Три новеллы

1. Легкая рука

Поезд натужно выпускал пар и медленно набирал ход, унося забитые людьми вагоны дальше, в сторону Ямбурга. После душной теплоты третьего класса, отдающего табаком и кислятиной, ноги прохватило пронизывающим январским ветром. Корнеев поднял воротник пальто и сейчас по-настоящему пожалел, что не надел теплые кальсоны, как советовала жена.

На дощатый перрон, сразу обрывающийся куда-то в темное поле, вместе с ним вышли закутанная в платок по самые глаза баба, и почтенного вида древний старик, с бородой а-ля Александр третий. Начинало темнеть, и Корнеев с тревогой подумал, что кроме письма и очень коротких указаний, он толком и не знает, что делать дальше.

- Ты, что ли, который доктор?

Корнеев обернулся. Чорт знает откуда появился щуплый мужик в необъятном тулупе. Он хмуро разглядывал паровозный столб дыма, разлохмаченный ветром.

- Ну, - коротко ответил Корнеев, не показывая виду, что его задело такое обращение. По нынешним смутным временам следовало быть осторожнее в словах.

- Молодой больно, - недоверчиво ответил мужик, цепко оглядывая Корнеева. - Профессор сказывали, матерый должон быть. Имя-то, вишь ты, запамятовал. Хворь у меня такая, забываю.

- Михаил Иванович Корнеев, доктор-акушер, - Корнеев язвительно щелкнул галошами. - Довольны, сударь?

- Все одно забуду, мудрено, - покачал головой мужик, принимая саквояж с инструментами. - Ну, пошли, доктор.

Мужик устроил сердитого Корнеева в санях, укутал со всех сторон замусоленной дерюгой, а сам сел сбоку, взяв вожжи.

- Долго ли ехать? - повышая голос, чтобы перебить ветер, спросил Корнеев.

Но возница молчал, спрятавшись где-то внутри своего тулупа. Вместо ответа раздался тонкий храп. Но лошадь это совсем не смущало. Она, видимо, уже привыкла и к этой дороге, и к своему хозяину. Плелась не спеша, сбавляя ход на спусках, и с каким-то нутряным ржанием прибавляя на подъемах.

Дорога, безнадежно засыпанная снегом, петляла по ложбине между промерзшим болотом и невысокими холмами. От полустанка до лечебницы было верст десять по прямой, как понял Корнеев из письма.

Он с усталым раздражением подумал, что до ночи они определенно не успеют прибыть. Придется, пожалуй, и ночевать у них. Почему-то представилась вымороженная комната с инеем на стенах, и неизбежный пронизывающий сквозняк через рассохшиеся рамы.

Корнееву сразу стало холодно от этих мыслей, и он поглубже натянул шапку на уши. Уже в тысячный раз он поругал себя, что согласился на эту поездку. Чорт бы побрал и начальника, и эту земскую больницу!

Но ему льстило, что выбрали все-таки его. Не Гофмана, не Фиминова, или, упаси Боже, Яшку Борового. Рука легкая, потому и послали. Все это знают, и даже сам Алексей Петрович как-то туманно намекал, что быть ему первым по акушерской части. Незаметно Корнеев задремал, под деликатное укачивание саней и сбереженное дерюгой тепло.

***

- Вот у меня шишка выпучилась на шее, чем бы ее помазать?

Корнеев вскинулся ото сна. Сани стояли перед двухэтажным зданием, выкрашенным в линялый синий цвет. Только в одном окне горел свет, прочие торчали темными пятнами. На крыльце ярким пятном маячила лампа, освещая две стоящие фигуры.

Возница просительно ждал ответа, повернув к Корнееву свое лицо.

- Аква, два раза в день, - наобум брякнул Корнеев.

- Забуду, вот беда, - насупился мужик, с беспокойством нащупывая что-то у себя на шее.

- Иван, чего ты там возишься? - раздался с крыльца неожиданно звонкий голос. - Веди гостя!

***

Стол был собран щедро, с деревенскими разносолами, домашними колбасами и настойкой в хрустальном графинчике. Корнеев уже и позабыл, когда последний раз видел в Петербургских лавках нормальное мясо. Только уже под самый конец шестнадцатого, пару недель назад, повезло купить связку колбасы, отстояв сердитую очередь.

Корнеев чувствовал на себе оценивающий взгляд хозяев. Директор лечебницы, благообразный и тучный Глеб Сергеевич, вальяжно развалился в кресле и внимательно читал переданное письмо, развернув его к самой лампе. Напротив сидел Федор Михайлович, представившейся в шутку "философствующим психиатром". Но взгляд у него был отнюдь не добрый, а скорее как у поизносившейся проститутки на Невском.

- Ну-с, милейший Михаил Иванович, как там поживает Алексей Петрович? Все такой же неугомонный? - спросил Глеб Сергеевич, разливая по рюмочкам тягучую наливку.

- Не дает покоя, постоянно экзаменует всех, - коротко кивнул Корнеев, стараясь не слишком жадничать с нарезанным тонкими полосами салом.

