Три-три-один-три

Пастырь

В учебнике биологии пишут, что мох всегда растёт с северной стороны. Враньё, конечно. Мох растет там, где ему вздумается и так, как ему захочется: ползёт жирной гусеницей, прячется в подвале, свисает со стен нечесаными патлами. Он даже на мох не похож — где вы видели красный мох? Наверное, эта погань пьёт тухлую кровь, надежно спрятанную в рыжем кирпиче. Город постоянно что-то жрёт и даже костей не оставляет: со Дня Пробуждения они не нашли ни одного покойника.

С тех пор, как часы Сыча застряли на этой злосчастной дате, прошло уже три луны. Кроме Сыча, эти луны никто не считает, и теперь они только и делают, что ищут. Слепой поводырь Рекс гонит стадо как упрямая овчарка: шаг в сторону — куснёт. Может, даже и хорошо, что он такой. Как-то спокойнее с ним что ли... Даже с его вечным лаем, которому Сыч не верит и которого ни капли не боится.

В стаде каждый сходит с ума по-своему. Кай проверяет телефон по сто раз на дню. Чего он ждёт — письма от своей подружки? Толку от его аппарата как от камня в лесу. Сыч не осуждает: любой бы тронулся, когда твоя девчонка куда-то сгинула на веки вечные, а брат сбежал от овчарки Рекса. В городе до сих пор жужжат розетки, которые кормят несчастный аккумулятор Кая в тревожные предзакатные часы. Генератора Сыч не нашел ни в одном доме, и это подлое знание из головы не выбросишь. Но глупые вопросы в стаде почти не задают, потому что овчарка Рекс такого не любит. «Лучше еду возьмите», — рычит он и угрюмо топает в новый «штаб». Штаб — это новый привал, в котором нужно спрятаться до того, как солнце упадёт в «Три-три-один-три». В квартале с десяток бетонных гробов, в которых нет ни одной человеческой души. То, что никого там нет, — это дело известное, и незачем такое проверять. В этом вопросе Сыч с овчаркой солидарен. Может, брат Кая сбежал куда-то туда, в тоскливый тусклый мрак? Бог его знает.

Лазарь носит с собой самодельный талисман, который кто-то вырезал для него из плакучей ивы. Мелочь, но эти штуки работают, особенно для таких парней, как Лазарь. В стаде он появился последним. Сыч и Рекс собрали овечек еще в День Пробуждения, но Лазарь и тут отличился — через месяц появился в руинах больницы с загадочным следом на шее, похожим на родимое пятно. Можно сказать, вылез из кирпичной скорлупы. Поводырь принял роды как заботливый папаша и взял горемыку в семью: одиночка в городе не выживет. Так что Лазарь пару месяцев уже в стаде, а хорошо это или плохо — пока неясно. Рекс сказал, что раньше тот пел в церковном хоре и запретил шутить об этом, даже если очень захочется. Кому захочется смеяться над Лазарем? Опуститься до такого скотства всё равно что пнуть младенца в живот.

Рекс говорит мало, и, как он думает, всегда по делу. Сыча такое не радует: в психушке тоже есть типы, которые молчат до поры до времени, а потом хихикают и с улыбкой деревянной куклы протыкают кого-нибудь шариковой ручкой.

На рассвете Рекс уходит читать газету, которая всегда оказывается в одном и том же месте — почтовом ящике у полицейского участка. Разбирать эти письмена — то ещё удовольствие, но Рекс берётся за дело с большим воодушевлением: достаёт лупу, что-то бормочет себе под нос и тянет незабываемую улыбку Щелкунчика. В такие моменты лучше на него не смотреть, но Сыч всегда смотрит, и на это у него есть свои причины. Если овчарка однажды промахнётся, на стадо надежды нет: Рекс для него что-то вроде местного фараона. Только дай ему волю — завернёт своего пастыря в бинты и уложит в пирамиду у входа в «Три-три-один-три». Нужно быть начеку.

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 12 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 10 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 8 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 8 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

«В квартале "Три-три-один-три" в пожаре погибли 6 человек»

Пожары каждый божий день, но с недавних пор — ни гари, ни дыма. Наверное, типографский станок взбесился. Что там Рекс хочет нового увидеть? Некролог?

