпел так, что его длинные усы шевелились.

Между собою присутствующие знакомы не были. Их объединял только общий товарищ, Самсон Евграфович, который, желая угодить гостям, всячески хлопотал, и даже, отпустив денщика, самолично наливал бокалы и разделывал жареного селезня.

Решив, что на столе слишком мало напитков, Козин удалился в подвал за шампанским и в комнате повисло неловкое молчание.

Рудов спал, Кукушкин замычал себе под нос какую- то мелодику, вдова Цуканова стала разглядывать наполовину отвалившуюся лепнину на потолке, а доктор Гук – оценивать взглядом присутствующих. Решив, во что бы то ни стало, нарушить эту гнетущую тишину, он решил заговорить первым.

- Это ведь какой страсти я с месяц назад, господа, натерпелся! – проскрипел он старческим голосом - Какой страсти, господа! Вез меня, было дело, до Пятигорска ямщик. Из пригорода вёз, от пациента, царствие ему небесное! Время было позднее, метель порошила колючая, дорогу заметало, прямо таки, на глазах.

- Это не та ли метель, в которую на крыльце кабака замерз приказчик Зимин? – обрадовался нарушенной тишине Кукушкин.

- Именно, голубчик! Та самая ! – вскинул руки старичок – Ах, какая страшная непогода творилась! Так вот, значит, везет меня тот самый ирод- ямщик, домой, а лошади его еле тянут! И чую я – ноги мои мерзнуть начинают. Я ямщику и кричу –«Эй, ты, а ну, пошевели- ка своих кляч, а то я мерзну!». А он лошадей останавливает, овчинками меня молча укрывает, опять усаживается и едет далее. А я примечаю, что он не правильно едет! Можно бы было сторонкою сугробы да намёты объезжать, а он напрямую прётся! Ну я ему и говорю –«Ты давай- ка, невежда, поаккуратнее меня вези, а нето мне всё нутро стрясешь по своим калдобам! Так и расстройство желудка схлопотать недолго, и какую другую хандру!» А он на меня – зырк! Да грозно так, что я ажно притих со страху. Едем мы дальше. Уж скоро в Пятигорск въезжать, огонечки виднеются, а тут, как назло, где- то волки завыли. Ну я, с испугу- то, ногою, в спину ямщика лягаю, и кричу ему: -«Чего ты, дурак нерасторопный плетешься? Слышишь – волки воют? Хрена ты денег получишь, коли меня поедят!». А он, значит, опять останавливает лошадей, встаёт на санях в полный рост и говорит : - «Не дураки мы, барин! Толстуновы мы, Григорий Карпыч, будем! Не дураки!». Вот так он сказал, да как даст мне в нос своею здоровущей ручищей, овчинки отобрал, да из саней выкинул, этакий сукин сын! Сел, лошадей стеганул и был таков! Уж я его и звал, и кричал, и упрашивал, а он не остановился. И остался я посреди вьюги, на дороге, один, как перст!

Вдруг генерал Рудов страшно выпучил сонные, пьяные глаза, да как закричит, стало быть, увидев какой-либо сон:

- Да тебе за то надобно пулю промежду рогов законопатить!

С теми словами он потянулся к поясу, за пистолетом, испугав присутствующих до полусмерти, но на полдела глаза закрыл и снова зычно захрапел.

- Ах, какая страсть! – спустя несколько мгновений проговорила вдова Цуканова – В пору умереть от разрыва сердца!

- Не бойтесь, сударыня! – поднялся из кресла штабскапитан Кукушкин, подошёл к генералу, изъял у него, спящего, пистолет и положил на тумбу.

Гук, схватившись за сердце, переводил взгляд с одного присутствующего на другого, затем облегченно выдохнул и вновь ленно откинулся в кресло. Вошел полковник Козин с бутылками шампанского в руках и вскоре, после пары тостов, общение расслабившихся гостей потекло своим чередом.

- И чем же, любезный Иван Францевич, закончилось ваше злоключение с ямщиком? – поинтересовался у доктора Кукушкин.

