Третьего не дано

Глава 1

Сашка многозначительно откашлялась и, дождавшись, пока в палате воцарится большая или меньшая тишина, включила фонарик, начав обводить белым кружком света лица присутствующих и нетерпеливо сопящих на трёх сдвинутых вместе кроватях. «Орден Ужасов» был в полном сборе. Название бесило Сашку своей банальностью, но ничего другого за целый сезон им придумать не удалось.

Первым луч фонарика выхватил из темноты круглое лицо Нинки, Сашкиной подруги чуть ли не с яслей. В темноте серые глаза Нинки казались чёрными, без признака зрачков. Нинка как-то неприятно, выжидающе смотрела на Сашку, как вампир в засаде, и Сашка быстро повела луч дальше. Нинка, конечно, не вампир, и вообще мухи не обидит, но их собрания настолько пропитались страшилками, которые они усердно рассказывали друг другу ночами, что даже обычные вещи и люди начинали казаться жутковатыми.

Круг света дёрнулся и поплыл дальше, в него тут же попал Лысый Виталик, тощий как палка, умный как Эйнштейн. Он стеснялся своей лысины, зачем-то родители перед лагерем побрили его наголо. По отрядам быстро разлетелась информация, что его лечили от вшей. Так что только в ордене он был Лысым или Виталиком, а по всему лагерю его знали под кличкой Вшивый. Виталик был полезным приобретением ордена, его привела Нинка, сойдясь с ним в лагерной библиотеке. Они оба читали как сумасшедшие, поэтому знали кучу историй и умели их рассказывать.

Потом фонарик осветил сразу одинокого близнеца из четвёртого отряда — Лёшку. Родители отправили братьев в разные лагеря, потому что, как уныло признался Лёшка, вдвоём они были слишком неуправляемые. Курносое его лицо с несвойственной ему серьёзностью и важностью глядело в фонарик, даже не жмурясь. Он был ужасно доволен тем, что старшие приняли его в свои дела, хотя Сашка, помнится, была сначала категорически против того, чтобы членом клуба стал мелкий и наглый Ковалёв. Он и один был вполне неуправляем. Но она ошиблась, пацан вел себя вполне пристойно, и его страшные истории были не такие уж детские.

Луч света опять сместился и упал на неразлучную парочку девчонок из соседней палаты, которые сидели на дальней, не придвинутой к другим кровати. Ирка и Маринка. Обе имели одинаковые причёски, одинаковый макияж, гуляли с одним и тем же мальчиком из второго отряда и имели один гардероб на двоих: бесконечно обменивались тряпками, так что не было никакой возможности определить чьи и на ком на самом деле кофточки, топики, леггинсы. Сашка их недолюбливала, потому что Ирка и Маринка за всё время так и не рассказали ни одной истории. И ещё Сашка точно знала, ради кого на самом деле они сюда таскаются. Ради Жени.

Свет упал на спокойное лицо с прямым носом и красиво очерченными губами. Женя всё это и затеял. То есть, затеяла всё Сашка, но идея была его, Женина.

***

Женя появился здесь спустя полторы недели после начала сезона. Летний рабочий лагерь "Эдельвейс», который соседствовал с их спортивным лагерем «Горным Кристаллом», неожиданно затопила вышедшая из берегов речка. Всех ребят оттуда срочно эвакуировали и распределили поровну межу спортивным и туристическим лагерями. Неожиданное появление старших ребят и девчонок произвело фурор среди кристалловцев. В рабочем не было никого младше пятнадцати лет, а паре парней уже стукнуло восемнадцать. Лагерные дискотеки разом оживились. Старшие второй и первый отряды блаженствовали — большая часть распределённых досталась им, изрядно разнообразив их быт. Но двум парням места не хватило: Женя и его друг Ромка прибыли в третий отряд, где немедленно стали верховодить. Точнее, верховодил Ромка, а Женя держался несколько в стороне ото всех, в том числе, от своего приятеля. Большая часть лагерных девчонок горько сожалели о том, что Женя не ходит на дискотеки, не любит посиделки и не принимает никакого участия в лагерной самодеятельности и соревнованиях.

С Сашкой они познакомились ближе после очередного вечера историй, который проходил спонтанно примерно раза три в неделю, в первой спальне девчонок. Сашка почти в первый же вечер снискала себе славу королевы ужасов, потому что хоть и читала не так много, как Нинка, но имела неплохое воображение и богатый опыт просмотров фильмов ужасов, она ловко сплетала на их основе собственные истории, которые пользовались большой популярностью в лагере. Четвёртый отряд на эти вечера не пускали принципиально, но любители страшных историй из первого и второго были желанными гостями, а когда приехали новенькие, то аудитория пополнилась людьми из их числа.

На следующий день, возвращаясь после завтрака в домик отряда, Сашка обнаружила, что рядом с ней идёт не Нинка, как обычно, а новенький Женя.

— Ты клёво рассказываешь страшилки, — сказал он.

Сашке он, конечно, тоже ужасно нравился, но она старательно напустила на себя неприступный и презрительный вид. Просто на всякий случай.

— Да, знаю, — небрежно ответила Сашка. — Может, завтра опять соберёмся, после отбоя.

— Тебе не обидно, что больше никто не рассказывает, ты одна отдуваешься? — продолжал Женя.

Сашка пожала плечами:

— Нинка тоже рассказывает, — неуверенно ответила она.

— Она рассказывает три, а ты десять, — возразил Женя. — А остальные вообще ничего не рассказывают, с них деньги брать можно.

Сашка остановилась.

— Что ты хочешь сказать? — подозрительно уточнила она, впервые взглянув ему в лицо.

Женя на Сашку не смотрел, что немного её покоробило.

— Извини, — сказал он. — Кажется, я слишком много на себя беру... Если ты любишь ужастики, может быть, составишь мне компанию? Я собираюсь на Плиту.

Женя повернулся к ней, посмотрел в глаза. Сашка вздрогнула, смутилась.

— На Плиту?

Плитой звали старую бетонную канализационную связку с четырьмя дырами от крышек канализационных люков, которые ещё в девяностые свистнули какие-то предприимчивые бомжи. Плита стояла за территорией лагеря, не очень далеко, но не на виду. О ней бродило множество самых разных историй. Что под ней есть подземный ход к лагерному туалету, а из леса по этому ходу могут ходить и воровать засидевшихся над очком допоздна серунов. Что внизу живёт бомж-людоед, который однажды туда упал, сломал ноги и не мог выбраться, и целый месяц ел свои ноги, и пил мочу. Что там кладбище пропавших детей и всюду валяются кости. Что там живёт дикое, неизвестное науке животное. Что плита построена прямо на старом кладбище и мёртвые мстят за нарушение покоя каждому, кто ступит на их землю. Но самое страшное в Плите было то, что за посещение её вполне реально могли выпереть из лагеря досрочно. Первые три дня пребывания в «Горном Кристалле» Сашка была бы просто рада такому исходу, но не теперь. В глазах Жени читалось банальное и унизительное: «Если ты боишься, это ничего, я понимаю». Сашка тем не менее засмотрелась в них и подумала, что несмотря на свой длинный (по её мнению) нос, побьёт все рекорды крутости в глазах окружающих, если будет «гулять» с Женькой.

— Смотри не испугайся, — поддразнила его Сашка. — После ужина за сортирами. Не опаздывай.

И быстро пошагала дальше, надеясь, что её решимость не улетучится, а Женя не вздумает её догонять и продолжать разговор.

Он не вздумал.

Глава 2

***

По нетерпеливым шепоткам и скрипу панцирных сеток под ёрзающими задами Сашка поняла, что она слишком надолго задумалась.

— Седьмая ночь открывается, — начала она сурово и громко, чтобы не потерять окончательно контроль. — Седьмая ночь открывается, и да не помешает нам никто в эту ночь. Да будет прочен наш круг и не разобьёт его никакой случай.

Пока она говорила, все снова умолкли. Сашка направила свет фонарика себе на лицо, снизу, для пущего эффекта. Слова она запомнила наизусть ещё к третьей встрече. А седьмая была последней. Так гласила инструкция.

— Пусть ночь откроется словами, — закончила Сашка и передала фонарик сидящей справа от неё Нинке.

Нинка приняла его и начала говорить. Говорила она спокойно, медленно, на самой границе невыразительности. Но это была обманчивая скучность. Истории Нинки, хорошо обработанные в ее голове многими годами чтения классической и не очень литературы, пробирали до самых кишок:

-- Моя прапрабабка в начале прошлого века работала служанкой у одной богатой семьи, – начала Нинка, как будто с листа зачитывала. – Ещё до революции это было, в Петербурге. По возрасту моя прабабка была тогда примерно как мы сейчас – лет тринадцати-четырнадцати. Звали её Лукерья, Лушка...

Ковалёв фыркнул было, но умолк после крепкого тычка в бок от Виталика. Нинка, как будто и не заметила этого всего, она уже была в рассказе: – Лушка в доме на стол накрывала, по разным поручениям бегала. И была в этой богатой семье дочка Татьяна, барынька. Чуть старше Лушки. Они, конечно, дружить не могли – крестьянская девчонка и барынька, но какая-то была между ними симпатия. Пришла пора барыньку на первый бал вывозить. Лушка волновалась, как будто это её на бал везут. Да весь дом волновался. И так случилось, что после первого же выезда барыньке предложение сделал один богатый и знатный человек. Барынька за него идти не хотела, только родители её уговорили – слишком уж брак выгодный. Лушка весь день в людской за Танюшу плакала, потому что этот жених был ужасно старый – лет сорока, и никакой любви у Танюши к нему не было. В общем, обручились этот старик и барынька, только тут его здоровье подвело – пришлось уезжать на воды за границу. А невесту решено было вывезти пока в деревню, подальше от городских соблазнов. Так весь дом следом в деревню и переехал. И Лушка тоже. Как раз дело было в декабре. Барынька со времени помолвки была невесёлая, а в деревне совсем нос повесила – уж очень там скучно зимой было. Всех развлечений – вышивать да под пианино петь. Только неделю спустя Лушка заметила, что Танюша изменилась, ожила, повеселела. Румянец во всю шёку, глаза блестят. Как будто влюбилась в кого. А в кого тут в деревне влюбишься? Молодых парней нет, либо сопливые либо седые все. Да и крестьяне. Родичи-то её сначала на письма думали – как раз тогда пришло первое письмо от жениха Танюшиного. Но Лушка-то знала, что не могла барынька из-за нелюбимого так радоваться. А в то, что уже Танюша его полюбила – не верилось ей. Вот однажды Лушка поднималась наверх к барыньке, чтобы свечи поменять, слышит – за дверью голоса. Барынька с кем-то вроде говорит. Голос второй молодой, незнакомый, мужской. Так Лушка за дверью и застыла – войти не решается и уйти жалко. Очень уж ей интересно стало, с кем же барынька говорит. Что за таинственный гость такой к ней прибыл, да так, что никто про него не знает. И вот слышит она, вроде мужской голос и говорит: – Впусти меня, Танюша, весь век любить тебя буду. Лушка за дверью так рот рукой и прикрыла. Это куда ж его впустить нужно? На улице он в окно лезет что ли? И вроде хотелось Лушке, чтобы Танюша своё счастье нашла, а не с тем стариком венчалось, а вроде как и позор это с любовником сбегать. Танюша молчит, ничего не говорит. Тут Лушка с перепугу в дверь постучала, дождалась позволения и вошла. Смотрит – а в горнице барынька одна у окна стоит, в шаль кутается, локон на пальчик накручивает, губы кусает.

