Три березки

Глава 1

Вода капает, капает… Стараюсь не слушать, но не помогает. Ясно уже, что просыпаться пора. Зима на исходе, лес просыпается, а значит и мне тоже пора на свет.

Не люблю я эти дни, сколько зим пережил, а всё не привыкну, как по первому теплу кора трескается и всё тело чесаться начинает. И пока солнышком не прогреюсь, никакого спасу нет от ломоты да чесотки. А какое по весне солнце? Эх, смех один.

Но деваться некуда, уже не поспишь. Слышу уже двух скворцов и одного зяблика, прилетели окаянные, голосят. Чего голосят? Самки-то в такую рань не возвращаются, они поумнее. А эти всё одно распеваются, красуются, пучки пернатые.

Эх, придется выбираться. Пошевелил лапой осторожно, потянулся. Треск такой, словно медведь из берлоги ломится. Застыл я за зиму. Разворошил листья, отряхнулся. Вот и свет увидел. Как всегда весной: вроде и яркий, а тепла от него мало совсем. Не разгорелось ещё стуженое морозами солнышко, в силу не вошло.

Заскрипел я да распрямился до конца, подставил лапы под слабое солнышко с холодным ветерком. Ничего, пока корнями за землю держусь, не замерзну. Место здесь хорошее, третий год с него не схожу, прорастаю. Лешему без корней долго нельзя, сила-то наша от земли матушки. Кто любит много бродить, никогда серьезной силы не наберет. А без силы леший, что мелкий дух болотный. Ни помочь своему лесу не сможет, ни защитить, коли что.

Осмотрелся я: почки на дубах уже набухли, снега мало совсем осталось, среди прелой листвы уже и пролески с мать-и-мачехой проклевываются. Прислушался я — просыпаются дубы да березы, поскрипывают, с елками перешептываются…

Вдруг сквозь многоголосый говор раздался крик. Не зверь закричал. Так кричит дерево, когда его ломит ветром или рубит топор. Ветра нет, а значит, опять в мой лес двуногие повадились. Потянулся я повыше, да не видать за елками. И послать некого: духи лесные спят по дуплам, а зверя рядом ни одного нет.

Вдохнул поглубже — так и есть, дымом пахнет, точно двуногие в моем лесу. Со стороны болота дерево кричало. Раньше они от реки захаживали. А теперь рядом с болотом. Видать, по морозу натоптали дорожку через топи, пока болотник с кикиморами спят…

Опять крик, да не один, сразу две березы зашлись. Ой, беда, только проснулся, а тут такое. Мне бы отойти после спячки, оттаять, но нельзя. Что я за хозяин в лесу, если буду стоять да слушать такое.

Зацепился я за старый дуб, начал тянуть лапы из земли. Тут не щекотка, а боль горячая, когда корни, что струны, лопаются.

Выдрал я себя, вытащил на ковер из прелых листьев и побрел по стылым лужам к болоту. Хромаю, за стволы держусь, отвыкло тело-то от движения. Леший, когда по лесу идет, его мышь не должна услышать. А я сейчас трещу, что лось, когда через кусты ломится.

Перебрался через балку, поднялся на взгорок и обмер. Нет рощи рядом с болотом. По осени стояли березы молодые да старые, а сейчас — одни пеньки в пустое небо смотрят. Ни малиновых кустов, ни боярышника… Всех изничтожили, пока я спал, старый дурак.

И двуногие тут. Трое с топорами березы рубят, один у огня сидит, а ещё один на телеге бревна поправляет.

В телегу лошадка запряжена. Животина она у двуногих подневольная, вроде нет у нее передо мной вины, да только не стану я её жалеть. Конь — зверь, всё одно, неправильный, в лесу жить не может.

Пуганул я лошадку, пуганул как следует. Заставил почуять волков за спиной. Захрипела животина, рванулась. Хомут бежать не дает, так она в стороны дергает, да копытами бьёт.

Удачно получилось: попало заднее копыто двуногому в грудь, только кости затрещали, а лошадь упряжь порвала да помчала прочь через болото.

Перестали топоры стучать по березам, двуногие чего-то кричат, по сторонам смотрят. Вам, ироды, не кричать сейчас, а бежать надо следом за вашей лошадью. А только подсказывать я им не собираюсь, а то и взаправду убегут: здесь моего леса краюшек, а за его пределами у меня сил мало, могут и спастись.

