Три тысячи тринадцать

Глава 1

В. Сенчукова

ТРИ ТЫСЯЧИ ТРИНАДЦАТЬ

Мои родители разошлись, когда я был совсем маленьким. Разошлись мирно, без скандалов и делёжки имущества, без качания прав по поводу моего воспитания. Я по традиции тех лет остался жить с мамой. Однажды, когда мне было уже лет семь, я спросил у неё, почему они с отцом развелись. Вполне резонный вопрос для маленького мальчика, который любил маму и папу одинаково, и в тайне мечтал, что они вновь сойдутся.

— Твой отец иногда себя очень странно вёл, — уклончиво ответила тогда мама.

В чём заключалась его странность, она так и не рассказала, просто перевела разговор на другую тему.

Но несмотря на то, что они между собой практически не общались, и мама упорно делала вид, что моего отца нет в её жизни и никогда не было, она разрешала нам видеться не только по выходным, но и всегда, когда мы захотим.

Я его очень любил и жалел, и не упускал возможности лишний раз провести с ним день.

Он был хорошим отцом. Он брал меня на рыбалку, никогда не кричал, давал хорошие деньги на карманные расходы, всегда внимательно слушал, играл со мной в футбол, в карты и нарды. Никогда не отмахивался от меня, не делал вид, что ему некогда, как часто делали отцы моих друзей. Мы с ним подолгу гуляли и болтали обо всяких пустяках, или просто уютно молчали, шагая в ногу. Ему я мог рассказать о том, о чём не мог рассказать никому другому. Например, о том, что жутко боюсь соседского пса, хоть тот и совсем маленькая шавка. Или о том, что мне нравится девчачья попгруппа, и я стесняюсь рассказать об этом друзьям. Или, что я часто просыпаюсь по ночам от непонятной тревоги, что за мной кто-то наблюдает. Отец понимающе кивал, никогда не осуждал и пытался дать совет.

Но иногда отец меня пугал. Он мог резко остановиться в парке, набережной или ещё каком-нибудь месте, когда рядом никого не было, поднять взгляд и прошептать:

— Ты слышишь, Андрей? Она говорит с нами…

— Кто? — так же шёпотом спрашивал я.

— Та, другая сторона… она совсем рядом, и она рвётся сюда, — в этот момент его глаза будто меняли цвет, из серых становились тёмно-синими, блестящими, и их будто заволакивала тьма. Но может, это была лишь игра теней, или моя фантазия? Я не могу с точностью вспомнить. Но одно я помню точно, мне было не по себе до колючих мурашек, и волна чёрного страха захлёстывала меня в те мгновения.

Но отец быстро приходил в себя, трепал меня по волосам, вымученно улыбался, будто извиняясь за своё поведение.

— Придёт время, и ты всё поймёшь, и всё узнаешь… — загадочно говорил он при этом.

Он был очень странным, и мать не могла принять его странность. Даже будучи ребёнком, я понимал, мой отец не такой, как все. И, может, став старше, я тоже начал бы сторониться и стыдиться его, как мать. Может, он это чувствовал, и поэтому ушёл раньше? Может, он хотел, чтобы у меня сохранились только хорошие воспоминания о нём…

Когда он исчез из моей жизни, я горевал. Я мечтал, чтобы он вернулся. Да-да, я представлял, как в один прекрасный день раздаётся телефонный звонок от отца, и он говорит, что всё будет, как прежде. Но увы, это были всего лишь мои мечты.

Мне было двенадцать, когда мы в последний раз виделись. Я помню в тот вечер накрапывал дождь, и небо затянуло синевой. Недоброй. Вмиг превратившей солнечный денёк в мрачный вечер. Всё вокруг будто шептало, что грядут перемены.

— Та, другая сторона, она всё ближе, они рвутся сюда… этого нельзя допустить, — сказал вдруг отец и тяжело вздохнул.

Я удивлённо захлопал глазами. Я хотел спросить, что значат его слова. Хотел, чтобы он всё объяснил, что я уже взрослый и пойму. Но я не успел. За мной пришла мама. Он же обнял на прощание и шепнул на ухо:

— Запомни эти цифры, сын… три тысячи тринадцать…

— Три тысячи тринадцать, — эхом повторил я.

— Три тысячи тринадцать… запомни…

И я запомнил. Это были последние слова отца, сказанные мне. Больше я его не видел. Он исчез на долгие пятнадцать лет и не давал о себе знать. Мать его не искала. Кажется, она даже вздохнула с облегчением, что он пропал из нашей жизни. Я не знал мёртв он или ещё жив. Я не знал ничего.

И вот я, уже двадцатисемилетний мужчина, стоял у его могилы и гадал, где же пропадал мой отец все эти годы. Он был похоронен на деревенском кладбище, в рощице. Его похоронил друг. Удивительно, у такого странного человека, как отец, был хороший, верный друг, который навещал его. И именно он нашёл его мёртвым возле крыльца дома.

Отец оставил наследство. Дом в сосновом бору, старенькие «Жигули» и тайны, которые мне предстояло в скором времени разгадать.

***

К двадцати семи годам я был совсем один. Мать скоропостижно скончалась пару лет назад от сердечного приступа. Братьев и сестёр у меня не было. Своей семьи тоже. Я был один-одинёшенек на белом свете. Ни работы, ни девушки. Ни хрена. Только маленькая квартирка, доставшаяся мне от матери. Чёрная полоса в какой-то миг стала просто задницей. На работе попал под сокращение, девушка, с которой встречался уже долгие, рекордные три месяца, объявила ни с того, ни с сего о разрыве.

И вот ещё один контрольный удар под дых — известие о кончине отца.

Я сгоряча сдал квартиру и решил перебраться в дом в сосновом бору. Захотел начать всё сначала, с чистого листа, на новом месте. И с первого взгляда оно мне понравилось. Воздух был одуряюще чистым, переполненным кислородом, таким, что с непривычки кружилась голова. Высоченные сосны тихо, умиротворённо шумели. И приятное спокойствие растекалось на душе, когда я глядел на уединённое место, последние годы служившее домом отцу. Теперь это был и мой дом.

От этой мысли я даже испытывал некое подобие гордости.

Но в голове вертелись вопросы.

Почему отец исчез из моей жизни? Так резко, без объяснений и видимых причин? Почему он перебрался в эту глушь? Хотел жить уединённо, как я сейчас? Или, быть может, он что-то скрывал и ему не нужны были лишние глаза. По спине прошёлся холодок. Но я тут же отмахнулся от этих мыслей. Мой отец был добряком, который и мухи не обидит. Так что, к дьяволу эти мысли. Мой отец был странным, иногда нервным, но определённо хорошим человеком.

Друг отца, Игорь Михалыч, стоял рядом и с полуулыбкой на лице наблюдал за мной. Он не собирался мне ничего рассказывать или объяснять. Он просто выполнял последнюю волю отца. Он обещал помочь мне с переездом. Странно. Неужели отец думал, что я вырасту совсем балбесом и буду не в состоянии сам переехать. Хотя… стоит признать, помощь друга отца была весьма кстати.

Дом казался неказистым, но на самом деле был вполне пригодным для жизни. Мне он понравился. Я сразу почувствовал себя дома, несмотря на обстоятельства.

До ближайшего населённого пункта нужно было топать километра четыре по лесной дороге. Но это меня нисколько не смущало. К тому же теперь у меня была машина.

Я уже успел устать от городского шума и теперь наслаждался свалившейся тишиной, в которой лишь изредка раздавались лесные звуки. Они казались благодатью и музыкой для ушей.

— Я думаю, дальше ты сам во всём разберёшься. Я своё дело сделал, — Игорь Михалыч передал мне ключи и уехал, оставив номер телефона. Так. На всякий случай. Мало ли будет нужна помощь.

Я машинально сунул клочок бумаги во внутренний карман куртки и благополучно о нём забыл. И вот я по-настоящему остался один на несколько километров. Единственный человек в лесной глуши.

Я крикнул так громко, что с ближайших деревьев вспорхнули разом все птицы, на миг затмив небо и погрузив всё вокруг в сумрак. Порыв ветра кинул в лицо запахи сырости, хвои и ещё чего-то гнилостного. Я принюхался. Откуда-то из леса шёл сладковатый душок разложения. К горлу тут же подкатил горький ком, и мне стало слегка не по себе. Я огляделся. Многовековые сосны уходили пушистыми кронами в самое небо. На земле кое-где ещё белел снег. Сквозь жирную почву пробивались первая трава. На крыше дома сидел ворон, большой, чёрный, с блестящими, круглыми глазками.