— Смотри! — радуется Рекс. — Ещё немного, и мы найдём ключ к шифру.

Фил согласно кивает и сует свежую газету в тайник. Фил — правая рука, левая рука и, наверное, даже сердце Рекса, потому что своего сердца у овчарки давно уже нет.

На кой чёрт прятать эти бумажки? Кроме Рекса их всё равно никто не читает. Но он вообще такой: никогда не признается, что не прав. Зачем это делает — неясно. Наверное, затем, чтобы не тронуться умом. А ведь он давно уже не в себе... Только этого пока никто не понял.

В шесть вечера на городской башне с огромным блюдцем-циферблатом дребезжит музыка полудня. Проклятый марш задыхается на своей последней ноте, и часы встают как вкопанные до самого захода солнца. Овчарка загоняет стадо в укрытие, в вязких сумерках щелкают шестеренки, и стрелки снова бодро движутся назад как ни в чём не бывало.

По ночам Сыч собирает звёзды. Тянется ладонью к небу, выбирает самую яркую и незаметно кладёт себе в карман. Сычу постоянно приказывают — заткнуться, слушать, не перебивать, но по ночам он собирает звёзды, и это право у него никто не отнимет. Рекс говорит, что он немного «ку-ку». А кто здесь не «ку-ку»? Сыч хотя бы не врёт самому себе.

Всё идёт своим чередом. Стрелки пятятся, овчарка пасёт стадо, и над могилой Медведицы возвышается нездешний, совсем неправильный Южный крест.

Двойники

Мох в последние дни растёт как бешеный. Рекс говорит, что это инвазивный вид — зануда, что с него взять. Овчарке только дай повод поумничать, сразу завиляет хвостом.

— Но почему он не рос тут раньше? — тычет Юлик в пушистый ком. — И цвет другой... На вишневый пудинг похож.

Единственный, кого Сыч уважает — это Юлик. Он, конечно, тупой как угол в 120 градусов, но парень, что надо. Не такой крепкий, как овчарка Рекс, но и не дохляк. В самый раз.

— Ты только его не сожри, — шипит Кай. — Тащишь в рот все, что ни попадя, а потом мы аптеку ищем.

Кай говорит, что Юлик — балда и частенько таскает за ухо, когда тот задает глупые вопросы. Этому он у Рекса научился. Знает, что Юлик не наваляет ему — не потому что тот слабак, а потому что Кай для него что-то вроде брата. Ну, знаете — такого брата, который отнимает у тебя приставку и бьёт по башке. Пару раз Рекс забирал у Кая телефон, но потом махнул рукой и больше туда не лезет. У овчарки есть дела поважнее, чем какие-то братские разборки, тем более если эти братья — ненастоящие.

Сыч тоже задает вопросы, но в стаде он не альфа, не бета и даже не эпсилон. Когда он раскрывает рот, овчарка прикидывается глухой, и сигнал этот каждому понятен.

— И без тебя всё знаем, — ворчит Рекс. — Займись делом.

У Кая длиннющие ресницы и глаза на пол-лица, но оценить это в стаде некому: девчонок у них нет. Так что остался он без козыря в рукаве на общем голосовании. Рекс по красоте на втором месте, но ему этот дар и не нужен. Вряд ли он такое вообще замечает. По привычке Кай пялится на свое отражение в грязных витринах и каждый раз замечает там что-то новое. Неприятное, судя по всему.

— Чертовщина какая-то, — мямлит он, когда смотрит на свою пыльную смазливую рожу.

Интересно, что он там видит. Вот бы разок заглянуть в витрину вместе с ним.

Юлик хоть и дурачок, но человек с душой. Если бы не он, стадо бы давно уже загнулось от тоски.

— Мне снился сон… — начинает он с утра пораньше. — Лазарь превратился в голубя и вознесся в небеса.

— И насрал тебе на голову, — продолжает Кай. — Нечаянно повредил мозг.