Эх, будь сейчас лето, я б их закружил. Ходили бы они кругами по лесу, пока ноги в кровь до костей не стёрли. Долго бы водил так, чтобы реку слышали, а выйти к ней не могли. Всякий зверь к воде тянется, потому как ему пить надо. И двуногие не исключение.

Пару дней побродили бы без питья, обессилили. Речка-то она вроде рядом, слышно, как вода течет, лягушки квакают, а выйти к водопою не получается. А как силы бы у них закончились, я бы на них пару волков бы вывел, чтобы смертишка у них вышла не тихая, а яркая, с болью да криками. Небось, как березы кричат, двуногим не слышно. Зато своих криков бы наслушались, пока их зверь на части бы рвал…

Но сейчас не лето, лес голый да сонный, не закружить гостей незваных. Да и волки сейчас не близко. Чую, что осталась одна пара серых с щенками на моей вотчине, да далековато отсюда их логово, не дозовусь. Медведица старая и вовсе ещё не проснулась. Да и не послал бы я её на топоры. Тут ещё не знаешь, кто кого: она этих сволочей поломает, или они её порубят.

Тут надо хитростью. Жаль, что речь двуногих плохо знаю. Когда-то подслушивал, запоминал, учил. Жила тогда их стая неподалеку. Долго жила, за такой срок березка из семечки вырастает, да состариться успевает. Те двуногие про меня знали, лесу порчи не несли. А если что брали себе, то с веществом и подарки приносили. Подарки разные были: и толковые, и непутевые. Но главное, знали в той стае, что живое дерево в моем лесу рубить нельзя, и огонь на живой земле я не терплю.

Сперва терпел я их только. Вроде вреда нет, а значит, и убивать неправильно. А потом привык к ним, за развлечение считал. Зайдет кто из них ко мне за зверем или ягодой, я поиграю с ним. Могу покружить малек, тропинки попутать, да поглядеть, как он себя поведет. Заодно слушаю, как они между собой тарахтят.

Говор у двуногих хитрый, с первого разу не поймешь. У зверя аль птицы разговор всегда проще. Но спешить мне некуда, помаленьку выучил их речь, голоса научился копировать. Так играть стало интереснее. Зайдут несколько двуногих грибы искать, идут, перекликаются. А я между ними тоже покрикиваю, путаю. А когда кто понравится, то и наоборот — к хорошему месту грибному выведу.

Двуногие они не глупые. Может, и нет у них мудрости, как у барсука или росомахи, а только поумнее белок да зайцев. Про меня поняли, научились в лес ходить как надо. При входе подарок оставят, уважение покажут. Как идут — веток не ломят, цветов не топчут. А коли зверя убьют, то у духа его прощения просят, потому как не от злобы и не для забавы убивают, а чтобы самим выжить.

Попривык я к ним, особо к мелким. Пусть от них и шуму больше бывало, но забавные зато. Я берег детенышей, не давал зверью их драть. Стая знала, что в моем лесу охотника волк может загрызть, а дитя не тронет.

Да только давно то было. Нет больше той двуногой стаи. Пришли другие двуногие, с огнем и шумом. Не знаю, что их вело, откуда пришли, да только местная стая для них были, что олени для волков.

Несколько самок с детенышами тогда прибежали ко мне, спасаясь от охотников. Я их укрыл, не дал чужакам взять их кровь. Да только мало их было, не пережили они зимы без остальной стаи. Двуногие дети растут долго, без защиты гибнут легко. Может, сгинули, а может, к другой стае подались.

Долго потом не селились рядом с моим лесом двуногие, я уже и забывать их стал. Потом стали по реке они плавать. Сами-то двуногие слабо плавают, а потому делают себе всякие плавуны из деревьев. Несколько стволов свяжут корнями еловыми или выгрызают ствол у осины, реже у кедра, изнутри и в нем сидят.

Но по-всякому, чтобы плавун себе сделать, они живое дерево рубят. Потому тех, кто от реки ко мне приставал, я не жаловал. Кого губил, кого пугал. По-перву, бывало, приставали они к моему берегу, огонь разводили. Кто и за зверем в лес заходил. Да только я гостей тех так привечал, что те, кто живой уходил, другой раз в мой лес не возвращались.