— Выдохни… — приказал я сам себе, — наверняка, в лесу просто сдохла какая-то зверушка или птичка. Не дрейфь… такое бывает.

Ворон громко каркнул и взмыл в небо.

— Фу-ты, чёрт, — невольно вырвалось у меня. Никогда не думал, что вороны бывают такими огромными.

Я вдохнул полной грудью, выдохнул. Принюхался. Запах исчез. Наверно, показалось…

***

С энтузиазмом я взялся наводить порядок в доме. Мыл полы, протирал пыль, передвигал мебель, жёг в большой, железной бочке мусор. Его в отцовском доме хватало с лихвой. Какие-то тряпки, пожелтевшие газетные вырезки и прочий, ненужный хлам, который я с первого взгляда, в эйфории переезда, и не заметил.

В моих воспоминаниях отец был чистюлей-педантом. В его съёмных квартирах всё всегда было на своих местах. Он любил порядок, не терпел ненужных вещей. И в какой миг он превратился в человека, несущего в дом всякий мусор? Зачем ему всё это было нужно?

Пару раз я ездил в ближайший посёлок, чтобы закупиться всем необходимым. Посёлок был небольшим, но с больницей, школой, детсадом и все прочим, необходимым для жизни. Я походил, поспрашивал на счёт работы. Но пока не нашёл ничего подходящего. И я принял решение немного передохнуть, устроить летний отпуск и привести дом в порядок, благо квартиросъёмщик перевёл мне деньги за полгода вперёд.

Я занялся ремонтом. Собственноручно красил полы, клеил обои, наводил уют, перестраивал всё под себя. Дни пролетали незаметно. Я привыкал к новому месту. Тишина теперь не казалась чем-то диким и стала неотъемлемой частью моей жизни. По ночам я долго лежал в кромешной темноте и прислушивался. Старый дом издавал тихие, еле слышные звуки. Шорохи, скрипы, столь похожие на вздохи. Я слышал, как шуршали мыши на чердаке, как ухал филин, как завывал ветер в кронах огроменных сосен. И невольно захватывало дух, что я совсем один в глуши. Захватывало от восхищения и благоговейного ужаса одновременно.

Ещё я разбирал отцовские вещи: какую-то мелочовку, одежду, инструменты, книги. К слову, книг у него было очень много. Разных. От научной литературы до приключенческой. Частенько я листал потрёпанные и не очень книги. Из скуки. Из любопытства. Не скажу, что я тосковал от одиночества в новом доме. Но иногда мне всё же хотелось с кем-то поговорить. Неважно с кем. Просто хотелось услышать человеческий голос. Но мысли о возвращении в город или о переезде в посёлок, которые нет-нет, да посещали голову, я отметал прочь.

Теперь мой дом был здесь. Точно и безоговорочно.

***

Я нашёл дневник отца среди кипы старых газет в одной из комнат. Маленькая, толстенькая книжечка в потрёпанном, кожаном переплёте сначала не привлекла внимания. Я хотел спалить её в бочке, как прочий мусор, не увидев на обложке ни названия, ни автора. Но я узнал почерк отца на первой, случайно открывшейся страничке. Сердце тут же учащённо заколотилось в груди, на лбу выступили капельки пота от волнения. Ведь не каждый раз выпадает шанс узнать что-то о близком человеке. Тем более из надежных источников. От него самого. Ведь это был его дневник. Исписанный ровным, чётким почерком. В этой книжечке он излагал свои мысли, свои переживания, всё самое сокровенное, думая, что никто и никогда этого не узнает. Я присел на краешек дивана. Руки чуть дрожали, под ложечкой противно сосало.

А правильно ли я поступаю…

Но любопытство оказалось сильнее моральных принципов.

Я глубоко выдохнул и начал торопливо читать. И чем больше я читал, тем сильнее страх овладевал мною и крепла мысль:

Я совсем не знал своего отца…

Абсолютно не знал его. Тот, кто писал эти строки был совсем другим человеком, а не тем, кто отпечатался в памяти.

Мой отец был иным…

И если раньше мать и я считали его странным, то сейчас это прилагательное ничего не значило.

Он был не просто странным…

Нет, дневник не был исповедью маньяка. Вовсе нет! Но фразы, которые, казалось бы, не связаны между собой и ничего толком не значат, пугали не меньше, если бы мой отец описывал пытки. Фразы звучали, как подсказки или как предупреждения, или, как и то, и другое вместе…

«Кривая, изогнутая линия нужна для перехода…»

«Спуститься на четыре ступени, повернуть направо…»

«Кровавое дерево обходить…»

«Человек в маске указывает путь…»

«Остерегаться малыша с плюшевым мишкой…»

«Быть осторожным, увидев глаза в небе…»

Я захлопнул дневник, едва увидел рисунки. Выполненные простым карандашом с ужасающей, натуралистичной точностью. Птицы, человеческие силуэты, лики каких-то святых, идолы, странные существа, не менее странные растения.

У отца явно был талант художника… и богатая фантазия… или всё же нет? Быть может, он всё это видел?

Я сглотнул горький ком, ставший в горле. Уставился в стену ошалевшим взглядом. Боже, кем же ты был, отец? Безумцем, на самом деле верящим во всё то, что описывал? Или это всего лишь твои фантазии, и ты писал всё это от скуки?

Мне хотелось верить во второе. Очень хотелось.

Первым желанием было сжечь или закопать дневник. И постараться забыть о том, что вообще видел его. Но…

Я не уничтожил дневник отца. Интуиция шепнула, чтобы я сберёг его. Я спрятал дневник в нижнем ящике комода в спальне, куда обычно прячут что-то самое сокровенное, и попытался забыть…

Но это было не так-то легко. Перед глазами то и дело вставали рисунки отца. Чётко и ярко, от чего по спине проносился табун мурашек и резко кидало в пот. Иногда рисунки проступали на коре сосен, мерещились в проплывающих по небу облаках, в отпечатках следов от ботинок и прочем. От этого становилось ещё больше не по себе.

Я сходил с ума? У меня шизофрения?

Я задавал вопросы, и сам же отвечал…

Происходящее пугало и настораживало. Идиллия новой жизни покачнулась, дала трещину. И мне даже захотелось вернуться обратно в старую жизнь, пусть и скучную, и беспросветную. Но я гнал эти мысли прочь, называл себя тряпкой, излишне мнительным мудаком. Немного приходил в себя и мыслил более трезво.

Я испугался рисунков, впечатлился художественными способностями отца…

Но, чёрт, парень, ты уже взрослый мужик, чтобы пугаться несуществующего буки и страшных картинок. Это глупо. Очень глупо…

Мне начали сниться странные, повторяющиеся сны. Не каждую ночь, а раз или два в неделю. Снись они чаще, я просто рехнулся и угодил бы в психушку. Во снах я постоянно искал выход. Напуганный и растерянный я плутал в лабиринте, натыкаясь на какие-то предметы. Я никак не мог разглядеть их. Они расплывались перед глазами, будто бы их и не было вовсе. Вот только боль от соприкосновения с ними была реальной.

Ещё я чувствовал, что за мной наблюдают.

Во снах я двигался вперёд, несмотря на дикую усталость. Я был уверен, что если остановлюсь, то наблюдающий превратится в нападающего. Этого я не мог допустить. Он был опасен и не знал жалость. Я это знал. Как знал то, что если попадусь во сне, то попадусь и в реальности.

Я просыпался по утрам с колотящимся от страха сердцем, с чувством, что за мной всё ещё наблюдают. Я тщетно пытался убедить себя, что это просто дурацкие, ничего не значившие сны. Но противный, внутренний голос уверял, что это не так.

«Почитай дневник отца…» — стучала в голове мысль. С каждым разом всё настойчивее и громче.

Но я откладывал на потом. Обещал себе, что прочту в следующий раз. Завтра или послезавтра. Уверял, что мне нужно для начала прийти в себя. На некоторое время сны переставали мучить. И я выдыхал. Ровно до следующего кошмара.

Всё повторялось вновь. Зудящая тревога. Чувство, что за мной наблюдают уже и в реальности. Рисунки, проступающие везде и всюду. И ещё больше крепла уверенность, что это не психическое расстройство, а нечто большое, во что поверить невозможно.

А потом сны резко перестали сниться. Я просто проваливался в черноту, где не было ни лабиринтов, ни странных образов. Только тьма, густая, непроглядная, что снится только очень уставшим людям.