— Ты дослушай хотя бы! — кипятится Юлик. — Вот вечно ты…

Почему-то Юлику Лазарь снится чаще всех. Я бы этому так не радовался. Когда кто-то в семнадцать лет добровольно поёт псалмы, делает это не от хорошей жизни. Мутный тип этот Лазарь, но аргументов у Сыча пока нет. Лучше помолчать.

— Задумался? — Юлик неожиданно появляется из-за спины. — Понимаю. Вчера вывеска парикмахерской засветилась в три ночи. Я потом долго заснуть не мог. И Рекса не было.

Вот за это его и стоит ценить. Ему не нужно ничего объяснять.

— Смотрите, горит! — кричит Лазарь.

Над «Три-три-один-три» полыхает рыжее зарево. Бог знает, что творится в этом аду сегодня.

— А в газете ничего не писали… — задумывается Фил.

Овчарка не реагирует. Ничего нового — привык пропускать самое важное мимо ушей.

— Идем в магазин, потом в больницу, — приказывает Рекс и бросает глянцевый фонарик в школьный рюкзак. Красивая штука, серебристая и почти новая. Общие находки всегда хранятся у вожака, исключений у этого правила нет.

— Что берем? — спрашивает Кай.

Фил сосредоточенно раскладывает добычу сегодняшнего дня: компас, старую дорожную карту и золотые часы с вензелями на тонкой цепочке.

— Спички, консервы и воду, — отвечает он.

Юлик ноет:

— А хлеб?

Сейчас кое-кто получит подзатыльник.

— Какой хлеб? Хочешь плесенью отравиться? — орет Кай.

Фил подтягивает лямку и бросает сумку на плечо. Даже рюкзаки у них с Рексом одинаковые — синие, дешевые, без единой дырки. Разлучили их в роддоме, не иначе.

— До заката полтора часа, — напоминает он. — Никакого хлеба, только консервы.

Лазарь хватается за деревяшку на растрепанном шнурке. Молится, наверное.

— Куда завтра идем? — спрашивает он и прячет талисман в кармашек куртки.

Задача со звездочкой. Когда Рекс устанет их решать, посыпется все прахом. Не хотелось бы дожить до такого момента.

— К гостинице. Проверим автобус.

***

Из всех укрытий, что когда-то выбирал Рекс, читальный зал библиотеки — самое спокойное и надежное. Приятно неслышно пройти по ковру, вдохнуть сладковатый запах пожелтевшей книги и затеряться между дубовых стеллажей. Любимое занятие Сыча — взять какую-нибудь старую газету и ненадолго притвориться, что не было никогда никакого Дня Пробуждения.

«Сегодня, 24 сентября, стартует традиционная фермерская ярмарка. Организаторы обещают, что нынешний сезон побьет рекорд по количеству участников за последние пять лет…»

«Четырехлапые звезды: в районе пройдет выставка собак всех пород…»

«По данным метеостанции, предстоящая неделя обещает быть типичной для календарной весны…»

Просто песня. Никогда не надоест.

За соседним столом разворачивается нешуточная драма: названные братья дерутся за редкий выпуск комикса «Полуночные стражи». В лучших семейных традициях.

За столом подальше ищейка Рекс сосредоточенно пыхтит — изучает очередной выпуск новостей из ящика. Поисковые работы не сулят успеха, но Фила с Рексом это не останавливает. Сейчас у них мозговой штурм. Продлится он по обыкновению до полуночи, когда извилины Рекса выпрямятся от напряжения.

— Сегодня шесть. А месяц назад было семь. И теперь каждый день шесть.

— Нас тоже шесть, — замечает Фил. — Когда пропала Соня, цифра изменилась. Может, оно считает, сколько нас осталось?

Братские разборки переходят в новую фазу: Кай уходит с добытым в драке журналом куда-то в коридор. На его месте Сыч бы туда не совался после восьми вечера. Радует одно: младший брат не оставит Кая в одиночестве. «Полуночные стражи» — слишком дорогая сердцу Юлика вещь, и по всем признакам он намерен бороться до последнего. Взъерошенные волосы и безумные глаза говорят сами за себя.