Лушка виду не подала, что слышала её разговор, свечи поменяла, да вышла тихонько. Да тут же прямо раздетая на мороз бросилась, под окна барыньки – следы посмотреть. Да только не было под окнами следов – ни сапог, ни валенок ни лестницы никакой. Жутко стало Лушке, убежала в дом. А на следующий вечер уже нарочно прокралась к Танюшиной двери подслушивать. И снова разговор застала незнакомца и барыньки. И снова он просил её впустить его. И снова Танюша смолчала. Так повторялось несколько дней. Лушка вроде и хотела кому-то рассказать о странном госте, да боязно было Танюше навредить. Так и молчала. А после Рождества пришло письмо от жениха Таниного. Писал он, что скоро возвращается, звал семью вернуться в Петербург и там его дожидаться. Завтра же решено было ехать в город. Тут уж Лушка решила, что барынька непременно своего сердечного друга впустит. И очень уж Лушке хотелось на него хоть одним глазком глянуть. Вот пристроилась она как обычно за дверь, улучила минутку, да чуть-чуть дверь приоткрыла на щёлочку. Видит, что стоит барынька у окна в ночной сорочке, голову в чепчике кружевном склонила. А за окном к самому стеклу прижимается парень – да такой красивый, что дух захватило – волосы белые как снег, кожа чистая, глаза синие-пресиние, чуть ли не светятся в темноте. – Впусти меня, Танюша, – говорит. – Ведь в последний раз видимся. Мне из лесу не уйти никак, нет мне в город пути. Присмотрелась Лушка, а он снаружи в одной рубахе стоит, а мороз-то крепкий. Как только парень замертво не падает. А барыньке его и не жалко – не открывает окно, не пускает его к себе. – Впусти меня, Танюша, только один раз поцелую тебя перед разлукой. Тут бы Лушке войти, да спугнуть его, а она замерла – ни жива, ни мертва, будто кто заколдовал. Только и может, что в щёлку смотреть, как Танюша окно открывает. Перегнулся парень через подоконник, поцеловал Танюшу прямо в губы, а потом сразу сгинул в темноте за окном, будто его и не было. На другой день весь дом переехал обратно в город. Таня с того дня сама не своя была, нигде себе места не находила. И хотелось Лушке знак подать, что знает она о барынькиной тайне, да не осмеливалась. А неделю спустя после приезда, Танюша заболела и из комнаты своей выходить перестала. Но очень скоро по дому слухи поползли, будто Танюша забеременела. И живот у неё растёт по дням. Родня её не знала, что и делать, что и думать. Мать и отец чуть с ума не сошли – как допустили позор? Как его скрыть теперь? И придумать не могли, когда Танюша успела согрешить и с кем. Лушка знала, в чём дело, да толку от того не было. Это от того поцелуя с белым красавцем Танюша понесла. Но ведь кто он такой, Лушка не знала, никто кроме неё его не видел, да и не поверили бы ей. Когда на вторую неделю, как говорили на кухне у барыньки «живот на нос полез», решено было спешно вернуться в деревню, спрятаться там. Раз уж с такой невиданной скоростью рос живот у барыньки, наверное уже скоро и роды. Там бы ребёнка отдали в крестьянскую семью, да денег заплатили б за молчание. И быстро вернулись бы в город к приезду жениха. Так рассуждали господа и слуги. Никого вроде бы не волновало, что Танюша носит не девять месяцев, как все люди, а всего-то третью неделю. Только одна старуха при кухне всё крестилась и молитвы читала – и каждый вечер про снеговых рассказывала: что раз в семь лет приходят в деревни, да сватаются к девушкам – сами они плоти не имеют, в дом войти не могут, только если их пригласят. А собой они хороши, ладные, красивые. Стоит им только поцелуй у девицы сорвать (а им только девушки нецелованные подходят), как сразу девушка беременной становится, да только не как обычно – растёт в ней ребёнок снегового не по дням, а по часам и сам собой на свет не появляется – а только ждёт, когда у матери живот лопнет, как слива переспевшая. Снеговые ребёнка к себе забирают, а до матери им дела нет. Тут-то Лушка и поняла, кто к Танюше приходил, только что делать теперь? Как вернулись в деревню, Танюша стала из комнаты выходить, даже пела. Никто, понятное дело, от неё правды о беременности не добился – отмалчивалась барынька, и всё в окна на лес недальний смотрела. В первую же ночь Лушка не спала на своей лавке в людской – вдруг среди ночи слышит – половицы скрипят под чьими-то шагами. Она у двери спала, прыг с лавки, дверь приоткрыла, выглянула в коридор – только и успела заметить белый подол в сенях. И любопытно Лушке было, да страшно и холодно к тому же. Осталась она в людской, только так и не спала до утра. А на утро оказалось, что пропала Танюша. Следы её босые от крыльца прямо в лес вели. Собрал барин мужиков, и пошли они по следам в лес. В доме никто ничего не говорил, работа вся стала, только крестились все то и дело. До сумерек барин и мужики по лесу ходили, Танюшу выкликали. Вернулись в темноте уже, мужики барина на санях тащили – паралич его разбил. Ни слова он сказать не мог, ни шевельнуться, только глазами во все стороны вертел как полоумный, а из глаз всё слёзы текли не переставая. А на вторых санях Танюшу привезли, мёртвую, рогожкой накрытую. Лушка не утерпела, улучила минутку, подняла рогожку, чтобы с Танюшей попрощаться. Да так на всю жизнь запомнила, что увидела: спокойное, как во сне, но совсем белое лицо Танюши, а дальше, в темноте под рогожкой – Лушка сперва подумала, что на Танин опавший живот кто-то положил огромный чёрно-багровый цветок, но почти сразу поняла, что это были видны внутренности развороченного живота. Как будто кто-то вырвал ребёнка из её чрева, а мать бросил, как ненужную оболочку. Лушка отдёрнула руку от рогожки, и попятилась, попятилась, пока не упёрлась спиной в забор. И услышала, будто кто-то её по имени зовёт. Обернулась, а за забором на снегу стоит парень, раздетый на морозе, а ноги босые на глубоком снегу не проваливаются ни на палец – улыбается и рукой ей машет. Перекрестилась Лушка, он и пропал. У господ она тут же расчёт попросила и в родную деревню вернулась. Долго потом от парней шарахалась, пока родители её силой замуж не отдали. А если бы не отдали, меня бы и на свете не было...

Нинка замолчала, опустила голову и передала фонарик близнецу. -- Я всё равно половину слов не понял, – пробормотал Ковалёв. Он и во время рассказа фыркал, потому что его смешила речь Нинки, старые, непривычные словечки. Но один из законов Ордена гласил: «Никогда не перебивать рассказчика», а другой: «Никогда не ругать историю и не смеяться над рассказчиком». Хотя в темноте ничего не было видно, Сашка точно знала, что Виталик благожелательно и восторженно смотрит на Нинку, одобряя её историю. Парочка подруг на кровати притихла, наверно, мысленно прикидывали, стоит ли им бояться. Над ухом Сашка чувствовала едва уловимое, привычное дыхание Жени.

Глава 3

— Седьмая ночь открыта, — глуховато сказала Нинка, каким-то чужим голосом. Сашке стало интересно узнать, откуда она на самом деле взяла эту историю. У Толстого? Но среди правил клуба было и такое: «Все истории произошли на самом деле. Рассказчик является их непосредственным участником, либо услышал их от потомков очевидцев. Никогда не спрашивай о других источниках истории». Паническая боязнь Нинки всего, что касалось «отношений» Сашке была известна давно. Виталик – единственный парень за всю жизнь, которого Нинка подпустила на расстояние протянутой руки. И вот вам, пожалуйста – смерть от беременности и беременность от целования. И всё же, где-то в подсознании, свербило: а вдруг правда? Вдруг такое может быть? От поцелуя?

Ковалёв, который только и ждал Нинкиных слов, начал прерывающимся, хрипловатым голосом. Он до сих пор волновался при рассказах: как-то его историю воспримут, не засмеют ли, поверят ли? Хотя в Ордене никто и никогда не нарушал правил, включая него самого:

-- Вот, короче, вы знаете же, что у меня есть брат-близнец. Знаете же да?

– Знаем, знаем, – раздались недовольные голоса. Ковалёв так часто упоминал своего братца, что у всего лагеря давно сложилось впечатление, будто они оба здесь. Рассказывал он не в пример хуже Нинки – сбивчиво, со словами-паразитами и не всегда страшно.

– Ну вот, а мне недавно цыганка нагадала, что у меня нет никакого брата.

– Где ты цыганку-то взял, Ковалёв? – насмешливо, на самой границе дозволенного в круге, спросил Виталик.

– Да вот утром сбегал на пруд порыбачить, а она прямо за оградой ходила. Даже денег с меня не просила: только руку покажи, говорит. Ну я и показал, мне-то что? А она посмотрела только так, слегка, оттолкнула и говорит: вас, двое, а на самом деле – один, а второй – не настоящий. Ну я офигел, говорю – это как это не настоящий? А вот так, говорит. Душа – одна на двоих, один – человек, а второй – оборотень, за человеческой душой охотится. Ждёт, когда один умрёт, чтобы себе забрать. А я ещё подумал, мы же с Мишкой... Это мой брат, Мишка его зовут. (разноголосое: да знаем мы, знаем). Ну, мы с Мишкой же постоянно во всякие такие вещи влипаем... опасные короче. И мне иногда кажется, что он нарочно меня старается под поезд спихнуть или с крыши там. Это же он всегда всякое придумывает. Нас знаете за что на самом деле разделили и в разные лагеря послали? (молчание – никто не знал). Просто он в прошлом году, короче, дежурил в столовке и пока повара не видели, разломал несколько лезвий и напихал их в тесто для булочек И ещё иголок там, булавок всяких. А до этого мы их неделю у девчонок крали, булавки эти, он говорил для опытов. И лезвия тоже крали, у пацанов со старших отрядов, у директора. Ну вот. И он напихал, а мне не рассказал. Он мне не сказал даже!

И эти булки потом все ели, и куча народу в больницу попало, а одна девчонка умерла. И я ведь тоже мог умереть, он же мне не сказал! Короче, я теперь боюсь, что он меня убьёт как-нибудь. Я вообще даже рад, что меня одного отправили, я сам родителей попросил.

И Ковалёв выжидательно замолчал. История его Сашке показалась... странной. Выбивалась она из общего круга – и все это почувствовали, Сашка видела. Слишком уж она была реальной. И слишком личной.

– Слышь, Ковалёв, я ведь теперь вообще есть не буду, когда ты по столовой дежуришь, – укоризненно сказал Виталик и поскрёб свой лысый череп. – Хрен вас там разберёт, чья идея, а я же слышал про то, что в «Космонавте» что-то в этом роде было. С иголками в булках...

На кровати сдавленно всхлипнула то ли Ирка, то ли Маринка.

— Круг Седьмой ночи продолжен, — торжественно сказал Лёшка, довольный эффектом, и передал фонарик Лысому.

Лысый принял фонарик и начал нервно рисовать светом круги на потолке. Ирка, а может и Маринка, раздражённо зашипели на него — это мелькание действовало им на нервы. Лысый печально усмехнулся в ответ на шипение и направил фонарик строго вниз.

— Просто так света больше, — объяснил он. — Знаете же, что я темноты боюсь.

Девчонки на кровати захихикали.