Я выдохнул. Всё налаживалось, вставало на свои места. Тревога уходила, сны больше не беспокоили. Наверно, причиной кошмаров была адаптация к новому месту. Мне хотелось в это верить.

И я в это поверил.

Я потихоньку приживался на новом месте. Оно наконец-то приняло меня, перестало мучить.

Вот только однажды, уже под конец лета, в августе, я очнулся не дома.

***

Я стоял посреди поля, поросшего высокой, доходящей до пояса травой. В сиянии лунного света казавшейся изумрудной.

Я вскинул голову. По чернильно-синему небу рассыпались блестящие алмазы звёзд. До того яркие, что заслезились глаза. Луна нависла огромным, жёлтым блином, грозящимся вот-вот рухнуть вниз и расплющить в кровавую лепёшку всех и вся.

Я помотал головой, крепко зажмурился, распахнул глаза. Но видение не исчезло. Я всё ещё был не дома. Прохладный ночной ветерок приятно обдувал кожу. Под ногами — влажная, тёплая земля. Я чувствовал аромат полевых цветов. Ощущал странное умиротворение. Страха не было. Только лёгкое волнение, что так быть не должно.

«Я лунатик, хожу во сне…» — обожгла сознание ясная мысль.

Ну, конечно! Иначе как это всё объяснить…

Я вздохнул — нужно как-то выбираться.

Я попытался сдвинуться с места, но трава вмиг стала ещё гуще, оплела ноги и задницу, юркой змейкой скользнула вверх по хребту, лизнула шею. Дыхание спёрло в груди. Сердце ухнуло вниз. От умиротворения не осталось и следа. Теперь мне стало страшно. До усрачки, до спазмов в животе. Я еле сдержал крик.

Я попытался расслабиться, в надежде, что хватка перестанет быть столь удушающей. Но трава только сильнее сжала меня в объятьях. Больно впилась в кожу. Казалось, ещё мгновение-другое, и я буду задушен.

— Твою ж мать! — прохрипел я и попытался разорвать травяные путы. Но не тут-то было.

Я панически огляделся по сторонам в надежде увидеть хоть кого-нибудь. Наивный. Конечно же, никого по близости не оказалось. Да и откуда было кому-то взяться? Сейчас ночь. И это глухомань. Здесь и днём трудно кого-то сыскать, что уж говорить о ночном времени.

Я влип по самые гланды.

«Не ссы…» — едко шепнул внутренний голос.

«Легко сказать…» — мысленно огрызнулся я в ответ.

Голос хмыкнул и многозначительно замолк.

Ветер усилился. Прошёлся рябью по полю. И хватка травы чуть ослабла. До ушей донёсся тихий, вкрадчивый голос.

«Андрей…»

Кто-то тихо звал меня по имени. Я замотал головой в разные стороны. Сощурился.

В нескольких метрах, посреди всё той же травы, взгляд выловил человеческую фигуру, которой несколько секунд назад ещё не было. Этот некто, высокий и широкоплечий, был одет в тёмную, широкую одежду, похожую на сутану священника. Он стоял, низко опустив голову.

— Эй… — тихонько позвал я, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса.

Некто услышал и медленно поднял голову, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лицо его закрывала маска. Белая, узкая, с черными провалами глаз, без прорезей для рта и носа. Человек разительно напоминал одну из фигур, нарисованных моим отцом. Он будто бы сошёл в реальность с одного рисунка.

Или у меня опять галлюцинации?

Человек сделал шаг назад и ткнул рукой в сторону.

Каким-то чудом я увидел лесную тропу, петляющую между сосен и ведущую вглубь леса. Моё сознание странным образом устремилось по ней, по этой тропе. Я бежал что есть мочи. Такой лёгкий и невесомый, будто вне своего тела.

Тропа резко закончилась у бурелома. А там за поваленными деревьями темнела постройка. Гнилой сарай, запертый на проржавевший замок.

— Там… все ответы… по ту сторону… — услышал я голос отца и вздрогнул.

Видение исчезло. Я вновь стоял в поле. Один. Человек в маске пропал.

— Эй… — крикнул я так громко, что заложило уши.

Ответило далёкое, глухое эхо.

Луну перекрыло мутно-серое облако, и всё вокруг вмиг заволокла мгла.

***

И я проснулся дома, в своей кровати. В воздухе ещё ощущалась прохлада, и кожа вмиг покрылась мурашками. По карнизу слишком громко барабанил дождь. Занимался рассвет. Хмурый, предосенний. Лето подходило к концу. Впереди была первая осень и зима на новом месте.

Я выдохнул, запустил пятерню в волосы. Приснится же такое. А ведь до чего же реальным казался этот сон. Таким, что до сих пор в носу стоял запах полевых цветов. Ноги, да и всё тело, горели, как будто я и взаправду побывал в объятиях дьявольской травы.

Я сел и опустил взгляд. И мне стало жутко. Ступни были покрыты ржавой грязью, икры исцарапаны.

— Вот дерьмо… — вырвалось у меня.

Я вскочил на ноги, бросился к комоду, вытащил нижний ящик. Спустя секунду я уже жадно читал дневник отца. Или, вернее сказать, рассматривал его рисунки. А посмотреть было на что. Отцу впору было рисовать комиксы. До чего уж талантливым он был.

Я захлопнул последнюю страницу и уставился в стену. Меня обуревали противоречивые мысли. С одной стороны, более здравой и правдоподобной, была мысль, что мой отец всего лишь спятил и развлекался, рисуя странные рисунки. Да, жуткие. Это бесспорно. Крутые. Впору их продать какому-нибудь журналу с мрачной эстетикой.

Я ухмыльнулся своей меркантильности.

С другой стороны, а как же мои ночные похождения? Холодок прошёлся вдоль хребта.

— Лунатизм, — вслух вынес я вердикт.

Такое часто бывает со многими, я слышал об этом. Правда, я не припоминал, бывало ли такое со мной. Ведь говорят, что это начинается ещё в детстве. Но… как же ещё объяснить? Я ушёл ночью чёрте куда, вернулся странным образом обратно. Плюс ко всему этот странный сон, полный реалистичных видений и ощущений.

Выкрутасы человеческого мозга — штука необъяснимая. Но я хотел найти ответы.

Я наскоро оделся и решил пройтись по окрестностям, несмотря на небо, стянутое сизыми тучами и намечающимся дождём. Мне хотелось, как можно скорей проверить правдивость отцовских рисунков. Он чётко и дотошно нарисовал дорогу до сарая, вплоть до мельчайших подробностей. И на одном из рисунков, я узнал местность, где часто гулял. Нужно только свернуть у поваленного, огромного дерева, и я выйду на ту самую, лесную тропу, по которой странным образом бежал в своём сне.

Всё предельно просто…

И я шёл быстро, почти бежал по лесу. Мною обуревало волнение. Такое, что мелко тряслись руки, а сердце учащённо билось в груди. Вот-вот произойдёт то, что изменит всю мою жизнь — я был уверен. Эта назойливая мысль настойчиво стучала в голове. Этаким отбойным молоточком, от которого давило виски.

«Будь готов к переменам…» — ехидничал при этом внутренний голос, и я прибавлял шагу, наивно пологая, что тот заткнётся. Тот, действительно, умолкал, но только на некоторое время, но вскоре вновь продолжал ёрничать.

Пару раз я едва не упал, споткнувшись о корни деревьев. Я вспотел, то ли от волнения, то ли от того, что слишком быстро шёл, и футболка теперь противно липла к телу. Дождь усилился и из мороси превратился крупный. Он забарабанил по земле, по хвое деревьев, по козырьку моей бейсболки. Вмиг стало холодно, и тело охватил озноб.

Я замедлился, потом и вовсе остановился на месте, чтобы перевести дыхание и сориентироваться на местности. Мелькнула мысль, что я потерялся. Я потёр плечи, в надежде согреться. Вокруг были деревья и я. А ещё дождь. Казалось, что его голос приглушил все остальные звуки, и как бы я не напрягал слух, я не слышал даже собственное дыхание. Я вглядывался в серую пелену так невовремя разбушевавшейся стихии, и не видел ни черта. Даже мелькнула мысль повернуть обратно и вернуться позже, когда утихнет дождь. Наверно, я так и сделал бы. Вот только в самый последний миг, чудом, сквозь дождь, я увидел поваленное дерево. В нескольких метрах оно раскинулось серым, полусгнившим, огромным монстром. При солнечном свете мне никогда не приходили в голову подобные сравнения, но сейчас, в сумерках непогоды, оно выглядело иначе. Я достал из кармана куртки дневник (теперь я всегда таскал его с собой). Дерево выглядело так, как на рисунке отца — знаком, предупреждающим, что за ним начинается другая дорога, отнюдь не предназначенная для беспечных прогулок.