- Все зло от женщин, истинно говорю вам! - не к месту вставил психиатр, а потом добавил. - Попробуйте грибочки, под наливку чудесно идет. Тут одна бабка в деревне их заготавливает...

Хозяева деликатно ждали, когда Корнеев попробует рассыпчатой картошки, политой пахучим маслом. Следом пошла томленая в печи молодая говядина, домашняя кровянка и пироги с капустой.

- Я уже и не помню, когда последний раз меня так потчевали, - расстёгивая верхнюю пуговицу на рубашке, сказал Корнеев. - Давайте о деле, а то мне, право, неудобно. Кого будем осматривать?

Глеб Сергеевич посерьезнел, и начал разглаживать накрахмаленную скатерть. Философ-психиатр наоборот, начал улыбаться.

- Осматривать, конечно, надо, - смотря куда-то в угол комнаты, замялся Глеб Сергеевич, - но боюсь, в нашем случае дело идет скорее, в некотором смысле...

- Аборт, - коротко бросил психиатр. - Не будем ходить вокруг да около.

- Вы же знаете, что аборт разрешен, только если жизнь пациентов находится под угрозой, - напрягся Корнеев. - Алексей Петрович прямо ничего не говорил об этом.

- Словом, у нас веские подозрения, что три наши пациентки находятся в интересном положении, - сказал Глеб Сергеевич. - А в письме он заверил, что рука у вас легкая, и никакого особого труда не составит разрешить наши трудности.

Корнеев действительно вспомнил, что начальник как-то уклончиво объяснял цель. Много говорил о тяжелых временах, упоминал сострадание, и туманно не хотел рассказывать суть. Есть место, где работает его старинный друг, и его пациентки нуждаются в деликатной помощи. Но кто мог подумать, что речь идет об аборте?

- Нет, господа, в этом деле не помощник вам, - ответил Корнеев.

- Пусть посмотрит для начала, - махнул рукой психиатр, поднимаясь из-за стола.

***

Процедурный кабинет занимал небольшую, три на четыре, тесную комнатку. Смотровая кушетка впритык разместилась между лекарственным шкафом и старинным столом. Корнеев надел халат и приготовил инструменты. Дверь открылась, и психиатр привел пациенту.

На лице уже довольно немолодой женщины застыла гримаса ярости. Руки ее были просунуты в серую смирительную рубашку и заведены за спинку. Корнеев даже отшатнулся, когда увидел эти глаза на выкате, и открытый в непонятной усмешке рот, с чернеющими пеньками зубов.

- Эта Фекла, она послушная, - тихо сказал психиатр. - Вы только громко не разговаривайте, она этого не любит. Я за дверью буду, как закончите, следующую приведу.

Уложив ее на кушетку, Корнеев размотал халат и снял едко пахнущие мочой заношенные панталоны. Фекла смирно лежала, что-то бормоча себе под нос, и даже не дернулась, пока ее осматривали и проверяли.

Потом психиатр привел вторую. Бритая наголо, она скорее напоминала какого-то казака, а не даму. Эта вскрикнула, когда он притронулся к ней, но потом молча терпела.

Третья оказалась совсем юной девицей, словно сошедшей с картин итальянских художников. Корнееву стало даже неудобно раздевать ее. Но глаза юной пастушки смотрели безо всякого выражения, а изо рта тянулась ниточка слюны. Она равнодушно перенесла все манипуляции, словно корова утреннюю дойку.

С каким-то стыдным удовольствием Корнеев подумал, что с психическими очень удобно работать. Мелькнула срамная мысль предложить использовать идиоток в анатомическом театре, в качестве обучения для студентов. Смирные, послушные, на холодные руки не жалуются.

- Послушайте... когда у вас это произошло? - спросил он девицу, вдруг она скажет.

Но та даже не посмотрела на него, и продолжала разглядывать пустоту. Выпроводив ее, он сложил инструменты, в тазике с теплом водой помыл руки, и сел за стол по привычке писать анамнез.

Все трое имели примерно одинаковый срок беременности, недель пять. Он ручался с точностью до недели, а то и меньше. Полицмейстеру бы следовало сообщить, промелькнула осторожная мыслишка.

***

- Ну что, поняли специфику наших пациенток? - спросил Глеб Сергеевич, когда Корнеев вернулся после осмотра. - Нельзя им детей иметь!

- Признаюсь, я предполагал, что в такого рода заведениях строго следят за ними, - краснея, сказал Корнеев. - Не допустить, так сказать, мужского внимания. Тогда вопрос удаления нежелательных последствий и не возникал бы.

- Скажите прямо, - влез психиатр, - вы полагаете, что мы тут пользуем девиц зимними вечерами, вследствие избытка свежего воздуха?

Корнеев счел нужным промолчать, так как разговор приобретал нехорошее направление.

- Погодите вы со своими шутками, Федор Михайлович, - поморщился Глеб Сергеевич. - Мы, прежде всего, заинтересованы, чтобы такого не произошло. Вот, например, Фекла утопила своего младенца, а потом подожгла дом. Черти ей мерещились везде. Уже десять лет в лечебнице. Настя и Клавдия с рождения такие, их еще подростками определили, чтобы на себя руки не наложили. Им не то, что детей рожать, самих без присмотра оставлять страшно, натворят таких бед!