У Рекса с Филом всё ушло в предсказуемый тупик.

— Если оно считает только живых, Соню и Мелкого искать нет смысла, — размышляет Фил, постукивая газетой по краю стола.

— Только не говори об этом Каю. Не хочу, чтобы в следующем номере погибших стало пять.

Сыч старательно изображает глубокий интерес к ремонту дорог в соседнем районе.

«…на время работ движение транспорта организовано по одной полосе. Окончание ремонта ожидается в ближайшие…»

— Ты там уснул, что ли? Поможешь или дальше будешь в своих вырезках копаться?

Миссия провалена. Надо как-то поскорее отделаться от этого бессмысленного занятия.

— Я с вами согласен, — врёт Сыч. — Всё, что говорил Фил, похоже на правду.

— Мог бы придумать что-нибудь получше, — устало произносит Рекс и отворачивается к своим газетам.

***

Фил всегда пропадает незаметно и так же незаметно возвращается. Наверняка ночь — любимое время Фила, когда ему не нужно работать чужой тенью и можно гулять самому по себе. Над витриной парикмахерской горит тревожный неоновый «...хер...». Неизвестно, кому понадобилось отрывать буквы на вывеске, но Сыч готов поставить пару банок тушенки на то, что это сделал Фил. Выходить после заката из штаба нельзя, так приказал Рекс, и нарушить это правило могут только два человека. Один из них — сам Сыч.

По ночам в городе делать нечего: пару раз можно пощекотать нервишки, но даже такое быстро приедается. Сыч сбегает только в двух случаях. Первый — когда братья от ругани переходят к драке. Причиной для мордобоя может стать всё что угодно, но чаще всего — дурное настроение Кая. Отражения до добра не доведут, особенно если ищешь в них то, чего сам боишься. Зеркала всегда возвращают страхи, поэтому Сыч в них давно уже не глядит.

Неоновый «...хер...» одиноко освещает переулок, по которому скользят юркие тени крыс. Сыч сидит на крыше и лениво вслушивается в жужжание вывески: если постараться, можно даже слегка помедитировать. Где-то внизу овчарка гавкает на братьев, и в вязкой тишине города это звучит как музыка. Взбесившийся Рекс — хит на все времена, такие вещи не устаревают.

— Сидишь?

Ночью голос Фила звучит немного по-другому. Как живая темнота.

— Сижу, — откликается Сыч. — Что нового?

Наверняка у Фила в запасе куча нерассказанных историй. Делиться он ими не любит, но в удачные дни бывает всякое. Проверить стоит.

— Ничего. В ящик свежую газету положили.

— Сколько человек сегодня?

— Шесть.

— Ясно.

Раздается грохот снизу. Похоже, Рекс перешёл в режим служебной собаки, поймавшей нарушителя.

— Ну это... Я пошёл, — виновато прощается Фил и тянет ладонь для рукопожатия.

Тени всегда возвращаются к хозяевам, но знают ли тени, что хозяев у них нет?

Мечта

Впереди метров пятьсот до унылого бетонного убожества — гостиницы «Мечта». Ее кривая вывеска покосилась, а серый фасад пошел болезненными пятнами еще в былые времена. Сыч разглядывает букву «М», вычерченную на теле здания старомодным шрифтом. Глухая тоска просачивается под ребра и отдаётся привычной болью: это место дорого ему по причине, которую он и сам не до конца понимает.

За гостиницей прячется белый фордик с несуществующим маршрутом «3313а». Автобус появляется то тут, то там в разных частях города, но чаще всего — у «Мечты». Припаркованный призрачным водителем, он тихо жмется к тротуару, стараясь занять поменьше места. Иногда Сычу кажется, что он и вправду уменьшается в размерах, отбрасывая ряды пассажирских мест.

Внутри автобуса ничего особенного: жесткие сиденья с застарелой грязью и похабные надписи, выцарапанные школьниками. Но проверка салона — отдельный ритуал, а Рекс не любит отказываться от традиций.

— Я что-то нашёл.

Стадо лениво приближается, на ходу обсуждая очередь дежурства. Находка Фила их интересует не больше, чем новости из ежедневной газеты, выученные наизусть.