Речные эти двуногие тоже между собой переговаривались, но речь у них была другая совсем, не та, что у погибшей стаи. Отдельные слова вроде похожи, а больше незнакомые. Я их и запоминать не стал.

Эти с топорами тоже вон кричат что-то по-своему. Мало чего я понял, кроме того, что тот, кого лошадь ударила, уже умер. А ещё вроде они спорят, что дальше делать. Лошадь убежала далеко, не вернется. А теперь домой побежит к постоянному жилью.

Тот, что у огня сидел, похоже, зовет всех уходить поскорее. А другой предлагает послать кого-то одного за лошадью, чтобы тело в селение не на себе тянуть, а на телеге отвезти.

Ну нет, уж отпускать я вас не собираюсь, гости дорогие.

Отошел я чуток. Проходя, будил березы да дубки, заставлял шевелиться старые корни, да ветки гнуться. Совсем немного времени прошло, а уже появилась промеж стволами новая тропинка, словно зверьем натоптанная. Теперь поманить надо.

Раздался из лесу девичий крик: «Зверь, помогите!» Потом плач и снова крик: «Ой, нога, нога!» и опять плач да стоны. Может, речь у них и другая, а только сразу понятно, что самка молодая от зверя убегает, да упала и плачет. Посмотрим, как они на приманку себя поведут.

Двое с топорами побежали на крик. Тот, что у костра раньше сидел, их окрикнул, не пуская, но те не послушали. Мужики молодые, сильные, такие завсегда ведутся, когда самка зовет. А вот самок лучше детским криком приманивать.

Бегут двое, но не сломя голову, по сторонам поглядывают, топоры наготове держат. Тот, что спереди, ещё и рогатину прихватил, готовится, коли что зверя встретить. Да только рогатиной от меня не прикроешься.

Добежали они до нужного места и провалились. Упали в яму, что корни для них разгребли. Рухнули сквозь тонкий наст из прелых листьев и веточек да на сучки острые и напоролись.

Напоролись правильно, как я и хотел, покалечились, но не убились. Одному живот пробило, другому ногу. Да ещё лицо ободрало, так что кусок бороды вместе с кожей на корне повис.

Отбегались гостюшки. Теперь уже они сами кричат, да куда громче, чем я изображал самочку. Кричат, а оставшиеся у вырубки двое им отвечают, но подходить не спешат. Они постарше и, видать, поумнее тех, что в яме. Но и не убегают. Не настолько испугались, чтобы раненых бросить.

Самый старший из двуногих, с белой бородой и почти без шерсти на голове, прежде чем на помощь к упавшим идти, вернулся к костру, завозился там и вернулся уже с двумя коптящими факелами. С огнем решил идти.

По тропинке двигаются медленно, перед собой факелами знаки какие-то рисуют. От тех знаков у меня издалека уже кора зудеть начинает. А как подошли ближе, я не вытерпел жара, отодвинулся на несколько шагов от ямы. Ну, да ничего, и не такие ко мне захаживали, не в первой старому лешему огнем грозят. Вон старый тополь как удачно накренился, только и надо подтолкнуть малек.

Высокий темноволосый мужик отдал свой факел старику и наклонился у края ямы, примеряясь, как оттуда доставать пострадавших. Тут на него и лёг тяжёлый старый ствол, ломая шею и спихивая к другим двуногим в яму. Своим телом он придавил того, что напоролся на сук животом, и помог ему заметно расширить рану. Тот заверещал, как заяц на волчьих зубах, — похоже, потрохам его крепко досталось. С такими дырами в брюхе долго не живут. Он и сам это понял и теперь скулил, даже не пытаясь скинуть с себя тело придавившего его здоровяка.

Второй же проявил завидную волю к жизни. За прошедшее время он успел перетянуть пробитую лодыжку и пытался выбраться из ловушки, цепляясь за корни руками и отталкиваясь здоровой ногой.

Старик ему не помогал. Вместо этого он крутился на месте, выставив перед собой два факела, и что-то наговаривал. Я решил пока подождать.