— Сами сейчас поймёте, дуры, сами света запросите, — мстительно пообещал Виталик и начал:

Глава 4

-- В прошлом году, я отдыхал в лагере «Дюны», может, кто слышал про такой. Лагерь как лагерь, ничего особенного. Был у нас в отряде один парень, изгой, как говорится. Мало того, что его не с начала смены прислали, так ещё он темноты боялся до усрачки. Ясное дело, остальные этим не могли не пользоваться. То в шкафу его запрут, то в коридор ночью выпихнут. А он, понимаете, слезами плакал от темноты, кричал, что задыхается. Я в этом не участвовал, но и, понимаете, не вмешивался. А то закроют вместе с ним, да и вообще. Против коллектива идти. Не хотел я тоже в изгоях ходить... Ну а тот парень, скажем, звали его Илья. Так вот, Илья этот понимал, что я ему вроде как сочувствую, и старался рядом держаться, спать на соседнюю койку переехал. И, значит, однажды после очередной экзекуции, он плачет на кровати, тихо так, вздрагивает только всем телом, я ему и говорю шёпотом – ты дурак, чего ты показываешь, что боишься, им только этого и нужно, плюнул бы, засмеялся бы в этой темнушке и всё, они бы отстали. Он долго молчал, я уж думал, спящим прикидывается. Но потом заговорил тоже шёпотом: ты, говорит, не понимаешь, о чём говоришь, от темноты, говорит, умирают, темнота, она разная, если, говорит, с настоящей темнотой встретишься, то конец придёт, у меня, говорит, от темноты дед умер, а я с тех пор и боюсь. Я-то ему больше ничего не сказал, ясно, что парнишка психованный. Но это всё равно не повод над ним издеваться. Вдруг и правда кони двинет от страха. Только нашим-то в отряде на это посрать было. Если б я им даже рассказал, они б ещё и обрадовались. И в общем, однажды они его в уличном сортире заперли на всю ночь. На кровать его сумку бросили и одеялом накрыли, чтобы вожатые не поняли... Уж как он орал первые два часа. А сортир-то в таком месте был, что из домика вожатых не слышно. Утром сортир открыли, а он там спит, бедняга. В общем, с тех пор он кашлять начал. То ли от ора себе голос сорвал, то ли что. В медкабинете дали таблеточек, сказали, если не пройдёт, то домой. А так – ничего страшного. И ещё он с тех пор вроде как темноты бояться перестал. Ну, парни его всё так же пихали в шкаф, в темнуху, а он и не пикал. Они и отстали, всё как я говорил. Тоже ему после ужина как-то подошёл и сказал, мол, молоток ты, видишь, перестал орать, все отстали. А он на меня так посмотрел, как смертник – бледный, губы в нитку сжаты, на лице одни глаза. Ты, говорит, не понимаешь, я её вдохнул, темноту. Она во мне теперь, я теперь как дед умру. Задохнусь. А потом как раскашлялся, я даже испугался. Короче, так кашлял, что его вырвало. И, блин, его вырвало чем-то чёрным. Как нефтью и как будто там ещё какие-то мелкие веточки, как будто он кусты какие-то жрал. А на ужин-то винигрет был. Он мне говорит – ты, пожалуйста, не рассказывай вожатым, а то в изолятор положат, я не хочу один умирать. Ну я понятно, говорю, фигня, не умрёшь, не боись, не скажу никому. А сам и думаю, блин, а вдруг оно заразное. Ну он мне ещё тогда сказал: настоящая темнота бывает в безлунную ночь, на улице, там, куда не падает никакой свет, в сортир, говорит, ночью не ходи, там настоящая темнота. На следующую ночь он так сипел и кашлял, что мы не знали, куда деваться. Просыпался всё время, грудь царапал. Парни его хотели в изолятор сдать, но тут уже я на них наорал – что, говорю, уроды, угробили, а теперь сдать хотите, чтобы он один загибался? Они вроде как спорить стали, но как-то вяло. Может, решили, что он там простыл просто, в сортире, воспаление лёгких подхватил. Про темноту ж им никто не рассказывал. В общем, ещё один день прошёл, кашлял он уже не переставая. Уговорил вожатых последний раз его оставить ночевать в палате, а потом родителей вызвать, пусть заберут. Очень не хотел в изолятор. В общем, мало он кашлял эту ночь, только дышал трудно очень, как астматик (у меня дядя астматик). А я среди ночи чего-то проснулся, смотрю, ходит кто-то по палате и наклоняется к спящим. Я сел, смотрю – а это Илья. Наклоняется и плюёт на лицо каждому, кто его трогал. А слюна у него – чёрная, и рот весь чёрный. Он на меня обернулся, палец к губам своим чёрным приложил и улыбается. Меня аж передёрнуло, я уже до утра не спал. А утром Илью уже не добудились. Как сейчас помню – лежит он на кровати, подушка вся чёрным измазана, изо рта у него как будто маленький чёрный кустик высовывается и чернила струйкой вытекают и из глаз и даже из носа. А ещё парни, конечно, сразу заметили чёрные плевки у себя на лицах. Что там началось, это копец. Лагерь на карантин закрыли, нас всех в инфекционку увезли. Так из этой инфекционки только я один вышел, остальные все из палаты там остались. Врачи так и не узнали, что за болезнь. Только я теперь знаю, почему темноты бояться надо...

Виталик замолчал. Сашка почувствовала, как в животе сжимается предательский комок страха, но она не могла не восхититься рассказом Лысого. Надо же было так удачно ввернуть про всё это. Девчонки на кровати преувеличенно весело захихикали, значит, их тоже проняло.

— Ну ты и вра... — начал было Ковалёв.

— Правило! — неожиданно резко и зло стегнул словом Женя. Лёшка испуганно замолк. Когда дело доходило до правил Ордена, Женька просто с ума сходил, совсем больной делался. Все об этом знали и уже не удивлялись этому. К седьмой ночи все втянулись в дела Ордена так сильно, что только согласно покивали на окрик Женьки. А Лёшка даже не назвал его психом по привычке. Сашка снова задумалась, вспоминая, как они нашли правила и всю историю Ордена.

***

Ровно в семь, в тот день, когда Женя заговорил с Сашкой, она ждала его у лагерного толчка, гадая и волнуясь, придёт ли он, и хочет ли она, чтобы Женя пришёл? Небрежно обронённая в палате фраза о том, куда Сашка пошла, уже делала своё дело — дала начало слухам о том, что тощая, угловатая Сашка «гуляет» с главным и недоступным красавчиком лагеря. «Главным» и «красавчиком» Женю делала именно недоступность: из рабочего приехало много красивых и взрослых парней и девчонок, но они все легко влились в «Кристалл», а Женька — вообще не влился. Сашка нервно щёлкала фонариком, время от времени сдувая с лица падавшую на глаза прядь волос. Женя появился ровно в семь, и Сашка немедленно почувствовала себя дурой, явившись на целых десять минут раньше срока. Женя легко улыбнулся ей вместо приветствия.

— Готова? — спросил он. — Тогда идём.

Сашка сунула фонарик в карман толстовки, молча пожала плечами — к чему тут, мол, готовиться ещё? И они пошли. За сортиром ловко перескочили через ржавый сеточный забор, и пошли по протоптанной тропинке, ведущей в город. За всё это время они не сказали друг другу ни слова. Они уже свернули на боковую, едва заметную тропку, а Сашка всё ломала голову над тем, как начать разговор. Жене же, по-видимому, было и так неплохо. Когда показался бетонный край канализационного узла, он спросил: — Бывала тут раньше? — Нет, — нехотя ответила Сашка и тут же поспешно добавила: — Я вообще в этом лагере первый раз. — Ясно, а я в «Кристалле» всё детство провёл, пока по возрасту подходил, — Женя улыбнулся так, что сгладил высокомерный оттенок фразы. — Так ты тут уже сто раз, значит, был, — всё равно задето заметила Сашка. — Зачем полез-то опять? — Да тебе показать, — без всяких кривляний ответил Женя. — Для вдохновения. Сашка покраснела раньше, чем решила про себя, как ей к этому относиться. Они влезли на бетонное возвышение и начали светить фонариками в жерло ближайшего из четырёх колодцев. Солнце тоже немного, через люки, освещало бетонный мешок. В их совместном свете они могли рассмотреть неровные стены, местами в тёмных потёках, покрытые тёмным мхом и плесенью. Из колодцев пахло сыростью. Пол был покрыт толстым слоем никогда не высыхающей грязи; мусором неизвестного происхождения; листьями, нападавшими с деревьев ещё с прошлой, а может, и с позапрошлой осени. Ни черепов, ни диких зверей, ни монстров внизу не наблюдалось. Страшное место было удручающе серым и обычным. — Спустимся? — предложил Женя. Сашка пожала плечами и подошла к люку, рядом с которым по стене внутрь спускалась лестница. Она не хотела, чтобы её сочли трусихой, и поэтому решила не уступать Жене. Сунула фонарик в карман и ловко полезла вниз. Края колодца были покрыты ржавчиной, так что Сашка хорошенько измазала в ней руки и толстовку. Женя лез следом. Сашка спрыгнула в мягкую грязь и задрала голову, чтобы посмотреть на четыре круглых, симметрично расположенных куска неба, обрамлённых ветвями деревьев. Потом она ещё раз внимательно обвела лучом фонарика бетонные стены. Казалось, изнутри видно не больше, чем было видно снаружи. Те же грязные стены и пол, — ни тебе потайных дверей, ни скелетов, прикованных цепями, ни даже яиц инопланетной твари. Только чёрный сверчок безмолвно сидел рядом с трубами теплотрассы. — Ну вот, — виновато улыбнулся Женя. — Не особо страшно, да? — М-м-м... — протянула Сашка, не желая обижать Женю. — Да нет, тут клёво. Можно играть в... В постапокалипсис. И всё же Сашка не оставляла надежды найти здесь что-то по-настоящему интересное, потому что не может же тут совсем ничего не быть после всех этих рассказов. И она нашла. Между стеной и трубой было затолкано что-то смутно прямоугольное, в целлофановом пакете. Не веря своему счастью, Сашка подошла и выдернула предмет из щели. Женя подошёл к ней. В пакете обнаружилась довольно пухлая тетрадка. На титульном листе ничего не значилось. Сашка быстро пролистала тетрадь большим пальцем: та оказалась исписана примерно наполовину. — Давай вылезем и на свету посмотрим? — предложил Женя. Они выбрались из колодца, сели прямо на постамент, свесив ноги, и читали, читали, читали, пока не обнаружили, что им снова приходится подсвечивать себе фонариками, потому что солнце уже село. — Ой, блин, — прошипела Сашка, запихивая тетрадку в задний карман джинсов. — Мы ужин пропустили, нас уже, поди, с собаками ищут. Они спрыгнули с постамента и припустили по едва видимой в сумерках тропинке к лагерю.

Глава 5

Пока Сашка вспоминала недавние приключения с Женей, кто-то из парочки уже успел рассказать какую-то короткую историю (небывалое событие), кажется, про привидения, и уже передавала свой фонарик Маринка Жене, хихикнув и постаравшись коснуться его руки. Сашку это всегда бесило. Но она, конечно, ничего не сказала и вообще сделала вид, что ей до такого дела нет.

Женя направил круг света себе в лицо и заговорил. Он был неплохим рассказчиком: интонацией владел так, что не самые жуткие истории становились такими благодаря ему.

— Однажды одной моей подруге исполнилось четырнадцать. И её мама предложила отметить день рождения на даче с друзьями, дело было летом. Она позвала друзей, и меня тоже. Мы приехали сначала с её родителями, они нам всё устроили — еду, торт, съёмку, а потом уехали на все выходные, нас оставили. Ну, а перед отъездом мать попросила её разобрать старые игрушки на чердаке, выкинуть ненужные. Ну, когда родители уехали, мы-то наклюкались настойкой, которую мать подруги варила и на даче оставляла, думала, никто не найдёт. Я когда пьяный, становлюсь сонный, а остальные, наоборот, буйными стали, весело им было. Ну, и пошли все на чердак.