Я шумно выдохнул, потушил в себе последнюю искру желания повернуть назад и двинулся к дереву. Понадобилась пара минут, чтобы перелезть через этого монстра и оказаться на узкой, почти заросшей кустами черники и брусники, тропинке. Дождь хлестал, не стихая ни на мгновение. Плюсом к нему поднялся порывистый, шквалистый ветер, под которым стенали даже хвойные исполины, не то, что я — жалкий, продрогший от холода и сырости человечишко, ищущее ответы на свои сны-похождения.

Я шёл дальше, зябко кутаясь в промокшую насквозь куртку, чувствуя, как противно чавкает в ботинках при каждом шаге, как бегут холодные ручейки по спине. Лес же потихоньку редел. Кое-где теперь одиноко чернели останки, некогда сражённых бурей деревьев, сквозь которые пробивалась молодая поросль ельника. Всё в точности, как нарисовал отец, разве что поросль на его рисунках была чуть ниже.

Уцелевшие же деревья гнулись под ветром. Мне казалось, что ещё немного и они рухнут под натиском стихии, полягут вместе с уже свергнутыми когда-то товарищами. До такой степени разыгралась природа. Шла буря. Непредвиденная синоптиками, непредсказуемая, жестокая буря, которая всё изменит.

Небо потемнело ещё больше, стало тёмно-сизым, почти чёрным, от набежавших пасмурных туч. Дождь зарядил надолго — в этом не осталось никакого сомнения. Может, даже поливать будет ни один день, и ни одну неделю. А быть может, дождь будет идти всегда.

Я содрогнулся собственным мыслям. Представил, как ливень стирает привычную жизнь, топит города и селения, и весь мир… порождает другую форму жизни, другую историю, разительно отличающуюся от истории сегодняшней…

Я продолжал упрямо идти вперёд и, слеповато сощурившись, вглядывался вдаль. Но тщетно. Дождь не позволял ничего разглядеть дальше, чем на пару-тройку метров, стирая всё, что было дальше в серую, мутную пелену. И я едва не вскрикнул от смешанного чувства страха и восторга, когда наконец-то добрался до бурелома.

Когда-то буря порезвилась на славу, поломав ни один десяток деревьев. Они сложились в одну груду, казавшуюся в пелене дождя огроменным и жутким сооружением, созданным самым жестоким и беспощадным архитектором, самой природой.

Я чудом не сломал шею, пока перебирался, кряхтя при этом, как немощный старик. Каждый раз, когда соскальзывала нога, сердце тревожно замирало. Упасть здесь и сломать что-нибудь могло быть роковым. И я облегчённо выдохнул, когда бурелом остался позади.

И вот сквозь косые нити дождя я увидел тот самый сарай. Неказистый, полусгнивший на вид, с ржавым замком на двери. Несколько минут я просто стоял и смотрел на него. А он будто бы смотрел на меня.

— Ну, вот я и на месте, — прошептал я, то ли радостно, то ли обречённо, то ли обращаясь к самому себе, то ли к сараю.

Рисунки отца, несмотря ни на что, оказались срисованными с реальности. Он запечатлел на бумаге то, что действительно видел своими глазами. Это отнюдь не было плодом его фантазии. Вот только почему и зачем? Что такого особенного в буреломе и старом, чёрт знает кем, построенном сарае? И стоит ли мне разгадывать этот ребус?

Стоит…

Я решительно шагнул вперёд, прикоснулся рукой к замку, влажному от дождя, чуть шершавому. Я с силой дёрнул, думая, что этого будет достаточно, чтобы сорвать его. Но как бы не так, замок держался намертво. Да, и дверь, была крепкой, такую не выломать при всём желании. И вдруг у меня вырвался нервный смешок, запоздало я заметил, что замок был кодовым, на котором нужно крутить колёсики, чтобы открыть. Четыре циферки.

Вот только какие?

Я утёр лицо от дождя. Прокрутил четыре нуля, потом четыре единицы. Самые популярные пароли. Но фиг там, отец придумал что-то позаковыристее. И теперь мне предстояло подобрать эти четыре циферки, или сходить домой за ломом. Но и то и другое могло занять слишком много времени и потушить весь мой энтузиазм добраться до истины.

Всё же я попробовал. Набрал ещё несколько популярных дат, которые, по моему мнению, могли быть важными для отца. Но как бы не так! Ни одна из дат не подошла.

Довольно быстро я сдался и устало опустился на корточки, прижался спиной к двери, закрыл глаза. Как же чертовски я устал. Так, как не уставал давно. Дорога вымотала меня, высосала все силы, и теперь мне нужен был отдых, чтобы либо продолжить попытки открыть замок, либо вернуться домой и уже там подумать, как быть дальше.

Дождь всё так же шёл, разве что стал чуть тише. Он тихонько барабанил по крыше сарая, монотонно, убаюкивающе. Дождь будто бы очищал от всех лишних мыслей, прояснял разум. И тут меня осенило, я вспомнил последний разговор с отцом. Я вскочил на ноги, позабыв об усталости. Конечно же! Это же надо быть таким болваном, чтобы забыть то, что отец просил запомнить навсегда!

Три тысячи тринадцать…

Я набрал заветный код, и вуаля! Замок сразу же поддался. Дверь гостеприимно распахнулась. Повеяло сладким ароматом жжёной карамели и конским навозом. Так пахло, когда мы с отцом ходили в бродячий цирк. Губы растянулись в улыбку от нахлынувшей ностальгии. Я вновь увидел себя, восьмилетнего мальчишку, и отца, шагающих к шатрам самого атмосферного и мистического цирка, в котором я когда-либо был. Наверно, это было одним из самых яркий и счастливых моментов моего детства.

Я замер на пороге. А там в глубине сарая замерла сама темнота. Она манила и пугала одновременно, а я не мог сделать тот первый шаг, который решит всё. Шаг назад в привычную жизнь или шаг вперёд, что познать тайну, ради которой я проделал весь этот путь.

И я решился или некто невидимый легонько подтолкнул меня к этому.

Дверь тут же захлопнулась, отрезав полоску серого, тусклого, дневного света от меня. И тьма сомкнулась. Теперь пути назад не было. Эта мысль, ясная и чёткая, вспыхнула в голове, и я согласился с ней.

***

Тщетно вглядываясь в темноту, я тут же пожалел, что поступил так опрометчиво и не захватил с собой фонарик. Сейчас он пришёлся бы весьма кстати, и я бы не стоял на месте, беспомощный, как слепой котёнок, а давно бы уже разобрался, что к чему.

Сквозь щели в сарай совсем не проникал дневной свет. Они будто были законопачены чем-то невидимым.

«И почему я не прихватил фонарик?» — ещё раз с досадой подумал я.

Нужно было быть более дальновидным. Таким, каким был мой отец. Уж он бы точно прихватил с собой фонарик, а то и не один, собираясь на такое приключение. Он прихватил бы с собой много чего, что могло пригодиться.

«Но ведь я просто вышел прогуляться!» — всё же вступился я за себя.

«Не просто… ты знал, во что это выльется…» — возразил внутренний голос, и мне, скрипя душой, пришлось с ним согласиться.

Понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте и начать различать очертания того, что было в сарае. А там… не было ничего… Он был пуст. Ни стола, ни стула, ни какой-либо другой мебели. Пустая постройка без какой-либо утвари. Я разочарованно вздохнул и хотел уже идти назад, но взгляд случайно упал на пол. И сердце заколотилось о рёбра.

На полу был люк. Круглый, большой люк.

Он, в отличии от двери, поддался быстро, с первого же раза. Крышка его гостеприимно распахнулась. Рука запоздало нащупала в кармане зажигалку. Её тусклый огонёк осветил грубо вытесанные подгнившие деревянные ступеньки, ведущие глубоко вниз.

Я отёр пот со лба. У меня перехватило дыхание, руки чуть задрожали. Но любопытство жгло, как никогда. Дух авантюризма пробудился от долгой, если не вечной спячки, и теперь подхлёстывал меня идти дальше. Что и говорить, я не узнавал самого себя. Это был другой я. Смелый. Безбашенный. Такой, какой я был в мечтах, в далёком детстве.