Старичок выпрямился, и вскинув редкие брови, скрипучим голосом продолжил:

- Вот тут-то и началась самая страсть! Ямщик, шельм, уехал, а я остался посередь зимней дороги один! До Пятигорска – пара вёрст, волки вдали воют и я, значит, в кромешной темноте, обдуваемый вьюгою, знай себе, побрёл. Ноги в сугробах тонут, лицо от холода не шевелится и я, чтобы облегчить свой путь, повернул к невысокой каменной гряде, не запорошенной снегом, вдоль которой тянулась дорога, и по которой я рассчитывал двинуться дальше. А меж дорогой и грядой чернели редкие заросли орешника. И вот я, минуя те самые заросли, вижу, как поваленную наземь корову жрёт огромный волчара. Я этих двух зверей еще издали приметил, но в темноте принял за большой валун. Жрёт волк, значит, чавкает, а потом меня заметил, зыркнул своими жёлтыми глазищами, на задние лапы поднялся и прямо таки говорит мне, рыча, но довольно разборчиво: -« Рррр-азо–рррр-ву!!!».

Ах, какого я тогда страху испытал! Я побежал так быстро, как в юности не бегал! К счастью, волк за мною не погнался! А то бы не сидеть мне тут с вами и не рассказывать о своей встрече с оборотнем!

- Ха! Иван Францевич! Скажешь тоже, любезнейший! – Козин оторвался от раскуривания трубки – Оборотень! Да где это видано? Померещилось!

- А как же он говорил со мною? – не унимался старик.

- Думается мне – встрял в беседу Кукушкин – волк просто рычал, а вы уж надумали! Ну со страху- то чего не померещится!

- Сейчас вот как отвешу вам по лбу тростью – будете знать, как и чего мерещится! – старик Гук принял самый строгий вид.

- Пулю промежду рогов законопатить! – вновь выпучил пьяные очи генерал Рудов, потянулся к поясу рукой и тут же уснул.

Компанию вновь накрыло испуганное молчание, но после того, как полковник Козин зычно рассмеялся, все облегченно выдохнули.

- Нет, господа! –поджала губы вдова Цуканова, которая, к слову, была падка на всяческие таинственные истории, и чего греха таить, могла, порою, приврать – Я тоже слыхивала о том, что появился в наших краях весьма крупный волк, который пока что задирает одну только скотину, а с попавшимися ему людьми разговаривает! Вот оно как, господа!

- Да уж! Сказки!- засмеялся Самсон Евграфович – А еще он читает стихи под балконами у дам вечерами и содержит в своем дремучем лесу огородик и выращивает капусту! Ха, забавно, право же! Кстати, об оборотнях! Сейчас чего покажу!

С теми словами Козин направился из дому в сторону прачечной при бане, где среди прочих, у него сохла выделанная шкура подстреленного еще в декабре, крупного волка, с пушистым длинным хвостом и сохраненной головою, которую полковник был намерен отдать на выделку чучельнику и повесить на стену. В ту шкуру полковник помещался почти полностью. Её – то размером и красотой он хотел поразить гостей. Он вошёл в сарай, снял тулуп, напялил на себя огромную, серую шкуру и в шутливом намерении войти в гостиную и грозно зарычать, вновь отправился в дом. Но идя обратно, пьяно качнувшись и ступив мимо натоптанной тропки, попал в собственноручно поставленный капкан.

Тем временем, забытый всеми в лютую, морозную пору, уже два дня не кормленый медведь Пахом расшатал и сломал дверь сарая. Чуткий звериный нюх уловил дивный запах угощений из гостиной и направил мишку в дом. К слову сказать, Пахом был даром, что медведь. Про людей его нрава говорят «и мухи не обидит». Так и медведейка наш никакого злого умысла, идя в дом, не таил. Просто он шёл на прекрасный запах чая с лимоном, что пила вдова Цуканова и селезня в медовых яблоках, стоявшего посередине стола. Но несмотря на добродушие зверя, медведю в гостиной никто не обрадовался.

