Траурные кеды

Глава 1

Их юность всегда казалась бесконечной. Но близился очередной ноябрь, и отрицать его приближение казалось странным.

Она всеми силами сопротивлялась тому, чтобы сделать то, о чём ей так часто говорили одноклассницы. Отрицательно мотала головой, когда стайка девочек вновь окружала её; отводила глаза, когда они поглядывали на неё в первые дни после случившегося. Когда директор и классный руководитель в один сливающийся монотонный голос твердили им что-то вместо очередного урока. Она сжимала чёрную шариковую ручку и молчала, опустив глаза в стол.

Её не оставляли в покое. Даже в том, что все вокруг стали меньше упоминать случившееся, лучше не стало: она кожей чувствовала чужие взгляды ей в спину, слышала непроизнесённые слова, когда они все сидели в столовой в ожидании допов по математике и пытались делать домашнее задание. Ей хотелось уйти, но она не могла бы объяснить это всем остальным — и тем не менее, пару раз уходила. В туалет с критическими днями. В библиотеку под выдуманным предлогом; когда к ней заглянули через прозрачную дверь, она спешно открыла на компьютере вкладку со схемой человеческого тела и сделала вид, что копается в сумке в поисках учебника по биологии. Волна любопытства отхлынула от дверей библиотеки, она выдохнула — и тут же ощутила, как на плечо ей кладёт руку сердобольная библиотекарша.

Она стряхнула чужую ладонь. Расправила плечи. Этого ей не хватало.

Скоро события стали забываться. Уже и неловкое молчание посреди разговора — подруги, как могли, старались вовремя умолкнуть, чтоб не задеть её, — становилось менее заметным.

Но в тот день стало ясно — она просто привыкла. И ей надо избавиться от этого.

Потому что невыносимо звенящая тишина стояла в кабинете. Невыносимое количество тяжёлых взглядов было направлено ей одной в спину. Невыносимо тупая практикантка, читающая, запинаясь, по листику, пыталась что-то втолковать им о Блоке. Старалась, пыхтела: под неровно выведенным «Классная работа» она рисовала какие-то линии. Объясняла исторический контекст стихотворения: вот улица, вот — здание, а вот — фонарь и мост. Этот мост известен тем, что там случилось множество самоубийств. У аптеки всегда горел фонарь, чтобы люди видели, куда бежать, если надо помочь очередному самоубийце, и все современники Блока...

Она встала и вышла первой. Подхватила свою сумку, смахнув в неё всё, что было на столе, и покинула класс. Никто не сказал ей ни слова — не скажет и классная, которая оставила их на эту практикантку. Потому что все были в курсе. Все этого от неё ждали.

***

Что ж, она сделала то, чего от неё ждали. Зашла домой, чтобы переодеться. Посидела, глядя на две одинаковые коробки: одну поновее, её они с мамой недавно привезли из торгового центра. Вторую — чуть помятую, с бумажным бантом и сорванной лентой. Сделала выбор: надела подчёркнуто белые кеды — чтобы ни у кого не возникло мыслей, что она скучает по нему. Или что она издевается над ним.

Постояла у зеркала. Провела кончиками пальцев по жирноватым следам, куда до сих пор липла пыль. Непростительно пьяная для подростка, когда-то она писала на этом зеркале помадой. Так давно... В тот день, когда он принёс на вечеринку эту, тогда ещё совершенно новую коробку. Когда она запрыгнула на него, заставив уронить подарок и влететь спиной в стену — аж застонала гитара в чехле.

Когда они так громко орали под эту гитару песни, что соседи едва не вызвали полицию.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Ещё раз, по привычке, провела по почти воображаемым следам тряпочкой, что лежала там же, на полочке. Достала ключи, застегнула белую курточку, вышла из квартиры, захлопнула дверь.

Зашла в ларёк возле дома. Купила две гвоздики, избегая взгляда соседки-продавщицы. Его матери. Там работала его мать. Она наверняка всё поняла. Она наверняка прокляла её. Или, может, благословила. В любом случае, она слишком долго смотрела ей в чувствительную спину — в то место, что уже натёрло чужими взглядами.

***

Она добралась до кладбища. Не так уж далеко, но пришлось пройти мимо школы и собрать на себе ещё пару сотен взглядов. На неё смотрели все: водители проезжающих машин, одноклассники, его старые друзья, которых он забыл ради неё. Он ведь бросил ходить на репетиции их школьной группы, чтобы только быть с ней. Потому что она устраивала ему истерики. Она была недовольна тем, что на репетициях после уроков он проводит больше времени, чем рядом с ней. Потому что ей не нравилось, когда на него кто-то смотрел, пока он на сцене — она бы никому не сказала, даже ему самому, и... все это, вроде как, понимали.

Понимали, хоть раньше ей так не казалось. Она считала себя хитрее целого мира.

Она прошла по серым дорожкам. Ноябрь был близко и неизменно нёс свою цветовую гамму: яркие листья тускнели, синева близкого вечера уже подступала, наполняя собой и траву, которая незаметно из зелёной превращалась в серовато-синюю. Но на доске в школе, над рисунками практикантки, ещё чётко значилось — тридцать первое октября. Месяц ещё не кончился. Яркие цвета должны были гореть до последнего момента, до полуночи.

Долго искать могилу не пришлось. Совсем недавняя, с новым памятником, не облупившимся камнем. Его фото. Он улыбался, обнимая что-то — на всех камнях вокруг были простые скучные портреты, как на паспорт, но не на его. Она знала, что это за предмет в его руках — ведь она и делала этот снимок.