- Тогда я не понимаю, - сказал Корнеев, - как же это могло получиться?

- Не все можно понять, друг Горацио, - изрек с важным видом психиатр. - Чудо господне. Или происки диавола сатанинского.

- Поймите и меня, - сказал Корнеев. - Аборт показан только по риску для жизни самой родящей.

- А если еще больший риск грозит младенцу? - спросил Глеб Сергеевич. - Удавит она его, или на жердь какую себя наколет. Вот и будет грех!

- Ну, есть же приюты, в конце концов, - ответил Корнеев.

- Завтра полыхнет революция, в Петербурге уже все об этом говорят, - сказал Глеб Сергеевич. - Везти их некуда, помрут детишки без кормилицы. Да и что за дети родятся у них, тоже не понятно.

- Нет, господа, как хотите, но все это очень сомнительно, - вскочил Корнеев, и заходил по комнате, от окна к окну.- Не толкайте вы меня на грех!

- Так ведь наоборот, спасете их от мучений и смерти! - вскинул руками Глеб Сергеевич.

- Чистеньким остаться хотите? - спросил психиатр. - Правильно, пусть другие делают.

- Не будем давить на молодого человека, утром и примите решение, - вздохнул Глеб Сергеевич.- Положим вас во флигеле, со всем уважением.

***

Комната оказалась хорошо протопленной, да и никаких сквозняков Корнеев не ощутил. Простенькая железная кровать была застелена накрахмаленной простыней и накрыта мягким одеялом. На столике, около окна, кто-то предусмотрительно оставил чашку с морсом, чистое полотенце и свежий кусок мыла.

Корнеев вначале долго вертелся, яростно взбивая подушку. Он то раскрывался, чтобы не взмокнуть, то кутался, когда начинал замерзать. В голове крутились мысли и разные вопросы. Ну, вот согласится он, а потом возьмет, кто и нажалуется. Это же скандал будет! Правда, он тут же возражал себе, что не будут же идиотки писать кляузы. А если не сделать аборт, все равно найдут другого, только вот начальник будет косо смотреть. Не оправдал доверия, не смог.

***

Но выпитая наливка и ленивая сытость все-таки сделали дело, и Корнеев отключился. Приснилось ему бескрайнее поле, занесенное снегом, и уходящий вдаль литерный состав. На протяжный гудок из снега вылезали посиневшие люди, и, уставившись невидящими глазами, ползли на звук железной машины.

И он, Корнеев, тоже стоял голыми ногам в снегу, и тоже ощущал влечение к уходящему к горизонту паровозу. Точнее, к огню в топке, который никогда не гас из-за подкидываемого неведомым кочегаром угля. В груди давил лед, обжигающий нутро наподобие огня. И только пламя топки могло растопить этот ледяной кусок. И Корнеев побежал, ломая ногти о корку снега. Только дым становился все дальше и дальше, а вылезающих из-под снега посиневших мертвяков все больше. Через некоторое время он оказался зажат среди замороженных тел как в тисках, и дальше просто двигался в бесконечном потоке, окончательно потеряв чувство спасительного огня.

***

Тщательно замотанная в белую тряпку снедь мягко подпирала спину. Бутыль с молоком тяжело каталась где-то в ногах. Распогодилось, и низкое солнце щекотало нос. Сани скоро летели, поднимая позади себя мелкий сухой снежок. Корнеев расстегнул пальто, впуская морозный воздух. Иван не спал, взбадривая лошадь вожжами и крепким словом.

- Шишка у меня на шее, - вспомнил он, - ноет, зараза, этакая.

- Ну, так сходи к врачу, - добродушно ответил Корнеев.

- А ты на что? - удивился Иван.

- Я по другой части, понимаешь? Тебе другой доктор нужен.

- Месяц назад звезда ночью упала, - перескочил на другую мысль Иван. - Полыхнула на небе, что твой фонарь, и погасла. И темнота. Собаки потом выли, корова слегла, свинья понесла. Икона кровью плакала.

- И что дальше? - спросил Корнеев.

Возница повернулся к нему, и приблизился вплотную, почти уткнувшись взлохмаченной бородой в самое лицо Корнеева.

- А бабы те от него понесли! Истинно тебе говорю! В мир он явился, чтобы спасти нас, через лоно женщины, непорочным ...

- От кого? - отшатнулся Корнеев, чувствуя ледяное дыхание у себя на лице.

Но Иван уже захлопал глазами, и снова отвернулся, кутаясь в тулуп.

- От кого? Ну? Говори, свиное рыло! - Корнеев схватил мужика за воротник.

- Шишка у меня, забываю все, - вяло отмахнулся Иван.

Всю оставшуюся дорогу до полустанка он молчал.

***

В вагоне обыкновенно пахло табаком и кислятиной. Корнеев ютился на жесткой скамейке, прижимая к себе еду. Напротив сидел бледный офицер, с нашивками за ранение на левом рукаве. К нему трогательно прижималась дама, судя по осанке и дорогой выделке перчаток, из весьма благородного семейства.