Вдова Цуканова увидев вошедшего мишку, заголосила во всё горло и не нашла ничего лучше, как рухнуть в обморок. И штабскапитан Кукушкин тоже заголосил, как дурной, но в обморок не рухнул, а вынув шпагу, стал пятиться в угол. Доктор Гук тоже орал. Но так как был стар, его ор более напоминал комариный писк. Его- то, как сидящего ближе всего ко входу, ответно испугавшийся мишка и решил наказать. Он схватил Гука в охапку и стал грызть его голову. Вернее, по причине отсутствия зубов, не грызть, а лобзать. В итоге, найдя своё занятие безрезультатным, медведь стал метаться по комнате.

- Это полковник! Вот зачем он выходил! Он есть оборотень! –закричал испуганный Гук, поправляя на голове пряди обслюнявленных волос - стреляйте, капитан!

- Законопатить ему пулю промежду рогов! – вновь проснулся генерал Рудов, на сей раз вскочив и ловко оценив ситуацию, схватил с тумбочки пистолет и стал в медведя стрелять.

Пахом, окончательно недовольный приемом, не получив ровно никакого вреда от мимо летящих пуль, грохота всё же испугался и ринулся через узкий коридор во двор, выломал дверь и был таков.

Помешкав, приводя в чувства княгиню, офицеры и доктор Гук ринулись по следам медведя. Каково же было их изумление, когда они обнаружили на дворе огромного, косматого зверя, попавшегося в капкан, грозно ревущего, да еще и с лицом полковника Козина.

- Ага! Говорил я вам! Он и есть оборотень! – Гук, торжествующе, потрясал своей тросточкой.

- Эка невидаль! И впрямь оборотень! А выдавал себя за моего друга, Козина! – молвил пьяный генерал Рудов и законопатил зверю пулю, образно говоря, промежду рогов.

Полковник обмяк.

Да, вот такая вот история приключилась однажды под Пятигорском. И была бы она печальна, кабы не волчий череп, надетый на голову полковника и приостановивший полёт той злосчастной пули. Козулина выходили, женили на вдове Цукановой и жили они, припеваючи, еще долгие годы. А изловленный медведь Пахом стал радовать своими умениями сначала посетителей пятигорского зверинца, а потом, по своим талантам, стал самым настоящим артистом московского цирка.

Как Макар Болотов мистиком был

КАК МАКАР БОЛОТОВ МИСТИКОМ БЫЛ

Ах, знал бы мой читатель, каким предприимчивым человеком был Макар Кузьмич Болотов! Совершенно ничем не брезговал этот самый человек, лишь бы получить себе в карман лишнюю копеечку!

Деловитость этого субъекта проявилась довольно поздно, под старость лет, когда он втридорога продавал прошлогоднее сено на ярмарке в Коломне. И ведь продал! Продал, язви его, за такую высокую цену, что и сказать стыдно – такой вот он был бессовестный. И то ли в тот год с сеном было туго, то ли явил Макар Кузьмич недюжинный талант великолепного продавца, да только вернулся он к себе в село изрядно довольным выручкой, весь в рассуждениях о капиталах, ассигнациях и их преумножении.

Дальше больше - купил наш герой дюжину курочек и стал возить на базар свежие, а иногда и не очень, яички, а вместе с ними и молоко от своей ладной, единственной коровки. И пусть сам он порой недоедал, и по этому поводу держал в черном теле своих домочадцев, зато неуклонно преумножалось его состояние. Вскоре, не оставляя прежних занятий, сделался Болотов старьевщиком. Он скупал у селян за гроши ненужный скарб и перепродавал его в городе. А когда дела совсем уверенно пошли в гору, решил Макар Кузьмич круто изменить свою жизнь и вот уже полгода содержал небольшую лавку в Коломне, на которую возлагал самые высокие надежды.

Но никогда не стал бы Болотов героем этой истории, если бы присущая ему хитрость и изобретательность не сыграли с ним злой шутки.

Вроде бы, все силы пускал Макар Кузьмич на преуспеяние своих дел, да только в один момент они перестали ладиться, будто кто сглазил. Доходов его едва хватало на наём комнаты для проживания семьи и на покрытие ссуды в ассигнационном банке, а для себя, родимого, оставалось уж очень немного. Жена его за то пилила, дети тоже выли вместе с женой, и уж никаким образом, как прежде грезил Болотов, ему не представлялось возможным есть пирожные с кремом в кафетерии, пользоваться наемным экипажем, ходить в театры и вернисажи, и вкушать другие прелести безбедной жизни. И вот, чтобы сократить свои немалые издержки, решил Болотов спровадить семью обратно в село на работы, ключ от съёмной комнаты вернул хозяйке, а сам стал скромно проживать в кладовке при лавке, стеснив проживавшего там же, помощника Костку.