Скейтборд. Который он тоже оставил ради неё.

Она постояла несколько секунд. Положила цветы, избегая смотреть на всё остальное. Тряхнула головой, упрямо сдула светлые локоны со своих глаз. Ну, всё. Это было не так уж сложно. Теперь-то от неё отстанут. Все видели, куда и с чем она пошла. И она сама может от себя наконец отстать. Она это сделала. Она может вернуться домой и закрыть эту историю для себя навсегда.

Она рывком развернулась и сделала несколько шагов. А потом остановилась.

На улице было прохладно. Настолько, что после того выдоха у неё с губ сорвалось бы облачко пара. Но его не было. Почему его не было?

И почему вокруг не было теней от деревьев? И почему... откуда доносились звуки, похожие на...

— Я забил на всех, — будто из-под земли, чуть в нос, перебивая гудение усиливающегося ветра. Она замотала головой, прижимая руки ко рту. Не может быть. — Позабыл друзей, — ей бы бежать, но ноги не слушались. Дрожали. — И который день я не вижу тень... — движение в конце аллеи. Будто кто-то идёт — чья-то чуть неуклюжая, но до боли знакомая фигура. Длинные кудри. Кожаная куртка. Знакомая чуть хромая походка. Это всё от перелома ноги в четырнадцать, тогда-то она и закатила скандал из-за скейта.

Она моргнула, стремясь отогнать наваждение, стряхнуть с себя оцепенение и броситься бежать, но тут фигура стремительно преодолела всё разделяющее их расстояние.

Он почти склонился к её лицу:

— Эту песню я подарю тебе для танца на моей могиле.

Она отскочила назад. Этого не могло быть. Но его одежда была мокрой. На его полупрозрачной и белой до мраморности щеке была какая-то грязь — водоросли из озера. Под его ногами оставались лужи.

Краем глаза она увидела ещё движение. С трудом сглотнув, посмотрела в сторону могилы, и...

Увидела себя.

Себя в чёрных кедах, которые он ей подарил. Себя с чёрными волосами, которые она перекрасила после его смерти. Себя в легчайшем чёрном платье, которое не вязалось с концом октября и белоснежной курткой на её — настоящих её, — плечах.

Музыка будто бы прорывалась сквозь землю. Гудело всё; под ногами, где-то глубоко внутри тела. Гудели даже деревья и другие памятники вокруг.

Её схватили сзади за руки. Она знала, кто это был. Она видела его прямо перед собой, но не сомневалась, что именно он находится и позади. И что третья, четвёртая рука, которые обхватили её плечи и шею, тоже принадлежат ему. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы подтвердить это, но она обернулась — и его двойники с прежней улыбкой и прежними взглядами подтолкнули её в сторону могилы.

Могилы, где под непрерывный бит и крики с того света: «Танцуй! Танцуй! Танцуй!» - её собственный двойник начинал безумный танец.

Она жмурилась. Не помогало. Пыталась закрыть лицо руками — и двойники отнимали её ладони от глаз. ­ — Прости! — выкрикнула она. — Прости, я не хотела!.. — но бит не прекращался. Становился громче.

— Танцуй. Танцуй.

— Прости! Прекрати! Отпусти меня! — она кричала, но сама не слышала себя. Словно героиня клипа, чей крик понятен зрителю лишь потому, что её рот широко открыт, а в глазах написан ужас.

Музыка на секунду смолкла. Один из двойников разомкнул губы.

— Не волнуйся, дорогая — у меня всегда порядок, — это была его старая песня, она знала её, знала отлично. Даже не думала, что настолько хорошо. Она знала, чем кончится куплет. Потому, похолодев, яростно замотала головой, опускаясь на колени перед его духом. Он наклонился к ней. Поправил её обесцвеченные волосы. Почти зашептал на ухо: — Я расту, не увядая будто овощи на грядке. За меня не беспокойся. Если что, заходи в гости, — жест в сторону могилы. — Вспомним то, что нельзя помнить — вместе перемоем кости...

Она всхлипнула, ослабевая. Оцарапала нежные ладони асфальтом, когда в напрасной попытке уйти от исходящего от него холода дёрнулась назад и села прямо на промёрзшую уже землю. Из неё давно ушло тепло бабьего лета — она выглядела мёртвой. Впрочем, как ей ещё выглядеть на кладбище?

Она открыла глаза и посмотрела на него. Вокруг было слишком темно даже для начала осеннего вечера. Вокруг было слишком безлюдно для единственного кладбища в центре города. Ярко горели лишь его чёрные глаза. Мертвенным ледяным блеском. Конечно, мертвенным.

Потому что он утонул в пруду месяц назад.

— Нет, дорогая, не так. Не буду бегать я по пятам, — и руки на её запястьях, на её плечах исчезли. Двойники сзади отстранились, отступая в тень. Будто их и не было. — И не ищи меня, прости меня — тут нет пути назад. И передай гонцу — мне пора к отцу, — она перевела взгляд на соседнюю могилу. Стиснула зубы, отчаянно дрожа.

Она бы выкрикнула «но твой отец мёртв!» — но он и так знал. И он и так знал, что она об этом знает. Он затем это и сказал.

И наконец:

— А ты траурные кеды надевай... Танцуй!

И она танцевала.

Смотрела, как дух играет на гитаре, пока её черноволосый близнец танцует что-то невообразимое прямо на его могиле.

И судорожно стискивала ноющие запястья, где наливались уж слишком реальные синяки.