— Это фотоаппарат, — продолжает Фил. — Нужны батарейки, чтобы проверить. Может, работает.

— У меня есть, — отзывается Юлик.

Рекс оживляется:

— Дойдём до штаба, проверим сразу. Это точно какая-то подсказка. Оно с нами играет.

Фил хмуро раскрывает рюкзак и достаёт личный запас батареек. Крайне внушительный — три невскрытые пачки.

— Чего ждать, давайте проверим сейчас, — предлагает он. — Оно может и предупреждать.

Брови Рекса выражают смутное недовольство. Сычу чудится, что они живут сами по себе — не ровен час отделятся от хозяина и найдут себе кого-нибудь получше.

— Валяй, — сдается Рекс и отдаёт фотоаппарат.

Торопливые пальцы Фила судорожно жмут кнопку включения. На дисплее отображается количество фотографий: их всего три штуки.

Сычу настойчиво протягивают находку:

— Ты у нас самый глазастый. Погляди-ка первым.

На первой фотке завален горизонт и желтеет пятно от неудачно попавшего в кадр пальца. Смутно виднеется какое-то здание в расфокусе. Знакомые ржавые ворота с чугунными пиками... Три этажа. Справа, у ворот пушистый июньский тополь. Теперь ясно.

— Это школа.

Стадо затаив дыхание наблюдает за Сычом.

Следующий снимок — четкий и стерильный. Фотографировал явно кто-то другой: уверенная рука выстроила кадр с нездоровой педантичностью.

— Белое что-то... Похоже на палату в больнице. Но я не уверен.

На третьей фотке размытая фигура в движении. Камера поймала его... Бегущим? Лица почти не видно, но в своем предположении Сыч уверен на процентов восемьдесят.

Сыч прищуривается, чтобы убедиться в увиденном ещё раз.

— Это Лазарь, — сообщает он и возвращает фотоаппарат.

Стадо молча переглядывается.

— Вот это поворот! Лазаря преследуют папарацци, а мы даже не в курсе, — резко выкрикивает Кай с вызовом, обращенным непонятно к кому.

— Заткнись, — тихо осаждает Рекс. — И без тебя тошно.

Атмосфера гнетущая. В любой другой день Кай бы точно получил от кого-нибудь по шее, но сегодня как-то не до этого.

— Солнце садится. Пора возвращаться, — вздыхает Юлик и закидывает на плечо рюкзак.

***

В зале библиотеки тесно и пахнет «морским бризом». В прошлой вылазке Кай прихватил освежитель воздуха, явно на что-то намекая. Судя по всему, на нестиранную куртку Лазаря в засохших пятнах.

— Это что за химоружие? — морщится Рекс. — Убери, мы тут задохнемся.

Кай недовольно косится в угол:

— Мы тут уже задыхаемся.

Лазарь устало трёт глаза и сворачивается клубком на полу. Спать на холодном паркете — его любимая форма мазохизма, с которой давно уже никто не борется. Сыч не удивится, если под замызганной курткой Лазарь прячет вериги.

— Возьми, — Юлик протягивает Лазарю свой старый свитер. — Я сегодня взял новый.

— От подарков не отказываются, — предупреждает Рекс. — Бери, что дают.

За окном мерцает циферблат часовой башни. Большая стрелка — на двенадцати, маленькая — на шести. Скоро убежит последний закатный луч, и обе сорвутся с места вслед за ним. Сыч закрывает глаза и мысленно считает до ста: один…

— Сейчас начнётся, — мрачно выплёвывает Кай. — Побегут обратно, мрази.

— Будет хуже, если не побегут, — неожиданно отзывается Лазарь. Свитер Юлика на нём висит как тряпьё на пугале. Одиноком тощем пугале, которого остерегаются даже вороны.

— Ого! Да ты живой! — радуется Кай непонятно чему.

— Почему хуже? — спрашивает Сыч.

— Не знаю.