И хотя траты существенно сократились, всё равно не рад был Макар Кузьмич. Хотелось чего- то, что резко приумножило бы его благосостояние, тем паче, что через несколько дней подходил срок ежегодной ярмарки, а для торгового человека не заработать в такой день – сущий грех.

В тот тёплый сентябрьский вечер Макар Кузьмич сидел за прилавком своего заведения и задумчиво, щепоткой, сыпал кофей в стакан кипятку. Все мысли лавочника роились вокруг разнесчастного его положения. Хотелось Болотову чего- то такого, что резко улучшило бы его благополучие, и вдруг, среди множества мыслей, в голове лавочника всплыло воспоминание, как давным-давно, в Москве, на масленицу, он зашел в салон одного мистика.

Загадочный маг впускал к себе людей небольшими группами, брал по два рубля с носа, и потом вытворял такие чудеса, что и поверить было трудно. И погоду – то он предсказывал, и духов вызывал, и на картах гадал, и будущее в стеклянном шаре видел. И все посетители волшебника, не привыкшие к таким диковинам, остались очень довольны, что попали на сеанс к вот такому прекрасному чародею. Шли к мистику люди, страждущие разрешения каких –либо дел, и любители пощекотать нервы, и просто зеваки – бездельники. А сам мистик, похоже, заработал тогда изрядно, и главное - без существенных предварительных вложений!

- Вот бы и мне так! – думал Макар Кузьмич. – Деньжат-то, страсть, как хочется!

И стал в голове Болотова рождаться хитроумный план. Нанял он к заветному дню помещение, что находилось в доходном доме неподалёку, а вместо себя за прилавком оставил торговать помощника Костку, посулив ему, ежели всё пройдёт без убытков, выплатить враз жалование, как за три дня.

Всё, что было необходимо для его затеи, Болотов приволок из собственной лавки: стол взял из кладовой и укрыл его куском красной ткани, окно занавесил плотным сукном так, чтобы и луч света не проник внутрь помещения. Стул Макар Кузьмич принёс только один, для себя, чтобы, не приведи, Господь, никто из посетителей не вздумал присесть и лишнюю минутку задержаться. По всему полу он беспорядочно расставил свечи, а для пущего антуража тут же положил найденный, невесть где, собачий череп.

В день ярмарки у доходного дома появилась окрашенная алым, фанерная вывеска, на которой черными буквами была выведена надпись следующего содержания: «Знаменитый маг Макарий. Гадания, предсказания! Вход группами по десять человек – рубль с полтиной с посетителя, частный прием – пять рублей!». Весело приглашая людей на мистический сеанс, бегали по площади мальчишки- зазывалы, которым Макар Кузьмич выдал по пять копеек авансом на леденцы, и пообещал еще по пятьдесят, ежели к нему явится не менее тридцати человек народа.

За плотно занавешенным окном галдел разночинный люд, а Макар Кузьмич сидел за скудно освещенным столом, и кажется, начинал болеть нервами и даже залпом выдул полпузыря водки – так уж сильно он волновался. Вид у него был самый загадочный и мрачный. Для придания суровости своему лицу, сажей намазал он вокруг глаз круги, на морду нацепил растрепанную бороду из пакли, которая в полумраке вполне сходила за настоящую, поверх красной рубахи намотал белую простынь, наподобие римского патриция и стал ждать.

Вскоре в обитель мага Макария стали робко заглядывать первые посетители. Было их сразу трое :

- Можно ль к вам войти?- спрашивают.

- Не время покамест! – сурово сдвинул брови Макар Кузьмич – Обождите в коридоре маленько! Только сперва положите по рублю с полтиной вон в ту баночку при входе!

В мгновение ока в баночке оказалось целых четыре с полтиной рубля, и Болотов чуть не крякнул от нахлынувшего удовольствия созерцания легких денег.