А там хлам разный, интересный, старьё ломаное — часы с кукушкой, фотоаппарат «Зенит», лыжи деревянные, целые горы книг, всякое такое. И огромный ящик игрушек. Я-то сразу упал у стеночки и начал какую-то книжку читать, кажется, про председателя колхоза. А народ давай развлекаться, в основном ломать, что ни попадя. Потом уж Анька (подругу так звали) начала из ящика игрушки в мусорный пакет складывать, и все к ящику переместились, кроме меня, я всё про председателя читал. По трезвости я бы никогда такое читать не стал, а они, наверное, делать то, что делали, не стали бы. Короче, прежде, чем кинуть очередную игрушку в пакет, над ней всяко-разно измывались: ломали, поджигали, изрисовывали маркером. Весело им было, жуть. А в самом конце достали огромную такую куклу, почти в рост трёхлетнего ребёнка, старинную явно, одетую в кружевное платье, капор. Ну, крутая кукла, наверное, денег сейчас уйму стоит. Короче, двум самым крутым парням — Эдику и Гошке, эта кукла страшно понравилась, они с ней полчаса, наверное, работали — раздели, изрисовали, делали вид, что они её трахают. Дебилы, в общем. Ну, потом уже девчонкам это надоело, говорят, завязывайте ваши приколы. Тогда они давай спорить, кто с ней будет спать сегодня, стали тянуть её в разные стороны за руки, за ноги, и оторвали их. Мне даже показалось, из них кровь брызнула. Ну и успокоились на этом.

Выкинули мешок с игрушками прямо из окна, а с куклой этой, искалеченной, гулять ещё пошли, там где-то в лесу её выкинули, я уже спал к тому времени. Ну вот, а на следующий день мы пошли поссать с парнями в огород, смотрим, кукла эта лежит у калитки, головой вперёд. Ну парни поржали, попинали её ещё, запнули на свалку в конце улицы. Потому что пьяные ж были, может, не точно помнят, где её оставили.

В общем, мы позавтракали, посидели все в доме, а потом решили пойти на пруд. Выходим, а прямо на пороге эта кукла лежит — без рук, без ног, одно тулово с головой безглазой. В общем, тут нам как-то жутко стало. Несколько человек сразу домой уехали, а Эдик с Гошкой остались. Ещё я остался и две девчонки из нашего класса, не считая хозяйки Аньки. Анька говорит, эта кукла ещё бабушкина была. Короче, парни бросили эту куклу в буржуйку и сожгли.

Вонь стояла страшная, как будто не резину жгут, а хрен пойми что.

В общем, на пруд мы сходили, забыли уже всё, возвращаемся, а в доме у лестницы, которая наверх ведёт — кукла лежит. Чёрная, обгоревшая, но не сгорела она до конца. Ну, тут у Эдика нервы не выдержали, он на последней электричке домой дунул. Гошка только над ним поржал. А я подумал, может, кукла хочет обратно в чердак. Ну, я её поднял, пока никто не выкинул и в печку опять не сунул, и отнёс на чердак, положил в ящик. Извинился перед ней шёпотом, хоть и чувствовал себя идиотом при этом. Ну, и ушёл в карты резаться с остальными. Потому что спать никто не хотел, все храбриться перестали, жуть такая напала, и все хотели уехать утром. В сортир по двое ходили. А кругом тишина стояла, как будто участок кто-то колпаком накрыл, хоть бы комар пискнул. Только мы досидели до утра — и ничего не случилось. Я уже подумал, что это моя идея сработала, куклу вернуть. Ну, все перестали мандражировать, и от облегчения спать завалились все вместе на одном диване.

Проснулись вечером, а Гошки-то нет, бегали-бегали, звали его, звонили. А потом смотрим, у дивана куклины останки лежат. И всё, я даже не помню, как мы смылись.

Эдика, кстати, тоже никто потом уже не видел. И только этой зимой мне Анька позвонила, говорит, у школы куклу видела, боится, что кукла за ней идёт — она же хозяйка её, а не защитила. Ну, и весной Анька пропала без вести, пошла утром в школу и не вернулась. Вот такая история.

— А за тобой она гоняется? — сразу спросил Лёшка. -- А что она со всеми делала?

— Не гоняется вроде, — покачал головой Женя. — Я же над ней не издевался и помочь хотел потом. Что делает? Может, прячет в ящике и руки-ноги отрывает, в печке жжёт, глаза выдавливает.

— Женя! — возмущённо воскликнула Ирка. — Хватит, а? Это уже не страшно, а противно.

Сашка только усмехнулась про себя: не страшно ей, как же. Женя передал Сашке фонарик, она взяла его и снова направила свет снизу вверх, подсвечивая лицо.

— Круг первый замыкается на седьмом, седьмой рассказывает историю, — начала она со сдержанным достоинством.

Правила говорили, что должно быть семь участников, один участник рассказывает не больше одной истории за круг, но любой может пропустить свою очередь, в круге должно быть рассказано не менее трёх историй, и кругов должно быть не менее трёх.

Глава 6

Сашка решила не отставать от Лёшки, Женьки и Виталика и максимально приблизить историю к реальной жизни. Как будто пересказать то, что на самом деле было:

— Короче, была у меня подруга, старше меня на пару лет. Ну, и одно время она увлекалась готическим роком. Готкой стала, короче. А её бабка была православанутая; как узнала, что Ленка теперь ходит вся в чёрном и иногда с антихристской символикой на косухе, сразу заголосила, родителям весь мозг проела и Ленке тоже. Не знаю, на что они там договорились. Ленка, когда мне это рассказывала, ржала, как конь, потому что реально считала бабку прибабахнутой. Короче, привезли они по настоянию бабки к ней в комнату зеркало. Старое такое, в нём и отражение не увидеть, если только совсем близко не подойти. Я это зеркало видела. Бррррр, как в хоррорах прямо. Ну, а потом началось. Сначала Ленка пришла в школу не как обычно, в чёрном прикиде с наведёнными тушью глазами и белым лицом, а в дебильном платьице с оборками. Народ решил, что она прикалываеся, репетирует наряд на Хэллоуин. А она ещё такая вежливая пришла, тихая, — здрасьте-пожалуйста, улыбочки. Ну, меня пот прошиб, я решила, всё, подменыш — зеркальное отражение её заменило. Ну, то есть я реально так и подумала. А кто всю историю знал и зеркало видел, тоже так подумал бы, верняк. А когда мы уж на последнем уроке сидели, она в меня запиской кинула. А там только и было написано: «Помоги». Ну, я поняла, что это всё-таки она, только как помочь ей, понятия не имела. А потом она в школу перестала ходить, на звонки не отвечала. А через несколько дней её мама сама мне позвонила — оказывается, Ленка сбежала из дома. Ну, а я её не видела, так что помочь не смогла, не знала, где она. А ещё через несколько дней Ленка меня поймала по пути из школы, затащила на стройку. Там она кантовалась пока. Сама худая, дрожит вся. Ну, я сбегала там в магазин, купила жрачки, принесла ей. Она, как волк, накинулась. Тогда и рассказала мне про это зеркало. Сначала Ленка к нему старалась не подходить, а потом привыкла, подошла прыщ выдавить, смотрит, а отражение-то её движения не повторяет. Стоит и улыбается. И тут Ленка чувствует, что она сама улыбаться начинает. Как будто это она — отражение. Она от зеркала шарахнулась и больше к нему не подходила, только к вечеру ею уже все отражения могли управлять, любые, хоть из стакана чая. Утром они заставили её одеться так, как она тогда в школу пришла, улыбаться, как дебилка, и не разговаривать. Она еле смогла ту записку написать. Ночью отражения видно не было, так что её немного отпускало. Вот она и сбежала ночью из дома, живёт на стройке, домой идти боится, даже в магазин боится идти, из лужи пьёт по ночам, когда там отражения нет. Я просто не знала, что и сказать, и сделать. Уговорила её к себе домой перебраться, сказала, у нас всего одно зеркало в шкафу, даже в ванной нет. Всё руки не доходят у отца купить после переезда. Ну, она и пошла ко мне. Только мама нас заложила моя, хотя я ей всё объяснила нормально. Когда родители её забирали, она так орала… Я больше с ней не разговаривала, только знаю, что сначала она все зеркала в доме перебила, а через месяц в дурку попала. И там вены себе вскрыла. И я всё представляла, как её в палате оставили чашку с водой, а отражение ей подмигнуло, достало из кармана бритву и давай себе вены кромсать. И Ленке пришлось подчиниться. Это ведь она стала отражением. Вот такая история.

Но Сашкина история, по её ощущениям, успеха не вызвала. Народ явно ждал, когда откроется второй круг. Вот это ей не нравилось ещё с первых встреч. Когда народ немного освоился, и перестал стесняться рассказывать истории, корона Сашки изрядно пошатнулась, потому что, как оказалось, многие знают и умеют рассказывать истории куда круче, чем она сама. Женя говорил, что это чепуха, она выдумывает, и что рассказчику всегда свой рассказ кажется хуже других. Но Сашка точно знала, что если её рассказы и не хуже, то не намного лучше, чем у остальных. И всё-таки Орден — это было здорово. Само ощущение тайны, причастности к чему-то общему и особому... Женя рядом. Она неслышно вздохнула и объявила.

— Круг первой ночи седьмой замкнут, да начнётся круг второй. И она передала фонарь Нинке. Сашке показалось, что та едва не выхватила фонарь из её рук. Нинка начала:

Глава 7

-- Я первый раз увидела похороны, когда мне было пять лет. Во дворе у нас одни пенсионеры живут, и в какой-то момент они все начали умирать. Время пришло, как мне мама говорила, старенькие все. Мы маленькие с моим соседом Витькой, во дворе играем, а от какого-нибудь подъезда гроб несут и оркестр похоронный марш играет, куча народа и цветы следом бросают. Мы первое время всегда на эти похороны бегали, и цветы собирали. Только однажды Витькина бабка заметила, чем мы занимаемся, отходила нас прутом и ещё добавила, что если наступить на цветок за покойником, то твой близкий человек через три дня умрёт. После этого мы с Витькой наоборот от похорон домой убегали. А потом совсем старые старики переумирали, а новые, типа Витькиной бабушки, ещё не начали, и похороны как-то подзабылись. Нинка замолчала, как будто вспоминала что-то. И на что-то решалась. У Сашки появилось неприятное ощущение, как будто Нинка сейчас расскажет что-то слишком личное – про себя, какую-нибудь гадость, после которой Сашка расхочет с ней дружить. Или отколет что-нибудь такое... Стыдное. Ещё Сашка заметила, как напрягся Виталик от упоминания незнакомого Витьки. Но Сашка знала, что ревновать ему не стоит. – Когда нам было с Витькой уже по тринадцать лет, – продолжила Нинка, – он мне часто жаловался, что бабка его совсем спятила, начала доставать. А у них двухкомнатная квартира, бабка у него в комнате жила, сколько он себя помнил. Житья ему не давала, хоть и старенькая, а драться лезла, лупила его, обзывала уродом хромым. У Витьки... одним словом, у него дцп был. С ним кроме меня никто не дружил. А мне он нравился, он умный был и добрый. Все мальчишки злые и глупые, а он с самого детства добрый был. Примерно в это время умерла, кажется, последняя старушка из соседнего подъезда. Из старичков только Витькина бабка осталась. Вечером иду я из школы, а Витька в сумерках у подъезда топчется. Меня не заметил. Подхожу, а он топчет гвоздичку похоронную, ему трудно на неё ногами попасть, но он топчет, топчет, старательно так. А у самого слёзы по щекам льются. Я говорю: – Вить, ты чего? Он даже вздрогнул. На меня не смотрит: – Хочу, – говорит, – чтобы бабушка умерла. А сам опять плачет. Я его к нам в гости увела, чаем отпоила, отвлекла, уроки вместе сделали, хоть в разных классах учились, он вообще на домашнем обучении был. А через три дня умерла его бабушка. И в тот же день у него самого приступ какой-то случился, после которого он вообще ходить перестал, раньше-то на костылях ходил, а тут в инвалидную коляску пересел. И поговорить с ним я никак не могла, он к себе не пускал и к телефону не подходил. Я за него очень переживала. Мы даже на похоронах его бабки не поговорили. Я домой вернулась и много-много в дневнике писала про это, и про Витьку вообще и про себя. И так и уснула с дневником. Просыпаюсь, а мама сидит с моим дневником и читает... Не знаю, зачем она это сделала... А там много таких вещей было, которых никому нельзя было показывать. Я не хотела. Вообще-то у меня мама нормальная. (тут Нинка сдавленно всхлипнула). Но я на неё разозлилась ужасно, накричала и убежала на улицу. Стою, реву, злюсь на маму. А тут ещё эти гвоздики с похорон Витькиной бабки. Я взяла и со зла наступила на одну гвоздичку. Только сразу испугалась, даже слёзы высохли. Бабка-то Витькина умерла после того, как он гвоздики потоптал. А тут из подъезда Витьку его отец на прогулку вывозит. Они вечером и утром всегда гуляли... Как с собакой. Я предложила с Витькой погулять, так он обрадовался. Да и Витька обрадовался. Я ему всё рассказала, про дневник и про маму и про гвоздику. Он побледнел и говорит: – Я знаю, что делать, не бойся, всё нормально с мамой будет. А я не то чтобы в это верила... Что она всё-таки умрёт. Но всё равно неспокойно было. В общем, когда мы вернулись, Витька меня спросил, на какую я гвоздику наступила, подобрал её и в карман спрятал. – Не бойся, – говорит опять. – Я всё сделаю. Не знаю, откуда Витька всё это взял, может, его бабка успела научить. Если б я знала, чем это закончится... Потом я домой вернулась. Помирилась с мамой, но мне всё казалось, что она как-то бледно выглядит. А утром мама заболела. Мы с папой чуть с ума не сошли – у неё голова начала сильно болеть, так что тошнило всё время, она даже встать не могла. Вечером пришлось скорую вызывать, и маму увезли. Вот тогда мне по-настоящему страшно стало. Я Витьке позвонила, он тоже грустный такой был, сказал, чтобы я не переживала и что такое может быть, что мама обязательно поправится. Утешил меня, в общем. Я второй день как на иголках провела, а на третий день... На третий день мама не умерла, но и не поправилась. Только я всё равно уже полегче вздохнула. А вечером к нам Витькин отец пришёл, говорит: – Витя умер, похороны послезавтра, приходите. И ушёл, даже не плакал, ничего, как будто сам умер. Тогда до меня дошло, что Витька этот сглаз с цветами на себя как-то принял, чтобы моя мама не умерла. Потому что он свою бабку как бы убил, наверное, решил так вину искупить. А может просто так. Просто хороший был.

И Нинка сделала то, чего Сашка больше всего боялась – она расплакалась. Никто не двинулся с места, чтобы её утешить. Никто ничего не сказал.

Сашка знала и Витьку Бурцева и его бабку, они с родителями и братом ходили на похороны. И мать у Нинки действительно сильно болела и до сих пор на самом деле толком не вылечилась. Нинку они с Женей выбрали в Орден Ужасов первой.

*** На следующее утро после того, как они с Женей нашли тетрадку, сразу после физкультуры оба смылись в укромное место за футбольным полем, чтобы дочитать оставшееся.

— Офигеть, — выговорила Сашка, оторвавшись от последней страницы. — Это они что, реально? Прям всё так и было? Или это прикол?

— Едва ли, — покачал головой Женя. — Но было бы круто попробовать некоторые вещи, правда?

— Не знаю, — протянула Сашка и задумалась. Завтрак они пропустили, и до первых спортивных занятий было ещё много времени. И репутация парочки за ними наверняка теперь закрепилась прочно, что Сашке льстило без всякой меры. Но сейчас её мысли были заняты другим. В тетрадке подробно описывались сначала разнообразные лагерные приметы и гадания, лагерные игры, лагерные тайники, а потом — призывы.

И каких только призывов там не было: и те, о которых Сашка слышала ещё в детском саду, и те, о которых понятия не имела, и те, о которых подумать бы не смогла. Да не просто в форме рецептов, а как настоящие описания экспериментов. Тут были и вызовы гнома-матерщинника, и пиковой дамы, и старушки-колотушки. Подробно описывался процесс призыва, эффект, внешность и поведение призванного, его исчезновение (ведь большинство призываемых вредило призывающим в конце). Неизвестные экспериментаторы хотели попробовать, смогут ли они справиться с серебристым карликом, русалкой, мусорником, если те попытаются задушить призывающего. Большая часть опытов завершалась успешно, и только гном-матерщинник, каким он ни был крохотным, задушил какую-то неизвестную им Катю, и никто не смог его остановить. Этот ужасный опыт был описан с потрясающим хладнокровием. А некоторые призванные исполняли желания, оставались в вечном рабстве у призывающего. Это тоже было записано в тетради. Последним был описан так называемый «Королевский призыв», который должен был вызвать Королеву Желаний. Он был самым сложным, Сашка о нём никогда не слышала. — Слушай, — начала она. — А ты там когда сам в последний раз был? Вот бы время установить, когда это писали. Женя развёл руками.

— Года два назад, наверное. Мог просто не заметить же. Это могло быть и в мою последнюю смену, год назад... Но я об этом ничего не знаю. И чтобы у нас люди пропадали, я не помню. Сашка с шумом втянула в себя воздух. — Чухня какая, — подвела она итог. — Если и чухня, всё равно круто, — искренне сказал Женя. — Но мы, наверное, не наберём семь рассказчиков. — Там сказано, что достаточно трёх, — буркнула Сашка, незаметно втягиваясь в решение. — Остальные четверо могут просто слушать. У меня Нинка точно знает кучу историй, нужно её позвать. — Ира из второй палаты тоже знает парочку, — добавил Женя. Сашка помрачнела, стараясь не выдавать себя. Вот как, значит, он и с Иркой близко знаком. — Ладно, — прервала его Сашка. — Соберём если всех до конца недели, будем делать эту... Королеву Желаний. Они собрали.

Глава 8

Лёшка, перебивая сам себя и спотыкаясь, как будто боялся, что не успеет рассказать, начал:

— Короче, у нас в лагере уборщица — ведьма. Это было так по-детски, что многие не сдержали, к негодованию Лёшки, смешки и фыркание. — Дебилы вы, — зло сказал он. — Пацан один из четвёртого отряда тоже не верил, а в суп попал. Знаете такого, с моего отряда, всё время в шапке с америкосским флагом ходил, носом хлюпал? Виталик знал. — Его ж домой забрали, ещё с середины смены. — А ты это сам видел? — прищурился Лёшка. Виталик не видел. Остальные вообще не знали этого мальчика. — Ну вот. Ведьма она, короче, — продолжил Лёшка. — У нашего папы книжка есть, «Молот Ведьм» называется. Он нам не давал читать, но мы всё равно брали, пока его не было дома. Там пытки всякие, круто! Мишка даже думал кое-что попробовать... Ну, короче... Там главное есть, как ведьму узнать. Короче, в книжке там есть, что у ведьмы родинки такие, что если воткнуть туда, типа, иголку, то ведьма нифига не почувствует, и даже кровь не потекёт. Короче, я тут дежурил в столовке и как раз привезли продукты. И меня припрягли таскать их из машины в столовку. Йогурты там всякие, фрукты-овощи, чупа-чупсы... Мясо. Короче, все продукты в коробках там, ящиках. А мясо-то уборщица притащила в двух вёдрах со льдом. Свежее, короче, совсем прям, пар идёт. А я короче думаю, чота странно – обычно мясо в вёдрах не таскают, а там во всяких холодильных ящиках возят в других машинах. Я ж уже дежурил раньше по столовке. А уборщица ещё осталась с поварихами за столом потрындеть. Я хотел одно ведро взять и в холодильник оттащить, а по дороге посмотреть, что там такое за мясо, но поварихи сказали, не надо: типа тяжело сильно для меня, они сами отволокут. Короче, я рядом сел и давай типа картошку чистить, а сам незаметно одной рукой в ведре шарю. Ну и вытащил. Кусок кишки какой-то. Ну, кишка и кишка, только из неё — раз — выскользнул красный стеклянный шарик. Тот, который этот пацан в шапке на спор проглотил, а потом в лазарет попал. Типа у него из-за этого шарика то ли заворот кишок, то ли аппендицит, то ли чо. Ну, типа со мной он поспорил, да. Ну я ж его не заставлял, он же сам дурак. Короче, его как положили в изолятор, так он там типа там аж родителей дожидался, в больницу ехать. Ну, видно, не дождался... Тут уборщица типа назад засобиралась. Ну, я кишку эту быстро на место сунул, а шарик спрятал в карман. И она прям мимо меня прошла, близко-близко. Я смотрю, а у неё из локтя — из того места, которым она о стол опиралась — торчит шляпка кнопочная. Здоровая такая. Которой у нас меню на доску лепят. Короче, она, видно, неудачно на стол оперлась и подцепила эту скрепку. Только она этого даже и не заметила, и крови вокруг не было вообще. Вот с тех пор, короче, я ничего никогда в столовке мясного не ем. Да и с уборщицей стараюсь не пересекаться, — заключил Лёшка.

Девчонки дружно изобразили, что их рвёт. А по-настоящему зеленоватая Нинка объявила, что она теперь тоже не будет никогда ничего мясного есть и не только в столовке, но и вообще нигде. – Лёх, чо ты вообще жрёшь? – ухмыльнулся Виталик. – Мясо – нет, мучное – нет. – Яблоки, яйца, йогурты, шоколадки, – начал перечислять Лёшка. – Ты поди свой отряд закабалил, – Лысый забрал у него фонарь, пока Лёшка завис, пытаясь понять, доблесть это или наоборот гадость. Виталик снова стал болтать фонарём так, что свет размазывался по потолку. Но ему больше никто ничего не говорил. Хотя его историю, Сашка была уверена, уже все забыли. Это была особенность вечеров — истории затмевались последующими. Даже самые страшные. — В этот раз короткая, — пообещал он.