Фил равнодушно выглядывает на улицу. Отсюда видно немного: угол аптеки и кусок пыльного зеркала в парикмахерской. Когда-то Сыч впервые заметил в нём своё настоящее отражение, поэтому ответное наблюдение его никак не нервирует. Фила — тоже, но его вообще мало что нервирует. Страшный он человек.

— Мечта, которая никогда не сбудется, — задумчиво бормочет он, рассматривая фотографию, которую успел сделать перед уходом.

Солнце согревает хмурый бетон, скользит по разбитому стеклу и заглядывает в крошечные окошки-иллюминаторы, сияя золотыми осколками. Сыч бы назвал эту картину «Вечерняя меланхолия». Фил — художник, хотя наверняка сам не знает об этом.

— Красиво, — сухо произносит Рекс, заглядывая из-за плеча. — Покажи-ка ещё раз школу.

Умеет же Рекс испортить момент.

— Ты её миллион раз видел, — напоминает Сыч. — Нашёл что-то новое?

— Нет.

— Ну тогда оставь уже фотоаппарат в покое.

У Кая сегодня день находок и неожиданной щедрости. Первый трофей — редкий выпуск «Полуночных стражей» отправляется к Юлику.

— Это же «День пробуждения»! Где ты его нашёл?

— Там, где его больше нет, — загадочно отвечает Кай. — Держи, я уже прочитал.

Вторая и третья находка идут в рюкзак к Рексу. Овчарку комиксы не интересуют, так что на братские сокровища он не претендует. Консервный нож и спальный мешок вызывают у него больше восторгов, которые почти невидимы миру. Радость Рекса можно опознать только по намеку на фирменную жуткую улыбку. Скромный Щелкунчик скалит зубы вполсилы, и только самый внимательный сможет заметить эту слабую перемену. Которая, впрочем, длится недолго — до первого приказа.

— Меня не будет до рассвета, — мрачно произносит Фил.

Овчарка навостряет уши:

— А что такое?

— Нужно проверить одну догадку.

— Валяй. Только не вздумай сдохнуть сегодня.

— Дежурный! Уходишь сегодня пораньше. Фил тебя заменит.

Разноцветные страницы со сценами эпичных драк полностью поглощают внимание Юлика. Он отвечает не сразу.

— Ага, — кивает он и возвращается к «Полуночным стражам».

— Я буду далеко отсюда, — возражает Фил.

Кай недоверчиво щурится:

— И где же?

— У «Мечты».

— Зачем?

— Хочу поймать автобус. Не может же он ездить сам по себе.

— Здесь много чего происходит само по себе, — вмешивается Сыч. — Компания не нужна?

— Нужна. И именно твоя. Без твоих глаз ночью там делать нечего.

Впервые хочется пойти... Это интересный знак.

***

«Мечта» ночью — не самое приятное зрелище. Острые очертания гостиницы выступают из блеклой темноты, заманивая в мрачную глубину. В эту ловушку Сыч однажды чуть не попался. Фил выглядит стойким — в темноте он даже не обернулся к стенам заброшки. Не слышит зов или сопротивляется ему? В любом случае это хорошо.

— До сих пор не появился, — разочарованно вздыхает Фил.

— Подождем тут еще полчаса и пойдём.

Он забирается на бетонный блок со ржавой петлей и быстро осматривает окрестности с высоты.

— Слушай... А ты ведь тоже тут бывал ночью. И не один раз... Я прав? — вещает он сверху.

— Да.

— Я сразу понял.

— И как?

— Ты постоянно оглядывался. Оно на тебя тоже смотрит... Оттуда.

У ног Сыча пробегает пискливая кучка мышей. Самая наглая и жирная крепко кусает его сквозь штанину.

— Черт!

— У меня с собой антисептик. Достать? — оборачивается Фил.

— Не парься, потом рану обработаю.

Фил подскакивает на своём насесте:

— Он уже там! Он там! Я всё пропустил!

Из-за угла призрачный фордик высовывает нос, глумливо посвечивая тусклыми фарами. Бесшумный фантом появляется на своем обычном месте, будто за пару секунд он успел вырасти откуда-то из-под земли. Водителя рядом нет.

— Пойдём туда. Черт... Больно куснула, сволочь.