За окном проползал какой-то замызганный вокзал неизвестной станции. На стенах висели рождественские ангелы, занесенные снегом вперемешку с угольной пылью.

- Петр, у меня такое ощущение, что это было последнее рождество,- тихо произнесла дама.

- Ну что ты, дорогая, Спаситель не покинет нас, - легонько похлопал ее по руке офицер.

- А ведь я убил его, Спасителя-то! И Отца, и Святого духа! Всех троих, на кушетке! Кюреткой выскоблил, подчистую! - громко сказал Корнеев. - Рука у меня легкая!

Баба, сидевшая рядом, быстро перекрестилась и зашептала молитву.

- Легкая рука ...легкая рука, - удивленно повторял Корнеев, показывая всем свою руку.

На белом манжете расползлись бордовые капли. Паровоз дал протяжный гудок, и начал ускорять ход.

Глава 2. Лекарство

Сквозь разбитую форточку, заткнутую тряпкой, тоскливо подвывала метель. За ночь на подоконнике скопилась горка снега и небольшой лавиной обрушилась на мерзлый пол. Миронов вытащил ногу из-под одеяла и тут же дернул ее обратно. Холодно…

Сверху зашаркали по полу, донесся приглушенный трескучий кашель. Иван Захарович, фельдшер, проснулся и выкуривает свою утреннюю папиросу. Значит, пора вставать, скоро начнется еще один бесконечный день.

Миронов представил длинную очередь крестьян с заспанными глазами, ждущих приема уже спозаранку во дворе их земской больницы, и ему захотелось оказаться за сотню верст, прочь отсюда. Бесконечные свищи, нагноения, вывихи и прочие хвори хирургического плана. И ведь идут, когда уже и бабкины травки не помогли, да заговоры местной знахарки толку не дали. А ты доктор давай, лечи, и порошков не жалей.

В дверь постучали, потом раздался голос фельдшера:

- Сударь мой, извольте вставать. Нас ждут великие дела сегодня.

Миронов нащупал валенки под кроватью, накинул шинель и пошел в уборную, которая располагалась в самом углу двора, между дровяным сараем и невесть кем-то притащенным большим плугом.

***

День начался престранно. В приемную с боем ворвалась, закутанная в несколько платков баба, с мальчонком наперевес. Сопровождали ее трое ребятишек, державшиеся за измызганный серый подол. И вся эта делегация протаранила и бесконечную очередь, и рассерженно-растерянного Ивана Захарыча, словно их и не было.

Баба голосила, ей вторили ревем ребятишки:

- Ой, умирает Петруша! Спасите-помогите, люди добрыя!

Миронов вначале хотел цыкнуть на замотанную бабу, потому как не любил, когда начинали голосить и причитать. Дело в таких случаях кончалось какой-нибудь сущей ерундой, а спектакль затевался, чтобы обойти смурных мужиков, сидящих в очереди. Но когда взглянул на мальчика, кинулся к нему, разматывая одеяло и оглядывая худое тело, прикрытое рубашкой. Серое, без кровинки, лицо, без сознания, пульс едва прощупывался. И тяжелая от крови штанина.

- Иван Захарович, операционную, воды горячей, и хлороформ готовьте! Не ори, дура! Чего стряслось?

Баба забормотала, охая и ахая. Попал под сани, ногу измочалило и вывернуло.

Миронов оставил мать в приемной, крикнув сиделке, чтобы дала ей валерьяны, и детям горячего чаю, а сам понес мальчика в операционную.

Коленный сустав вывернуло из сумки, открытый перелом, осколок перебил вену. Иван Захарович глянул через плечо, обдав запахом табака, и сказал тихо в сторону:

- Не жилец он, сударь мой, я вам сразу говорю. Не мучайте вы его и себя.

Ну, это мы еще посмотрим, спокойно подумал Миронов. Не все так страшно, на самом деле. Кость это ерунда, сустав-то цел, только связки разворотило. Откуда-то пришла уверенность, что все будет хорошо…

Провозился он порядочно. Несколько раз заглядывал фельдшер, чтобы справиться, не надо ли чего. Но Миронов молча качал головой. Тут ведь только одному и можно было все делать, от двоих только суета и бесполезность будет. Так и провозился несколько часов.

Когда Миронов уже зашивал рану, он заметил одну странность.

- А ну как, помогите мне перевернуть его на живот, - попросил он фельдшера.

Из штанов у мальчика торчал хвост. Собачий, толстый, черного окраса. Он слабо подергивался, а когда Миронов дернул за него, хвост в ответ упруго вывернулся из рук. Начинался он из копчика, и Миронов заметил небольшой аккуратный шов, давно заживший. Словно кто-то пришил, и сделал это чрезвычайно искусно.

- Это еще что? Вы это видите, Иван Захарович? – спросил Миронов, вытирая руки.

- Обычный хвост, - пожал плечами фельдшер, и потом добавил. – Собачий, определенно. Пожалуй, что от кобеля. Жилистый больно. Определенно от кобеля.