Раненый таки смог вылезти из ямы. Он откатился от края ловушки и сел, упершись спиной в упавший тополиный ствол. Старик подошел к нему, осмотрел ногу, что-то спросил. Потом взял топор, срубил ветку с рогаткой, укоротил до нужной длины и отдал раненому. Тот встал, упершись в рогатку подмышкой, и попробовал идти, опираясь на полученную палку. Получилось медленно, но на ногах он всё же держался и двигаться мог. Что ж, пока его трогать не буду.

А вот старик мне не нравится. Точнее, не нравятся его факелы. Вблизи от огня у меня сил, считай, что не остается, да и боюсь я его, чего скрывать. А старик факелами прикрывается и по сторонам смотрит. На такого старое дерево уже не повалишь.

Эх, жалко, волки далеко, они бы помогли с оставшимися разобраться. Ну да на безягодье и рябина — малина, а на безгрибье и сыроежка — груздь. Волки далеко, зато другой зверь недалече притаился.

Седой двуногий уже сделал несколько шагов от ямы, из которой ещё доносился скулеж умирающего. Когда в спину его настиг удар. Разогнавшийся как стрела серый комок врезался ему между лопаток, скребанул когтями по спине и шее и отлетел прочь.

Второй раз прыгнуть на двуногого я зайца заставить не смогу. Всё-таки трусоват зверь. Но и так неплохо получилось. От удара старик споткнулся и упал на колени. Один факел отлетел в сторону, а другой воткнулся в сырую землю и задымил, потухая.

Тут я уже прятаться перестал. Не люблю сам гостям на глаза показываться, но по-другому сейчас никак. Шагнул я от старой березы на скрипящих лапах, да подмял старика, не давая тому с колен подняться. Тот закричал, задергался, да поздно. Из медвежьих объятий легче вырваться, чем из моих.

Раненый было дернулся в мою сторону, топором замахиваясь, но старик что-то рыкнул, и тот отступил. Поколебался мгновение и захромал прочь в сторону болота, на палку свою припадая. Ниче, пусть идет. Он своей кровью мне уже заплатил, а через болото ещё перейти надо. Утопнет по дороге — хорошо, а если доберется до своих — тоже неплохо. Расскажет про моё гостеприимство, объяснит другим двуногим, что не след в моем лесу деревья рубить.

Подождал я, пока хромой отойдёт, думая, что со стариком делать, какой казнью его наказать: просто порвать лапами, или покалечить и в яму бросить, чтобы подольше помучился?

Вдруг чувствую — давить на меня начало. Сильно, зло так давит, словно силой чужой. Так давить может другой хозяин места, когда гостя гонит. Так болотник может меня толкнуть, если я в его топь забреду без приглашения, или водяной, если в речке вздумаю корни замочить без спросу.

Чувство знакомое, я и сам так прогонять из леса умею, одной только волей своей. Придавлю гостя — и тот убегает без оглядки. Хоть он зверь, хоть дух, али тварь иная.

Да только я ж на своей земле, в своем лесу, кто меня отсюда гнать может? Прям волной колючей давит, и волна та от старика идет, что я лапами поймал и держу. Не выдержал, разомкнул объятья, выпустил двуногого. А тот на ноги вскочил, выставил в мою сторону руку с каким-то оберегом и бубнит что-то. На руке у старика шнурок, а на шнурке крестик железный, и от того крестика волна и идет.

Разозлился я, наклонился навстречу той волне, да хлестнул лапой. Так хлестнул, что рука у старика хрустнула сломанной веткой. Пальцы его разжались, шнурок выскользнул… И зацепился за сучок на моей лапе.

В тот же миг исчезла волна, что мне на грудь давила, рассеялась, как тополиный пух. Но взамен ей я получил раскаленный уголь, что прилип к моей лапе. Проклятый крестик застрял в коре и жёг так, что уже я закричал раненым зверем. Взвыл так, что весь лес услышал. Проснулись деревья и кусты от зимней дремы, зашатались ветви, заскрипели стволы. Лес такая же часть меня, как и я его, и боль мою они все услышали.

Услышали, да помочь ничем не могли. Сколько ни давил я своей силой, не мог погасить проклятый уголёк, что всё ярче разгорался на моей лапе. И махал я ей, и о землю стучал — не отлипает проклятый. А от лапы уже дым повалил сизый, а за ним и огонёк вспыхнул первыми язычками.