Глава 9

— В этот раз короткая, — пообещал он и ненадолго задумался. – И без всякой метафизической хрени... В общем, в прошлом году я участвовал в одном. Ну, в преступлении. Настоящем. Это, кажется, называется, оставление в опасности... Что-то вроде того. У нас в лагере за территорией стоял заброшенный дом. Двухэтажный, вроде как поместье какое-то заброшенное, не просто там дачный участок. Окна заколочены, всё как надо, в общем. Ну, естественно ходить туда было нельзя, и естественно всем как мёдом было намазано. Но я не дурак, меня туда не тянуло. Ну дом и дом. Что внутри? Ясно что внутри – пыль, сломанная мебель, мыши, говно мышиное. Если там что и было ценное, наверняка ещё во время революции разграбили. Но в лагере все думали по-другому: и сокровища-то там должны быть, и скелеты, прикованные к стенам, и вампиры и оборотни и демоны и лысый чёрт. (Виталик снова поскрёб свою лысую голову). Однажды парни с моей палаты собрали экспедицию туда. Ну и меня на понт взяли, мол, давай, ботан, что, ссышь? Там ещё мой приятель был, мы с ним вроде как общались. Тоже в находился в двойственном положении в нашем обществе. Дохлый очкарик был. Так и его на понт взяли. В общем, пошли мы. А то потом они бы нас со свету сжили с этим парнем. Звали его, скажем, Коля. Дождались ночи, вылезли из окна все, потом по территории и за ограду. Темно ещё блин, страшно, но мы хоть с фонарями были. Пришли к этому дому, там ходу нет, всё заколочено – и двери и окна. Но, оказывается, парни всю неделю готовились – заранее отковыряли в одном из окон доску, окно раскоцали. Короче, стали решать, кому лезть. Прямо скажем, всем не по себе было. И мне тоже. Хоть я знал, что нет там ничего. Но мало ли – наркоманы какие-нибудь деревенские забрели. Или собаки бешеные. Подбили, чтобы первым Коля лез. Ну он полез, что делать, еле всунули его туда, в эту дырку. Потом я полез. Ну и остальные тоже, человек шесть нас было всего. В доме уже нифига не так страшно было, как снаружи. И, честно говоря, довольно интересно. Мебели много старой сохранилось, дореволюционной, бюро всякие – открытые, правда, развороченные, но целые. Шкафы. И тут кто-то нашёл подвал. Ход в подвал. Ну, туда-сюда, опять решали, кто первый пойдёт. И опять, конечно, Коля пошёл... В общем, я до сих пор не знаю, что случилось. Коля спустился вниз, потом звук какой-то непонятный, глухой, да он как заорёт. Истошно так, как будто его режут. Ну ясно, что не мышь увидел, и не паук на него сиганул. Мы все так и замерли. А он снизу ломится к нам, фонари-то у нас светили на проход – в общем, фиг знает, что с ним случилось, может быть там ловушка какая-то была или просто труба свешивалась, или доска какая-нибудь ему по лицу дала – но только очки у него были разбиты и глаза закрыты и в крови – кровь прямо на щёки лилась и ещё что-то такое, типа сырого яйца. У него очки были старые, стеклянные. Думаю, может это он из-за них... Ну, они ему глаза порезали. А он орёт и орёт. А все вдруг как дунули назад к выходу, вылезли из этого окна, как будто Коля за нами гнался. А он орёт всё внутри, и ясно, что вылезти не может. Я уже хотел обратно лезть за ним, а эти меня за руки хватают, шипят: чё, дурак, нас может за него посадят вообще, скажут, что мы ему глаза выкололи. Ну, кто-то орал, что Коля теперь зомби... Кто-то, что там глазоед сидит, идиотизм всякий. А вот то, что нас посадят... Из лагеря бы выгнали, но это пофиг... Только отец бы узнал тогда про это... Он бы меня всю жизнь презирал потом. Если узнает, то и будет. Но никто ничего не узнал. Пацаны это окно заделали булыжниками. И мы ушли. Оставили там Кольку. Вернулись в лагерь и молчок. Конечно, его на следующий день хватились. Но мы молчали как партизаны. Сперва сказали, что он домой убежал, все вещи его выкинули. Потом дня через три стало ясно, что не попал он домой. Тогда уже искать стали с милицией. А мы молчали. Просто, если бы мы не молчали, он бы жив был. Мы уже со смены уехали, когда его нашли в том доме. Он так и не выбрался, не знаю, от чего он умер, может от заражения крови или от жажды. Нашли, короче. Ну а про этот дом потом легенды стали совсем страшные ходить. Только нет там ничего страшного. В смысле, на самом деле, всё страшнее, да?

Все молчали. – Это чё, реально было? – не выдержал Лёшка. Виталик кивнул, он смотрел на Нинку. Нинка взгляд не отводила. Ради неё рассказал – проверить, как Нинка воспримет. Сашка подумала, лучше бы Лысый со своими откровениями не лез вообще. Стало противно, как будто теперь они все тоже соучастники. – И как тебе потом жилось? – спросил Женя спокойно. Лысый криво усмехнулся, не отводя глаз от Нинки. – Как, так. Забыл. Сначала херово было, я даже ходил ночами гулять, думал, ну... Что темноту подхвачу и сдохну, потому что Колька мне снился даже. А потом – забыл и всё. — Простите, мне что-то нехорошо... Пойду на воздух... – странным голосом сказала Нинка. — Ну круг же нельзя разбивать, — запротестовала Сашка. — Да пусть идёт, — возразил Женя, отступив от своего сумасшедшего следования правилам. Но Нина и не думала дожидаться чьего-то разрешения, она просто встала и вышла из палаты. Виталик подхватился и побежал следом. — Жених и невеста, — хохотнул Лёшка. Сашка шикнула на него. — Может, кто-то чаю хочет? — робко пискнула Ирка. Чаю все хотели. Ирка-спасительница. Она чай и сделала (кипятильником) и всем разнесла (пластиковые стаканы, плавящиеся от жара и один пакет чая на троих). Близнец достал припасённый с дежурства по столовке хлеб, Маринка посыпала его сахаром. Сашка дула на чай и надеялась, что Нинка скоро вернётся, как-то неловко было пить чай и есть, зная, что лучшей подруге плохо. Женя, кажется, уловил её колебания и шепнул на ухо: — Ты не ходи, она же специально, чтобы с Виталиком поговорить. Сашка хмыкнула, вся эта ситуация казалась ей страшно неловкой. Неужели Нинка простит? Сашка бы не простила. – Урод этот Лысый, оказывается, – шепнула она Женьке. – Ну почему, – тихо ответил Женька. – Ты ведь сама не знаешь, как бы поступила на его месте. Это сложно, когда на тебя так давят. Нина ведь и сама хороша... Сашка чуть не захлебнулась рвущимися наружу возражениями, но тем временем фонариком завладела Ирка и уже начала рассказывать. Она не пила горячий чай, он остывал в сторонке, так что ей было рассказывать удобнее всех. Тем более, её очередь.

Глава 10

-- Вот вам родители говорили, что нельзя пить сырую воду? – начала Ирка с нудного морализаторства. – Наверное, всем говорят, только мало кто родителей слушается, правда? Была у нас во дворе девчонка, совсем безмозглая, вечно грязная ходила и в рот тянула всякую дрянь, хотя ей уже было лет десять. То камешек пососёт, то листья какие-то помусолит. Мама говорила, она умственно неполноценная. Лизкой её звали. Мы с ней всё равно играли, хоть и дразнили, но она не обижалась никогда. Бестолковая была, конечно, потому что родители алкаши, но вообще нормальная – играла честно, бегала быстро, не стукачила. Как-то раз мы пошли с ребятами к речке, а она у нас сами знаете, какая, в неё сто лет всякие химикаты сливают, ну и кто-то её подбил из этой речки попить. Она и попила, даже не поморщилась, только сказала, мол, вода странного вкуса, чем-то непонятным отдаёт. Да на эту воду смотреть страшно было, не то что пить. Но с Лизкой вроде как ничего не сделалось от этой воды, даже не пронесло по её словам, она и на следующий день гуляла во дворе. И следующую неделю. Мы ещё тогда подумали – наверное в этой воде даже микробы не выживают. Но только потом, примерно месяц спустя с Лизкой всё же странные вещи стали твориться. Началось всё с того, что она стала как бы зависать. Бежит, бежит, вдруг – раз – и встанет, как вкопанная на одном месте, как будто её выключили, или наоборот, как будто она прислушивается к чему-то. Но это ладно, потом она всё реже выходить на улицу стала, а если выходила, то по стеночке дома пробиралась куда-то к мусоркам и там рылась. Ни с кем не играла и разговаривать даже перестала почти. Однажды у нас мясо стухло, мама меня отправила выкинуть. Я к помойке подхожу, а Лизка вдруг как сиганёт на меня из-за ящика, ещё грязнее, чем обычно. Только раньше Лизка тощая была, а тут поправилась сильно. На помойных харчах, видно. Ну я на рефлексе в неё пакет с мясом швыранула, а она его поймала и как давай его зубами рвать прямо вместе с пакетом. Меня чуть не вырвало, я бегом домой понеслась и наотрез отказалась мусор выносить. Во дворе все решили, что Лизка чокнулась, что, наверное, её папаша с мамашей так измордовали, что последние шарики выбили – они часто Лизку били, если она им водку не правильную покупала или сдачу замыливала. А потом Лизка и вообще перестала на улице появляться. И родителей её не видно стало. Зато на первом этаже, где они жили, начал запашок такой мерзкий распространяться. И с каждым днём он всё сильнее становился. Дышать невозможно, сперва к ним соседи долбились, только всё бесполезно – никто не открыл. Пробурчали из-за двери что-то невнятное и всё. Сначала все думали – в запой эти ушли, потом поняли, что Лизка при запое родительском в два раза чаще в магазин бегать должна. Тут уже слухи поползли, что родители по пьяной лавке дочку укокошили и что она теперь гниёт прямо перед ними, пока они пьют. А запах всё хуже и хуже, как будто там не один человек умер, а целое братское захоронение. В итоге вызвали милицию. Дверь вскрыли. Меня там не было, а брат старший мой – был. Он рассказывал, что когда дверь вскрыли, такая вонь ужасная встала, что милицейские уже эмчеэсников с противогазами вызвали, испугались, что какое-то химическое оружие работает. И вот что они в той квартире увидели: вся мебель в зал стянута, поломана, всё в тряпье и в мусоре, да в таком, который как нарочно по помойкам собирали – отборная гниль, продуктовая, тряпки грязные. На этом всём лежат два трупа, полуобъеденные – родители Лизкины. И как будто трупы эти такое гнездо образовывали – потому что в них повсюду дырки были наковыряны, а в дырках этих – длинные яйца лежали гроздями. Некоторые яйца вскрылись – а оттуда куча глистов вылезло и в трупы скорее. А Лизки нигде не было видно, только стоило первому эмчеэснику ближе, чем надо подойти к трупам, как на него Лизка сиганула – совсем чокнулась, покусала его, где достала. Как она там только не задохнулась. В общем, Лизку в дурку увезли, там с ней припадок случился – что ей только не вкалывали, только к ночи она умерла уже. А потом на вскрытии, когда череп вскрыли, нашли там огромный клубок живых червей, который полмозга занимал. Видно, это черви-мутанты из нашей речки были, она ими заразилась, когда попила, а они к ней в мозг попали и давай ею управлять – она и родителей своих, наверное, убила, чтобы червям было что есть и куда яйца откладывать. Так что не пейте вы, ребята, сырую воду, а то будет с вами как с Лизкой.

Сашке страшно не было, но противно – действительно чуть не до рвоты. Вот дура же Ирка такие истории рассказывать тошнотные. — Дементьеву, что ли? — вдруг спросил Женя. — Лиза Дементьева? — Д-да, — споткнувшись, ответила Ирка. — Тогда она, — подтвердил Женя. — Про неё же в газетах писали районных. Про червей и про убийство. Сашка диковато посмотрела на Женю. Даже если это было простое подыгрывание, звучало это как-то... нехорошо. Она была уверена, что этот рассказ Ирка выдумала, и даже порадовалась, что рассказы свернули со слишком правдоподобного русла. И тут, благодаря Женькиной фразе они вернулись в неё опять. После этого рассказа Маринка встала и пулей вылетела из палаты. Блевать, надо думать. Сашка бы посмеялась, но после Иркиного рассказа и ей расхотелось и есть, и даже пить. А Ирка, как ни в чём не бывало, стала пить свой остывший чай и есть оставшийся хлеб. Сашка была почти уверена, что Ирка специально эту историю рассказала. Женя передал фонарь от Ирки Сашке, пропуская свою очередь. Сашка даже немного расстроилась. Она решила на этот раз рассказать хорошую историю, чтобы реабилитироваться за провал прошлого круга, но из-за того, что Женя отказался рассказывать, не успела как следует додумать её. Но всё-таки фонарик приняла и начала:

Глава 11

Женя передал фонарь от Ирки Сашке, пропуская свою очередь. Сашка даже немного расстроилась. Она решила на этот раз рассказать хорошую историю, чтобы реабилитироваться за провал прошлого круга, но из-за того, что Женя отказался рассказывать, не успела как следует додумать её. Но всё-таки фонарик приняла и начала: -- Третий и последний круг открыт! Сашка не знала, как это происходит у остальных, но сама она никогда не заготавливала истории заранее – они рождались сами, целиком, как вспышка. Рассказывая, она добавляла какие-то детали на ходу, так что иногда рассказ получался совсем не о том, о чём, казалось, был изначально в её воображении. Вот и сейчас она сделала короткую паузу, в ожидании озарения. Не повториться бы! Её не волновало, что слушателей почти не осталось – главное тут был Женя. – Всяко, когда вас первый раз посылали в лагерь, вы ехать не хотели, да? – Сашка посмотрела на Ирку и Женьку в поисках подтверждения. – Всякие ужасы себе представляли, что в лагере злые воспитки и вожатые, что дети, которые там уже были – издеваются над младшими, ну а может и ещё что похуже. И родителям, поди заявляли, что не хотите ехать, а они вам говорили, что в плохое место вас бы не отправили. Было такое? Ирка пожала плечами, Женька кивнул, чуть улыбнувшись. Сашка этим удовлетворилась: – Потом-то, конечно, оказывалось, что в лагере в принципе нормально. Только на самом деле не всегда. Под каждым городом есть специальный лагерь, куда детей отправляют не просто так, чтобы они там отдохнули или родителям отдыхать не мешали, а чтобы, короче... Чтобы их больше не было. Знаете, наверное, что не все родители своих детей любят, ну там пока дети маленькие, миленькие, ещё туда-сюда, а вот когда становятся подростками – тут уже прям ненависть может начаться. А в детский дом просто так не сдашь, не берут. Ну и для таких родителей специальные лагеря и открыли – родители платят кучу денег, отправляют туда своего ребёнка, а обратно он уже не возвращается. У этих лагерей везде подвязки есть, в милиции там, короче, в поликлиниках, в школах – этих детей никто не хватится, их как будто никогда и не было на свете. Только друзья помнят, но а что они могут? У меня в такой лагерь подругу отправили. Она оттуда сбежать смогла и мне много чего понарассказывала, потом к дальней родне уехала в другой город. Она всем рассказывала, но её никто не верил. Короче, у нас это лагерь «Космонавт», слышали поди, какой он навороченный, и как туда сложно попасть? В общем, родители моей подруги, Аньки, всегда хотели мальчика, только Анька у них единственным ребёнком была, никак у них второй не получался. А когда Аньке тринадцать стукнуло, мать её забеременела, ну и родила мальчика. Брата Анькиного. Анька говорила, родителей от неё после этого как отрезало. Да и она сама жару давала, устраивала им весёлую жизнь. Братца своего чуть в ванной не утопила, под машину норвила его пихнуть на улице... Короче, в прошлом году родители её в «Космонавт» и отправили. Сам-то лагерь небольшой, всего на два барака – по отряду в каждом, и на двадцать человек. Ну сначала ей даже нравилось – народ нормальный собрался, кормёжка – отпад, как в ресторане, палаты двухместные с сортиром, душ в каждой палате. Бассейн, теннисный корт, режима почти никакого. А потом народ начал пропадать. Перекличку в этом лагере никто не делал, только соседей начали недосчитываться. Утром просыпаешься, а соседняя кровать пустая, ну и с запиской – меня родители забрали, пока. Или там – я в соседний домик переехала. Или в соседний лагерь. Вроде бы всё нормально, но после десятой такой записки любой бы параноиком стал. Пара парней хотела сбежать, за территорию лагеря без проблем выпускали. Один вернулся, еле живой – говорит, по периметру люди с винтовками стоят, стреляют на поражение. В общем, этого раненного в лазарет положили, якобы родителей дожидаться. Ближе к концу смены, когда их меньше половины осталось, до Аньки очередь дошла и вот как – заходит она в душ, и тут пол раскрывается вниз куда-то. Хорошо Анька альпинизмом пять лет занималась, успела среагировать и за душевую шторку уцепиться – смотрит, под полом скат металлический гладкий, вниз ведёт. Дверь из душа подёргала – не открывается, ну она как была – в одном халате давай кое-как по этому скату вниз спускаться. Старалась не скатываться, говорила, очень трудно это было, но получилось. Скат этот дофига длинный был и скользкий, на много метров под землю вёл. Доползла она до самого низа, а скат этот заканчивался в небольшой комнате – ничего в ней не было, кроме каталки с ремнями и груды халатов в углу. Халаты – лагерные, душевые. Из комнаты этой дверь вела. Не заперта оказалась. Ну чего делать, Анька через эту дверь вышла и пошла тихонько по коридору. Говорила, холодно там было, как в морге, пол металлический, а она ещё босиком – зато шагов не слышно, а она сразу слышала, кто где ходит – как будто не так и много людей там было, где-то ходили, переговаривались. Коридор потом разветвляться начал, Анька решила всё время налево сворачивать, как в лабиринте. Самое стрёмное, что там прятаться некуда было – стены сплошные и всё, свет как в больнице – лампы такие специальные, дневного освещения, только в коридорах они очень слабо светили. Короче, сворачивала она, сворачивала налево, ну и свернула из коридора в большое такое помещение с металлическими ящиками. Там ещё холоднее было. А помещение тупиковое было, зашла она туда – слышит, шаги, кто-то по коридору идёт, ну она давай ящики дёргать, один открылся – там труп лежит. Морг это был, короче. А труп-то – девчонка из их отряда. Ну она не стала времени терять на обмороки и вопли, быстро нашла свободный ящик и туда залезла. Перележала, пока кто-то шарился по этому моргу, потом сама вылезла, пооткрывала другие ящики – нашла почти всех пропавших. Только у её соседки почему-то глаза зашиты были. Она по другим пошарила – у всех разные шрамы на теле, как будто их не вскрывали, а что-то вырезали. В общем, Анька сообразила, что их тут на органы пускают, ну и дунула оттуда скорее, надеялась, что выход таки найдётся и что особой охраны тут нет – явно не рассчитано, что кто-то лишний тут живым ходить будет. А на трупах даже ни колечка не оставили, ни цепочки, Анька хотела прихватить как доказательство что-нибудь. Но те гады позаботились обо всём. Ещё она сначала думала прикинуться трупом, чтобы её эти сами вывезли из подземелья, но потом до неё дошло, что трупы, скорее всего кремируют. Так что рисковать не стала. Короче, вырулила она из этой подземной анатомички – там правда охраны почти не было, от кого охранять-то? Вся охрана в лесу. Вышла за территорией лагеря, в лес, сначала там несколько дней пряталась, за охранниками следила, чтобы выбраться. В общем, улучила момент и всё-таки прорвалась. Добралась до дороги, попутку поймала и домой приехала. Рожи у родителей те ещё были. Но она молодец, даже не стала пробовать им что-то предъявить или доказать, вещи собрала, денег у них взяла и – сначала по подругам жила, а потом в Красноярск к тёткиной семье умотала. Но мы особо контакт не поддерживаем, так что не знаю, как там она. – Не добралась она до тётки, – спокойно сказала Ирка. Сашка так и подпрыгнула на месте: – Ты-то откуда знаешь? – процедила она. – Мы с ней в одну секцию ходили, – небрежно ответила Ирка. – Я-то как раз стараюсь с людьми контакты не терять, так что писала ей несколько раз, пока мне её тётка не ответила – сказала, не доехала до них Анька, что с ней – неизвестно. – Да, от таких так просто не уходят, – подтвердил близнец. – Точняк её на вокзале подхватили и распотрошили, как надо. Предки точняк настучали.

Сашка молча передала фонарик близнецу, хотя её разозлило вмешательство Ирки. Всё она врала, не знала она Аньку, просто решила подгадить Сашке. И этот мелкий ещё вякает, подпевала! Женька, к Сашкиному огорчению, вмешиваться не стал.

Глава 12

Лёшка забрал фонарь. Он давно уже ёрзал на месте и поглядывал в сторону выхода. Сашка подозревала – хочет подсмотреть за Нинкой и Лысым. Какая-то часть Сашки тоже этого хотела. – Короче... Короче... – начал он, явно пытаясь сконцентрироваться на истории. – Короче, один раз мы вызвали это... Как его... – Пиковую Даму? – раздражённо попыталась подсказать Сашка. – Да не, этого. Серебряного гнома. – Никогда не слышала, – пожала плечами Ирка, отщипывая маленькие кусочки мякиша от оставшихся корок хлеба. – Ну и мы не слышали, поэтому и решили вызвать, – кивнул Лёшка. Мы с братом тогда ещё вместе ездили. Там был один пацан, Ванька Синий, он кучу всякой нечисти знал и как вызвать. И этого серебряного гнома тоже. – А чего он делает? – недовольно спросила Сашка. – Он серебро даёт, – пояснил Лёшка, глядя на неё как на дуру. – Серебряный же. Можно разбогатеть. Короче, мы залезли в пустую палату на втором этаже в нашем корпусе и там всё это делали. Чтоб его вызвать нужно что-то серебряное и кровь. У того пацана был серебряный крестик, мы его расплавили в банке жесятной, а потом сверху на это всё кровью прикапали. Он там прочитал какие-то эти там, заклинания, чо-та нарисовал там вокруг жестянки... Эта вся фигня не надолго была. Так что мы оставили всё там и спать, короче, ушли.

Лёшка опять метнул беспокойный взгляд в сторону выхода. Сашку он бесил всё больше и больше.

– Ушли... короче, – рассеянно продолжил он. – Ну вот, на второй день пришли, а там в этой банке как будто бы тесто поднялось. Ну вот как будто плевок этот серебрянный – он типа тесто, и он поднялся в банке. Прикольно, короче. Тот чувак ещё что-то там почитал, порисовал и мы опять ушли. На третий вечер в банке что-то типа грибной шляпы оказалось – острой такой, конусом. И окна чуть-чуть светились белым. Мы аж думали, что спалят нас, но всем пофиг было. Короче, мы уже с Мишкой решали, как серебро будем сбагривать, чтобы на деньги его менять. В общем, на четвёртую ночь мы пришли втроём, а там в банке стоит фигурка человечка из серебра. Маленький ваще, в колпаке остроконечном. Рожа такая хитрая, мерзкая, улыбка гадская. И не движется совсем. Мишка даже решил, что тот парень, Синий, заготовку притащил, игрушку и нас дурил. Только когда мы уже совсем его бить собирались, гном этот, серебряный руку вперёд вытянул. А Синий взял и пожал ему эту руку. Ну и всё, зря он это сделал. Как давай орать и дёргаться, а гном этот ни с места. Я ломанулся ему помочь, а Мишка меня схватил, типа ты чо, больной, говорит, тикаем отсюда. Синий всё тише и тише вопил, пока мы вниз бежали... Только успели в свои кровати сигануть, как вожатые на шум припёрлись. Короче, сходили они наверх, а потом нас сперва в другой барак перевели на эту ночь, а утром в другой лагерь всех перевезли. И лагерь наш закрыли. Говорят, этот гном там до сих пор стоит, серебряным светится и ждёт, когда ему руку пожмут. Только там всё оцеплено, зона радиационной опасности.