- Черт с ним, с кобелем, - сказал Миронов, – Я про хвост. Что за чертовщина?

- Сударь мой, поживете здесь, и не то еще увидите, - махнул рукой Иван Захарович и сменил разговор. – Позову сестру, чтобы прибрала здесь. Пойду я полежу, поясницу ломит, ну просто мочи нет.

Бабе сказали, что мальчик требуется оставить в стационаре на несколько дней, а может и больше. Следует присмотреть, как пойдет заживление, поделать перевязки. Та успокоилась, как увидела спящего мальчика, укрытого серым казенным одеялом.

- Послушай, любезная… - неуверенно начал спрашивать Миронов, когда баба уже заматывала платок и собиралась уходить. – Давно у него… хвост?

- Да уж почитай годика как, - просто ответила баба и быстро перекрестилась.

- А зачем он? – глупо спросил Миронов.

Баба посмотрела на Миронова, словно первый раз его увидела.

- Ну ты чудной, доктор, - сказал она. – Для богатства.

Миронов сконфузился. Правда, таких вещей не знать.

- И где же ему этот хвост пришили? – глупо спросил он.

Баба сделала испуганное лицо, обернулась, чтобы никто не услышал, и шепнула ему на ухо:

- Так это фельдшер постарался. Благодетель, уж такое ему спасибо.

***

Вечером фельдшер позвал Миронова на ужин. Жена у него давно померла, но из деревни ему всегда приносили домашнее. Курицу, мяса, яйца, свежий хлеб. Уважали фельдшера за душевность, да лекарств он не жалел.

Иван Захарович накладывал Миронову картошки с ароматный маслом и пододвигал тарелку с хрустящей моченой капустой. Достал фельдшер и крепкой наливки. Видно, что настроение у него было хорошее.

- Золотые у вас руки, сударь мой. Вам бы в Белокаменную, или в Петербург, а не в нашей дыре прозябать, - с некоторым укором сказал фельдшер. – Держали бы практику. Экипаж, дом, жена, дворецкий на входе… По утрам кофей, вечером преферанс в компании.

- Так ведь там и без меня умелых хватает, - усмехнулся Миронов. – Без протекции нечего и думать. А я что есть? Родители мещане, сестра чахоточная… Все жалованье им отправляю. Верите, даже рубашки белой нет!

- Ну, какие ваши годы, - махнул рукой фельдшер. – Еще схватите удачу за хвост.

- Кстати, Иван Захарович, - спросил Миронов, уцепившись за слово. – Признайтесь, вы такое видели раньше? Я про мальчика с хвостом. Баба говорит, что это в некотором роде... Ну словом, вы ему хвост пришили.

- Да слушайте вы ее больше, - замах руками Иван Захарович. – Темный народ! От этого и все страдания…

- И все-таки, - не отставал Миронов. – Что за чудо?

- Обычное дело в этой местности, видимо, дело в особом составе почвенных вод. Каждый двадцатый в этом уезде с хвостом, - немного деланно пожал плечами фельдшер, разливая еще наливки. – Отдаст потом мать мальчонку в цирк. Будут показывать по весям империи. Семье великая помощь, опять же. Мать и убивалась, что ежели умер бы сыночек, то весь план о богатстве прахом.

- Так это же сенсация! – разгорячился Миронов. – Это же надо в журнал, наконец, статью послать в «Губернский вестник». И диссертацию!

- Не надо, - твердо сказал фельдшер. - Огласка в этом деле… Словом, не ворошите вы это. Нет у этих крестьян просвета в жизни. Нищета, болезни, чахотка, подати, неурожай… Средство от бедности, хвост, сударь мой.

Миронов неловко замолчал, чувствуя, что разговор даже как-то неприятен собеседнику. Но после наливки словно какой-то черт засел в нем, и все дергал выложить правду.

- Ну, хорошо, а вот, предположим, у меня хвост может вырасти? – издалека начал Миронов. – Какой там надо особой воды пить?

- А вы этого хотите? – поднял бровь Иван Захарович.

Миронов задумался. Что его ждет? Он же погрязнет в этой земской больнице, со свищами и вывихами. А жизнь-то идет, проносится мимо. И сестра, и заложенный дом.

- Хочу, - посмотрел в глаза фельдшеру Миронов. – Экипаж, дом, жену, дворецкого… Сделайте мне хвост, Иван Захарович.

- Будете выступать на ярмарках? После бородатой женщины и до заклинателя змей?– усмехнулся Иван Захарович.

Миронов и сам не понимал, что он, собственно будет делать с этим хвостом. Преглупый разговор, рассердился он на себя. Все эта наливка.

- Это все ребячество, сударь мой, - махнул рукой Иван Захарович. – Сдался вам этот хвост, право. Для хирурга он совсем без надобности. А вы хирург от бога, уж я знаю, о чем говорю. Сдается мне, вы и сами можете пришивать хвосты.