— Да как? Ты же видел? Его там не было!

— Прости, я отвлекся. Из-за этого, — виновато произносит Сыч, указывая на пострадавшую ногу.

Фил недолго копается в рюкзаке и достает фотоаппарат:

— Не нужно никуда идти. Всё, что надо, мы увидим отсюда. А завтра зайдем, если надо.

Щелкает затвор, и Сычу кажется, что за ними захлопнулась какая-то невидимая дверь.

— Мне как-то не по себе, — признается Фил. — Мы как-то с Рексом караулили всю ночь у почтового ящика. И тоже никого не заметили... Кто кладёт туда эти чертовы газеты?

Гостиница дышит в спину и сотрясается от беззвучного хохота. Хочется обернуться — и Фил оборачивается, ослепляя Сыча фотовспышкой. Значит, они оба это слышат.

***

— Ни хрена не видно, — Кай скептически осматривает ночную фотографию. — И на этой тоже ни хрена...

— Дай, — Фил отбирает аппарат. — Сейчас, возможно, увидим немного.

Спустя пару минут пыхтения и возни с настройками, на экране появляется осветленное изображение улицы. За углом остановки виден затаившийся автобус с истертым номером.

Кай вглядывается в кадр, и его лицо загорелого неаполитанца выцветает до молочной белизны.

— Блядь!

У сиденья водителя Сыч замечает знакомую сгорбленную фигуру, которую ни с чем не спутать.

— Это Лазарь, — подтверждает Фил. — Какого черта он там делает?

— Мы вместе читали комикс, — мрачно произносит Юлик. — Его там просто не могло быть.

— А это ещё что...

Фотография гостиницы оказывается смазанным кадром с чем-то темным на объективе. Пятно издевательски закрывает обзор, и «Мечта» стыдливо прячется где-то в глубине.

— Долбаная муха! — в сердцах выкрикивает Фил. — Откуда она там ночью взялась?

Юлик задумчиво увеличивает фотографию, рассматривая ее без особого энтузиазма.

— В этой чертовщине нет никакого смысла. И никогда не было.

В штабе повисает траурная тишина.

— Опять включилась, — равнодушно сообщает Кай, выглядывая в окно. В розовом свете неона его скулы остреют как у мертвеца. — Парикмахерская работает без выходных.

Горькая мысль витает в воздухе, оставаясь невысказанной.

— Мы никого не найдём, — говорит Юлик то, что никто не решается озвучить. — Все, что здесь пропадает, никогда не возвращается. А все, что возвращается, никуда не пропадает.

В читальный зал входит Рекс. Очень вовремя, сейчас взбодриться как нельзя кстати. Будет даже неплохо, если он на кого-нибудь наорет.

— Что с лицами? И где Лазарь?

— Уже спит, — отвечает Фил. — Мы решили ему не показывать.

— Будите его. Есть важный разговор.

Лазарь снова устроился на полу, но теперь с комфортом. Новенький спальный мешок едва заметно шевелится, и оттуда доносится глухой храп.

— А впрочем... Не надо. Пусть спит, — передумывает Рекс. — Покажите мне то, что увидели.

Лицо Рекса принимает особое «исследовательское» выражение, когда он снова занят своим привычным делом — вынюхиванием подробностей.

— Мы никого не найдём, — повторяет Юлик. — Нам даже не за что зацепиться.

Руки Рекса лихорадочно колдуют над фотоаппаратом, выкручивая яркость и контрастность во всех возможных комбинациях.

— Это Лазарь. Но он же был тут? Это что, его клон?

— Или его отражение, — тихо произносит Кай и отворачивается к улице.

Юлику такие разговоры не по душе, даже затрещины Кая ему приносят больше радости.

— Куда завтра? — спрашивает он Рекса, уводя с темы, на которой кое-кто может застрять часа на два.

— В сторону вокзала.

— Это же совсем рядом с кварталом, — удивляется Фил. На его лице появляется необычное жалобное выражение. Похоже, в планы его не посвятили.

— Попробуем туда войти, — отвечает Рекс, стараясь не смотреть своему стаду в глаза.