— Была не была… — прошептал я и, сделав глубокий вдох, шагнул вниз…

Крошечный огонёк света плясал в темноте. Я медленно спускался, чуть придерживаясь одной рукой за чуть склизкую, поросшую мхом стену, а другой рукой — крепко сжимал зажигалку. Я весь обратился в слух. Чудилось, что внизу кто-то шумно дышит, поджидая меня, некто огромный и не очень-то доброжелательный, не любящий незваных гостей. Чудилось, что под ногами кто-то тоненько еле слышно пищит, некто мелкий, не больше мыши. А каждый шаг отдавался гулким эхом, от которого внутри всё сжималось. Но любопытство всё ещё было куда сильней страха, что проходился время от времени по спине холодной, колючей щекоткой.

— Тебе всё это кажется… — мой голос звучал всё тише с каждым шагом, — тут никого нет… ты один...

Я спускался дальше, молясь, чтобы газ в зажигалке не закончился. Оставаться в кромешной темноте, в незнакомом месте совсем не хотелось. Даже маленький огонёк придавал смелости двигаться дальше и чувствовать себя уверенней. Свет дарил чувство безопасности и контроля за происходящим.

Воздух становился тяжелее. Казалось, что вот-вот я потеряю сознание от нехватки кислорода. Голова уже кружилась, во рту всё пересохло от жажды. Я отдал бы всё за один-единственный глоток воды. Я жадно вдыхал сухой, спёртый воздух. А ступеньки всё не кончались. Казалось, что спуск будет бесконечным, и я навсегда здесь застряну. Внизу всё так же таилась темнота без малейшего проблеска света.

Я мысленно выругал самого себя, что понёсся искать приключения на свою задницу, насмотревшись рисунков отца и впечатлившись своими ночными похождениями, но вскоре осёкся.

Ступеньки резко оборвались, и я полетел вниз от неожиданности. Со всей дури рухнул на колени. Зажигалка выскользнула из рук и тут же погасла. Я зажмурился от резкой боли в висках. В ушах зазвенело от напряжения. В голове шальным калейдоскопом пронеслись во всей красе рисунки отца, обрывки моих снов-похождений, воспоминания из прошлого, как мы с отцом гуляли вдвоём.

Прошло какое-то время, прежде чем я немного пришёл в себя.

Первое, что я почувствовал — коленки зверски саднило, будто бы кожа была содрана до самого мяса.

Лицо обдало приятной прохладой, и сразу стало гораздо легче дышать. Я распахнул глаза, и дыхание перехватило от увиденного.

Кривая, изогнутая, ярко-голубая линия зигзагом пересекала кромешную темноту. Я, повинуясь внезапному порыву, протянул руку и тихонько прикоснулся к ней. Пальцы будто дотронулись до невидимых импульсов. По коже тут же пробежался щекоткой ток. Я инстинктивно отдёрнул руку, медленно поднялся на ноги, сделал шаг назад, не отрывая взгляда от линии. С опаской огляделся.

Кромешная темнота и светящаяся линия, и больше ни хрена не было вокруг. Какого лешего происходит? И что мне делать дальше?

«Была не была…»

Я перешагнул линию, и всё вмиг изменилось.

Теперь я находился в странном месте, похожем на парк. Невысокие деревья с широкими листьями, похожими на дубовые росли с обеих сторон дорожки, выложенной серебристой плиткой. Деревья, которых я никогда прежде не видел, даже на картинках. Через каждые метров шесть-семь с ветвей свисали причудливыми каплями фонари. Всё вокруг было залито их зеленоватым светом, от которого чуть слезились глаза.

— Что за хрень… — прохрипел я и услышал шелест.

Вдалеке я увидел фигуру и тут же узнал её. Это был тот самый человек в сутане, которого я видел в поле, то ли во сне, то ли наяву. Даже сейчас сомнения не покидали меня.

Я ускорил шаг, и уже через несколько секунд бежал, что есть мочи. Человек в сутане, не шевелясь, стоял на месте, терпеливо поджидая меня. В зеленоватом свете его белая маска чуть заметно светилась.

Я остановился в метре от него, не рискуя подойти ближе. И только сейчас мне удалось более детально его разглядеть. Он был очень высок и широк в плечах. Сквозь прорези в маске я увидел его глаза, светло-серые, почти прозрачные, но вполне себе человеческие, живые глаза. В одной руке он держал трость с золотым, ярко-отполированным набалдашником в форме головы птицы. Его седые, почти белые волосы струились по плечам.

— Кто ты? — прошептал я.

Он даже не дрогнул. До слуха только донеслось тихое пение откуда-то издалека, и человек правой рукой указал куда-то в сторону. Я перевёл взгляд и обомлел. Алое дерево раскинулось неподалёку. С толстых ветвей сочилась кровавая смола. У корней лежали груды серых костей.

«Там…» — услышал я приказ.

И машинально, словно баран на заклание, ведомый палачом, я двинулся к дереву. Прикоснулся к коре, тёплой, бархатистой, приятной на ощупь. Я вскинул голову. Листья казались яркими рубинами, на ветвях живыми змеями извивались чёрные вены. Дерево под моими ладонями чуть пульсировало. Листва шуршала десятками голосов. А в небе подобно светлячкам порхали крошечные серебристые бабочки. Это было жутко и впечатляюще одновременно.

Вот почему отец рисовал всё это. Ему хотелось запечатлеть навсегда всё то, что он увидел здесь. И он хотел, чтобы я тоже знал, наш мир вовсе не один во вселенной. И что прикоснуться к этим мирам можно. Вот что хотел показать отец. Он стремился познать этот мир, мир, что скрывался под гнилым сараем в чаще леса был дырой в измерении. Он хотел, чтобы и я собственными глазами увидел его. Он скрупулёзно изучал этот мир, зарисовывал в своём дневнике. Он чувствовал себя исследователем другой планеты, первопроходцем. Наверно, это было потрясающее чувство, от которого забываешь всё на свете. Сейчас я чувствовал примерно то же самое. Груды костей, предупреждения в дневнике отошли на задний план, забылись на фоне впечатлений.

Но почему отец раньше, ещё будучи живым, не рассказал мне об этом мире? Он хотел изучить его больше? Может, он опасен. Но всё в мире, так или иначе опасно, как и в нашем. И что, теперь, исходя из этого, бояться всего нового?

Я стоял в тени алого дерева и улыбался собственным мыслям, впервые в жизни чувствуя себя победителем. Я вдыхал полной грудью стылый, свежий воздух, не зная, что мне делать дальше: идти вперёд или подождать, вернуться назад и прийти сюда завтра, или же остаться?

Мои мысль прервал вскрик. Я вздрогнул. В панике огляделся. Мотыльки растворялись в воздухе, словно были всего лишь призрачным миражом, лопались, как мыльные пузырьки. Человека в сутане не было. И только вдали в свете фонарей мерцала фигурка. Маленькая, но с каждой секундой становящаяся всё больше и больше. Мне стало не по себе.

«Не задерживаться дольше, чем на час…» — вспыхнула в голове одна из фраз в дневнике отца, и волна ужаса накрыла меня с головой.

Я рванул прочь туда, где должны были быть ступеньки. Я перепрыгнул через голубую линию и едва ли не вбежал наверх. Захлопнул крышку люка, сел сверху, тяжело дыша и уставившись в кромешную темноту. Прошло несколько минут прежде, чем я немного пришёл в себя. Словно сомнамбула, я медленно поднялся на ноги, двинулся к двери, вышел наружу.

Дождь закончился. На небо вылезло блеклое солнце. Ветер шелестел листвой. Пахло сыростью и лесом. Всё было так, как и должно быть. Но отчего же так тревожно на душе? Словно я переступил черту, переступать которую не стоило. Повинуясь импульсу, я повесил замок на дверь. Подёргал, проверяя на надёжность.

И только потом я побрёл домой, пустой и уставший, словно прошло несколько суток, а не несколько часов. От сырости и стылого воздуха кожа вмиг покрылась мурашками. Зубы отбивали дробь, руки закоченели.

Дом тоже встретил меня холодом. Пришлось затопить печь, чтобы хоть немного согреться. Я сготовил на скорую руку ужин. Позже жевал макароны по-флотски и тупо глядел в окно. Сумерки заволакивали вечер, слишком ранние для августа. Опять начавшийся дождь монотонно барабанил по карнизу, навевая зевоту и клоня в сон. И там, за окном, в сгущающейся на глазах темноте, мне мерещились силуэты. Странные, вытянутые, явно нечеловеческие. Скорей всего, это была просто игра теней или моего воображения, или я уже был одной ногой во сне. Но так или иначе страшно не было ни на грамм.