- Если бы вы знали, до чего меня довела нищета. Вон, у вас до выдачи жаловаться пару рублей постоянно занимаю и не отдаю, - со стыдом признался Миронов. – И эти крестьяне, со свищами и квасной отрыжкой. Сил моих нет видеть их… Я бы не то что хвост, а и два хвоста заимел, лишь бы не знать это все.

- Идете спать, вы сегодня весьма устали, - поднимаясь, сказал Иван Захарович. – Завтра будет тяжелый день.

***

В сон Миронов провалился сразу, как только прикрыл глаза. И приснилось ему, что лежит он на цирковом манеже, вроде как на лавке. Вокруг слепящие лампы, и нет никакой возможности увидеть зрителей в зале. Вокруг стоят два человека в белых халатах, раскрашенные под похабных, с рыжими париками, клоунов.

Потом один из этих циркачей бьет хлыстом, и он, доктор Миронов, вскакивает с лавки и начинает бежать вдоль манежа на четвереньках. Причем совершенно голый, и сзади по ногам бьет хвост. Он бежит, клоун щелкает хлыстом, а невидимые зрители охают и охают. И нет сил прекратить все представление, словно невидимый поводок тащит его. Второй клоун, неподвижный и грозный, иногда подкидывал ему кусочки краковской колбасы, и он, Миронов, хватали их на лету и сразу проглатывал. Откуда-то пришла мысль, что если выполнять все приказы, то после представления ему накормят вкусной похлебкой с говядиной. А потом придет гимнастка, одетая в длинное черное трико, и почешет его за ушком. Надо только не противиться и бежать, бежать, бежать…

***

Миронов вытащил ногу из-под одеяла. Холодно…

Опять истопник экономит дрова, без особой злобы подумал Миронов, выходя во двор и открывая дверь в уборную. Когда он снял штаны, ему на секунду показалось, что между ног покачивается хвост. Рыжей расцветки, вроде как у сеттера. Миронов выскочил, как есть, наружу, со спущенными штанами, и упал в снег. Потом провел дрожащей рукой сзади. Никакого хвоста не было.

Миронов неуклюже перекрестился и припустил бегом назад, в комнату. Чертовщина какая-то, подумалось ему. Во дворе столбом торчал мужик, ломая в руках шапку. Как только он увидал Миронова, то бухнулся на колени в снег, и забасил прокуренным голосом:

- Ваше благородие, окажите милость, сделай мне хвост. Работы нет, помещик мироед. Жена говорит, езжай на заработки в город, на фабрику. Мужик ты, говорит, или видимость одна безденежная?

- Больше никаких хвостов! Буду ампутировать их, к чертовой бабушке! – уставил в него палец Миронов. – И в деревне всем так и передай! Работать надо, а не по циркам выступать!

- Ампутировать… - печально повторил мужик, нахлобучил шапку и вышел прочь со двора.

Глава 3. Кривые тропинки

Ветер судорожно бил в спину, закидывая колючие снежинки за воротник шинели, и задувал в окоченевшее ухо бесконечную песню холода. Натоптанная тропинка, которая час назад отчетливой змейкой вилась через поле, почти сгинула под снегом и наступающими сумерками. Левая нога ухнула в какую-то дыру, и Назаров завалился в снег, царапая щеку о твердый наст.

Выбравшись из снежных объятий и отряхнув фуражку, он посмотрел по сторонам. За какой-то час тяжелые облака и ветер принесли такую метель, будто он не в Московской губернии, а в каких-нибудь оренбургских степях, где башкиры и замерзающие ямщики. На хмуром небе даже намека не было на заходящее солнце, и сам черт теперь не разберет, где и что в какой стороне.

Добраться в Купино, до которого, как божился пропойный старик-смотритель на железнодорожной станции, тут две версты по тропке рукой подать, Назаров уже и думать перестал. Понесла ведь нужда, с этими судебным решением для купца, да уж делать нечего. И ведь не тянул никто, сам уперся идти под вечер. Хотя, смотритель определенно мерзавец и пьянь, начистить рыло ему потом…

Назаров повернул назад, чтобы по своим же следам прийти на станцию, к проклятому смотрителю, чугунной печке и нарам с пахучей соломой. Но через час его давешние следы окончательно пропали под снегом, да и тропинка тоже сгинула. Теперь через каждые два шага он проваливался то одной, то другой ногой, загребая под модные брюки обжигающий снег.

Вокруг окончательно и бесповоротно наступила ночь. Назаров прижал к себе портфель с бумагами и растерянно остановился. Почему-то вспомнилось, что Ванька Ерофеев так и не отдал ему пять рублей карточного долга, слезно выпрошенного в пятничный вист. И на его место в конторе, скорее всего, назначат Афанасия Петровича, редкого зануду в потертом сюртуке и с липкими руками. И Варя теперь, пожалуй, уйдет к этому франту и ухарю Мишке. А еще привиделись маменька с папенькой в имении, самовар на столе и свежее варенье из вишен… Назарову сильно захотелось помолиться, но он уже и забыл, как это делается, еще со студенчества полагая себя убежденным атеистом. И поэтому он просто заплакал.