Лёшка сунул фонарь Ирке и подскочил. – Я в сортир, скоро вернусь, – заявил он и выскочил из палаты. Сашка подумала, не пойти ли за ним следом, не заставить ли вернуться. Но оставить пост она не могла. И так все разошлись. Ирка передала фонарик Жене. Женя принял фонарик и начал свой последний на сегодня рассказ. – Когда я год назад был в этом лагере, к нам в середине сезона подселили мальчишку, которого вроде как родители за деньги пристроили в лагерь, потому что им ну очень нужно было куда-то уехать, а оставить сына оказалось не с кем. Новичок оказался нормальным парнем, хоть и был младше всех примерно на год. Быстро сошёлся с палатой, а мы с ним так и вообще стали друзьями. Потому что он, как я, любил страшные истории. Как-то раз мы с ним сбежали ночью с территории, чтобы полазать по фундаменту заброшенного дома, который был рядом с прудом. Потом бы напридумывали страшных историй об этом доме и всех пугали. Всё время, пока Женя рассказывал, он безотрывно смотрел на Сашку. А той с каждым его словом делалось как-то не по себе. -- Там мы и нашли дневник. Он явно был лагерным, но как оказался так далеко за забором, мы не знали. Мы притащили его в лагерь и весь остаток сезона развлекались как могли. Нового-то ничего не добавили, но зато в первый же вечер попробовали призвать гнома-матерщинника. И у нас получилось. Тогда у Славика (так звали новичка) появилась идея записывать ход наших опытов в этом дневнике. Мы перепробовали всё, что только было там написано. К сожалению нашему, большинство призываемых норовило нас убить и покалечить. А нам-то хотелось уже чего-то крутого. Чего-то типа исполнения желаний и богатства. И вот, наконец, мы решили взяться за так называемый «Королевский призыв» — самый сложный и длинный ритуал из всех описанных. Он должен был призвать к нам Королеву Желаний. Хоть мы и не надеялись на успех, но сам процесс призыва нам понравился: семь человек в течение семи ночей должны садиться в круг и по очереди рассказывать страшные истории — не менее трёх историй за один круг. Если историй за круг окажется даже две — жди несчастья. Но у нас всегда было гораздо больше трёх историй на каждом круге. Начинающий круг назывался Главным и должен был произносить определённые слова при открытии круга. Тот, на ком круг кончался, был Замыкающим. Существовало ещё несколько правил: рассказывать все истории так, как будто они произошли с тобой, твоими близкими или рассказаны тебе очевидцем; не высмеивать истории; не перебивать рассказчика; не уличать его во лжи; не уходить, пока не пройдут три круга; обязательно есть и пить во время трёх кругов. Если всё это будет соблюдено, то придёт Королева Желаний, и у неё можно будет попросить всё, чего захочешь. В нашем призыве я стал Главным, а Славик — Замыкающим. Мы собрали ещё пятерых, которые согласились участвовать, и начали. Всё прошло гладко, и в конце девятой ночи к нам пришла Королева Желаний. Но оказалось, что она не просто исполняла желания, она сначала заставляла желать чего-то. И это-то «что-то» никогда бы не пришло в голову нормальным людям. Она могла внушить желание повеситься, отрезать себе ухо, есть червей. Королева питалась теми эмоциями, которые порождало исполнение этих желаний. Эмоции эти были тяжёлые и грязные, вызванные болью и другими вещами: страх, стыд, отвращение, страдание. Королева мгновенно забрала пятерых к себе в утробу, где они остались до смерти. Славик оказался предателем — Королева держала его в заложниках, чтобы он заманивал и поставлял ей новых жертв. Ведь старые не жили долго в условиях исполнения их смертельных желаний. Сам он был Главным прошлого Призыва. Так что Славик получил свободу в обмен на жизни наших приятелей и на меня. Если он с кем-нибудь когда-нибудь заговорит, напишет, нарисует о Королеве, то тут же умрёт. Родители и друзья не хватились никого из нас, потому что тела наши остались там, где и были. Они вели себя так, как вели себя мы. Но в течение года все умерли, кто как: самоубийство, болезнь, авария. А я оказался заложником вместо Славика. Теперь я должен искать тех, кто снова призовёт Королеву и освободит меня.

Сашку впервые прошиб холодный пот от истории, хотя она ясно понимала, что Женя великолепно придумал всё именно так, чтобы напугать. Молодец, ас! Только сейчас Сашка заметила, что пока Женя рассказывал, Ирка тоже куда-то ушла. — Понравилось? — спросил её Женя с улыбкой. У Сашки отлегло от сердца. — Супер, — выдохнула она. — Ну, здорово тогда, — сказал Женя. — Пойдём остальных поищем. Сашка спрыгнула с кровати и пошла к дверям палаты. Но за дверью обнаружилась совсем не общая открытая веранда отряда.

Глава 13

Но за дверью обнаружилась совсем не общая открытая веранда отряда. Там было странное, небольшое помещение с пульсирующими, живыми стенами противного розового цвета, с красными прожилками.

В центре комнатки, повизгивая, истекая слюной и соками, совокуплялись, как животные, Виталик и Нинка, неподалёку от них играл с собственными кишками Лёшка. Он дебильно улыбался и мусолил их во рту. Совсем близко к двери стояло какое-то двухголовое склизкое нечто. Головы с томно закаченными глазами принадлежали Ирке и Маринке.

Сашка молча и с силой захлопнула дверь. Всё это она успела заметить в какие-то доли секунды. Но стены вокруг двери в палате превратились в такие же живые и пульсирующие, что и за ней. Сашка отступила назад и упёрлась в Женю.

Отскочила, обернулась к нему:

— Ах ты, говно! — прошипела она, стискивая кулаки и попыталась броситься на него, но не смогла, из стены выросло щупальце и впилась ей в шею, удерживая и обездвиживая. Сашка взвыла от боли, потом захрипела.

— Тебе легко говорить, — с небольшой обидой сказал Женя. — Что мне, по-твоему, было делать? Я не мог тебе рассказать про всё, потому что Королева блокировала эту возможность во мне.

Сашка увидела, как из его шеи, сзади тянется короткий, серый, пульсирующий шланг, который постепенно вытаскивается из Жени. Через пару секунд шланг упал на пол и втянулся в стену. Сашка почувствовала, что на глазах выступили злые слёзы.

— Выход всегда есть, — заорала она. — Чтоб ты сдох, урод, ты мне нравился даже, я тебе верила!

Она захлебнулась словами. Женино лицо исказилось на минуту и стало совсем некрасивым.

— Я на тебя посмотрю. Ты ещё не знаешь, что она с тобой будет делать.

А потом стены втянули его в себя — и он исчез.

***

Сашка загремела ключами в замке, скинула в тамбуре кеды и ввалилась домой. – Через полчаса у меня каратэ! – возвестила она домашних. Дома должна была быть только мама. – Тогда мой руки и марш обедать, – скомандовала мама. Есть и в самом деле хотелось зверски. Из кухни пахло выпечкой, Сашка плюхнулась за стол и потянула руки к тарелке с пирожками. – Руки-то помой, – мать шлёпнула её по рукам полотенцем. – Стыдоба, пятнадцатый год девке, руки перед едой мыть не может научиться. Сашка закатила глаза и пошла в ванную. Открыла кран и медитативно уставилась в зеркало. С отражением было что-то не то. Оно не отражало Сашку. Строго говоря, оно даже ванную не отражало. Пульсирующая розовость в отражении смутно напоминало Сашке о чём-то, но она не могла вспомнить. Тогда она перевела взгляд на текущую воду, в которой она автоматически мыла руки. Вода была тёплой, красной и липкой. Желудок требовательно заурчал. Но пирожков Сашка не хотела. Её как током дёрнуло. Она уцепилась за раковину. Руки были в крови, и медленно переставали напоминать нормальные человеческие руки – это были две корявые лапы с острыми когтями. Сашка подняла взгляд на зеркало. Из зеркала на неё смотрела звериная морда с её, Сашкиными, глазами. Очередной приступ дичайшего голода толкнул её на кухню. – Мама, беги! – попыталась крикнуть Сашка, но из пасти в зеркале вырвалось только низкое рычание. Голод стал нестерпим, Сашка шатнулась и, снеся дверь с петель, ломанулась в кухню. Со смесью ужаса, жалости и торжества – чьего-то стороннего, чужого, она наотмашь ударила мать по искажённому страхом лицу. Мать молча схватилась за разорванную щёку. Сквозь пальцы ливанула кровь, которая окончательно свела Сашку с ума. – Мама, беги, – повторила она и впилась матери в горло. Мать дёрнулась несколько раз, захрипела и обмякла. Сашка видела, как потухают её глаза, ей хотелось зарыдать, завыть, но голод заставил её выесть внутренности матери. Скоро домой должен был вернуться брат...

Сашка проснулась от сигнала лагерной побудки. Теперь она ненавидела «Кристалл». – Тебе не надоело? – спросил Женя, сидящий на окне в палате. Женю больше никто не видел, разумеется, он тоже был просто частью иллюзий Королевы. – Нет, – скрипнув зубами, ответила Сашка, стараясь не смотреть на него. Женькин взгляд был слишком ласков, слишком участливо смотрел. Так и хотелось обнять его, поплакать и пожалеть себя. Хотя, надо сказать, больше он не представлялся Сашке таким уж гадом.

Королева умела пытать. Физическая боль – это было меньшее и самое лёгкое из её арсенала. Сашка уже давно умерла бы от болевого шока, если бы не была частью королевы. Остальные умерли после первой же ночи. Королева заставила её смотреть. Сашка никак не могла помочь, не могла отвернуться, заткнуть уши. Это была первая пытка. Она показывала Сашке власть Королевы, требовала подчиниться. Но Сашка не испугалась. И этим обрекла себя на долгие ночи других пыток. – Ты понимаешь, что есть предел человеческим возможностям? – тихо спросил Женя. – Подумай, ради чего ты мучаешься? Ты ведь способная, талантливая, тебе жить и жить. Знаешь, Королева никогда не выбирает в помощники кого попало... Славик в свои семнадцать уже известный спортсмен. Меня без экзаменов приняли в школу при Большом Театре. Понимаешь, ты тоже всего добьёшься в жизни, Королева щедро платит. Всё, что тебе нужно – немного убеждения. Все эти дети, они никто, их жизни ничего не стоит. А наша – стоит. Хочешь, будем дружить дальше?

Сашка закрыла глаза и тут же в памяти всплыло лицо Нинки перед смертью. Сашка резко села на кровати и схватила с тумбочки блокнот с наполовину вырванными страницами. Перечитала написанное вчера. Она каждый вечер писала одно и то же: «Я – Александра Королёва, 26.09.1989. г. Н-к, ул. Н-кая 55-58.5.08.2002 я попала в рабство к Королеве Желаний. Я не должна допустить призыва Королевы для того, чтобы...» – Нет, – резко сказала она. – Нет, наши жизни не дороже. И мучаюсь я ради того, чтобы того же, что с Нинкой, больше не произошло ни с кем и никогда. Женя исчез. Сашка вырвала из блокнота листок и изорвала его в клочки. Королева не позволяла оставлять следов, но записи помогали Сашке держаться на плаву. Женя был прав, есть предел человеческим возможностям, Сашке становилось всё труднее соображать, где реальность, где сон и какова её цель. Она старалась ни с кем не общаться, но это было сложно. После завтрака она ушла к границе территории, за футбольное поле, где они когда-то читали с Женькой дневник. Но её скоро нашли там. — Сашка, Сашка! — кричали девчонки из отряда «Ветерок», несясь от калитки. — Сашка, смотри, что мы нашли! Тетрадка! Там написано, как русалку вызвать! Давай вызовем, а? Сашка похолодела внутренне, но внешне равнодушно взяла у них из рук тетрадку, пролистала. На мгновение промелькнул на страницах портрет Жени. «Их жизни ничего не стоят». А потом сразу – Нинки. И Виталика. И Маринки с Иркой и Лёшки. «Ты такая же как я, – сказал голос Жени в голове. – Ты ведь убила их всех. Ты...» — Давайте её лучше сожжём, – сказала Сашка. – Поверьте, будет гораздо круче. Я слышала о таком ритуале. Она всем телом ощутила бешенство Королевы и злорадно улыбнулась. Хотя радоваться ей было недолго – до отбоя. Сашка не знала, сколько будет длиться это противостояние и сможет ли она вообще найти из него выход. Одно она знала точно: она выдержит или умрёт, разорвав цепь. Третьего не дано.