Я не помню в какой миг уснул, не помню в какой миг уронил голову на подоконник и окунулся в грёзы Морфея. Может, прошло несколько часов, а, может, несколько минут. Но три удара по стеклу заставили встрепенуться. Кто-то взвизгнул в ночи. Спросонья взгляд успел выхватить нечто за окном. Белёсое нечто, что убегало прочь, в лес.

Я захлопал глазами, обалдев от увиденного. Привстал на ноги, вглядываясь в темноту. Белёсое пятно мелькало в ночи, петляя между деревьями. Дикое зрелище, от которого у меня неприятно защемило в груди. Ведь одно дело смотреть на другой мир, проникнув в него. И совсем другое — наблюдать его отголоски в нашем.

— Охренеть, — вырвалось у меня…

И в следующую секунду я выскочил из дома. Я замер на крыльце, не рискнув бежать ночью лес. Это было бы слишком безрассудно даже для такого балбеса, каким я был в последнее время. Белёсое нечто застыло в метрах ста от меня, прислонившись к одной из сосен. Оно глядело на меня, я глядел на него. Прошло несколько минут, прежде чем я набрался смелости выкрикнуть:

— Что тебе нужно? Что тебе нужно?

Оно вздрогнуло и вновь запетляло между деревьев. Я же стоял под моросью дождя, чувствуя, как по спине градом течёт ледяной пот. Я стоял, не шевелясь, пока белёсое нечто не скрылось с глаз, и только потом мой взгляд упал на ступеньки. На одной из них что-то было. Я присел на корточки и в следующую секунду отшатнулся.

Зверёк, похожий на белку, подрагивал в предсмертных судорогах. Живот был выеден и блестел от крови.

К горлу подкатила тошнота. Я с трудом сдерживая рвотные позывы вернулся в дом.

Я запер дверь на засов, железный, массивный. По началу, когда только заехал, я гадал на кой леший отцу такой засов в этой глуши. Но теперь всё встало на свои места. К отцу явно тоже наведывались странные гости, навроде моего сегодняшнего, и все эти меры дополнительной защиты были нужны. Я закрыл на ставни все окна в доме. Скажу больше, возле кровати я положил биту, массивную, с шипами. При хорошем ударе она с лёгкостью бы проломила бы череп.

Я попытался расслабиться и уснуть, но весь остаток ночи беспокойно проворочался, просыпаясь и вздрагивая от каждого шороха или скрипа, а дом отца всегда был полон этих звуков. А утром, выйдя во двор, я обомлел. Трупик белки исчез. От него осталось только кровавая лужица. На земле отпечатался след босой ноги. Глубокий след, который не смог размыть дождь. Некто одной ногой оступился с мостовых.

Я присел на корточки, чтобы лучше разглядеть. След был от узкой стопы, похожий на человеческий, если бы не неестественно длинные пальцы. У человека просто не могло быть таких пальцев.

Я прислушался.

Шумели сосны. Где-то чирикали птицы. Всё было, как всегда, в это утро. Тихо и спокойно, как и должно быть в такой глуши. Но воздух будто гудел от напряжения. И от этого становилось не по себе. Ещё больше, чем прошлыми днём и ночью.

Я выпрямился и крикнул во всю силу своих лёгких:

— Эй!!!

Я знал, что в сосновом бору притаился некто и наблюдал за мной. Он игрался со мной, как кошка играется с мышкой. И меня это напрягало.

Естественно, этот некто не отозвался. И я решился.

Я вернулся в дом, нашёл клочок бумаги с номером телефона друга отца и позвонил. Спустя несколько минут я уже ехал в посёлок. По телефону Игорь Михалыч отказался что-то объяснять и назначил встречу у него дома.

— Я расскажу, что знаю сам, Андрей… — коротко сказал он, объяснил, как доехать до него, и положил трубку.

Прозвучало интригующе. Я собрался быстро, не став терять время на завтрак. К тому же в виду последних событий аппетит отсутствовал напрочь…

Дождя ещё не было, но на небо набежали пасмурные тучи. Я гнал, игнорируя то, что датчик скорости значительно превысил норму. А ведь я всегда был аккуратным и осторожным водителем. Но сегодня нельзя было терять время. Я чувствовал нутром, что на кону каждая секунда.

Через полчаса или чуть меньше, я уже был на месте. Игорь Михалыч поджидал меня у калитки. Я припарковался у забора и выбрался из машины. Он коротко кивнул в знак приветствия.

— Я надеялся, что ты никогда не позвонишь мне… — он жестом пригласил пройти во двор.

— Но я позвонил, и я здесь… мне нужно знать, что хрень происходит…

Игорь Михалыч тяжело вздохнул. Мы прошли в беседку, сели за столик, будто просто хотели посидеть и непринуждённо пообщаться на свежем воздухе. Он какое-то время молчал, собираясь с мыслями и нервно постукивая пальцами по столику.

— Вы хотели рассказать мне, что знаете, — напомнил я, пытаясь разрушить затянувшуюся паузу, от которой у меня уже шевелились нервы.

— И расскажу, — он сглотнул ком в горле и начал, — Начну с того, что я знал твоего отца сколько себя помню. Кстати, отец не говорил тебе, что он детдомовский и не знает своих настоящих родителей? Ну, вот теперь знаешь… Его оставили на вокзале, бросили, как щенка. Мы были с ним всегда были очень дружны. Я тоже детдомовский… но мои родители погибли. Конечно же, я пообещал ему, что помогу тебе и переездом и тогда, когда ты явишься. Ты уже открыл ящик Пандоры? Спустился вниз по ступенькам?

— Да… — прошептал еле слышно я.

Игорь Михалыч тяжело вздохнул и продолжил:

— Так и должно было быть, так сказал твой отец. Мол, Андрей придёт и спросит тебя, что происходит. И ещё это значит, ты уже выпустил это… раз приехал ко мне. Честно говоря, я долго думал, что твой отец пишет фантастический комикс, и слишком увлёкся процессом, вжился в него. Он в красках рассказывал о своих путешествиях, показывал рисунки. А они были очень круты, что и говорить. Он был великолепным художником и тем ещё сказочником. Но, когда он явился ко мне той ночью, я поверил ему. Я понял, что он не фантазирует, а говорит правду. Он был возбуждён и говорил о маленьком мальчике из того, иного мира. Говорил, что он пришёл за платой и его больше не устраивают развлечения. Когда я спросил, что за плата и развлечения, он промолчал. Сказал только, что не может открыть мне этот секрет несмотря на то, что мы лучшие друзья…

По крыше беседки забарабанил дождь. Игорь Михалыч замолчал, задумавшись. Потом поискал в кармане сигареты, закурил. В воздухе поплыли клубы дыма. Мне тоже захотелось закурить, хоть я и не был курильщиком. Игорь Михалыч, словно угадав мои мысли, протянул пачку. Я вытащил одну сигарету, щёлкнул зажигалкой, с непривычки закашлялся после первой затяжки.

— Что ты уже видел, Андрей?

Я пожал плечами и рассказал Игорю Михалычу о том, как нашёл дневник, о своих снах, о вчерашнем путешествии к сараю, о кодовом замке. Рассказал всё, без утайки. Он слушал внимательно, но услышав о белёсой твари, изменился в лице, нервно затушил третью или четвёртую сигарету.

— Так… Андрей… А теперь слушай меня… не перебивай… выслушай до конца… что нужно делать…

И я выслушал. Да и был ли у меня выбор. Ведь я сам приехал за ответами. Но стоит сказать, друг отца знал ненамного больше моего. Но чем больше я слушал, тем больше не понимал, почему отец сразу не сжёг дневник… ведь если бы он это сделал, то ничего этого не было бы… Но возможно я просто не знаю всего, что происходит сейчас.

Я окончательно запутался. Но одно, знал точно, нужно, как можно скорей возвращаться домой, пока не случилась беда.

***

Через несколько минут я уже ехал обратно. Дворники усиленно скребли лобовое стекло. За какие-то полчаса редкий дождь превратился в самый настоящий ливень, на глазах размывающий дорогу. Стемнело, будто сейчас не полдень, а поздний вечер. В голове подобно рою ос гудели мысли. Одна противоречивее другой. Я должен бежать к сараю с кодовым замком и сжечь его к чёртовой матери. Нет, зачем? Надо валить подальше от этого места, подальше от другого мира. Или я болен? У меня шизофрения, как у отца, и всё, что происходит — это всего лишь плоды моей воспалённой фантазии. Ну, конечно же, я унаследовал психическое заболевание от отца. Это всё объясняет. Но… нет!