Вдруг, на фоне темной полоски едва угадывающегося леса моргнуло что-то желтое. Раз, другой… Назаров утер сопли, удобнее перехватил задубевший на морозе портфель, и, увязая в снегу, потащил продрогшего себя в сторону огонька.

***

Низенькая, словно пришибленная изба стояла на пригорке, в окружении жидких сосенок. Ограда давно покосилась и лежала на боку, занесенная снегом. Ставней на воротах не было, заходи кто хочешь. Назаров уже не чуял ног, когда прижался к холодным бревнам стены, и заколотил в дверь. Говорить не было никаких сил, горло садило от холодного воздуха.

С темноты по глазам ударил свет, и Назаров зажмурился.

- Кого принесло? Ой, батюшки мои!

Он услышал женский голос. Пожалуй, что даже и девичий, как ему показалось.

- Заплутал, хозяйка… – просипел Назаров, обессилено привалившись к косяку. – Отогреться бы…

Неожиданно сильные руки подхватили его, протащили через темные сени, и усадили около печки. Потом с него была снята фуражка, набухшие от влаги и снега ботинки стукнулись об пол. На скамью рядом упала промокшая и уже задубевшая шинелька. Назаров толком и не мог разглядеть хозяйку. Глаза с мороза слезились, да и лучина свету едва давала - по углам пряталась темнота.

Холод все не отпускал. Назарову чудилось, что и печка совсем не греет, так он окоченел.

- Выпей настоя, целебный.

Назаров увидел протянутую глиняную чарку и белую, до синей прозрачности, руку, и влил в себя одним глотком пряно пахнущую воду. Внутри словно прокатился какой-то ледяной шар, и дрожь понемногу отпустила.

- А хозяин где? - спросил Назаров, понемногу приходя в себя.

- Нету, барин. Одни мы тут, с дочкой, небо коптим.

Голос доносился уже из сеней. Что-то там гремело, двигалось и шуршало.

- Мне бы до утра, а то метель, - неуверенно начал Назаров. – Потом в Купино пойду, дела там у меня. Далеко до него?

- Купино? Если через овраг с Гнилой речкой, то верста, а вдоль леса, так все две почитай что будет.

- Так оставишь? Я заплачу, не даром.

- А оставайся, коль сам захотел. Только уж извини за бедность нашу, барин, и угостить тебя нечем.

- Да какой я барин. Петр меня зовут, Назаров. Из города, адвокат. К купцу еду, который Тереньтев, бумаги ему везу.

Назаров говорил о себе, и еще Бог знает о чем, чтобы сгладить неловкость, а сам потихоньку оглядывался вокруг.

Изба внутри и в самом деле была неказиста. Печка уж давно почернела от сажи, стол весь скривился, полы играли, чуть только пошевелишься. Плетенная люлька только вот была свежей, словно недавно связали.

Шум в сенях затих, и накатила тишина. Только ветер налегал, заставляя дребезжать стекла, да кто-то тихонько шуршал под полом.

Странная слабость охватила Назарова. Руки и ноги словно налились тяжестью, даже голову нельзя было повернуть. Все оцепенело, стало удивительно покойно и хорошо. Сквозь дремоту он ощутил, как его подхватили уже знакомые сильные руки, словно куль с мешком, и закинули на полати. Сюртук и брюки с него ловко снялись, а рядом Назаров ощутил женское тело. Гибкое, упругое, настырное.

- Люба ли я тебе, Петруша?

Назаров хотел сказать, что он не Петруша, и вообще имеет место быть явная ошибка. Правда, сказать ничего там и не мог. Только смотрел на рассохшиеся доски потолка, отчего-то боясь повернуть голову и разглядеть эту самую хозяйку.

- Я знала, что ты вернёшься. Дочка по тебе скучает… Ну, что же застыл, Петруша? Приласкай, сожми крепко, чтобы сердечко зашлось…

Дальше началось совсем уж нечто невообразимое, о чем Назаров читал только в определённых журнальчиках. Отчего-то стало вначале стыдно перед Варей, затем наоборот возникла обида на нее же, а потом он провалился в чудной сон-калейдоскоп.

***

В дому подъехала красивая двуколка, запряженная красавцем-жеребцом гнедой масти. В расшитой косоворотке, в начищенных сапогах, из коляски бойко выскочил уже не молодой купец. В руках свертки, в заходящем солнце блестит бутылка вина. В дверях его уже поджидает девушка, с веснушками на носике, и с упрямыми серыми глазами. Купец вошел в дом, смеясь и прижимая к себе девушку…

Осень, дожди превратили дорогу в слякоть. Около ворот стоит та же девушка, придерживая руками округлившийся живот. Она смотрит в сторону уходящей вдоль лес колеи, и вытирает капли дождя вместе со слезами…

Зима. Окна расшиты в ледяном узоре, в печке сердито трещат дрова. Укутанная в платок девушка стоит около неподвижной люльки. Потом открывает настежь двери в сени, бросает платок и уходит в ночную метель.

***

Назаров открыл глаза, и долго лежал, прислушиваясь к тишине. Пахло гарью от лучины, кислятиной и еще чем-то гадким. Сквозь узенькие окна нестерпимо било утреннее солнце, освещая пыльные стены и закиданный мышиным пометом пол. Люлька едва крутилась на месте, от сквозняка через двери.