Подбежал я к старому дубу, засунул лапу в развилку и рванул изо всех своих сил. Ещё и дуб попросил помочь — тот не подвел, крепко прижал веткой мою лапу к стволу. Раздался треск, и полетел я на землю с половиной лапы, а вторая половина на месте осталась дымить.

Замер я на спине лежа. Смотрю в небо, радуюсь, что жив, что не сожгла меня злая сила из того креста железного. Страшный оберег, никогда таких раньше у двуногих не было.

Оглянулся я, смотрю, куда старик подевался. Нельзя допустить, чтобы опять он крестик тот в руки взял. Да только не видно белобородого. Пока я мучился, да от смерти спасался, убежал гость незваный. Двинул я за ним. Так легко от меня никто не уходил.

Да только что-то бегу я плохо, словно не три года на корнях сидел, силу копил, а пять лет по камням голым шагал. Обычно от меня не всякий заяц убежать может, а тут я за двуногим калечным поспеть не могу.

Выбрался я на край вырубки, увидел, как старик по кочкам болотным скачет. Бежит криво, хромает, да поломанную руку баюкает. Только он уже шагов сто как на болоте. Нет там моей власти, там я сам гость. Эх, жаль, болотник спит. Он двуногих ещё меньше моего любит, утопил бы в трясине гостей незваных и без моей просьбы, сам в охотку. Только, чую, ещё не начал он просыпаться. Видать, зима была морозная, застудила его трясину, льдом сковала.

Плохо, что ушел. Непростой двуногий, опасный. Чую, вернется с бедой. Но сейчас сделать ничего не могу. С ним по крайней мере. А так есть ещё у меня работа с гостями.

В первую очередь подошел к костру и забросал угли сырой землей, разворошил и затоптал. Чтобы ни уголька, ни дыма не осталось. Потом пошел к телеге, смотреть на деток своих порубленных. Лежат стволы березовые, сучья на них обрублены, со срезов сок сочится. Полная телега нагружена, много их тут лежит, а помочь могу только троим.

Вздохнул тяжело, отобрал три ствола, что помоложе. Рано им умирать, поживут ещё. Взвалил на плечо, подхватил лапой тело того, что лошадь зашибла, да пошел к яме-ловушке. Подошел, слышу — тот, что с разорванным животом, ещё поскуливает. Это хорошо, если в нем жизнь ещё держится, то польза от него куда больше будет.

Опустил я стволы срубленных березок комелем в яму, убитого двуногого туда же кинул сверху на товарищей. Потом обнял изрубленные березки, силой с ними поделился. Много дать не могу, но для начала им хватит, а дольше они у своих обидчиков недостающее возьмут.

Потянулись от комеля срубленного корешки молодые. Одни в землю сунулись, а другие — к двуногим, пробивая и прорастая два мёртвых тела и одно умирающее.

Когда много зим назад делали мне двуногие подарки, то дарили разное. И хлеб с молоком, и цветы с ягодами, мёд и пиво лили. А также и кровь. Кто свою жертвовал, понемногу, а кто всё больше чужую. Тогда я ещё приметил, что от свежей крови сила немалая. А если она льется, обрывая жизнь, то силы выходит столько, что не всякое дерево за жизнь свою скопит.

Хотя из даров больше всего сам я молоко любил. Пусть в нем не столько силы, сколько в крови, но она самая легкая, пьется, как солнечный свет. От крови же сила тяжелая, мощь отдает, а приправляет болью.

Ну да немного боли я перетерплю ради березок моих. Вона как они окрепли на глазах. Лес стоит ещё весь черный, а три деревца молодые ветви волчками разбросали и уже почки на них взрываются, листки разворачивая. Срезы от топора затягиваются молодой тонкой корой. Сок поначалу из ран сильнее побежал, только местами он уже не прозрачной слезой сочился, а алой капелькой. Но немного тех капель убежало. Затянулись раны на молодых стволах, стоят три березки — три красавицы, не хуже, чем до знакомства с топором, а то и краше стали.

Жаль, только троим помочь могу. Сколько гостей в яме лежит, стольким деревьям и жизнь вернуть по силам. Не упустил бы старика — стояло бы на этом месте четыре березки.