— Нет, Андрей, ты должен принять правду, — сказал я твёрдо самому себе, — ты должен во всём разобраться и вернуть всё на свои места.

Я выдохнул, крепко вцепился в руль обеими руками, вглядываясь в дорогу. Вскоре должен мелькнуть указатель, но из-за сильного дождя видимость упала почти до нуля. Пришлось даже максимально сбросить скорость, чтобы не влететь во что-нибудь.

Я успел затормозить, когда некто внезапно выскочил на дорогу.

— Твою ж мать! Да как так-то… вы в своём уме… — возмущённо начал я, выбираясь из машины и готовясь отсчитать по полной идиота, выбежавшего ночью на дорогу, но тут же осёкся.

В паре-тройке метров от меня стояла неподвижно женщина. Мокрые пряди волос закрывали лицо. Сорочка в бурых пятнах облепила хрупкую фигурку. Грудь её тяжело вздымалась. Босые ноги тонули в размокшей земле.

— У вас всё в порядке? Вам нужна помощь? — спросил я, медленно приближаясь к ней.

Она вздрогнула и мелко задрожала, отступила на несколько шагов. Я замер на месте, боясь спугнуть её.

— Я не обижу… не бойтесь меня… — я протянул к ней руку, — я помогу… отвезу вас в милицию, больницу, куда скажете. Я не обижу…

Женщина убрала волосы с лица. В пелене дождя блеснули тусклым светом её глаза. Она прошептала что-то… Я ничего не понял, но почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне показалось, что всё вокруг завибрировало, стало искажаться.

— Что происходит… — прошептал я, чувствуя, как на висках начинаю дёргаться вены. Я моргнул. Раз-другой. Картинка на третий раз восстановилась, перестала вибрировать. Вроде всё пришло в норму. Я был на лесной дороге. Фары Жигули отсвечивали в темноте. Странная женщина никуда не делась. Она всё так же стояла рядом и чего-то ждала от меня.

— Что ты хочешь?

Она протянула ко мне руки. Тонкие, бледные с тёмно-синими прожилками вен.

— Садитесь в машину, я отвезу вас. Вам помогут.

Я стоял, как вкопанный, не зная, что делать. Не затаскивать же её силой? А она продолжала что-то говорить. Быстро, испуганно, будто ожидая помощи от меня.

— Я помогу… не бойтесь… — обещал я, растерявшись и не зная, что делать дальше и борясь с желанием сесть за руль и рвануть отсюда, подальше от этой чудачки.

Она склонила голову на бок и внимательно посмотрела на меня. Её бледная кожа чуть сияла в полумгле дождя. На шее виднелась маленькая, алая татуировка в виде ветвистого дерева, маленькая копия того, что я видел в другом мире. Только сейчас я смог разглядеть, что женщина ещё совсем юная, совсем девчонка и чертовски напугана. Судя по всему, она попала в беду, и мне стало жаль её.

— Садитесь в машину, я отвезу вас… вам нужна помощь… — я говорил спокойно, без резких интонаций, старался действовать так, как видел в кино.

Она что-то запричитала на своём языке. Быстро-быстро, словно пытаясь что-то объяснить мне. Но, конечно же, я не понимал ни слова. Тогда она схватила меня за запястье неожиданно крепкой, для такой хрупкой девушки хваткой. Я попытался вырваться, но не тут-то было. Девушка потащила меня за собой. Прочь с дороги, в чащу леса.

— Что вам нужно от меня… — шипел я, чувствуя, как её острые коготки больно впиваются в кожу. Конечно, женским вниманием я избалован не был. Но это было через чур.

Мохнатые ветви деревьев нависали с обеих сторон, хлестали по лицу, по рукам. Под ногами чавкала грязь. Куртка промокла и противно облепила тело. Я потерял счёт времени и еле перебирал ногами, следуя за девушкой. Она вела меня куда-то. Сквозь кроны деревьев проглядывало иссиня-чёрное небо. Мне кажется, я даже видел два огромных жёлтых глаза на нём. Таких же, как на рисунках отца.

Я устал. Она же будто не ведала усталости и продолжала быстро идти. Моё запястье уже совсем онемело.

Я остановился. Она дёрнула меня за руку и едва не вывихнула плечо из сустава.

— Давай отдохнём хоть минутку, пожалуйста! Не знаю какого хрена тебе нужно от меня, но давай отдохнём, — взмолился я.

Она только покачала головой и вновь потянула меня за собой. Я тяжело вздохнул, но сопротивляться не стал.

Да и имело ли это смысл?

***

Вскоре мы вышли на тропу. Ту самую, ведущую к сараю. К тому времени я уже еле волочил ноги. Голова гудела так, будто я бухал неделю, а то и больше. В ушах громко стучала кровь. Я плохо соображал, не понимал, что за чертовщина происходит. У меня даже мелькали мысли, что это опять сон.

Мы остановились у сарая. Девушка легонько подтолкнула меня к двери.

— Какого чёрта… Поверь мне, не надо на фиг открывать эту хибару… я уже однажды открыл…— простонал я, умоляюще глядя на неё.

Но в ответ она только крепко сжала мои плечи и одним мощным движением впечатала меня в дверь. Указательным пальцем она провела по шее. Только сейчас я почувствовал какие острые ноготки у этой девицы, самые настоящие когти. Я сглотнул ком в горле. Щеку уже начало саднить.

— Хорошо… но я тебя предупредил.

Она ослабила хватку, позволяя мне высвободиться из её стальных объятий.

Я прокрутил нужную комбинацию цифр и сдёрнул замок. Швырнул его на землю и театрально-показушным жестом пригласил даму пройти вперёд. Она не заставила себя ждать и смело шагнула внутрь. Я же замер в нерешительности, заворожённо и со страхом глядя, как её хрупкую фигурку пожирает тьма. С одной стороны, мне хотелось захлопнуть дверь, может даже навесить замок, и бежать без оглядки, подальше от этого места. Хотелось забыть эту чудачку, выскочившую мне на дорогу. Но с другой — другой мир манил меня. Я хотел ещё раз соприкоснуться с ним, несмотря на предостережения, что горячо шептал мне разум.

Я решился, мысленно сосчитал до десяти и нырнул в чернильное нутро сарая. Темнота тотчас окутала меня со всех сторон. С трудом я нащупал крышку люка и распахнул её. Яркий свет на мгновение ослепил. Я прикрыл глаза ладонью и начал медленно, придерживаясь одной рукой за стену, спускаться вниз.

Внизу кто-то истошно закричал. Я вздрогнул и, потеряв равновесие, кубарем полетел со ступенек в зияющую чернильную бездну. Больно приложился затылком обо что-то твёрдое и потерял сознание. А там я гулял с отцом в парке. Мелко накрапывал дождь. Пахло попкорном и сырой землёй.

— Надеюсь, ты когда-нибудь поймёшь меня, Андрей. Я исчез из твоей жизни не просто так, на то были причины, — сказал отец, положив руку мне на плечо.

Его виски посеребрила седина, на лбу залегли глубокие борозды, вокруг глаз разбежалась паутинки морщин. Отец был гораздо старше, чем я его запомнил.

Мне хотелось спросить его, что происходит, но язык будто примёрз к нёбу. В своём видении я был нем, как рыба.

— Послушай меня, сын, жизнь гораздо более многогранна, чем нам кажется, — продолжал тем временем отец, — и то, что видим мы это всего лишь его малая часть, доступная человеческому глазу... И иногда нам приходится делать то, что мы не хотим. Вот и мне пришлось. Если ты сейчас слышишь и видишь меня, значит, ты уже набрал код, который я велел тебе запомнить. Теперь и ты увидел этот другой мир. Он ждал тебя. А теперь посмотри на меня и ты всё поймёшь.

Отец положил руки мне на плечи. Серьёзно посмотрел в глаза. И я увидел в зрачках его, ещё молодого, стоящего на коленях перед алым деревом.

— Я нашёл люк случайно, когда заплутал в лесу. Любопытство победило, и я спустился вниз. Ящик Пандоры был открыт ещё до твоего рождения, сынок. Тогда это место ещё не было таким, каким ты видишь его сейчас. Оно набрало краски потом. Сначала это был серый пустырь, в котором не было ни хрена. Но тем не менее я бродил по нему долго. Зачарованный я потерял счёт времени, а когда опомнился, осознал, что всё вокруг начинает меняться…

Отец отвёл взгляд в сторону и замолчал. Он тяжело задышал. На лбу его выступили блестящие капельки пота.