А народ, между тем, понемногу скапливался в узком коридоре. Не прошло много времени, как Макар Кузьмич повелел войти в комнату десяти посетителям, а сам, окаянный бес, всё косился на баночку с деньгами.

С самым строгим видом оглядел он вошедших, робко толкущихся при входе, встал со стула и зычным голосом вопросил:

- Кто это из вас пил сегодня крепкую?

Посетители робко переглядывались между собой, но никто, однако, не признавался, и расчет Макара Кузьмича на то, что хоть кто-нибудь явится к нему, наклюкавшись, в ярмарочный день, катился в тартарары.

- Ну, может, не сегодня, а, скажем, пару дней назад? – не унимался Болотов – Ну же, сознавайтесь!

- Вчерась были именины у Гаврилки Зуева! – воскликнул один хлипкий молодец , чуть заробев – так мы выпили с ним и еще с Гришкой по чарке!

У Макара Кузьмича отлегло от сердца и он возвестил:

- То- то я смотрю, так и вьется вкруг тебя зеленый змий, так и вьется! И сосёт он из тебя все соки жизненные! Оттого ты вон какой худой да хилый!

- Дык, я ж совсем немного – робко возразил парень, но кудесник Макарий продолжил нагонять жути. Он вытянул в направлении молодца руку ладонью вперед, закрыл глаза, и сделав голос вкрадчивым, выдал:

- Чую я, братец мой, печень- то твоя по причине пьянства совсем огромною сделалась! Как у быка у тебя печень- то! Ух, вижу, и помрешь ты скоро, коли пить не бросишь! А коли бросишь, так будет тебе удача и достаток!!!

- Так я ж совсем чуток- едва не плакал парень – да и то по праздникам!

Но Макар Кузьмич его уже не слушал. Он стал нюхать воздух. Нюхал, нюхал , а потом и спрашивает посетителей:

- А у кого тут, любезнейшие, есть померший родственник, или знакомец, по имени, положим, Иван?

- Ой, мамоньки! У нас есть! – закудахтала круглая, румяная баба – У нас! Ой, мамоньки!

- И у меня брат таковой был!- перестал от неожиданности жевать бублик щербатый мужик в собачьей шапке.

- Свезло так свезло!- подумал Макар Кузьмич и продолжил:

- Стоят за спинами вашими два Ивана и просят передать, что – де, на том свете вашему – кивнул он румяной бабе – очень даже хорошо, цветочки там, зелень всяческая, да живность диковинная. Летает он с облака на облако с херувимчиками белокрылыми, и кормят его там хорошо и по расписанию! А вот твоему – поглядел он на щербатого мужика – жарко и неуютно. Потому как попал он во ад, и его там крутят на вертеле всяческие бесенята! Пить он хочет еще! И есть! Спать тоже хочет, потому как крутят его на вертеле постоянно, безо всяких там перерывов!

- Ой, Ванятка мой! – всплеснула руками баба – А ведь такой оглоед в жизни был! Пил, буянил, чертяка, а теперь, ты погляди - с облака на облако летает! Ой, и спокойная ж я теперь буду!

- Заслужил он, значит, мать, наивысшего прощения! – внёс ясность в получившуюся несостыковку кудесник Макарий.

Щербатый мужик, понимающе качая головой, только и вымолвил:

- Как жил, то и заслужил…

Макар Кузьмич не мог нарадоваться, как это у него легко да ловко получается быть таким прекрасным магом. Он настолько вжился в роль и осмелел, что даже вышел из- за стола и стал огромными , тяжелыми шагами передвигаться по комнате, непрерывно вещая очередную напраслину открывшему от удивления рот посетителю.

- Вот у тебя – кинулся он к бабке с замотанным глазом – катаракта в глазу во-о-о-т такенная! К лекарю тебе надобно!

- Бог с тобой, батенька! – ответила бабка – Это ж работничек мой, Митька, дрова рубил, а поленце отлетело, да и глаз мне вышибло!

- Не спорь со мною, баба! – самым строгим тоном сказал Болотов – То совсем не означает, что в твоём вышибленном глазу катаракты нет! Это глаз твой её не видит, а она есть!