Одев высохшие, до какой-то пыльной окаменелости, брюки и сюртук, натянув ставшие колом ботинки, Назаров осторожно подошел к люльке. Но не успел заглянуть, как из сеней громко отворилась дверь. На пороге стояла девушка из сна, с веснушками и упрямыми серыми глазами.

- Проснулся? Ну и горазд ты спать, Петруша! Дочу посмотреть хочешь?

Она начала разворачивать люльку. Показалось маленькое стеганное одеяльце, сшитое вручную. Личико скрыто под белым платком. Вот еще немного, и прозрачная рука откинет платок. Что-то толкнуло Назарова. Нельзя смотреть на ребеночка…

Он попятился, что-то забормотал про неотложные дела, схватил в охапку шинель, фуражку с портфелем, и выскочил прочь, на мороз. А вслед летело протяжное «Петруша!».

***

Назаров сидел в тесной комнате станционного смотрителя и протягивал озябшие руки к гудящей печке. Идти назад в Купино после всего происшедшего не было никакой возможности. Пусть штраф дадут, или понизят, да хоть уволят – все одно. Это он для себя твердо решил. Оставалось дождаться поезда, и вернуться скорее в город. К Варе, пятничному висту…

Пьяный смотритель сидел на стуле, и бессмысленно смотрел на огонь.

- А ты, братец, все-таки подлец, - незлобиво упрекнул его Назаров. – Отправил меня в это Купино, а там метель и тропинка кривая. Чуть в историю не попал.

Рассказывать всю эту фату-моргану он не осмелился. Пусть оно так и останется полусном.

Смотритель молчал, и медленно крестился, пьяно прищуривая глаза.

- А ты скажи, кто живет на этом отшибе, не доходя до Купино?

Старик мутно посмотрел на Назарова, и еще раз перекрестился.

- Ну, вот держи, братец, рубль тебе на поправку. Так скажешь, кто там?

Удивленно взяв монету, словно это что-то невиданное, смотритель заговорил короткими, словно выдавливая из себя, фразами.

- Марья ее звали… Сирота. Нагуляла она девочку… А жених возьми и откажись. Ну, она однажды избу открыла настежь, девочку заморозила в люльке, а сама ушла. Одни говорят, сгинула в лесу. С тех пор изба-то пустая. Нехорошее место, стороной обходят.

Назаров побледнел. Несмотря на печку, его пробил озноб.

- А когда, говоришь, это случилось?

- Да уж годков двадцать прошло с той поры. Красивая она была, глаза серые.

- Жениха-то не нашли?

- Дык как его найдешь-то? Ищи ветра в поле!

- Петруша… -прошептал Назаров.- Красная рубаха, начищенные сапоги...

- А ты откуда знаешь, как его зовут? – усмехнулся старик. – Так купца нашего кличут, Тереньтев который.

- Ниоткуда, - смутился Назаров. – Это я так, присказка.

Смотритель достал бутыль с остатками мутной жидкости, отпил прямо из горла, подошел вплотную к Назарову и шепотом дохнул в лицо перегаром с луком.

- Ходит она, Марья-то, не успокоилась. Ищет Петрушу своего, видать. Иной раз, ночью и зовет, жалостливо так.

Назаров сжал чертов портфель с бумагами. Захотелось оказаться отсюда далеко-далеко.

- А ты знаешь, барин, что тебя целый год не было?

- Что? Какой год? – сипло спросил Назаров. – Да ты напился, брат…

- Как не напиться, - кивнул головой смотритель. - Мы ведь искали тебя, барин. Следователь приезжал, полицмейстер меня по щекам отхлестал. Зачем, мол, отпустил тебя. А ты вон, живой вроде. Заявился, и тоже по морде. Хорошо, что я выпивши был...

Назаров молча взял бутыль у старика и жадно пригубил. Самогонка ударила в голову, и что-то разжалось внутри у него.

- Знаешь, какие бумаги я вез, старик? Тереньтев этот судился с мещанкой одной. Та ребеночка от него прижила. Так я вот бумаги собирал, что не от него дитя. Выспрашивал, вынюхивал, свидетелей обихаживал. Наша контора суд выиграла. Отвалил он нам несколько тысяч. Я сам в глаза его не видал, только бумажки стряпал. И ведь сам напросился отвезти решение. Думал, сотню от щедрот получу.

- Эвона как…- хлебнул еще раз старик из бутылки, мягко отнимая ее у Назарова.

Назаров открыл портфель, достал судебное решение, и бросил в огонь. Потом туда же кинул адвокатское удостоверение, и вышел на воздух передохнуть. Голова гудела от духоты и плохой самогонки.

Рядом с натоптанной тропинкой лежал совсем свежий след, который обрывался словно в никуда. Женский, от босой ноги. Ударил ветер, и зашелестел сухостой кустарника вокруг станции. Сквозь треск и шум Назарову послышалось едва уловимое «Петруша» и детский смех.