«Что было дальше, папа?!» — хотелось крикнуть мне.

Отец, словно услышав мои мысли, продолжил:

— Тогда я увидел эти глаза в небе. Глаза божества из мира, который не принадлежит нам. И я услышал голос. Он сказал мне всего лишь три слова. Три тысячи тринадцать… Код, который я должен был запомнить навсегда. Я думаю, божество знало наперёд, что я вернусь…

Отец замолчал, собираясь с силами.

Но он не успел, всё вокруг завибрировало. Отец, подобно голограмме, замигал, а потом и вовсе исчез, так и не рассказав мне самого главного. Я растерянно огляделся. Я словно находился внутри сломанного телевизора. Повсюду будто рябили помехи. Сквозь них прорывалось изображение, в котором я видел отца, ещё молодого, бегущего со всех ног. Он бережно прижимал к груди свёрток.

Картинка пропала, и меня окружила серая рябь. Через долю секунды изображение появилось вновь. И я видел отца, бережно развёртывающего свёрток, а спустя ещё пару секунд я увидел ребёнка. Синюшного мертвеца. От увиденного сердце больно кольнуло в груди. В голове сверкнула догадка. Но я отмёл её. Я не хотел верить.

«Этого просто не могло быть!» — кричал внутренний голос.

Отец беззвучно шевелил губами. Но я знал – он молится. Молится богам, обитающим в этом мире. Молится, как молится отчаявшийся человек. И боги услышали его, вняли его молитвам…иначе…

Я тяжело вздохнул.

— Иначе меня не было бы здесь, — сказал я вслух. Хаотичная мозаика сложилась в голове в чёткую картинку. И многое стало на свои места. Я умер, когда был ещё совсем маленьким. Отец, отчаявшись, пришёл сюда, набрал код и попросил… чтобы я ожил…

— Этого просто не может быть, — прохрипел я, хватаясь за голову. Что произошло в день, которого я не помню? Почему я умер? Мама знала об этом? Или нет? Это произошло, когда рядом был только отец?

Голова шла кругом.

Но я чётко видел, как отец садится в машину и гонит в дом в сосновом бору. Я видел, как он бежит по лесу, как останавливается на мгновение у сарая. Видел, как он дрожащими руками прокручивает заветные цифры, и как открывает люк. А там зияющая, бесконечная тьма, разделяющая наш и этот мир. Но можно ли нам соприкасаться с ним? Каковы последствия?

— Мама ничего не знает, — услышал я голос отца.

Рябь рассеялась. Я оказался у алого дерева. Сердце громко стучало в груди. Отец. Точнее, его бледная копия стоял рядом:

— Я так и не понял почему ты умер. Внезапно ты упал и перестал дышать. Я пытался реанимировать тебя, но у меня ничего не получилось... — продолжил он.

— Почему ты не вызвал скорую? — перебил я.

— А разве они могли бы вернуть тебя?

Я пожал плечами.

— Не могли, — ответил за меня отец.

Я сел на землю и прижал ладони к пульсирующим вискам.

— Я услышал, как это место зовёт меня, сел в машину и привёз тебя сюда, — продолжил отец, усевшись рядом, — ты просто не представляешь каково мне было. Я встал на колени и молился. А потом пришёл ребёнок. Мальчишка с плюшевым мишкой прикоснулся к твоей голове и о, чудо! Ты задышал и открыл глаза…

— Что было дальше?

— Я вернулся домой. Твоя мама так ничего и не узнала.

— Почему вы разошлись? — тихо спросил я.

— Когда тебя оживили, я не знал какие будут последствия… — отец тяжело вздохнул и продолжил, — с тех самых пор этот мир стал говорить со мной, звать. Я начал говорить с ним, зачастую вслух, чем очень пугал твою маму. Потом я стал отлучаться, ездить сюда, чтобы… чтобы не допустить это в наш мир. Чуть позже мы с мамой приняли решение разойтись, пока ты ещё маленький. Мы продолжили с тобой видеться, но потом я понял, что должен исчезнуть из твоей жизни.

— Пап, я не понимаю! Какие последствия? Что не так? Почему ты ушёл?

— Всё так сложно. Похоже на бред. Но… оно лезет сюда… Твоё воскрешение это аванс, подкуп. Они отдали мне тебя, и…

— И?! Что будет?

— Я не знаю, Андрей! Я сдерживал это всё время. Спускался сюда, рисовал, говорил с этим местом. Но потом оно сказало мне, что время близится… И либо… они заберут… либо…

— Что…

— Всё уже сделано, Андрей. Только ты можешь стать проводником. Ты уже привёл это в наш мир…

— Как?

— Ты спустился сюда. Но иначе и быть не могло. Это чёртов план этого места… и теперь всё уже решено, и нам остаётся только наблюдать со стороны… — отец похлопал меня по плечу и осыпался пеплом, словно и не был последние минуты со мной.

Я встал и осмотрелся. Всё вокруг заволокло алым туманом. Из него вылезали белёсые тени. Поднимались медленно, не спеша. Я попятился назад. Через несколько метров наткнулся на ступеньки и быстро вскарабкался на верх. Открыл люк, вылез наружу. Выбежал из сарая и распластался на земле, ощутив разгорячённой щекой её приятную влагу.

Сердце колотилось. На лбу выступила испарина. Дыхание спирало в груди. Я задыхался. Судорожно ловил губами воздух. Перед глазами плыло то ли от нехватки кислорода, то ли по какой-то другой причине. Я перевернулся на спину, уставился на небо. И сквозь плотные, дождевые тучи замерцали огромные блекло-серые глаза божества из другого мира.

— Твою ж мать, — простонал я и с трудом поднялся на ноги. Голову пронзила мысль. Шальная, безумная.

«Но почему бы и нет?»

Я вытащил из кармана зажигалку. Пара щелчков, и крошечный огонёк загорелся в полумраке пасмурного дня…

Пламя, несмотря на сырость, быстро охватило сарай. Я стоял в паре метрах и заворожённо глядел на огонь. На то, как он пожирает портал. Сантиметр за сантиметром превращая его в яркий костёр.

Я не мог уйти, пока всё не закончится.

Стены сарая рухнули, обнажая нутро. Густой серый туман заклубился, пытаясь пробиться сквозь огонь. Но тщетно.

Я расхохотался.

Пламя костра неистово заплясало. Некто, словно цеплялся за наш мир всеми силами. Из тумана полезли тени, обретая черты. И я увидел алое ветвистое дерево и сотни мотыльков, кружащих вокруг него. Видел человека в маске, указывающего путь. Видел ребёнка, крепко прижимающего к себе плюшевого мишку.

Я видел отца, склонившегося над дневником.

И я, повинуясь импульсу, вытащил из кармана куртки дневник и кинул в огонь. И жуткий крик разорвал тишину, в которой только трещал костёр и билось моё сердце в груди. Я инстинктивно прижал ладони к ушам и зажмурился. А в следующее мгновение, когда открыл глаза, увидел, как сквозь клубы чёрного дыма, сотни и тысячи существ будто прорываются в наш мир, круша всё на своём пути. Я видел гибнущие города, слышал плач и крики. Видел руины. И небо в моих видениях погрязло в черноте. Но лишь на некоторое время. Потом пришёл свет, и другой мир возрождался на пепелище нашего. Мир, который был заперт. Мир, портал в который случайно открыл мой отец. Мир, который погубил наш.

И я решился. Я должен был закрыть этот портал.

Я шагнул в чёрные клубы дыма. На удивление, я даже не чувствовал боли и жара. Я нащупал крышку люка. Замок на дверях был всего лишь фикцией, обманом. Теперь я это знал. Я нащупал заветные четыре цифры, выгравированные на металле.

— Три тысячи тринадцать… — прохрипел я, задыхаясь. Я надавил на цифры, вдавливая их в поверхность крышки люка, чувствуя, как плавится кожа на ладонях.

Я упал на спину и рассмеялся, давясь дымом.

Всё было кончено. От этой мысли по телу разливался покой. И я почти забылся сном, если бы не шёпот.

Кто-то говорил со мной. Я приоткрыл глаза. Человек в маске стоял совсем рядом и тянул ко мне руку.

Я моргнул. Человек в маске исчез...

Я надеялся, что он был всего лишь галлюцинацией моего гаснущего сознания…

Конец. Июль 2026г.