- Батюшка, мой свет, Макарий! – вскинула руки сухонькая старушонка в синем платке – А вопроси – ка, родимый, покойного муженька моего, куда это он, старый скряга, сныкал перед смертушкой двести рублей денег с продажи двух коров и старой клячи, а то я уж весь дом перерыла, а сыскать не могу!

- Как, говоришь, звать супруга твоего? – подбоченился Макар Кузьмич.

- Акакий Лукич Юсин их величали – ответила старушечка.

Болотов принял вид страшный, воздел руки к потолку и возопил что было сил:

- Взываю к тебе, Акакий Лукич Юсин! Явися пред очи мои!

Так он повторил три раза, ушел в дальний угол комнаты и стал ждать. Через короткое время, глядя в никуда, Макар Кузьмич спросил:

- А скажи – ка, любезнейший Акакий Юсин, куда это ты сныкал деньги с продажи скотинки? Что ? Как это так можно? Значится, твоя супружница ищет, а ты вон как! Ишь! Ну всё! Кыш, кыш, кыш! – хлопнул в ладоши Болотов и повернулся к ошеломленной публике.

- Ну, чего говорит мой Акаша? - выпучила маленькие глазки старушка.

- Говорит он, мать, что не помнит , куда те деньги дел. Может, пропил, а может, спрятал. Не помнит, хоть ты тресни пополам.

- Как же так? – повесила нос старушка – двести рублей ведь!

Макар Кузьмич, вдруг, стал сильно трястись всем телом, вскидывать руки, топать ногами и повелительно воскликнул:

- Вон! Все вон! Кудеснику после вызова мертвеца отдохновение надобно! Идите же прочь!

Люди испуганно высыпали из комнаты в коридор, а Макар Кузьмич спешно закрыл за ними дверь.

- Вот они, мои родимые! – схватил он баночку с пятнадцатью рублями и даже полтиною: круглая баба, довольная судьбою своего Ивана в раю, очень даже расщедрилась и оставила магу в награду еще пятьдесят копеек.

Болотов два раза пересчитал лёгкие барыши, сложил их, довольный , в ящик стола, выпил еще водки и велел входить следующей партии посетителей.

Уже, совершенно в себе уверенный, он обыграл всё, как прежде. Он вновь говорил с мертвецами, зрел в будущее и даже гадал посетителям на картах. И во второй раз его трясло и даже пучило, и ошеломленный народ так же спешно, как в первый раз, покидал мрачную обитель мага.

А вот с третьим сеансом всё получилось неудачно. Макар Кузьмич, употребивший за сегодня уже почти штоф водки, как кудесник держался очень даже уверенно, а вот на ногах – не очень. И потому , запнувшись о собственную ногу и падая, он не нашел ничего лучше, как зацепиться за кусок сукна, закрывавшего окно. Материя была содрана, комната освещена, а обман кудесника раскрыт.

- Братцы! – крикнул кто- то – Так это ж лавочник Макар Болотов! Ряженый! Никакой он не маг! Бей его!

Схватив из стола деньги, Макар Кузьмич кинулся убегать от разъяренной публики в окно, благо, дело было в первом этаже. Бежал он долго, и даже протрезвел. И за ним бежали долго. Но по мере удаления от рыночной площади незадачливого мага, толпа, бегущая за ним, рассеивалась, то ли устав бежать, то ли простив шарлатана. И только один упорный человек не устал и не простил. Он всё бежал и бежал, хоть и был самым пожилым из всех.

- Ну чего ж ты ко мне привязался, старый бес? – взвыв от усталости, обернулся Макар Кузьмич.

- Чего ж , чего ж … Сам звал, а теперь убегает! – догонял старичок.

- Да не звал я тебя, отвяжись уже, будь добр! – спотыкался Болотов.

- Ну как же не звал? Сам говорил: «Явись, Акакий Лукич Юсин, пред мои очи!»

С тех слов Болотов побежал быстрее любого жеребца, обливаясь со страху холодным потом.

Ходили слухи, что после того приключения он продал свою лавочку, вернулся в родное село, и уж, совершенно точно, мистикой больше не занимался.